Ксения Корнилова
Умереть за любовь, убить за любовь…

ПРОЛОГ

Пахло деревом и страхом. Робин Вайсс старалась дышать глубоко, чтобы успокоить молотящее в грудь сердце. Но стоило ли? Если уже через пару минут оно остановится и, возможно, навсегда. Глаза открывать не хотелось – не хотелось опять уткнуться взглядом в обшитую темно-красной тканью крышку гроба. И кто придумал, что это красиво?

Еще один вдох. Кажется, последний. Зажмуриться посильнее, задержать дыхание и…

Тело Робин Вайсс обмякло, словно сдулось. Пальцы, сжимающие клочок плотной бумаги, разжались, и на белую ткань выпала фотография мужчины. Он улыбался и смотрел куда-то в сторону влюбленными глазами, даже не догадываясь, что за ним наблюдают.

ЧАСТЬ 1. Умереть за любовь

Глава 1. Жареная картошка с луком

– Мне кажется, тебе хватит, – буркнул бармен, равнодушно протирая белым, в темных пятнах, полотенцем граненый стакан. Посмотрев через стекло на свет, он удовлетворенно хмыкнул и наконец уселся на высокий стул. – Иди домой, Робин.

– Ты кто такой, чтобы говорить мне, что делать, Митч, ммм? – язык не слушался, превратившись в жирную гусеницу, едва умещающуюся во рту. – Налей еще, не будь сволочью.

Робин протянула вперед руку с точно таким же стаканом, как и тот, что только что перекочевал на полку и блестел сейчас оттуда своими чистыми боками. Только в отличие от своего собрата, этот был испачкан красной помадой и отпечатками липких пальцев.

Митчел Броуди работал барменом больше двадцати лет. Начиналось все с забегаловки в подвальном помещении самого сомнительного района их небольшого города, но теперь в его владении было прекрасное заведение в лучших английских традициях, пользующееся успехом у таких вот сломленных людей, как сидящая напротив молодая девушка. Она приходила сюда давно – жила где-то неподалеку и предпочитала пропустить стаканчик-другой в его скромной компании вместо того, чтобы идти домой и пить одной.

Недовольно пробурчав что-то нечленораздельное себе под нос, бармен плеснул виски на дно чистого граненого стакана и поставил на стойку.

– Будем, – улыбнулась Робин, хватая стакан, и тут же осушила его одним глотком.

Жидкость растеклась по горлу, обожгла пищевод и защипала пустой желудок. Те две порции крылышков, должно быть, были съедены часа четыре назад и вряд ли могли считаться за приличный ужин. Или завтрак?

– Сколько времени? – пробормотала девушка и опустила голову на руки, сложенные на барной стойке.

– Почти пять, – даже не удосужившись посмотреть на часы, буркнул Митч.

– Утра? – удивленно приподняла голову девушка.

– Утра. – Бармен хмыкнул и быстрым движением забрал оба стакана, давая понять, что продолжения не будет.

– Злой ты какой-то, – криво ухмыльнулась Робин, постучала кулаком по столу, о чем-то раздумывая, и, почти свалившись с высокого стула, пошатываясь, побрела к выходу, подсвеченному яркой гирляндой в честь празднования Рождества. Немногочисленные посетители, тянувшие темную жидкость из своих стаканов, проводили ее взглядом и снова уткнулись в стол перед собой. Никому не было никакого дела до нее.

Улица обволакивала чуть влажным воздухом, сейчас слишком холодным, чтобы разгуливать в одном только платье, не прикрывающем колен. Тут и там в витринах мигали разноцветные огни, и припозднившиеся прохожие останавливались, поддерживая друг друга, чтобы не упасть, и смотрели то ли на украшения, то ли на свои потрепанные отражения. Если бы не трепетавшие на утреннем ветру острые листья пальм, ощущение праздника могло бы быть острее. А так…

Поправив задравшееся было едва ли не до трусиков платье, Робин неуверенным шагом пошла вдоль высоток. Ноги, запечатанные в ботинки на высокой платформе и затянутые шнурками почти до колен, заплетались, и девушка в который раз порадовалась тому, что решила не надевать сегодня такие привычные каблуки.

– Вас п-проводить? – икнул ей в щеку стоящий под фонарем парень и скабрезно улыбнулся, рассматривая ее роскошную фигуру.

– Отвали, – буркнула она, даже не удостоив его взглядом, и свернула за угол дома. Она была уже близко.

Лифт, как всегда, не работал. Выругавшись вслух, Робин схватилась за перила широкой деревянной лестницы и посмотрела вверх, прикидывая свои шансы добраться до четвертого этажа без последствий и переломанных ног. Первый пролет поддался легко, второй – чуть сложнее. Прошло не менее двадцати минут, прежде чем ей удалось добраться, наконец-то, до двери, обитой белым деревом, и, поковыряв в замке, ввалиться внутрь своей квартиры.

Затхлый воздух давно непроветриваемого пыльного помещения ударил в нос. Поморщившись, Робин прошла в комнату и села на длинный, во всю стену, диван, заваленный подушками, какими-то тетрадями, книгами, пустыми пакетами из-под чипсов и домашней одеждой. Еле стянув с отекших ног ботинки, она завалилась на бок и почти моментально уснула. Пойти напиться в баре было лучшим решением. Гораздо лучше, чем сидеть дома, в который раз пересматривая старые фотографии, и на полном серьезе размышлять о том, как бы она хотела умереть.

Умирать не хотелось, но и жить без него – тоже.

***

Робин и Габриэль познакомились очень давно, когда ходили вместе в одну секцию по плаванию в школе. И с тех пор девушка потеряла разум от такой безграничной любви, о которой раньше читала только в дешевых исторических романах, когда отдыхала у моря и от нечего делать брала потрепанные, оставленные кем-то книжки с полок там же, где выдавали чистые полотенца. Его нельзя было назвать красивым, скорее интересным: темные, чуть волнистые волосы, вихрами спадающие на глаза цвета оливок, узкий нос над тонкими ниточками обветренных губ, четко очерченный подбородок и впалые щеки. Он был среднего роста, хорошо сложен и весь светился, когда, подхватив раскрашенную желтым доску для серфинга, бежал к воде, чтобы терпеливо ждать подходящую волну.

В первый же день их знакомства девушка поклялась себе, что выйдет замуж за этого красавчика, но…

Прошло много лет. Много чего произошло. Но самое страшное случилось так внезапно и так нелепо, что казалось злой шуткой. Однажды Габриэля нашли на пляже. Решили, что, отправившись с самого утра ловить гигантские волны, потерял равновесие, упал в воду, получив по голове своей желтой доской для серфинга, и захлебнулся. Было слишком рано, чтобы нашелся еще один сумасшедший, отважившийся покорять стихию в это время года, и его заметила гуляющая по берегу парочка. Пока его вытащили на берег, пока попытались откачать… Все было кончено. Не дожив до своих двадцати пяти лет, Габриэль погиб, занимаясь любимым делом.

Похороны прошли шумно, прямо на пляже. У молодого человека было столько друзей, что их не смог бы вместить ни один, даже самый большой, бар. Столы ломились от бесчисленных коробок с пивом, пиццей, курицей и китайской лапшой, и Робин хмурилась, стараясь держаться в стороне. Она никого там не знала. Не удивительно, что ушла она слишком рано и уже в три часа дня сидела на высоком стуле за барной стойкой в заведении Митчела Броуди и пила стакан за стаканом чистый виски.

***

– Хреново выглядишь, – Митчел Броуди окинул взглядом усевшуюся за стойкой бара Робин Вайсс.

– Спасибо, я стараюсь, – ухмыльнулась она и сняла темные очки. Синяки под глазами от плохо смытой туши смотрелись жутковато.

– Давай заварю кофе? – предложил бармен, не надеясь на то, что его предложение будет иметь успех.

– Давай. Кофе и пожрать, – неожиданно согласилась ранняя посетительница.

Было два часа дня. Бар только что открылся, ожидая первых посетителей из числа тех, кому не нужно просиживать штаны в офисе, притворяясь, что их устраивает такая жизнь. Совсем скоро, очнувшись от разгульной ночи, сюда набежит толпа, жаждущая свежезажаренных колбасок с тушеной капустой и больших котлет, уложенных на печеный картофель и щедро политых грибным соусом, – фирменные блюда от хозяина заведения.

Кофе обжигал похлеще чистого виски, и Робин хмурилась, смотря в черную густую жижу. Стоящие рядом колбаски заигрывали белыми крапинками сала, но при одном только взгляде на них к горлу подступала тошнота.

– Слышала, вернулся Дэйв? – с интересом наблюдая за единственной посетительницей, спросил бармен.

Дейв был одним из частых гостей его заведения, играл иногда на гитаре и пел глубоким, слегка прокуренным голосом. Несколько недель назад он пропал, и поговаривали даже, что погиб, решив поплавать ночью в море, но тело так и не нашли.

– Дейв? Я думала, он умер, – нахмурилась Робин.

– Нет, пришел как ни в чем не бывало. Я открывал бар, а он подкрался сзади… недомерок.

– Странно. Мне казалось, я что-то слышала о его похоронах.

– А почему тогда не пошла? – усмехнулся Митч. Ему и самому казалось, что кто-то раскидывал черные листовки с приглашением на погребальную службу, но сейчас, когда буквально несколько минут назад он сам, своими глазами, видел бывшего мертвеца живым и здоровым, это казалось злой шуткой.

– Не пошла и не пошла, – пожала плечами Робин. – Мы мало общались. Практически никогда.

– Ясно.

Разговор исчерпал себя, больше обсуждать было нечего. Митчел Броуди демонстративно отвернулся, занявшись очень важным делом – в десятый раз протирал абсолютно чистые стаканы, – лишь бы не встречаться взглядом с этой странной, немного пугающей девушкой. Он сам до конца не понимал, почему при одном взгляде на нее его кидает в дрожь, и сначала даже думал, что втюрился в нее, как какой-то прыщавый пацан. Но после того как он однажды попробовал приударить за красоткой, сомнения ушли. Нет, она ему не нравилась. Он ее боялся.

Робин Вайсс ковыряла вилкой тушеную капусту, борясь с подступающей тошнотой, и украдкой наблюдала за барменом. Она прекрасно знала, какое производит впечатление на мужчин, – они боялись ее слишком говорящего взгляда, которым можно было бы убить, заряди кто-нибудь ей в глаза пару обойм с патронами.

– Дейв сегодня будет играть? – спросила девушка. Сейчас она была готова на все, даже терпеть этого трусоватого бармена, лишь бы не оставаться в тишине одной.

– Да, – буркнул Митчел. – Придет к пяти.

Кинув взгляд на часы, Робин поморщилась – слишком долго ждать. Она не выдержит компанию Митча и тарелки с остывшей капустой и слишком жирными, на ее вкус, колбасками. Кинув несколько купюр на барную стойку, девушка, даже не попрощавшись, соскочила со стула и направилась к дверям.

На улицах было немноголюдно. В самый разгар рабочего дня мало кто мог праздно шататься по тротуарам. Зато дороги были переполнены машинами и такси, истошно вопящими, стоило одному из водителей зазеваться хотя бы на секунду на зеленом сигнале светофора. Тут же ему вслед несся протяжный звук клаксонов и отборный мат.

Робин поймала себя на мысли, что, если не вспоминать вчерашний день и выкинуть из памяти казавшееся фарфоровым ледяное тело Габриэля, этот момент ничем не отличался от ее обычных будней, когда она брала на работе отгул и просто гуляла одна по улицам любимого города, наслаждаясь свободным днем. Ей даже не нужна была компания. Даже любимый человек был не нужен рядом. Ей всегда достаточно было того, что где-то милях в тридцати от нее он натирал воском свою любимую желтую доску для серфинга, и свет играл в его выжженных солнцем волосах.

Но не вспоминать не получалось. Не понимая, куда идет и зачем, Робин бродила по улицам, не обращая внимания на прохожих и визжащие машины. Она сама чувствовала себя фарфоровой – стоит оступиться и упасть, как тут же разлетишься на мелкую крошку. Словно она тоже умерла в тот самый миг, когда увидела безжизненные глаза оливкового цвета.

Девушка сама бы никогда не подумала, что будет чувствовать что-то подобное. Разлука никогда не была достаточной для нее причиной, чтобы страдать, грустить или замыкаться в себе. Она жила свою жизнь, наслаждаясь даже самой мыслью о нем. Кто же мог предположить, что смерть внесет свои коррективы и превратит ее в настоящую маньячку, готовую на все, лишь бы хоть один раз увидеть улыбку в оливкового цвета глазах.

Было уже семь вечера, когда ноги привели ее обратно в бар к Митчелу Броуди. Офисные работники тянулись в него стройной очередью и рассаживались за свободные столики. Каким-то чудом ей достался последний незанятый стул у барной стойки, и, попросив стакан чистого виски, Робин развернулась к углу, из которого лились звуки гитары и хриплого прокуренного голоса.

Дейв, молодой мужчина лет тридцати пяти, пел какую-то незнакомую песню, закрыв глаза. В нем что-то изменилось – неуловимо. Так меняются люди, увольняясь с работы и отправляясь в далекое путешествие. Словно сбрасывают груз цивилизации со своих сгорбленных плеч, уставших нести на себе все обязательства и правила земного мира. В остальном можно было не сомневаться – это действительно был он.

Внезапно Робин вспомнила о черных листовках с приглашением на его поминальную службу. Это было взаправду? Или только приснилось? А если так – почему один и тот же сон снился им с Митчем, обоим?

– Классно поет, да?

Рядом с ней сидел молодой парень в сером костюме, слишком легком для этой декабрьской ночи. Робин удивленно обернулась на него, и тот сразу сник – еще один не мог выдержать этого взгляда. Слишком тяжелого, выражающего искреннее отвращение.

Девушка сама раньше не понимала, почему на нее так реагируют, пока один отважный знакомый, выпивший несколько больше, чем следовало, не признался ей в том, что боится ее. Искренне удивившись, Робин тогда попыталась расспросить его, в чем проблема, но внятного ответа не получила. В тот вечер она вернулась домой и перерыла фотоальбомы, пытаясь найти снимки, на которых она не старалась специально казаться милой или веселой. Уже после четвертого стало все понятно – ее взгляд отталкивал. Он говорил о ней больше, чем все те искусственные беседы, в которых она хотела казаться милой и приветливой. Он говорил об огромной боли прошлого и недоверии к любому, кто пытался сблизиться с ней или хотя бы просто заговорить.

А еще о том, что ее сердце навсегда занято только одним мужчиной, с которым ей теперь не суждено быть вместе.

– Хорошо поет, – натужно улыбнулась Робин по привычке, но тут же уголки губ поползли вниз. К черту его! К черту их всех! Пусть думают, что хотят!

Парень ничего не ответил. Отвернувшись, он пил пиво прямо из бутылки и оглядывал зал, видимо, надеясь найти более подходящую компанию.

Спустя еще две песни Дейв отложил гитару и под общее улюлюканье толпы подошел к барной стойке. Робин улыбнулась ему, подняв стакан, и с удивлением увидела, как Митч протягивает тому бутылку простой газированной воды. Никогда прежде она не видела местного певца трезвым. Что же изменилось за то недолгое время его отсутствия? И где, черт побери, он пропадал?

В другой день Робин и не подумала бы о том, чтобы волноваться за какого-то там Дейва и вообще допускать мысли о нем. Ей было откровенно все равно на любого, кроме, разве что, Габриэля. Ему единственному было место в ее мыслях. Но это раньше. А сейчас… Подошло бы что угодно, любая сумасшедшая идея – лишь бы стереть посмертную маску самого любимого ей человека из памяти.

– Эй, Дейв, новый репертуар?

Робин подошла к возвышающемуся над ее головой минимум сантиметров на сорок молодому мужчине и как могла приветливо улыбнулась. Он отставил пустую бутылку с водой и растянул губы во все тридцать два идеально белых зуба.

– Робин, кажется? Да, кое-что сочинил… Новенькое. Было время подумать…

– Красиво. А я думала – куда ты пропал… – Девушка пытливо сверлила его взглядом, пытаясь скрыть свое разочарование. Все было проще, чем ей казалось. Скорее всего, он уезжал на какой-то новомодный ныне ретрит с практиками молчания и голодания и вернулся оттуда протрезвевший. Поэтому его и трудно было узнать.

– Все мы там будем, – загадочно улыбнулся Дейв и, отстранив ее, пошел к ждущей его гитаре.

Робин стояла, застыв на месте. Что-то неуловимо странное было в этих последних словах, брошенных этим неприятным амбалом. Он никогда ей не нравился, когда напивался вдрызг, а трезвым показался еще хуже.

Стакан с виски не пустел. К двенадцати ночи Робин едва держалась на ногах, переминаясь у барной стойки, лишь бы не уснуть прямо здесь, у всех на виду. В баре стоял дикий гвалт, народ выпивал, веселился, праздновал жизнь и совсем не думал о том, что завтра снова придется вернуться под офисные кондиционеры, казавшиеся хорошей идеей только в неимоверную летнюю жару, накрывавшую их город на несколько месяцев.

Живая музыка в исполнении Дейва сменилась пластинками на огромном старинном аппарате – особой гордости Митчела Броуди. Кто-то неловко танцевал, мотая головой из стороны в сторону, другие пытались подпевать знакомым мелодиям, не обращая внимания на то, что это больше похоже на мычание. Тот самый парень, который пытался заговорить с Робин, нашел себе другую жертву и теперь опаивал трех совсем молодых девчонок, которым вряд ли исполнилось двадцать. Было удивительно, как их пустили в это заведение, явно неподходящее для таких невинных созданий.

– Может, тебе уже хватит? – голос Дейва прогрохотал над ухом, заставив Робин вздрогнуть от неожиданности. – Его этим не вернешь.

– Что? – подняв голову вверх, девушка прищурилась, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице, но получалось плохо.

– Я знаю, почему ты пьешь. Но его этим не вернешь. Габриэля, – повторил амбал и сел на освободившийся рядом стул, даже не удосужившись предложить это место девушке.

– Откуда ты… – нахмурилась она.

– Видел тебя вчера. С тебя можно было драмы снимать – оскара б взяли. Такой у тебя был взгляд.

– Не твое дело. Возвращайся в свой ретрит… Или где ты там был? В шалаше у шамана? – Робин икнула, пошатнулась, чуть не потеряла равновесие и, если бы не сильные грубые руки Дейва, упала бы прямо на грязный пол, залитый смердящим пивом.

– Хочешь жареной картошки? – вдруг перевел тему ее спаситель и, увидев удивленный взгляд, заржал, перекрывая гремящую на весь бар музыку. – Пойдем.

Она хотела бы сопротивляться, но не могла. Схватив девушку за руку, Дейв, словно ледокол, проложил им двоим путь в толпе почти невменяемых людей и вышел на улицу. Позади, болтаясь тряпичной куклой и едва поспевая за ним, ковыляла Робин. Они завернули за угол, прошли несколько метров и оказались у высокого жилого здания.

– Я думала, мы идем в кафе, – начала сопротивляться девушка, вызвав только новый приступ смеха.

– Не трону я тебя. Не трясись. Ты не в моем вкусе. А такой вкусной картошки, как делаю я, тебе все равно никто не пожарит.

Уже через секунду отворилась дверь в просторное лобби, когда-то обставленное по последнему писку моды, а теперь хранившее лишь остатки былой роскоши. Не было ни консьержа внизу, ни живых цветов, ни свежих газет. Казалось, дом вместе со своими жителями остался где-то в прошлом.

Дейв и Робин поднялись на лифте на двадцать первый этаж и вошли в непримечательную деревянную дверь, немного обшарпанную. Квартира оказалась просторная, но обставлена была нелепо. Слишком маленький диван стоял прямо посередине комнаты, где-то слева притаилась огромная кухня – явно большая для закоренелого холостяка, – у слишком маленьких окон тянулся длинный стол, заваленный нотными тетрадями и книгами. Место не очень-то располагало к приему больших компаний.

Усадив гостью на диван, Дейв начал колдовать на кухне, и вскоре всю квартиру заполонили звуки и запахи скворчащего масла.

Боясь, что уснет, Робин поискала глазами телевизор, но, не найдя, решила занять свое внимание разбросанными по столу листами. Из приоткрытого окна тянуло свежим воздухом, и уже через пару минут девушка почувствовала, что ее сознание проясняется. Довершила трансформацию чашка горячего кофе.

***

– Что ты имел в виду, когда сказал, что все мы там будем, когда я спросила тебя, где ты пропадал? Это что, какой-то новомодный санаторий? Или…

– Ничего похожего.

Дейв уплетал жаренную с луком картошку, словно не ел дней десять. Масло блестело на его пухлых губах, обрамленных редкой щетиной, и Робин, и без того чувствовавшую себя не лучшим образом, начало подташнивать от одного взгляда на него. Хотя, надо было признать, готовил он действительно хорошо. Для тех, кто любит слишком жирную, зажаренную до черноты еду.

Жутко хотелось спать. Сейчас, вдали от барного шума, тишина давила, а мысли, которых она так хотела избежать, готовы были снова напасть на ее и без того растревоженные мозги, словно стайка пираний. Спасти мог только стакан крепкого алкоголя – все равно, какого, – и неспешное бурчание кого-то рядом, пока она не отключится и не получит свободу еще на несколько часов.

– Расскажешь? – вздохнула девушка. Ей было неинтересно. Но все лучше, чем гробовое молчание.

– Я был там, откуда не возвращаются, Робин. – Дейв смотрел на нее слишком серьезно, чтобы захотелось посчитать это за шутку.

– Женился, что ли? – глупо пошутила девушка, но, наткнувшись на суровый взгляд напротив, притихла.

– Видишь вот это? – он наклонил голову пониже и провел рукой по длинным, почти до плеч, волосам. Чуть выше правого уха красовался большой изогнутый шрам, уже затянувшийся, но явно свежий. Страшно было даже подумать, что кто-то мог выжить после такого удара.

– Что случилось? – прошептала Робин. Тошнота усилилась. В памяти всплыло мертвенно бледное, такое знакомое и любимое, лицо, и на глаза навернулись слезы.

– Влез, куда не надо было. Даже не помню толком, как это произошло, говорят, пьяный был и вступился за какую-то деваху – и сдалась она мне?! В итоге, я в больнице с проломленным черепом, а они… Покажи мне их сейчас – не узнаю. Вот так вот.

– Ты был в коме? – прошептала девушка. Вдруг дико захотелось есть, и она накинулась на так брезгливо ковыряемую прежде картошку с луком.

– В коме, на том свете. Везде, – ухмыльнулся Дейв.

– На том свете? Ты… что-то видел? Типа, свет в конце тоннеля, твое тело на кровати…

– Я не видел – я там был, – упрямо повторил молодой человек и, увидев ее нахмуренные брови, ухмыльнулся. – Трудно поверить. Но это так.

Дейв поднялся из-за стола, с сожалением кинул взгляд на опустевшую грязную сковороду и начал рыться в бумагах. Уже через минуту он вернулся, кинул перед Робин стопку приглашений, отпечатанных на черной бумаге. Приглашений на его собственные похороны.

– Я думала, мне показалось, – пробормотала девушка и подняла взгляд на молодого человека, все еще нависающего над ней своей глыбоподобной тушей.

– Не показалось, – хмыкнул Дейв и положил перед ней планшет с треснувшим экраном. – Смотри.

Робин как завороженная листала галерею фотографий, периодически поднимая взгляд на стоявшего рядом мужчину, чтобы удостовериться, что ей это не снится. Она даже на автомате потрогала его за руку. Слишком невероятным казалось все происходящее.

– Ты… Что это? Как… – Мысли путались, не желая формироваться в слова. – Как это возможно?

Фотографии, словно кадры фильма ужасов, кричали о том, что Дейв действительно умер. Умер и… воскрес? Нельзя было спутать ни с чем эту бездыханную фарфоровую маску, это лицо, по которому сразу можно было сказать, что душа покинула тело, отправившись куда-то далеко. Откуда не возвращаются. Похороны собрали мало людей – не всем весельчакам, в компании которых любил бывать редко остающийся трезвым молодой человек, хотелось разбавлять свою и без того никчемную жизнь лишними переживаниями. Им и так было что глушить в алкоголе каждый вечер.

– Я бы сам не поверил. – Дейв наконец-то уселся обратно за стол напротив, подперев подбородок кулаком. – Но вот я был там – и вот я здесь. И, если хочешь, я могу помочь тебе вернуть его…

– Его? – Сердце остановилось на мгновение, а потом затрепетало, словно колибри. Быстро-быстро.

– Габриэля.

Глава 2. Довериться чувствам

«Я могу помочь тебе вернуть его… Габриэля».

Это слова крутились в голове Робин, не отпуская ни на секунду.

Она вернулась домой под утро и жутко устала, но сон не шел. Да и как тут спать, когда перед ней вдруг открылась страшная, пугающая, дикая, невероятная, совершенно бредовая возможность вернуть любимого с того света?

До обеда девушка просто лежала на полу, закинув ноги на диван, и смотрела в потолок, щурясь от лучей солнца, заглядывающего в неприкрытые шторами окна. Тишина, которая раньше давила на голову, расплющивая ее до толщины струны, звеневшей от малейшего колебания воздуха, сейчас стала спасительным вакуумом, поглотившим любые другие мысли.

«Я могу помочь тебе вернуть его… Габриэля».

Какой ненормальный отважится на это? Насколько надо быть психически нездоровым, насколько не любить и не ценить свою собственную жизнь, чтобы ради другого человека добровольно лечь в гроб?

К двум часам Робин немного ожила – время, когда открывается бар у Митча. Своими дурацкими разговорами и понурым взглядом он мог расшевелить любого, раздражая той обреченностью, которая пронизывала каждое его слово, каждый вздох. Или только с ней он казался давно погребенным под грузом прежде такой любимой, а теперь надоевшей до колик в животе работой?

Наспех собравшись, девушка задержалась ненадолго у зеркала. Натянутое прямо на немытое, липкое от пота тело короткое платье было слегка помято, под глазами расплывались темные круги, волосы, распущенные по плечам, свисали жирными патлами, но сегодня, возможно, впервые за всю жизнь это не имело никакого значения. Собрав прическу в пучок и покрутив головой из стороны в сторону, Робин убедилась, что так стало еще хуже, – все внимание приковывалось к изнеможенному лицу.

Будь что будет. Затянув длинные, почти до колен, ботинки на грубой подошве, она хлопнула дверью.

В баре было многолюдно. Прождав свой гамбургер с двойным сыром почти час, Робин проглотила ему за минуту и начала оглядываться по сторонам. Митч был занят и совсем не разговорчив. Он носился от одного посетителя к другому и словно специально игнорировал по обыкновению устроившуюся за барной стойкой девушку, оставив перед ней целую бутылку виски. Ближе к пяти пришел Дейв. Он выглядел гораздо лучше, чем она, – еще бы, ему не нужно было судорожно размышлять о самом важном в жизни решении. Сыграв несколько песен, он сразу растворился в толпе, присоединившись к одной из компаний, занявшей самый большой столик. Они что-то праздновали, громко смеялись и радовались жизни, чем невероятно раздражали тех, кому не так повезло в эту декабрьскую субботу. Вон, к примеру, того парня, дрожащими руками подносящего бутылку пива к сальным губам и шарящего глазами по полураздетым девушкам.

Поморщившись от отвращения, Робин отвела глаза. Было неприятно смотреть на этого отчаявшегося найти себе пару на выходные молодого человека.

Глаза скользили по толпе народу, и все сильнее росло раздражение. Сейчас, сидя в этом баре, опустошив почти половину бутылки виски, ей казалось странным, что она тратила время на мысли и переживания. Решение казалось очевидным – лучше умереть, чем жить среди этого сброда.

Девушка спрыгнула с высокого барного стула, чуть не упав, и на подгибающихся ногах подошла к столику, за которым сидел Дейв.

– Я согласна, – выдохнула она ему в лицо запахом алкоголя и нечищеных зубов. – Что нужно делать?

Дейв поморщился и, поднявшись из-за стола, отвел ее в сторону.

– Иди домой, проспись. Завтра поговорим.

– Почему завтра? Завтра я могу передумать! И ты сам говорил – времени совсем мало. Сколько у меня есть? Неделя? Две?

– Время еще есть. Немного. Но есть. Главное, успеть за девять дней, – отрезал Дейв и, развернувшись, пошел к своей гитаре. Разговор был окончен.

Девять дней. Всего девять дней…

«Я могу помочь тебе вернуть его… Габриэля».

Не слишком он спешил помочь, этот высокомерный мужлан. Он не нравился ей раньше, ничего не изменилось и теперь. И если бы не мимолетный шанс на то, что он может вернуть единственного человека, ради кого имело смысл жить, – она бы и не подумала даже заговаривать с ним.

***

Чтобы вернуться, надо было правильно выбрать способ умереть. Не подходило ничего, что могло повредить тело. Ни нож в сердце, ни таблетки, ни тем более разбиться в лепешку с высотки. Можно было утонуть, как Габриэль, или… задохнуться.

Робин не любила море, ее страшила одна мысль о том, чтобы чувствовать, как легкие наполняются водой, и она решила сделать все иначе: если нужно умереть, то она готова пройти весь путь.

Пахло деревом и страхом. Девушка старалась дышать глубоко, чтобы успокоить молотящее в грудь сердце. Но стоило ли? Если уже через пару минут оно остановится и, возможно, навсегда. Глаза открывать не хотелось – не хотелось опять уткнуться взглядом в обшитую темно-красной тканью крышку гроба. И кто придумал, что это красиво?

Еще один вдох. Кажется, последний. Зажмуриться посильнее, задержать дыхание и…

Тело Робин Вайсс обмякло, словно сдулось. Пальцы, сжимающие клочок плотной бумаги, разжались, и на белую ткань выпала фотография мужчины. Он улыбался и смотрел куда-то в сторону оливковыми глазами, даже не догадываясь, что за ним наблюдают.

Вопреки ожиданиям, вместо дикой, нестерпимой боли девушка почувствовала, что рассыпается на мелкие частицы, словно на мириады звезд, небывалого наслаждения. Это было лучше самого качественного секса, лучше той единственной дозы какого-то наркотика, скормленного ей на одной из вечеринок еще во времена учебы в институте, лучше вкуснейшего шоколадного фондана с фисташковым кремом и шариком ванильного мороженого, лучше… Ничто в земной жизни не могло сравниться с тем, что почувствовала Робин, умирая.

Это длилось целую вечность. Когда ей казалось, что удовольствие достигло пика, накатывала новая волна, унося в омут блаженства. Она не видела свет – она сама была светом. Она не чувствовала тепла – она сама была теплом. Жаром. Огнем. Сгустком энергии. Словно все удовольствие мира сосредоточилось в ней одной. И имя ей было – эйфория.

Это закончилось так же резко, как и началось. За доли секунды блаженное чувство испарилось, оставив после себя дикую усталость и такое ровное спокойное состояние, какое бывает после изнуряющей тренировки. Не открывая глаз, Робин попробовала пошевелить руками и ногами, до конца не понимая, осталась ли она в своем теле или стала невесомым духом, парящим в воздухе.

– Дергается, – тихий шепот показался истошным криком. И сразу почувствовала, как в ее плечо тычется тонкий теплый пальчик.

– Кто здесь? – застонала Робин, открывая глаза.

Ей не было больно или неприятно. Немного раздражал свет, немного еще вибрировало тело после невероятного удовольствия, немного страшила неизвестность.

Девушка села и огляделась по сторонам. Вокруг были белые стены, слегка поблескивающие от неизвестно откуда сочившегося света. Казалось, свет был повсюду, но его источник было невозможно определить. Она сама сидела на высоком столе, а вверху, прямо над ней, пульсировало фиолетово-красное жерло с оранжевыми и белыми огоньками, напоминающее космический портал в другое измерение. По обе стороны от стола стояли двое – совсем старый мужчина и маленькая девочка не старше пяти лет. Ребенок рассматривал вновь прибывшую с удивлением, свойственным только детям. Переведя взгляд на свое тело, точь-в-точь такое же, в каком она всего несколько минут – или часов? – назад легла в гроб, Робин еще раз пошевелила ступнями.

– Где я? – прозвучало глупо. Еще затуманенный удовольствием мозг отказывался соображать.

– А куда ты стремилась, милая? – улыбнулся старик и погладил ее по руке.

Он выглядел странно. Несмотря на то, что лицо его было все испещрено морщинами, он не казался больным или усталым. Словно молодого еще человека запихнули в дряхлое тело, будто в поношенную рваную одежду. Мужчина был достаточно высок и даже красив – умеют же некоторые стареть как дорогой коньяк. Вопреки ожиданиям, он был облачен не в просторные одежды, а в явно дорогой костюм, сшитый по фигуре. Такой же бесцветный, как и все вокруг.

– Ты умерла. И теперь это твой новый дом, – снова улыбнулся старик, не дождавшись ответа.

– Я… Мне нужно найти кое-кого, – призналась Робин.

– Найти? – он удивленно поднял кустистые брови. – Сюда не приходят, чтобы кого-то найти. Но все равно находят то, что давно искали.

– Мой… любимый умер. И я хочу его вернуть.

– Куда вернуть? – влезла в их разговор девочка. Она была слишком маленькая, чтобы перебивать взрослых, но старик никак не отреагировал, словно для них это было нормально.

– Вернуть к жизни, – отрезала Робин. По привычке хотелось разозлиться, но не получалось. «Чертово спокойствие!»

– К жизни, – задумчиво улыбнулся старик. – А ты уверена, что он захочет этого? И ты… Может, тебе понравится здесь?

– Нет, я хочу назад, – не сдавалась девушка.

– Ну, ты еще ничего не видела. Ты думаешь, тут кого-то держат? Нет. Многие имеют шанс вернуться. Но не у всех есть достаточный повод это сделать. Точнее – ни у кого его нет.

– Я знаю того, кто вернулся, – попыталась спорить Робин. Если бы не это равнодушно-ровное состояние, она бы уже начала переживать. Неужели Дейв обманул? А может… Вместо успокоительного он дал ей какой-то наркотик? И сейчас это все – просто бред?

Это было больше похоже на правду. Загробная жизнь! Какая же она была дура, что поверила ему!

– Ты хочешь рассказать об этом или посмотреть на то, куда попала? – прервал ее размышления старик.

Интерес к ней пропал даже у маленькой девочки. Она нетерпеливо дергала старика за рукав и все время оглядывалась на дверь.

– Я хочу найти Габриэля. И мы уйдем отсюда, – упрямо повторила Робин и спрыгнула со стола.

Ощущения в теле казались странными. Она практически его не чувствовала, не понимая, идет она или парит по воздуху, такой она сама себе казалась легкой. Они втроем вышли в коридор, прошли до прозрачного лифта и поехали куда-то вниз.

Двери лифта распахнулись, и перед взором Робин предстал абсолютно бесцветный мир. Лобби здания, в котором они находились, нельзя было назвать красивым или уродливым. Оно было никаким. Почти прозрачным. Людей здесь было больше, чем в баре у Митча в пятницу вечером. Кто-то спускался по лестницам, кто-то, как и Робин, выходил из лифтов. Все новички шли в сопровождении одного или двоих сторожилов и очень выделялись на их фоне – они были еще пропитаны цветом, не успев растерять его в этом бесцветном мире.

На улице было то же самое – полупрозрачные предметы и люди. И только растущие тут и там цветы и растения слепили яркими красками,

– Как красиво, – не сдержалась Робин. Она не могла отвести глаз от пышного розового куста прямо у входа. Листочки казались живыми и трепетали, хотя ветра не было и в помине. Старик ухмыльнулся и покосился на девочку.

– Я же говорю – отсюда никто не уходит, – прошептал он.

Его слова отрезвили Робин. Она вспомнила, зачем пришла сюда. И времени любоваться красотами окутавшего ее мира не было.

– Вы должны мне помочь. У меня… мало времени!

– Тут нет времени, дитя мое.

***

Загробная жизнь обволакивала, словно теплый плед в дождливый нерабочий вторник, а окружающие краски природы на фоне бесцветных домов и людей добавляли неги, почти как стакан горячего какао с зефирками. Окунувшись в новую реальность, куда ее вынесло прямо из обитого темно-красной тканью гроба, Робин только и могла, что с недоумением оглядываться по сторонам, каждый раз удивляясь тому, на что решают потратить свою вечность некоторые из живших ранее.

Казалось, в этом раю, в этом спокойствии, нельзя было заниматься ничем другим, как наслаждаться той гармонией, которую даровало людям благословенное отсутствие эмоциональных порывов. Никому не надо было ходить на работу – все необходимое взял на себя Вселенский Разум, а может, искусственный интеллект, – и все занимались только тем, что хотели и любили сами. Или к чему попросту привыкли.

Несколько раз девушка встречала на улицах художников, рисующих прохожих и открывающиеся урбанистические пейзажи, замешивая слишком едкие краски в попытке показать, как они видят этот бесцветный мир. Картины оживали, поражая либо своей несуразностью, либо гениальностью. Но грань была настолько тонка, что ты никогда не смог бы до конца понять, нравится тебе то, что ты видишь, или нет. Рядом с художниками часто можно было видеть озадаченных нахмуренных молодых и старых людей, склонившихся в три погибели над невесомыми ноутбуками и стучавших по клавиатуре с таким остервенением, что хотелось обойти их стороной подальше. Они писали замысловатые истории, заполоняя новым сочетанием букв цифровое пространство, до которого никому не было никакого дела. Практически не общаясь между собой, творческие люди держались рядом, вместе, словно их тянуло друг к другу.

Люди науки и новейших технологий, напротив, предпочитали запираться в высотках, образуя жужжащий целыми днями улей. С остервенением они вгрызались в исследования и старинные трактаты, пытаясь сотворить из них что-то новое и понять устроение этого мира. Им было некуда спешить – время застыло и больше не существовало, но, боясь остановиться хоть на минуту, они замуровывали себя в лабораториях.

Но сложнее всего приходилось тем, кто привык прожигать свою жизнь в бесконечной гонке за материальными ценностями. Этот новый мир стирал границы и убирал ограничения. Каждый мог просто пойти и взять то, что ему нужно, не прилагая особых усилий. Но разве был в этом кайф? Разве было в этом удовольствие, если тебе не перед кем было кичиться своими успехами? Некоторые из них не выдерживали и уходили в добровольное заточение в небольших, не больше десяти квадратных метров, квартирках. Другие пускались в другие крайности и выпускали наружу все потаенные мысли, которые стояли за желанием купить новую машину, квартиру, яхту и дачу побольше: те, кто хотели власти, упивались ей, находя себе жертву и бесконечно долго измываясь над ней, а те, кто жаждали любви, пускались в настоящие оргии, больше похожие на пиршества времен Калигулы, чем на бесцветный райский загробный мир.

Прошло уже два дня. Робин жила в квартире, слишком похожей на ее собственную, где почти не появлялась, – слишком манила эта новая жизнь, чтобы оставаться в стороне. Прямо у ее дома нашелся бар, почти такой же, как у Митча. Да нет – он был точной его копией! И даже бармен, мужчина лет сорока, так же равнодушно подливал новую порцию чистого виски.

Робин не забыла про то, зачем пришла сюда. Она ждала, пока этот медлительный старик, который встретил ее и проводил в новый мир, вернется и расскажет, где искать того, кто при жизни носил имя Габриэль Хартман. Но слишком невыносимо было сидеть в четырех стенах, чтобы отказаться от бесплатного чистого виски, на мгновение дарующего то незабываемое чувство эйфории, с которым люди вторгались в этот мир, не давая побочных эффектов в виде тошноты, похмелья и жутчайшей головной боли.

Сколько дней у нее еще в запасе? Оставалось только догадываться. Здесь, в этом бесцветном мире, время текло как-то по особенному, совсем не успевая за той бесконечной гонкой, в которую пускаются все без исключения люди с самого рождения.

На третий день рано утром раздался звонок, и уже через секунду в дверях стояла маленькая девочка – та самая, уже знакомая ей. Ее темные прямые волосы блестели самым темным оттенком черного и казались ничем. Пустотой.

– Привет, – настороженно пробормотала Робин, не поднимаясь с дивана, на котором уснула ночью, вернувшись из бара.

– Привет. Я принесла тебе то, что ты просила. Дедушка велел.

Девушка подскочила на ноги, в два шага подскочила к незваной гостье и выдернула из маленьких пухлых пальчиков фотографию. На ней мужчина с оливковыми глазами сидел прямо на песке, придерживая желтую доску для серфинга. Солнце играло у него в глазах, делая их почти прозрачными, и подсвечивало ровный ряд белых зубов. Загорелая кожа блестела от воды, а на плечах собрались островки морской соли. Можно не сомневаться – он был по-настоящему счастлив в этот миг.

– Когда изображение на фото исчезнет, значит, ты опоздала…

Впервые с того момента, как Робин сделала тот последний вдох, она почувствовала, как колотится сердце. Как волнение волнами растекается под кожей. Немного щекотно, но приятно. Такие неоцененные при жизни эмоции здесь сбивали с ног и кружили голову похлеще любого вещества, изменяющего сознание.

– Что с тобой? – девочка, ее звали Кэндис, смотрела с любопытством. Если можно было так назвать это ровно-равнодушное выражение лица с едва заметным блеском в глазах.

– Ничего, – Робин нервно вдохнула. Как объяснить то, что она чувствовала, этой невинной крошке? Она все равно не поймет… Никто не поймет, если не спускался в саму Преисподнюю только за тем, чтобы получить пусть маленький, но шанс вернуть своего любимого к жизни.

– Понятно. Ищи его там, – без перехода выпалила Кэндис и тут же нырнула в полумрак коридора.

***

Плотная глянцевая бумага чуть подрагивала в руке Робин, когда она залпом допивала второй стакан виски, сидя в баре, так похожем на заведение Митчела Броуди. Было слишком рано для того, чтобы заливаться опять алкоголем, но кого это волновало в этом мире, где не было понятия «будни» и «выходные» и почти стирались границы между ночью и днем. Тут яркость света не зависела от солнца. Тут все вокруг источало свет и в то же время приглушало его, если того требовал настрой собравшихся в одном месте людей.

Вот и сейчас в баре было почти темно. Настолько, что не видно равнодушного бармена и его вечно чуть влажного полотенца, которым он протирал чистые стаканы.

– Вы сегодня рано. – Робин вздрогнула. Он впервые заговорил с ней, но лучше бы не делал этого. Голос, глухой и низкий, звучал зловеще и даже угрожающе. И он это знал. – Не бойтесь. Я не обижу. Я смотрю, вы сегодня в компании.

Бармен кивнул фотографию в руке посетительницы. Это прозвучало саркастически, но, глядя в его серьезные глаза, Робин не решилась выругаться, хоть пару крепких, как виски у нее в стакане, слов вертелось на языке.

– Да… Это мой друг. Мне… мне нужно найти его. И, кажется, у меня очень мало времени.

Опять захватила волна чувств. В этот раз она была чуть слабее, и девушка испугалась того, что начинает превращаться в этих бесцветных равнодушных людей, которым требовалось прикладывать так много усилий для того, чтобы хоть что-то почувствовать. Иначе зачем бы они сидели до красных глаз перед мольбертами или барабанили по клавиатуре, стирая пальцы до мозолей. Зачем бы запирали себя в больше похожие на клетки квартиры и пускались в разнузданные оргии. Не было никакой другой причины, кроме как хоть на мгновение почувствовать хоть что-нибудь. Маленькое движение эмоций. Шевеление души где-то в районе желудка.

– Это просто. Идите в то место, где он был счастлив, – пожал плечами мужчина, потеряв к ней интерес.

– Легко сказать. Я не знаю, где было сделано это фото, – пробормотала Робин.

Он на миг застыл и, прищурившись, рассматривал ее, стараясь хоть чуть-чуть разогнать царивший в помещении полумрак. Подойдя чуть ближе, он оперся руками о барную стойку и так близко наклонился к ее лицу, что девушка невольно задрожала, не решаясь отпрянуть назад.

– Если вы не были с ним в его самый счастливый момент, что вы делаете здесь? – голос звучал резко и даже грубо. На миг показалось, что он может даже ударить.

– Кто сказал, что это самый счастливый момент? – возразила девушка. – Я же сижу с вами вместо того, чтобы быть с ним.

Бармен засмеялся, отстранился и, взяв бутылку, подлил ей в стакан чистого виски.

– Мне кажется, вам стоит задуматься над этим.

– Ваши намеки неуместны. И неприятны. Делайте свое дело. Вас, кажется, сюда не разговаривать поставили.

– Поставили? – снова заразительный и в то же время обидный смех. – Меня никто не ставил. Тут каждый делает только то, что хочет. И вы сидите здесь вместо того, чтобы искать своего принца на желтом серфе.

– Я просто не знаю, куда мне идти! – Робин сорвалась на крик. Не хотела, не любила этого, но не сдержалась. И так неприятно вдруг стало от осознания, что сильнее чувства ее любви к Габриэлю могла быть, пожалуй, только ненависть к людям, раз вызвала такие бурные эмоции.

Мужчина ничего не ответил. Лишь презрительно поморщился, глядя на нее, и отвернулся.

Дальше находиться в этом баре желания не было. Выйдя на улицу, Робин огляделась по сторонам, пытаясь найти хоть какие-то указатели, способные привести ее на берег моря. Но ничего, кроме бесконечных бесцветных высоток и разбавляющих эту невзрачную картину деревьев, видно не было. Несколько людей вышли из соседнего здания и пошли куда-то, неспешно перекидываясь словами. Это было несколько странно – тут редко кто общался между собой большими компаниями. Видимо, избавившись от необходимости быть причастным к какой-то социальной группе, чтобы выжить, люди, наконец, делали осознанный выбор в пользу одиночества.

Не придумав ничего лучше, Робин пошла вслед за ними – все равно не знала, что делать. Может, они смогут помочь?

– Эй, ты что, следишь за нами? – молодой парень в очередной раз обернулся, услышав шаги плетущейся позади девушки, и нахмурился. – Тебе что нужно?

От такой грубости Робин растерялась. Бармен казался ей редким исключением среди равнодушных, но не отказывающих в помощи людей. Хотя откуда ей было это знать, если круг ее общения ограничивался малышкой Кэндис, чудаковатым стариком и этим мужиком, разливающим виски.

– Я не слежу. Я…

– Новенькая, что ли? – хмыкнул парень и остановился, махнув рукой друзьям, чтобы они не ждали его. Но они и не собирались – никто даже не обернулся, когда тот заговорил с незнакомкой на улице.

– Ага, – кивнула Робин и покосилась на фотографию, которую все еще сжимала в чуть дрожащих пальцах. Краски, еще достаточно яркие, давали надежду на то, что она успеет…

Проследив за ее взглядом, молодой человек протянул руку, вопросительно глядя на девушку: «Можно?».

– Твой? – усмехнулся он, разглядывая фотографию.

– Его зовут Габриэль, я…

– Не знаю такого. И ты его тут не найдешь.

Снимок перекочевал обратно в руки Робин. Незнакомец хотел было развернуться и убежать догонять своих друзей, но что-то его остановило. То ли несчастный умоляющий взгляд сыграл свою роль, то ли просто стало немного скучно.

– Ты не знаешь, как его искать, да? Почему тебе не объяснил ничего тот, кто принес тебе это фото?

– Не знаю, – Робин пожала плечами и лишь сильнее стиснула снимок в руках. Она готова была умолять этого незнакомца о помощи.

– Не повезло. – Он пожал плечами, помолчал и продолжил: – Тут редко ищут кого-то. Обычно, если людей связывает что-то там, в земной жизни, они встречаются здесь. Конечно, если хотят этого.

– Но я хочу! Я за этим сюда…

Оборвав фразу на полуслове, Робин закусила губу. Она была не уверена, что нужно рассказывать этому незнакомому молодому человеку о своих планах вернуться. Мало ли…

– Ты что, решила умереть за… него? – догадаться было нетрудно, и он, конечно, догадался сам. И впервые в его глазах мелькнул настоящий интерес. – Такой ненормальной я еще не встречал.

Слова рвались наружу, но Робин держалась, как могла. Пожалуй, даже при жизни она не испытывала такую злость. Но он был ей нужен – очень нужен. А значит, стоило потерпеть.

– Ладно, не кипи. Я не знаю, как тебе помочь. И никто не знает.

– Никто? – Внутри похолодело. Неужели она зря решилась лишиться жизни ради… Ради чего?

– Никто. – Парень пожал плечами и посмотрел в ту сторону, куда ушли его друзья. Их уже не было видно. – Тут никто никого не ищет. Просто находит. Самое лучшее, что ты можешь сделать, довериться чувствам. Может, узнаешь о себе и о своем этом…

– Габриэле…

– Да все равно. Узнаешь много нового.

– Ты уже второй человек, кто мне это говорит, – пробормотала Робин.

– Думаешь, это совпадение? – хмыкнул он и, развернувшись, пошел к тому зданию, из которого они совсем недавно вышли.

– А можно мне с тобой?

Девушка еле поспевала, семеня рядом. Она сама не знала, почему вдруг захотелось пойти за ним. Может быть, потому, что он был единственным более или менее знакомым в этом странном мире? И он сказал – следуй за своими чувствами. Она так и делала.

Молодой человек ничего не ответил и даже не оглянулся на нее. Войдя в высокое, как и все другие в этом районе, здание, он быстрым шагом подошел к лифту и, дождавшись, когда откроются двери, пропустил ее вперед.

– Кристиан. Мое имя.

– Робин, – улыбнулась девушка.

– Понятно.

Из лифта выходили молча и также молча шли по коридору, уставленному кадками с живыми растениями с темно-красными листьями – яркие пятна в бесцветном сером пространстве, так похожие на обивку крышки гроба.

– Интересно, тут только живые растения имеют цвет. Как же тогда рисуют красками художники на площадях? – спросила Робин, не надеясь на ответ.

– Натуральные краски. Ничего необычного, – пожал плечами Кристиан и вошел в дверь в самом конце коридора.

Робин последовала за ним. Стены вокруг были оклеены обоями с витиеватыми черно-белыми узорами, больше подходящими для великосветских гостиных, чем для этого сомнительного заведения. В практически кромешной темноте, разрываемой, словно молниями, вспышками фотокамер, сложно было что-то рассмотреть, но увиденное поражало.

Огромное помещение делилось на зоны, разделенные между собой лишь толпившимися вокруг людьми. Где-то стояли широченные, метра в два, кровати, на которых извивались обнаженные тела, где-то – деревянные щиты с привязанными к ним истерзанными людьми, едва прикрытыми лохмотьями одежды. Чуть в стороне стояли столы, ломившиеся от еды, и совсем молодые, худенькие до костей девчонки запихивали в себя килограммы деликатесов под улюлюканье зевак. В другом конце комнаты устроили настоящую пыточную, и сейчас от боли корчились три непонятного пола и возраста человека, изрезанные до такой степени, что, казалось, мясо вот-вот спадет на пол, как говяжий тартар. Останется только приправить его яичным желтком и подать на стол, где с таким удовольствием до заворота кишок нажирались молодые девчонки.

Кристиан уверенно шел вперед, туда, где у окна, зашторенного совершенно черными шторами, был установлен бар. Робин едва поспевала за ним, боясь себе признаться, что увиденное не только пугало, но и странно возбуждало. И особенно остро чувствовалось сейчас желание выпить пару стаканов виски и, желательно мучаясь от спазмов в желудке и головокружения, завалиться спать.

– Водку будешь? – крикнул Кристиан и, не дожидаясь ответа, протянул ей стопку с бесцветным содержимым.

Выпив залпом обжигающую пищевод жидкость, больше похожую на чистый спирт, Робин закашлялась. Захотелось есть. И покурить, чего она не делала все с тех же забавных лет в институте.

Словно прочитав ее мысли, Кристиан подтолкнул девушку ближе к барной стойке и щелкнул зажигалкой, кивнув на пачку сигарет, лежащую рядом.

«Довериться чувствам», – пронеслось в голове. И тут же стало все равно. На людей, творящих какие-то немыслимые вещи прямо у нее за спиной, на фотографию, которую она все еще сжимала в руке, боясь выронить и потерять, на молнии фотовспышек. Мир сузился до скрученного в бумагу табака и дыма, ласкающего обожженное водкой горло.

***

– Ты слишком напряжена, расслабься, – смеялся Кристиан, стараясь перекричать шум толпы и щелкающих, словно затворы автоматов, фотоаппаратов.

Он стоял почти обнаженный у огромного деревянного щита. Через секунду его руки и ноги уже привязывали веревками, растягивая до такой степени, что хрустели суставы. Нечего было и думать о том, чтобы сбежать, но он этого и не хотел.

Робин глотала все происходящее жадными глазами, как остывшую жареную картошку с луком дома у Дейва в тот день, когда он предложил ей умереть за любовь. Она не помнила, зачем оказалась здесь, не понимала, что должна делать. Остановить это безумие или дать продолжать – такого вопроса даже не стояло. И стыдно, и страшно было признаться себе, что нестерпимо хочется увидеть продолжение. Словно тот ее взгляд, который отпугивал людей, давно жаждал именно этого. Именно это ей хотелось увидеть, но все никак не представлялась возможность.

Эти мысли были в новинку. Возможно, где-то в подсознании и теплилась всегда какая-то особая нелюбовь к людям и жажда расправы, но кроме слишком выразительных глаз, приоткрывающих щелочку в глубины ее души, ни она, ни кто-то другой не могли бы никогда сказать, что в этой девушке прячется настоящий монстр. Дремавший до тех самых пор, пока его не спустили с цепи.

«Довериться чувствам».

Истошный крик Кристиана вырвал ее из мыслей. Тягучий, словно засахаренный мед, гул зала померк перед той болью, которую испытывал молодой человек, тело которого резали тончайшими лезвиями несколько молодых человек.

Кто-то всунул в руки Робин острый нож и подтолкнул вперед. Застыв как вкопанная прямо перед Кристианом, девушка не могла оторвать глаз от истерзанного тела.

– Давай, Бобби, – почти визжал молодой человек, привязанный к щиту.

«Бобби». Ее имя склоняли по-разному. И Роб, и Ро, и – самое приятное – Биби. Но Бобби ее называл только один человек…

Ее отец. Жуткий подонок, если верить словам матери. Он никогда не трогал свою дочку – некогда было. Пока Робин не исполнилось двенадцать, Питер Вайсс редко появлялся дома – зарабатывал где-то далеко на севере неплохие деньги, которые его семья никогда не видела. Все уходило на сберегательный счет. Даже на дни рождения девочка не получала ничего, кроме поздравления по телефону осипшим голосом, почти неразличимым в шуме телефонной связи. И лучше бы так и продолжалось, несмотря на вечные стенания изнывающей от одиночества и обиды матери, не гнушающейся редкими интрижками, которые даже не пыталась прятать. Она и не представляла, насколько это было фальшиво, все эти ее жалобы, учитывая, с каким радостным возбуждением она провожала своего мужа.

Питер Вайсс вернулся домой, решив, что с него достаточно, и тут же понял, что жить с озлобленной на него женщиной и выросшим без его внимания ребенком – то еще удовольствие. Первые два года он отстаивал свои позиции, как мог, пуская в ход кулаки и внезапно прорезавшийся бас, выгоняя дочь из дома на целую ночь, стоило ей хоть немного нарушить комендантский час, и проявляя поистине извращенную фантазию в способах показать, кто в доме хозяин. Сначала он притащил жуткого вида пса, не реагировавшего на слова никого другого, кроме его самого. Потом разнес половину дома, решив сделать самостоятельно ремонт, переделав все, включая стены. Все чаще в гостях стали появляться его друзья – сомнительного вида мужики, не гнушающиеся ухватить подросшую Робин за задницу, когда та старалась незаметно сбежать из дома. Куда угодно, лишь бы не слышать истеричный визг матери и издевательский смех отца и его друзей.

Да, Питер Вайсс не обижал свою дочь. Никогда не поднимал на нее руку. И даже начал дарить дорогие подарки, когда вернулся с заработков домой. Но в то же время он сделал, пожалуй, все, чтобы в ее душе назрела, словно гнойный фурункул, ненависть к людям.

Выкинув руку вперед, Робин воткнула лезвие в бедро Кристиана. Оно вошло в плоть, словно в мягкое масло, и уперлось в кость. Разжав пальцы, девушка не отрывала взгляда от исказившегося от боли лица Кристиана, боясь посмотреть вниз. Она могла поклясться, что слышала, как капает горячая кровь на покрытый затертым линолеумом пол, что улавливала ее запах, отдающий железом. И даже под пытками не решилась бы сказать о том, что чувствовала.

Она была опустошена. Словно после долгого-долгого дня снимаешь, наконец, слишком узкие туфли на высоких каблуках, и все мысли растворяются. И все, что можешь чувствовать, – невероятная свобода и пульсация в уставших ступнях. До Робин вдруг дошло, что всю свою жизнь она смотрела на своего отца глазами матери – несчастной женщины, запершей себя в семейных узах и обещаниях, которые не смогла сдержать. И любила его постоянные отлучки – нравилось то чувство радости, какое бывает только если сильно соскучиться по человеку. Какое она чувствовала каждый раз, встречая Габриэля после разлуки…

Стоящие вокруг люди бесновались. Количество алкоголя и наркотиков зашкаливало, растворяя их души и оставляя только инстинкты, каких не должно быть у тех, кто перешагнул черту жизни и смерти и доверился бесконечности.

Эта мысль отрезвила Робин, и девушка, вырвавшись из плотного кольца зевак, вернулась к барной стойке, к привычному виски и дерьмово пахнущей сигарете.

***

Проснувшись на незнакомой широкой кровати, Робин испуганно села, подтянув к груди ноги. Рядом спал новый знакомый, Кристиан, и от одного его вида вдруг захотелось провалиться на месте. Хорошо еще, что она была полностью одета, а значит, вряд ли между ними что-то было. Да и сложно было бы забыть что-то подобное в этом мире, где нельзя даже нормально пострадать от похмелья. А как этого не хватало!

– Привет, – пробормотал Кристиан в подушку, не открывая глаз. Почувствовал, что она не спит.

– Привет, – ответила Робин.

– Отпустило немного?

– Прости? Ты о чем? – удивленно покосилась на него девушка.

– Ну, ты, кажется, почувствовала определенную прелесть в том… Чем мы вчера занимались.

– Не говори о том, чего не знаешь, – буркнула Робин.

Кристиан лежал, с легкой улыбкой на лице разглядывая эту странную новенькую. Она еще трепыхалась, как только что пойманная в силки птица, толком не понимая, куда попала. И было забавно наблюдать за тем, как она познает этот новый для нее мир.

– Ладно. Как скажешь. Но было не похоже, что ты помнишь о том красавчике с фотографии? Забыла? – хмыкнул молодой человек и перевернулся на спину, потягиваясь, словно дикий кот. В отличие от нее он был полностью обнажен, и лишь тонкая простыня прикрывала его тело.

Робин нахмурилась. Пока она ела вкуснейший в жизни стейк, так слабо прожаренный, что кровь сочилась из мяса и текла по подбородку – первый раз она рвала мясо зубами, наплевав на правила приличия в виде вилки с ножом, – Кристиан ушел к тем ненормальным, резавшим друг друга до истошных криков. А потом…

«Довериться чувствам».

Но сейчас его истерзанное ночью тело выглядело абсолютно нормально: ни царапин, ни шрамов, ни свежих порезов. Да и стоило ли ожидать иного в мире, где в твоем распоряжении была целая вечность.

И этот мир начинал ей нравиться.

– Не забыла, – буркнула девушка, отводя взгляд от идеально плоского живота своего нового знакомого. – Но вряд ли твой совет мне поможет.

– Мой совет?

– Довериться чувствам, – вздохнула девушка.

– Смотря, что тебе нужно. Вот они – твои истинные желания. Которые зудят так сильно где-то на подкорке, что, если бы не череп, ты бы терзала свой мозг, расчесывая ногтями, пока он не превратится в кашу. Они, эти желания, не обманут. – Кристиана явно забавляла эта ситуация. И ее слегка краснеющие от одного взгляда на него щеки, и смятение во взгляде, когда она думала над его словами. Она была слишком юна для их мира, новичок! И наблюдать за ней было, пожалуй, интереснее, чем истязать себя чудовищными пытками.

– Не обманут, – девушка ухмыльнулась, поднялась с кровати, подошла к окну и, кажется, перестала дышать.

Прямо перед ней, на расстоянии пары кварталов от дома, в котором недовольные вечностью души устраивали дикие оргии, растянулась гладь бирюзового моря.

Глава 3. Ловцы снов

Белый песок, больше похожий на пыль, висел в воздухе. Здесь, на пляже, гулял ветер, который невозможно было ощутить кожей. Только увидеть, как поднимаются вверх мелкие частички песка и качается высокий кустарник. Робин стояла и жадно всматривалась в отдыхающих, пытаясь увидеть в их силуэтах знакомую фигуру.

Тщетно.

Пляж тянулся на несколько километров, и казалось невероятным обойти его весь, даже если потратишь на это целую вечность. Кроме редких отдыхающих, здесь нашли свое успокоение музыканты, играющие на там-тамах, ритмично двигающиеся в такт их ударам молодые и совсем старые люди, бледнокожие офисные работники, которых выдавали тяжелые тома научных книг и ноутбуки, с которыми они никак не могли расстаться, пусть даже оказавшись в клетке вечной свободы. По некоторым было видно, что они тут ненадолго. А другие выглядели настолько естественно в этой среде, что казались частью пейзажа.

Чуть дальше от города, где высотки сменились небольшими зданиями, построенными всего на несколько семей, дух свободы стал таким сильным и горячим, что становилось трудно дышать. Здесь уже не было тех, кто забрел сюда случайно. Полуголые и полностью обнаженные тела без капли стеснения подставляли бесцветную, чуть сероватую кожу солнцу, которого не было, и смахивали с лица пот, который никак не мог выделиться у тех, чьи кости давно гнили под землей.

Робин не чувствовала ни жары, ни ветра, ни запаха соленого воздуха. Это была не ее среда, не ее атмосфера, и поэтому для нее все здесь было искусственным, как картонные декорации в начальной школе. Но то же самое мог сказать и тот, кто случайно оказался бы в баре, так похожем на бар у Митча, и попробовал обжигающе крепкий виски. Этот удивительный новый мир оживал только для тех, кто его еще помнил и хорошо знал.

Присев на краю пляжа прямо на песок, Робин всматривалась вдаль. Море было спокойное – слишком спокойное, чтобы привлекать в свои объятья серферов, сделавших смыслом своей жизни и смерти охоту за огромными волнами.

«Довериться чувствам», – промелькнуло в голове. Но никакого отклика девушка не услышала.

Достав из кармана платья чуть помятый снимок, с которого улыбался молодой человек с оливкового цвета глазами, Робин вдруг поймала себя на мысли, что бармен был прав, – если Габриэль сейчас там, где он был по-настоящему счастлив, а она не может уловить хоть малейшее движение души навстречу этому месту, это должно о чем-то говорить.

– Кого-то ждешь?

Робин вздрогнула. Рядом с ней незаметно опустилась высокая тощая женщина, на вид разменявшая свой восьмой десяток, прежде чем почить в бозе и оказаться здесь. Ее бледное лицо было раскрашено яркими голубыми тенями и темно-красной помадой – совсем как цвет обивки крышки гроба, – видимо, изготавливаемыми из натуральных природных компонентов, совсем как краски, которыми художники пытались разнообразить этот мир. На ее тощих плечах висела вытянутая майка, едва прикрывая обвислую грудь, а бедра обтягивали брюки, такие тонкие и узкие, что даже через них было видно торчащие тазовые кости. В худой чуть дрожащей руке она держала длинную сигарету в мундштуке, время от времени поднося к тонким сухим губам и втягивая дым с едва слышимым шипением тлеющего табака.

– Нет, – мотнула головой Робин. – Ищу.

– Вот как. Здесь можно найти только одного человека – себя. Другие – лишь размытые бесцветные силуэты безвозвратно ушедшего прошлого.

– А как же вы? – улыбнулась девушка.

Женщина пожала костлявыми плечами и выдула дым в лицо своей собеседницы.

– И я.

– Вы хотите сказать, мы встречались когда-то… в прошлом? При жизни?

– При жизни, после смерти – какая разница? – задумчиво проговорила незнакомка и закашлялась.

– Я не понимаю вас, – слишком резко ответила Робин. Ей порядком надоела эта молодящаяся старуха – кого-то она ей напоминала…

– Подрастешь – поймешь, милочка, – ухмыльнулась в кривой улыбке женщина.

«Милочка». Стало понятно, кого так нестерпимо напоминает ей эта дама. Ее родная бабушка по отцовской линии была абсолютно такой-то: сухая черствая старуха, владеющая несколькими компаниями, но никогда не предлагающая своей помощи. Приходя к ней домой, максимум, на что могла рассчитывать единственная внучка, это старые, сто раз растаявшие и снова застывшие леденцы, настолько плотно прилипшие к фантикам, что приходилось рассасывать их прямо так, в обертке, и потом незаметно вынимать ее изо рта или проглатывать, чтобы не расстроить хозяйку.

Несколько раз, еще до возвращения отца, Робин оставалась у нее на несколько дней – когда мать находила очередного ухажера, в котором видела шанс на спасение от этой ненавистной жизни матери-одиночки, и ребенок был ни к чему. Старуха жила в хорошо обставленном коттедже на берегу моря, и внучка каждое утро убегала на пляж собирать ракушки и лепить из песка высоченные башни – строила замки, стараясь хотя бы в своих фантазиях отгородиться от этого мира. В один из таких дней на самом рассвете, когда солнце только-только занималось в волнах, окрашивая их и небо в розовый цвет, девочка зашла слишком далеко, до самого утеса, и оказалась на частной территории дорогого отеля. Она впервые видела такую роскошь и ходила, раскрыв рот, трогая маленькими пальчиками плетеные из ниток ловцы снов – занавески на беседках, расположенных прямо на пляже. Ее никто не прогонял – решили, что это ребенок одного из постояльцев. И несколько парней, устанавливающих цветочную арку с белыми кружевными лентами, позволили ей пройти за огороженную красными канатами территорию. Столы уже сервировали тончайшим фарфором, но все окружающее померкло, когда Робин прочитала табличку, установленную в самом центре. Там, где полагалось сидеть жениху и невесте.

«Робин и Габриэль».

Она впервые встречала свое имя у другой девочки, всегда считая его очень мужским и обижаясь на мать, что та позволила отцу так ее назвать в честь то ли дедушки, то ли прадедушки.

«Робин и Габриэль».

Как красиво смотрелось ее имя, тисненое золотом на белоснежной бумаге. Но еще прекраснее оно стало, когда появилась девушка в свадебном платье, сияющая от счастливой улыбки.

Робин так никто и не выгнал. Она видела церемонию, ела кремовые пирожные, поданные к утреннему чаю, и даже попала на несколько фотографий с женихом и невестой.

– Эй, уснула? – прокашляла старуха и затушила сигарету в песке.

– Задумалась, – буркнула Робин, с ненавистью посмотрев на незнакомку, прервавшую такие приятные воспоминания, о которых девушка совсем забыла. Да, она слишком была похожа на ее бабку. Та тоже приперлась в тот день на частный пляж в поисках внучки и утащила ее, верещащую, за руку, при всех обозвав ее мерзавкой и недомерком.

– Не хочешь поплавать? Слишком жарко сегодня, чтобы сидеть на берегу.

Старуха стерла с абсолютно сухого лица несуществующий пот и, шумно выдохнув смесью табака и нечищеных зубов в лицо Робин, начала стягивать с себя узкие брюки и майку, оставшись в одних трусах, таких маленьких, что они почти потонули в ее морщинистом теле.

Отвернувшись, девушка хотела отказать – ей не было жарко, ее не манила прохладная вода, да и вообще, она не любила море. Но когда незнакомка вдруг в очередной раз закашлялась, почему-то подумала, как было бы здорово, если б она захлебнулась собственными слюнями, разлетающимися во все стороны… Ну, или соленой водой. Быстро стянув с себя платье, Робин поспешила за ней, боясь передумать, и вошла в теплые еле колышущиеся волны.

Она ничего не почувствовала. Как будто все рецепторы на коже выключились и невозможно было ощутить ни температуру воды, ни даже ее прикосновение. Старуха уже развалилась на воде, подставив под одной ей видное солнце свою обвислую грудь и морщинистое лицо. Глаза, жирно намазанные голубыми тенями, были закрыты, а темно-красные губы причмокивали, словно искали ставший родным мундштук. Несколько минут Робин просто стояла рядом и смотрела на эту усохшую версию человека, словно ожидая, что сейчас тело напитается водой, складки разгладятся, и перед ней предстанет красивая молодая девушка.

Но чуда не случилось. Незнакомка все так же была очень стара и еще сильнее напоминала ненавистную Робин бабку. Сама не понимая, что делает, девушка схватилась руками за дряблую шею и с силой надавила, заставляя голову опуститься ниже, ниже, под воду.

Она ждала сопротивления, и когда старуха открыла глаза, вместо того, чтобы отбиваться и бороться за свою вечную жизнь, удивилась. Глядя в бесцветные глаза, отгороженные от нее всего несколькими сантиметрами воды, в расплывшиеся в улыбке губы, Робин не могла остановиться, не могла отпустить сжатые нервно пальцы. Она задержала дыхание, словно желая продлить хоть на секунду жизнь этой незнакомки, но та и не думала этого делать. Пузыри, вырываясь из ее горла, лопались о поверхность моря и источали запах табака.

Минута, две, три. Никакого сопротивления, никакого движения. Глаза старухи закатились, но девушка могла поклясться, что чувствует биение уставшего сердца.

Или ей только казалось? Какое сердце, когда они все давно перешагнули порог вечности, где земные законы жизни не работали, а тела были лишь привычными оболочками, без которых человек себя не мыслил?

Пальцы разжались, руки безвольно повисли. Наконец выдохнув, Робин развернулась и медленно, еле волоча ноги, пошла на берег. Она чувствовала себя опустошенной, словно забитые гноем лобные пазухи прочистили, снизив давление на глаза. И зрение как будто прояснилось, и зудящая, ставшая привычной головная боль больше не беспокоила. Добравшись до пляжа, девушка упала без сил и тут же провалилась в сон.

***

– Горазда ты спать, милочка.

Знакомый уже кашель сталь первым, что услышала Робин, придя в себя. Ненавистная старуха не только была жива, но и имела наглость опять подсесть к ней со своими разговорами. Но на удивление, ее общество больше не вызывало у девушки никаких эмоций, словно там, в морской соленой воде, утонула пусть не она, но та, которую так хотелось держать под водой, пока не задохнется.

– Чего вам нужно от меня? – простонала Робин и села, прижав колени к груди. Ее платье валялось чуть в стороне, и надо было бы пойти и одеться, но двигаться не хотелось.

– Вам! Эка ты заговорила, – хрипло засмеялась старуха. – Еще недавно ты держала меня за горло под водой, а сейчас выкаешь?

– Привычка, – сама не зная почему, улыбнулась ей Робин. – Зачем вы возитесь со мной?

– Я не вожусь. Я здесь живу. А ты, сразу видно, новенькая в нашем мире – еще цветная. Мне стало интересно, зачем ты здесь, раз не чувствуешь солнца и воду.

– Что? Как вы догадались? – вздрогнула девушка.

– Я тут не первый день, милочка. Кое-что понимаю. Это не твое место. Так зачем ты здесь?

Робин опять улыбнулась, смотря за горизонт, туда, где гладь моря встречалась с небом, поднялась и пошла к своему платью, чтобы одеться. Вернувшись, она протянула старухе фотографию и снова села рядом, вытянув ноги перед собой. Хотелось помыться, переодеться, привести себя в порядок и пойти в бар выпить стаканчик-другой виски.

– Кто он? – незнакомка водила крючковатым пальцем по глянцевой бумаге, повторяя силуэт молодого человека, сидящего рядом со своей желтой доской для серфинга. Изображение начало тускнеть, и ей приходилось по привычке напрягать свои старые глаза, чтобы что-то рассмотреть.

– Я люблю его, – просто ответила Робин и почему-то засмущалась. Она так редко говорила эти слова.

– Любишь, говоришь? Но не можешь найти? – старуха прищурилась, недоверчиво оглядывая девушку, сидящую рядом. Сейчас в ее взгляде читалась настороженность и легкая нотка отвращения, какая появляется, если вдруг разочаровываешься в человеке.

– Не могу, – Робин пожала плечами. – Я начинаю думать, что это была глупая затея – умирать за кого-то, кто выбрал провести свою вечность с волнами…

– Ты могла бы жить без него?

– Конечно. Дышать, ходить, работать, напиваться в местном баре. Может, заводить интрижки. Или даже роман. Может, и семью бы… – девушка поморщилась от одной только мысли об этом. Жизнь без Габриэля. Скорее, жалкое существование.

Старуха разглядывала ее с интересом, не произнося ни слова. Что-то неуловимо знакомое было в ее бесцветных глазах, но теперь совершенно точно это не имело никакого отношения к бабке Робин. Может, она видела в них саму себя? Именно так она сама в ее годы смотрела бы на молодых, полных надежды и веры в будущее девчонок, точно зная, что ни одной из них не суждено их оправдать.

– Розалин. Мое имя, – наконец прервала молчание незнакомка.

– Робин, – улыбнулась краешком губ девушка и запустила руки в просоленные волосы.

– Робин? – прошептала старуха. – Мою дочь звали Робин. Точнее – зовут Робин.

– Правда? – удивилась девушка. – Кроме себя самой, я знала лишь одну Робин… Это было так давно.

– Редкое имя для девочки, я знаю. – Розалин прикрыла глаза, словно пытаясь унять внутри себя какую-то бурю. – Она чудесная девочка, моя Робин. Мы никогда не были дружны, кроме одного дня, и… Не хочешь зайти ко мне в гости? У меня бунгало прямо тут, на берегу.

Розалин так быстро сменила тему, что Робин замешкалась, а когда, наконец, решила отказать, поняла, что ее ведут за руку через пляж в сторону простой деревянной хижины, на веранде которой трепетали на ветру сплетенные из нитей ловцы снов. Совсем как тогда, в тот день на пляже… Когда позвякивал тончайший фарфор, одуряюще пахло белыми лилиями, сплетенными в свадебную арку, и блестели на солнце золотые тисненые буквы:

«Робин и Габриэль».

***

Запах рома пронизывал все пространство небольшой хижины. Здесь едва хватало места для узкой односпальной кровати и небольшого плетеного дивана, обращенного к распахнутым стеклянным дверям на веранду с видом на море. В углу ютился небольшой письменный стол с допотопной печатной машинкой, скорее играющей роль реквизита, судя по слою жирной пыли, эпично растекшемуся на клавишах.

Робин приняла душ в установленной на заднем дворе кабинке, огражденной лишь тонкой ширмой из плотной бумаги, надела предложенное хозяйкой дома слишком короткое для ее престарелого возраста платье. Белое, полупрозрачное, оно едва держалось на мокрых плечах, норовя соскользнуть каждый раз, когда девушка теряла бдительность.

– Тебе идет. – Розалин сидела на плетеном диване, поджав под себя тощие ноги, все так же затянутые в брюки, смаковала тягучий ром, закуривая его длинной сигаретой.

Робин огляделась по сторонам в поисках подходящего места, чтобы сесть. Ее не прельщала мысль садиться рядом со старухой, но и кровать выглядела не очень подходяще. В конце концов, она опустилась прямо на деревянный пол, прислонившись к стене, и прикрыла глаза.

– Налить тебе рома? Ничего другого я не пью, так что предложить больше нечего.

– Сойдет, – кивнула Робин и не глядя протянула руку, ожидая приятную тяжесть стакана, наполненного крепкой темной жидкостью.

Первый глоток дался с трудом. Прокашлявшись, девушка, наконец, открыла глаза и устало обвела взглядом скромно обставленное жилище, словно видела его впервые. Сложно было себе представить, что кто-то захочет провести здесь остаток вечности, когда имеет безграничные возможности выбора.

Сильно запахло апельсинами и корицей – Розалин брала кое-как нарезанные кружочки, щедро приправленные коричневым порошком, и отправляла в рот прямо с кожурой.

– Почему вы выбрали провести свою… новую жизнь здесь? – решилась спросить Робин.

– Мы ничего не выбираем, милочка, – брызжа слюной, ответила старуха. – Как тот красавчик с твоей фотографии – не выбирал. Как ты – не выбираешь. Иначе уже была бы с ним. Так?

– Наверное, – пожала плечами девушка, лишь на секунду задумавшись. – Но я ищу его. И… кажется, могу выбирать, куда мне идти. Я просто… просто не знаю – куда.

– Это все иллюзия. Каждый новичок, попадая сюда… А, впрочем, лучше тебе разобраться во всем самой. Что же касается меня – я живу в своем самом счастливом дне.

Робин недоверчиво посмотрела на морщинистую кожу, на обвислую грудь, едва прикрытую растянутой майкой, на скрюченные пальцы, держащие мундштук с сигаретой. Невозможно было представить, что кто-то из всей долгой жизни способен выбрать день почти у самого порога смерти.

– Ты удивлена, что кто-то может быть счастлив в такие годы? Мне было едва за восемьдесят, когда этот день наконец настал. Представляешь? Я ждала его целых восемьдесят лет… Но это лучше, чем никогда не дождаться и довольствоваться тем, что на фоне говна будет казаться конфеткой, – так у большинства из местных и происходит. Потому и пускаются в разные крайности и никогда не знают успокоения.

– И… что это за день? – спросила Робин, больше из желания скоротать время, пока она не получит очередную подсказку, чем из интереса.

– Я тебе уже говорила, что не была дружна с дочерью. Меня больше заботила моя жизнь, и маленький пищащий сверток, очень быстро переросший в юную девушку, не входил никогда в мои планы и только мешал. Отец ее – святой человек – взял на себя все заботы о малышке и… В общем, я ушла от них, когда не могла больше выносить молодость и красоту Робин. А она была по-настоящему красива – вся в меня. – Старуха закашлялась и затолкнула в рот очередной кружок апельсина, просыпав корицу себе на грудь. – Потом мы виделись лишь пару раз. В день ее свадьбы и на похоронах ее отца. Оба события проводили на море – жили там и не представляли другого, лучшего места.

– То есть ваш счастливый день – когда вы похоронили бывшего мужа? – удивленно переспросила Робин.

– Он никогда не был бывшим. Мы не развелись. Мне это было не нужно, а ему хотелось сохранять видимость семьи. Такой был человек – святой, говорю же.

– Вы не отвечаете на вопрос, – возразила девушка, повертела опустевший стакан в руке и поставила его рядом на пол.

– Не думаю, что такие вещи приятно произносить вслух или даже думать об этом. Но да, ты права. Тот день стал для меня самым счастливым. Но не потому, что не стало единственного человека, с кем я могла быть по-настоящему счастлива, если б имела хоть немного мужества признать себе, что покорить мир с моими внешними данными не получится. И что никто и никогда не полюбит меня так, как он… Ты поэтому здесь? Ты чувствуешь то же самое? Этот… молодой человек – твой последний шанс?

Робин удивленно уставилась на старуху. Из ее тонких морщинистых губ это звучало нелепо и смешно, особенно учитывая, что перед Робин была вся жизнь и куча возможностей, пока она добровольно не решила, что с нее хватит поисков. Был ли Габриэль ее последним шансом? Последним шансом на что? На счастливую жизнь?

– Я знаю, о чем ты думаешь. Ты, должно быть, жалеешь, что решилась отправиться сюда за человеком, кто решил скоротать вечность там, где и в помине ничего не напоминало бы о тебе.

– Я ни о чем не жалею, – огрызнулась девушка, поискав глазами бутылку с ромом и облизнув сухие губы. – Возможно, у нас просто было слишком мало времени вместе, чтобы прожить тот самый счастливый день…

Розалин легко, словно ей было снова пятнадцать, поднялась с дивана и налила в одиноко стоящий на полу стакан порцию рома.

– Как знаешь. Я же просто спросила. Мне кажется, в диалоге всегда важнее не ответы, которые мы получаем, а вопросы, которые нам задают. Ты же заметила, что я так и не ответила на твой?

Ром обжег горло и разлился приятным теплом по пищеводу. Единственные настоящие живые чувства здесь, в этом мире. Где не ощущаешь прикосновение солнца или ветра. Где, входя в воду, не можешь избавиться от впечатления, что ты в плотном водолазном костюме – ни прохлады воды, ни трепета волн на коже.

– И что, вы все-таки ответите?

– Моя дочь неудачно вышла замуж. Так красиво начавшаяся история окончилась почти трагедией. Детей у них не было. Он изменял ей, бил, часто выпивал, а потом и вовсе скатился до наркотиков. Она любила его, как последняя идиотка, все прощая, но не вылезая от психоаналитиков, лишь тянувших последние деньги. Ты знала, что изливать свои душевные помои – дорогое удовольствие? В итоге Робин сорвалась. Не сразу. Этому подонку сначала надо было сломать ей несколько костей, оставить жуткий шрам на лице, а потом сдохнуть в пьяном угаре, чтобы она наконец прозрела. Прозрела и начала пить, литрами глотая чистый ром бутылку за бутылкой, закусывая его нарезанными кружочками апельсинами, посыпанными корицей. В тот день, когда умер ее отец, она позвала меня к себе. Вот в такую хижину, украшенную ловцами снов с ее свадьбы. Мы пили ром, ели дурацкие апельсины и много говорили. Обо всем.

Повисла тишина. Лишь отдаленный рокот вдруг поднявшихся волн на спокойной глади моря докатывался до ушей и обволакивал сознание. Шипение сигареты, стук стакана о деревянный пол. И снова тишина.

– Вы думаете, вы встретитесь здесь с ней? Когда она умрет?

– Я думаю, она проведет свою вечность с мужем-алкоголиком, если, конечно, посчастливится, и его самый лучший день в жизни совпадет с тем временем, когда они были вместе. Я была бы рада, если бы это был день их свадьбы, – честно. Но что-то подсказывает мне, что этому никогда не бывать. Тот день, такой счастливый, красивый… Просто сказка, которой не суждено было стать былью.

– Я была однажды на свадьбе. Мне было лет, наверно, десять… «Робин и Габриэль» – было так красиво…

– Габриэль? И Робин? – старуха засмеялась, роняя пепел с сигареты прямо на диван. Из морщинистых глаз под нависшими веками потекли слезы, черные подтеки туши раскрасили щеки. – Мы были на одной свадьбе, милочка.

– Мужа вашей дочери звали Габриэль? – глаза Робин расширились от удивления. – Это… этого не может быть! Как… Как можно было встретиться на огромном пляже с матерью той… Кто, возможно, был тем, кем хотела быть и я? Габриэль и Робин… Вы думаете, я поэтому выбрала именно его?

– Что? О чем ты, милочка?

– Тот парень на фото – его тоже зовут Габриэль, и…

– Думаешь, ты не стала бы умирать за человека, которого бы звали, скажем, Гевин?

– Гевин? – засмеялась Робин. – Что это еще за имя такое?

– Имя моего мужа, – улыбнулась старуха. – Гевин и Розалин. Мы когда-то тоже были отличной парой. Но, видит Бог, я бы не хотела, чтобы какая-нибудь дурочка с моим именем восприняла, возможно, единственный хороший день как прообраз счастливой жизни. Она такой не была.

– Кроме этого самого дня…

– Кроме этого самого дня, – кивнула Розалин. – Но счастливым его сделал отнюдь не мужчина, милочка. И даже не его скоропостижная смерть.

***

Мелкий песок, прибитый волнами, приятно холодил голые стопы. Погрузившись в свои мысли, Робин медленно брела по пляжу, наконец-то ощущая и тепло солнца, и дуновение ветра, и даже неприкрытые ласки волн, изредка дотягивающихся до ее ног своими настойчивыми языками, норовящими заманить на глубину.

Хотелось думать о Габриэле, но все мысли почему-то были о матери и о том разговоре, который между ними так и не состоялся.

Глава 4. Лимонад

Если идти бесконечно по берегу моря, когда-нибудь на вашем пути встанет высокий утес, уходящий глубоко в море. Обойти по воде – не вариант. А повернуть назад и обходить с другой стороны смерти подобно. И тебе приходится карабкаться вверх, обдирая колени и вырывая с корнем ногти, цепляться за скользкие корни деревьев, растущих на склоне, и чувствовать каждый раз, как из-под ног улетает очередной камень и падает далеко внизу. Ты стараешься не смотреть туда, но смотреть наверх еще хуже – слишком далекой кажется спасительная полоса, где земля соприкасается с небом.

Сделав последний рывок, Робин выползла на вот-вот грозящуюся осыпаться поляну, заросшую длинной травой, и ее едва прикрытая белым полупрозрачным платьем грудь, высоко вздымаясь с каждым вдохом, казалось, вот-вот лопнет от напряжения.

Немного отдышавшись, девушка поднялась на ноги, чтобы осмотреться и решить, что делать дальше. Было глупо надеяться на то, что, идя по берегу, ты так или иначе достигнешь того места, где волны формируются еще далеко в море, чтобы обрушиваться одна за другой на берег, приводя в восторг многочисленных обитателей загробного мира, выбравших самым счастливым днем своей земной жизни именно этот и решивших закружить его в бесконечном танце повторений, раз за разом обходя виток от восхода до заката и вновь возвращаясь в исходную точку.

Недалеко от края обрыва стоял аккуратный домик. Что-то всколыхнулось в воспоминаниях Робин, и она с удивлением обнаружила одно яркое воспоминание из своей жизни.

Ей было лет пять или шесть когда мать однажды взяла ее с собой к своим родителям. Дом стоял на таком же утесе, у такого же обрыва, и каждый раз, когда девочка убегала слишком далеко от низкой ограды в погоне за яркими бабочками, Кортни Вайсс, в девичестве Бейл, истошно кричала, чтобы та вернулась к дому. Робин почти не запомнила ничего другого из этой поездки. Но тот крик слышала еще долго, даже вернувшись домой.

– Привет, – раздавшийся неожиданно сзади голос заставил вздрогнуть. – Тебе чего?

Маленькая девочка лет пяти или шести, почти такая же, как Кэндис, которую она увидела первой в этом мире, стояла чуть поодаль и внимательно ее рассматривала. Длинная челка падала на глаза, мешая видеть, и она пыталась сдуть ее, потому что руки были заняты огромной охапкой полевых цветов, росших тут повсюду.

– Привет. Мне нужно пройти на ту сторону утеса. Я… ищу друга.

Девочка недоверчиво наклонила голову и прищурилась.

– Ты же Робин. Верно? – ухмыльнулась она и, потеряв всякий интерес к гостье, пошла к дому.

– Погоди! – Робин почти бежала, то и дело спотыкаясь о коряги и камни, разбросанные повсюду. И в ушах стоял крик матери.

Девочка скрылась в доме, не удосужившись даже обернуться, но через несколько секунд снова показалась в дверях. Робин стояла в нескольких метрах от крыльца, не шевелясь, и напоминала привидение своим полупрозрачным платьем.

– Ты же не уйдешь? – опять прищурилась малышка.

– Я сама не знаю, почему, – буркнула девушка. Она и правда не знала – было дико странно, но ее тянуло в этот дом словно магнитом.

– Понятно. Мало тебе моей жизни. Ты решила попортить мне смерть.

Девочка спустилась с крыльца и села на качели, стоящие прямо у дорожки. Отталкиваясь левой ногой от вытоптанной земли, она взлетала все выше и выше, пока не завизжала от восторга. Робин подошла поближе и села прямо в траву. Несмотря на долгую дорогу, она не чувствовала усталости. Скорее, надоело бесконечно перебирать ногами в попытке попасть на заветный пляж с высокими волнами. Да и выпить бы не помешало.

– Ты не узнаешь меня, правда? – наконец остановившись, спросила девочка. – Меня зовут Кортни. Кортни Бейл.

Робин показалось, что она оглохла. Все звуки – шум моря, стрекотание кузнечиков, шелест сухой высокой травы – все померкло в этих двух словах.

– Ты… моя мать? – девушка подалась вперед, чтобы разглядеть ее. Уловить хоть что-то знакомое в чертах лица, в интонации голоса, в движениях.

– Пожалуйста, – хмыкнула Кортни и, спрыгнув с качелей, села прямо напротив, совсем рядом, и смахнула челку с лица. Несколько секунда она разглядывала Робин, а потом протянула свою пухлую ручонку и погладила ее по щеке, едва касаясь пальцами все еще розоватой кожи, не успевшей померкнуть от долгого пребывания в загробном мире. – Ты выросла красивая.

– Мне говорили, что я похожа на мать…

– Повезло, – хмыкнула девочка, невольно кокетничая. – Будь ты в любимого папочку, тебе нечем было бы похвастаться, кроме умения бесить людей и жрать водку без признаков похмелья.

– Виски, – улыбнулась Робин. – Я предпочитаю виски. Чистый.

Кортни наморщила курносый нос в гримасе отвращения и тут же засмеялась. Она сама, повзрослев, не гнушалась хорошим спиртным, предпочитая, правда, чистый вермут. Но сейчас, на этой стадии вечности, о таком вспоминалось уже с трудом. Как и о том, что когда-то у нее была дочь.

– Хочешь, я угощу тебя лимонадом? Я сама его делаю.

– Конечно. Я подожду тебя здесь.

– Не хочешь зайти? – удивилась девочка и, не дожидаясь ответа, скрылась в дверях дома.

Робин несколько секунд смотрела ей вслед, пытаясь вспомнить образ матери, когда видела ее последний раз при жизни. Завалившись в траву, она закрыла глаза и вдыхала запах пожухшей травы, намекающей на скорое наступление осени, которой, возможно, здесь никогда уже не настанет, пока кто-то не решит, что в пору желтеющих листьев и был его самый счастливый день. Тихо стрекотали кузнечики, у самого уха жужжали комары и мошки. Земля ощущалась прохладной и слегка влажной сквозь тонкое платье, на котором, скорее всего, останутся зеленые пятна.

Одна за другой всплывали картинки из жизни. Вечно недовольная мать, вечно отсутствующий дома отец. Последний раз она видела их обоих, когда уезжала из отчего дома в институт, а потом на похоронах. Но там пришлось прощаться с закрытыми гробами – в доме случился пожар, и они оба обгорели до такой степени, что выставлять на показ их обугленные кости было бы просто не гуманно.

Несмотря ни на что, Робин любила мать. Немного злилась на нее за то, что та изменяла отцу, но лишь потому, что хотела, чтобы ей уделяли больше времени, а не тратили его на бесконечную череду ухажеров. Ну и перед отцом было неловко, когда он, возвращаясь из поездки, спрашивал, посмеиваясь, хорошо ли вела себя его милая женушка.

«Милая женушка». Кортни Вайсс, в девичестве Бейл, никогда не была милой. Разве что сейчас, вернувшись в свои шесть лет и покрывшись снова веснушками от кромки волос на лбу до самых ключиц.

Холодные пузырящиеся капли упали на глаза и щеки Робин, и она открыла глаза.

– Эй, не спишь? – ухмылялась девочка, и не думая выровнять стакан, с которого капала липкая жидкость.

Поднявшись и вытершись кое-как тыльной стороной ладони, Робин выхватила стакан лимонада из рук Кортни и осушила его наполовину. Вкусно. Едко. Свежо. Самое то, если чувствуешь на своей коже лучи остывающего к осени солнца.

– Зачем ты здесь? – вздохнув, спросила девочка, усаживаясь рядом. Себе она налила лимонад в высокий стакан с крышкой и толстой трубочкой и теперь тянула его медленно, морщась, если пузырьки все-таки попадали в нос.

– Я ищу друга.

– Я помню. Ты говорила. Но почему ты ЗДЕСЬ. У меня?

– Я не знаю. Я шла по берегу моря, дошла до утеса. Дороги в обход не было, по морю идти я побоялась – там жуткие камни и, скорее всего, глубоко. А повернуть назад – значит потерять время.

– Здесь ничего не бывает случайно, Роро.

«Роро». Ну конечно. Это было второе в рейтинге самых отвратительных ее прозвищ, после «Бобби».

Робин поморщилась, но ничего не сказала. Ей нечего было сказать.

– Молчишь. Ты всегда молчала, – сейчас даже голос девочки вдруг стал слишком взрослым, и черты лица погрубели, прибавив ей несколько десятков лет. – Сколько раз я пыталась поговорить с тобой, понять тебя.

– Не помню, чтобы ты пыталась это сделать… мама, – выдавила из себя Робин, и тут же ее захлестнули воспоминания, наотмашь ударяя по щекам, приводя в чувство.

Она только вернулась от бабушки в тот самый раз, когда попала на свадьбу «Робин и Габриэль». Мать, встречая ее на вокзале и принимая из рук проводника, предложила поехать в кафе-мороженое и рассказать о своих приключениях, но Робин только помотала головой – ей не хотелось говорить ни с кем. Слишком жестоким разочарованием было то, как мать ее отца утаскивала девочку с приема.

В другой раз, когда уже вернулся отец, бросив разъездную работу, а мать поняла, что их жизнь превратится в ад, она несколько раз пыталась поговорить с дочерью, чтобы решиться забрать ее и уехать, – ей всего-то нужно было знать, что она все делает правильно. Но Робин хранила молчание, лишь смотря своим непробиваемым взглядом за тщетными попытками Кортни Вайсс.

И в тот день, когда пришло время уезжать из отчего дома как раз накануне чудовищного пожара, забравшего жизни двоих жильцов, девушка не посчитала нужным вести какие-то разговоры. Она хотела скорее уехать, и ей было все равно, что будет с матерью.

Были и другие моменты, которые благополучно стерлись из памяти Робин, оставив горькое послевкусие от мысли о том, что родителям не было никакого дела до своей маленькой дочурки.

– Я вижу, кое-что ты припоминаешь, – ухмыльнулась Кортни и вздохнула. – Я не хотела твоей любви Роро… Хотя, кого я обманываю. Приятно, когда ты любишь кого-то, а этот кто-то любит тебя взамен. Ты же… Осталась у меня одна, после того как мы потеряли твою сестру…

– Потеряли, – хмыкнула девушка. – Ты сама виновата…

– Пусть так, – перебила ее девочка.

– Ты не любила меня, – отрезала Робин. – По крайней мере, я этого не чувствовала.

– Вот как. – Девочка вновь стала серьезной. – Даже если и так. Мне кажется, я заслужила хотя бы минуту твоего внимания, когда нуждалась в этом. Но ты была слишком молчалива, слишком горда, слишком неприступна. Ты знаешь, как тяжело любить неприступных, Роро?

Робин заскрипела зубами. Кому, как не ей, было это знать…

– Молчишь, – совсем по-детски капризно поджала губы Кортни. – Ты зря сюда пришла. Уходи.

Она поднялась с травы, отряхнула коленки от налипшей травы и пошла было в дом, как всегда, не оборачиваясь на незваную гостью. Клокотавший внутри Робин поток слов, сдерживаемых с самого детства, подступил к горлу, и она закричала – совсем как мать ей кричала тогда, прося отойти подальше от обрыва.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.