Георгий Гура
Хоннорун. Исток

С чистого листа I

«В мире немых – не слышно слова,

Царит в нëм мерный скрип пера.

Шуршит бумага, точит камень

Не время, не вода – слова.

Когда опустится над миром

И тишина, и тьма, и мрак.

Тогда заменят крики словом -

Молчат безгрешные, всегда».

Книга Судеб. Аноним. Записки на полях.

***

Если бы Прометей был законченным пьяницей, то орёл бы скучающе пролетал мимо. От одного своего знакомого он когда-то слышал такую фразу: «У людей определений – куры не клюют. Определëнно человеку не хватает только одного – фантазии, чтобы эти определения было куда сунуть, дабы избежать неизбежного. Иногда достаточно лишь одного слова, и, к примеру, над Прометеем не стал бы кружить голодный орёл. Слово это – цирроз». Сейчас он был готов с этим согласиться, хотя не понимал к чему эту фразу вспомнил. Она возникла сама по себе, безлико и мимолëтно, пока он лежал на полу и закинув голову навзничь наблюдал за пролетающим в серых облаках косяком птиц.

Утки. Стало быть – осень.

Он очнулся давно, но не знал насколько. Тело ломало, он был разбит, будто только что вынырнул из очень паскудной истории или проснулся после затянувшейся комы. Лицо скривилось в усмешке. Или ему так показалось. Внутрь черепа будто напихали мокрой соломы и бросили спичку, края стеблей затлели, задымились и дымный чад забился в глазницы и виски тупой болью.

Он лежал и глядел в потолок, на прямоугольные вырезы мансардных окошек. Всплывающие на поверхность смутные воспоминания нельзя было назвать «дежавю». Ведь он не помнил что это такое. Или не хотел вспоминать.

Тело пульсировало, временами бросало в дрожь. Вздохнув слишком глубоко он корчился в приступе кашля, как корчится червяк при виде рыболовного крючка. Он ничего не знал, ничего не помнил и ничего ему было не нужно. Только догадывался, что спокойно приходить в себя ему не давали очень давно.

На фоне неба снова полетел косяк птиц. Величественно, не портя строй. Так, должно быть, летит знамение. Или агитационное полотно за хвостом «кукурузника».

– «Утки. Летят отсюда прочь. Летят на юг», – подумал человек и заснул, канул в небытие. Вместо снов он привык чувствовать только пустоту, не имеющую температуры и мрак, не имеющий дна.

Над городом пролетали журавли. Прямо над утыканными шпильками остроносыми башенками зданий. Они действительно летели прочь, но вовсе не были утками. Они совершали ритуал, церемониал памяти умершим в назидание живым.

***

Сначала был до боли знакомый звук. Так, должно быть, рвëтся стойкий ко всем невзгодам пергамент. С натягом и вздохом, полным разочарования и сожаления.

Это был страшный звук. Так могла бы лопаться струна души в теле человека – певуче, плаксиво и с сокрушающим хлопком. Потом медленно, шурша разодранной материей, тянуться… вплоть до бесконечности. Тянуться так долго, чтобы хватило на несколько жизней. Или их десятков, сотен. Быть мерзким, ускользающим в небытие, пока… не окончится чем-то другим. Таким нелепым и будничным, что может показаться будто страх уступил здравому смыслу, будто ослабил хватку на горле. Будто мог кануть в забвение, развеяться в пустом и хаотичном «ничто».

До тех пор, пока ты вдруг не услышишь его снова. Он становится звёздной пылью в чернилах пустоты. Но всегда возвращается вновь.

Закон пера I

– …Аргентин? Аргентин, Вы куда уставились?

Аргентин оторвал взгляд от гимнасток, занимающихся на поле во дворе школы, и удивлённо воззрился на преподавателя. Учитель по математике, Екатерина Альбертовна, явно ждала от него ответа на вопрос, который он легкомысленно пропустил мимо ушей. Альбертовна была средних лет, но на удивление красива и молода не по возрасту. Когда она злилась, по цвету её лица можно было узнать степень готовности раков. И сейчас они были уже готовы.

– Мало того, Константин, что Вы уставились, не пойми куда, так ещё и не слышите, что Вам учитель говорит… – краснея, начала она явно долгую речь. Женщиной она была верующей, семь лет преподавала в церковно-приходской школе, откуда прихватила не только уважительное отношение ко всему существующему, но и тщеславную веру в собственные крепкие нервы. Чаша терпения переполнилась в первые полгода работы в обычной школе, трещали и лопались стальные жгутики сосудов каждый раз, стоило проявить ученикам хоть немного бестактности. Понятное дело – отношение к такту у всех разное, да и Альбертовна извергом не была. Но искренне считала святотатством мечтательно пялится в окно, особенно когда на стадионе занимаются гимнастки. Прелюбодеяние, по её скромному мнению, остаётся таковым в любом виде.

Костя глазами невинного ребенка посмотрел в её сторону. Его сосед по парте, Лёня, с ухмылкой взглянул на друга. Он хорошо его знал и понимал, что сейчас тот далек от тирады учителя.

Когда она наконец выговорилась, прозвенел звонок. Все пулей вылетали из кабинета, кто-то более, а кто-то менее громко громыхал по пути стульями.

За дверью ребята смешивались в пёстрой веренице параллельных классов и терялись из виду, каждый стараясь следовать в сторону к своей цели. Друзей такая участь не пугала – они всегда находили себе верный и короткий путь до лестницы, где перед ними приятно поскрипывали двустворчатые двери и распахивали своё чрево.

Приятный хруст в затёкших коленках друга, когда тот спрыгнул с третьей ступеньки, повлёк за собой разговор.

– Как тебе наш спортивный класс? Насмотрелся на… хм, репетицию? – спросил Лёня, придерживая двери лопоухому младшекласснику.

– Я размышлял, – поправил Костя, с важным видом вздымая указующий перст к потолку. – А так, насмотрелся. Не на всю жизнь, но на её порядочную часть. Мой вывод таков, если интересно, – администрация кампанию прикроет даже в том случае, если выступать девчонки будут в шубах и валенках.

Лёня согласно кивнул. Их школа, вопреки всем стараниям Екатерины Альбертовны, с моралью справлялась не хуже, чем сантехник в вино-водочном. Сколько не корми – всё равно мало.

– О чём же думал? Просвети.

– О вечном, о странном, о чём ещё можно думать на таком проникновенном предмете как алгебра?

– А если без прямых эпитетов в сторону царицы наук?

– Тогда о загадках Вселенной. Это ближе к правде, думаю, ты и сам вполне догадаешься.

– Как же. Ты, Костя, не человек, а закрытая книга в кожаном переплёте.

– Почему в кожаном?

– Потому что дорогого стоишь.

Аргентин фыркнул. Бессмысленная пикировка в пустой болтовне его расслабляла, показывая всю невинность неокрепших подростковых умов. Чего нельзя было сказать о его друге, который своим хмурым видом давал пищу для разговоров проходившим мимо учителям. Тяжкая дума осела морщинами на лбу товарища, чему Костя всеми силами пытался воспротивиться. Задумчиво-загадочный взгляд Лёни затягивал всякого, кто дерзнул в нём оказаться. Как испуганные пташки, ученики расступались перед холодным и твёрдым в своих раздумьях, словно айсберг, Леонидом Монаховым, учеником выпускного класса. И товарищем его, известным своей индивидуальностью, Константином Аргентиным.

– И что в итоге: строишь такую скорбную мину только разъяснений ради? – недовольно поморщился Костя. Они остановились в «Зале Славы» их школы. Куда ни глянь – везде стеклянные стеллажи, уставленные дипломами, грамотами, кубками и письмами с благодарностью. Свободное место не оставили даже между тесно расположенных друг к другу окон – увесили плакатами с девизом, гимном и портретами бывших директоров. Вид из окон выходил в яблоневый сад, вдалеке которого среди веток застряли чёрные зубчики забора.

Лёня упорно молчал, чувствуя, что на пути к цели у него стоят лишь пара минут терпения и сохранение лица.

– Ладно, что с тобой поделать, – друг махнул на него рукой и фальшиво вздохнул от безысходности. – Расскажу конечно. Только не здесь. И не сейчас. Сейчас нам нужно сделать то, чего мы никогда в школьной жизни не делали.

Лёня нахмурился ещё сильнее и недоумённо воззрился на друга. Тот загадочно улыбался и хлопал ресницами. Это у него всегда получалось изумительно. Ещё лучше он мог действовать только на нервы. Лёня тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу, а Костя тем временем потеребил кончик носа, сетуя на недогадливость товарища.

– Мы с тобой, мой дорогой друг, – Аргентин состроил хитрую мину. – Проявим доселе невиданное, а именно – инициативу.

Монахов так и застыл с физиономией, достойной маски «ясе-отоко»¹.

***

Классный час считается делом неправедным, несправедливым и невероятно бессмысленным. Плюсов в нём не видел никто, а если такие и находились, у некоторых появлялось жгучее желание стукнуть излишне ответственных табуреткой. Примерно в таком ключе всегда рассуждал о классном часе его старый друг Костя. Тем более было удивительным, что он сам заявился на него без принуждения и понуканий. Никто его за шкирку не тащил, а сам Лёня плёлся за ним испытывая противоречивые чувства. Во-первых, с мнением друга относительно бесполезности подобных мероприятий был безоговорочно согласен. А во-вторых – глядя на энергично вышагивающего Аргентина, опять что-то забурчавшего себе под нос, его пробирал до костей интерес. Что же такое он собрался там услышать, что хоть каким-то боком граничит с их кругом интересов? Мальчик ломал себе голову вплоть до кабинета, и уже собирался было развернуться на пятках ровно в обратную сторону, но Костя ему этого шанса не оставил. Схватив его за руку, он резко распахнул дверь. Только сейчас Монахов с замиранием в сердце вспомнил разговоры одноклассников о добровольном волонтёрстве в психлечебнице. Мероприятие на один день, но всё же изумлённые их появлением мины одноклассников он полностью понимал. Вот бы некоторые из них не так картинно роняли на парту челюсть.

– Эка невидаль, – стоявшая на возвышении молодая женщина скрестила руки на груди и обернулась. Она была в спортивной форме, кривила губы и показательно удивлялась. Её волосы, цвета свежезаваренного кофе собирались в небольшой хвостик на затылке. Лицо наискось перекрывала длинная косая чёлка. Но не закрывала ехидной ухмылки. Лёня покачал головой. Классная руководительница встречала их одним и тем же неизменным ритуалом. Впрочем было за что.

– Неужели господа почтили нас своим присутствием? – продолжила она театрально охать. – Никак звёзды сегодня под ногами окажутся, вы как думаете?

– Только если дождь пойдёт, а ночью тучи разойдутся, милсдарыня Инга Кирилловна, – фраза была произнесена в ответ Костей, который рукав друга уже отпустил и вторил позе учительницы. Улыбался он прозрачно и весело, будто увидел любимого дедушку или вспомнил скабрезный анекдот.

– Даже если так, – Инга Кирилловна опасно сузила глаза. – Даже если пойдёт, будешь так к учителю обращаться – получишь по кумполу. И ночи ждать не придётся, увидишь все созвездия сразу средь бела дня.

Костя миролюбиво поднял руки, принимая заслуженное поражение в словесной перепалке.

– Ну что же, милости просим, садитесь, – он махнула куда-то в сторону свободных парт. – Пришли как раз-таки вовремя. Мы перешли к сути, принимаем заявки добровольцев.

Они плюхнулись на последнюю парту у окна. В этот раз его друг не стал увлечённо разглядывать горизонт и мечтать о своём, да и Лёне не терпелось узнать на кой чёрт они сюда пришли.

– Итак, на всякий случай повторяю – не ждите, что вас отправят присматривать за пациентами в буйное отделение. На то есть санитары и специалисты, им за это платят. В области проходит акция «Милосердное сердце» и ориентирована она в первую очередь на тех, кому действительно нужна помощь. Пенсионеры, а день вы проведёте именно с ними, вам спасибо вряд ли скажут, но хорошие дела не нуждаются в благодарности…

– А в честолюбии, – подобную моралистику Костя не мог оставить без комментария, сдерживаться не умел. Правда, не часто бывало так, что своё мнение он выражал тихо, шипя сквозь зубы.

Лёня хмыкнул, с другом он был согласен. Ещё мальчика веселил тот факт, что среди всех привыкших к извечной софистике его друга одноклассников, была личность, что ей упорно сопротивлялась. Из вредности или бог знает чего ещё. Но делала это едва заметно, особенно для тех, кто не знает что именно может вывести эту личность из себя. И не наделён внимательностью. Как и всегда, она дёрнулась, будто лизнула батарейку и ладонями откинула за спинку стула длинные рыжеватые волосы. А сидела она за первой партой. Монахов в который раз убедился, что у девушек очень чуткий слух. Чуткий, когда дело касаётся интересов и чувств. К белиберде и околесице он глух и въедлив.

– Теперь составим список добровольцев, – продолжила Инга Кирилловна и села за стол. – Чтобы было проще, выберем тех, кто не поедет. Поднимите руки.

«Лес рук» выжгли напалмом, не поднялась ни одна. Что ни говори, а психиатрическая лечебница всегда остаётся местом романтизированной фантасмагории на почве фанатизма и скотобойни. «Бытовые сказки для травмированной психики современных подростков», – как однажды говаривал Костя, подражая при этом манере речи их школьного психолога. Стоит сказать, что психолог читал нотации самозабвенно, долго и беспрерывно щёлкая ручкой. По всей видимости отбивал себе ритм.

Лёня со смесью надежды и горечи покосился на товарища. Тот сделал круглые глаза и медленно покачал головой из стороны в сторону. На недоумение Костя просто пожал плечами, но для верности дал Лёне лёгкого тычка под бок.

– Не спорь, это важно, – прошептал Аргентин. – Позже всё тебе поясню.

Лёня вздохнул и согласно кивнул, мол, поговорим ещё. И тоже ткнул друга в ответ локтем.

Классная руководительница не спешила и не настаивала. Казалось, что её вовсе не заботит количество людей, которое могло бы отказаться от поездки. Она оперлась подбородком о ладонь и другой рукой задумчиво накручивала на палец локон косой чёлки. Можно было подумать, что всё её внимание поглощено нескончаемой репетицией гимнасток на поле. Она даже вздувала губами и еле слышно издавала: «Пум-пум-пум».

Когда класс начал недовольно ёрзать, покашливать и наигранно громко вздыхать, с первых пар встала девчонка с медными волосами и тактично позвала учителя:

– Инга Кирилловна..?

Учительница резко обернулась на девочку и осмотрела класс, потом снова повернулась к окну и продолжила своё наблюдение.

Девочка не сдавалась:

– Инга Кирилловна, может вы скажете… что-нибудь?

– Хм, сказать?.. – с сомнением в голосе ответила учитель. – Понимаешь ли, Дашенька, я вот в толк никак взять не могу. Пути господни неисповедимы и все мы равны перед гласом рассудка, во всяком есть толика бескорыстной доброты. Ох, но что-то мне подсказывает, что его методика коллективного воспитания, да простит меня Екатерина Альбертовна, хромает на все ноги, что у неё есть. Таким темпом создания божьи и споткнулись в тартарары. В идиллию красного яблока пробрался чешуйчатый червяк.

Учитель якобы устало прикрыла глаза ладонью и слишком глубоко вздохнула. Всё бы хорошо, да только маленькой рукой намёка не прикроешь, который Лёня видел на уголках искривлённых губ. Мальчик покачал головой. Его друг тихо хмыкнул.

Даша сначала подняла одну бровь, потом вторую. Сморщила лоб. Вдруг её осенило и она кинула взгляд на последнюю парту. Костя сидел с каменным лицом, скрестив руки на груди. Лёня возвёл очи горе к потолку.

На мальчиков стали коситься. Кто-то ухмыляясь, кто-то проводя рукой по лицу, но постепенно весь класс сомкнулся взглядами на задней парте. Монахов с достойным похвалы усердием рассматривал ногти на левой руке.

Балагурами друзья были в детстве. Их сатанинские выходки остановились на подрыве школьной канализации, когда бачки унитазов бурлили и бурно извергались накопившимся за срок использования «негодованием». Бывали шалости и поменьше, и побольше. В чём-то ребята не были виноваты вовсе, а просто становились негласными соучастниками – то, что они могли просто проходить мимо никому и в голову прийти не могло. А то, что они не замешаны во всех бедах вовсе – и того подавно. Но, как говаривал им уборщик во время воспитательных отработок: «Вон оно как бывает, малышня, – сначала вы работаете на авто… нитет, авторитет, во. А потом ентот авторинтет уже работает на вас». Получите и распишитесь, кушайте, не обляпайтесь.

Куда позже подобное отношение их начало раздражать. Костя бросался в крайности и со своей знаменитой улыбкой всегда выходил сухим из воды. Разумеется, на них дико ругались, ещё громче кричали, но сделать ничего не могли. Взрослые долбились в закрытые ворота, осадная конструкция из морали и педагогических увещеваний неизменно, раз за разом терпела крах. Аргентин очень не любил авторитетов. Да и Лёня, в общем-то, тоже. Как и всякие подростки они пытались отыскать этот «авторитет» в самих себе. И как всякие подростки – не совсем понимали зачем он нужен, что из себя представляет и где его найти. Вскоре интерес к этому пропал. Зато появился авторитет, да. С весьма подпорченной репутацией.

– Червяки едят только те яблоки, что смилостивились упасть, – медленно, ни к кому конкретно не обращаясь сказал Костя. Смотрел он тоже, собственно, в никуда. – На такое яблоко и человек польстится, даже если не голодный. Проблема-то не в червяке, Инга Кирилловна, а в человеке. Ведь каким бы отвратительным червяк не был – двуглавым, к примеру, – не он виновник гравитации. И безволия.

Аргентин и классная руководительница встретились взглядами. Смотрели друг на друга долго, не отводя глаз. Видно было, что это игра, правила которой никто, кроме них не знает. Одноклассники перешёптывались, Даша закатила глаза, одними губами пробормотав: «Фигляр». Её беспокоило, интересовало и раздражало, как и всех девчонок то, что она всеми силами пыталась отвергнуть. И неважно в отношение чего или кого эта смесь чувств направлена. Ехидные взгляды этот клубок лишь раззадоривали, поэтому девочка села на место и демонстративно упёрлась взглядом в доску. Расплывшегося в дебильной ухмылке Лёню и – уж тем более! – Аргентина она наблюдать не желала. А образ нужно держать в узде. Не нервничать же по пустякам.

– Допустим, ты прав, – медленно проговорила Инга Кирилловна, корпусом развернувшись к классу и скрестив пальцы. – Допустим виновен не червяк. И, теоретически, не ядовит. Только зачем ему лезть в упавшее яблоко? Ради гипотетического любопытства?

– Разнообразить рацион, – так же медленно ответил Костя. – Моцион в почве скудный, не позволяет питать голову и расти над собой. Давеча он, теоретически, разгрыз орешек познания и обзавёлся метафизическим мозгом. И пошёл познавать мир. Быть может, даже привнести в него лучшее. Ведь будучи червяком, он гипотетически догадывался о своём мерзком внешнем виде. А в яблоко залез, предостерегая глупого человека о том что запретный плод прежде сладок, а уж после запретен. Теоретически.

Если бы молчание продлилось ещё дольше, Лёне было бы жаль их одноклассников. В частности светловолосую особу на первой парте, у которой (от абсурдности ли диалога?) глаза закатывались всё чаще и размашистей. Пришлось даже лицо рукой прикрыть. Но, о диво, молчание долго не продлилось. Инга Кирилловна легко и решительно смахнула чёлку с лица и фыркнула.

– Да уж, Аргентин и Монахов… Вы мастера на всякого рода нелепицу, – она по-доброму улыбнулась и завозилась над столом, прибирая бумаги. – Но по-хорошему прошу, – оставьте забавы и даже их гипотетическо-теоретические, – на этом моменте она насмешливо смерила Костю взглядом. – Возможности их реализации. Последствия могут быть… плачевными для всех.

– Ну что ж, мы изверги какие-то? – вставил слово Лёня и переглянулся с Костей. Тот лихо подмигнул, а от его прокурорской мины не осталось и следа.

В друзей уткнулись два красноречивых взгляда. Один от учителя, другой от Даши. И на оба они тихо фыркнули.

***

– Технически весь этот процесс представляется так: ты, как субъект, должен прочувствовать то, чего желаешь добиться от объекта, сиречь того, на чём чертишь руну. Процесс не сложный, но требует большой концентрации на смысле того, какого результата ты желаешь достичь.

Лёня взвыл и откинул голову на спинку дивана. Он уже жалел, что обратился к другу с объяснениями. Прекрасно зная Костю и его тягу к сложноподчинённым предложениям, от которых сквозит не столько разумностью, сколько менторским тоном, он должен был к подобному подготовиться. Должен был, но как всегда переоценил свои силы.

Аргентин смерил товарища задумчивым взглядом и покачал головой.

– Ладно уж, – мальчик слез со спинки кресла и протянул руки к блокноту. – Покажу на примере, больно нужны мне твои подвывания раненого… хм, баклана.

Лёня попытался достать друга ногой и несколько раз быстро дёрнул голенью. Сопротивления стопа не ощутила, так что мальчик приподнял затылок и прищурился правым глазом на друга. Тот насмешливо осматривал его с головы до ног и забирался обратно на спинку большого кресла. Быстро и ловко, животом к верху.

– «Как таракан», – в мыслях буркнул Монахов и скосил взгляд в сторону камина. Полукруглый, снизу пузатый, как бочонок квашенной капусты, кирпичный исполин утыкался трубой в сводчатый деревянный потолок. На трубе висели скрещенные мечи. Монахов задумчиво изогнул брови.

– Слушай, – мальчик медленно водил глазами по искусно завитым спиралью гардам. – Давно спросить хотел. Где теперь фехтованием занимаешься? Помнится, твой «сэнсэй», – здесь он не отказал себе в удовольствии и гаденько загнусавил, – пропал два года назад. Прям вслед за Дмитрием Аст… Астол… тьфу, ну и зачем так над людьми издеваться?

– Астольфовичем, – поправил Костя, перестав шуршать страницами в блокноте. – Сам не знаю, Лео, на что такие имена. Им пора бы кануть в Лету, наряду с популярностью длинных имён в «фэнтези» во времена «девяностых».

Мальчик замолчал и тоже уткнулся взглядом в элемент декора. Камин друзья разожгли по пришествию. Блески от пламени весело перебегали с лезвия на гарду и навершие уже давно.

– Что забавно, – фыркнул Костя, – у него были брат и сестра. Брата звали Руджеро, а сестру – Мелисса. Только вот, с братом они поссорились, а тётя их не примирила. Так и исчезли.

– Что же касается тренировок… – через некоторое время мальчик продолжил. – Я год занимался один, всячески избегая приглашений в другие клубы. У моего, как ты его назвал, «сэнсэя» – целая компания по интересам собралась по всему региону. Почти всех их я знаю лично, некоторых по рассказам учителя. Так меня они доконали, особенно те, что постарше, ты бы знал. В итоге, протекции ради, и чтобы отвязались наконец, записался полгода назад, – посмеёшься, – к одной женщине в клуб кэндо. Так там и не был.

Костя с удовольствием отметил, что озадаченное лицо Монахова всё ещё способно вызвать в нём ребяческий восторг.

– Это же… – Лёня прокашлялся. – Неожиданно. Ты об этом стиле отзывался не в лучшем свете.

– Поверь, вкус здесь роли не играет. Дело в комфорте – зато теперь мне не досаждают с надоевшими вопросами. Так что всю свою скептичность относительно данных… плясок с бамбуковыми палками я готов опустить. Ко всему прочему, есть там одна наша общая знакомая, которой только повод дай – мигом в меня перчатки полетят.

Лицо Монахова олицетворяло саму суть слова «неведение». Костя снова прыснул в ладонь и немного отвёл её в сторону, открывая другу зубоскалящую ухмылку.

– Ты думаешь, что я нашу классную отличницу просто так зову «Великое бедствие кэндзюцу»?

– Как она тебе ещё голову не открутила..? – Лёня решил сменить позу и удовлетворённо выдохнуть. Жар от камина приятно защекотал подмёрзшие пятки, по телу мальчика скопом пробежали мурашки.

Костя молча пожал плечами. Он и сам не знал. Отношения с людьми у него были сложными, он считал пустым делом растрачиваться на эмоции и делать вид, что ему интересны проблемы других. Конкретные цели, которых он желал достичь, как ему казалось, с людьми никак не взаимодействовали. Что в свою очередь значило: обращать на них должного внимания не стоит. Мальчик искренне не понимал, к чему вся эта напускная горячность и чувственность, которая его так задевала порой и тревожила при общении с другими. Едва возникали разногласия в любом вопросе, он разводил руками в стороны и оставлял реплики без комментария, особенно если они казались ему простыми, «без изюминки». Вникать в суть ему было без надобности, ведь он считал своё мнение неприкосновенным, а себя – всеосознанной личностью, которая может сбить спесь с любого. К сожалению, кроме самого себя.

Тщеславная искра тлела и возгоралась, а мальчик настойчиво это игнорировал. В методе самоанализа и самокритики он считал себя сродни архату². «Себя занижать нельзя, – любил повторять он. – Ни в коем случае. Ведь если перед человеком стоят глобальные цели, то проще контролировать ситуацию, находясь на вершине. Лягушка в колодце всего неба не видит». А цели перед ним стояли, и корни их уходили так же далеко, как если бы он взращивал Иггдрасиль. Кстати, о целях…

Аргентин внимательно вгляделся в символы, которыми были испещрены страницы блокнота. Красивые штрихи, элегантные завитушки – всё было там, где и должно было быть и именно в том виде, в котором должно было присутствовать. Отец никогда не ругал его за каллиграфию, он никогда и слова не говорил насчёт его чистописания. Но также он его и не хвалил. Лишь пасмурно качал головой, тряся белёсыми, зачёсанными назад, волосами. Он грустно улыбался и лишь похлопывал сына по плечу, отвечая на показанные Костей «успехи». Мальчик злился. Он не понимал, почему на него смотрят так… сочувственно. Словно одними глазами говорят: «Ничего. Вырастешь – поймёшь. Всему своё время, а тебе его нужно, пожалуй, даже больше, чем другим. Горячая кровь, да..?».

Он долго и муторно объяснял Лёне, в чём смысл этих рун. Монахов в детстве и сам видел, как Дмитрий Астольфович творил с их помощью нечто такое, что ему, как ребёнку, казалось сказочным. Необъяснимым. Притягательным. Костя объяснял ему правильно: важно не только начертание, но и вкладываемый смысл. Смысл шёл даже впереди всего прочего. Лёня видел, как при этих словах Костя корчился, изображая непредвзятость и безразличие. И был бы рад не раз сказать ему, мол, хватит врать самому себе, что он и сам всё понимает. А соглашаться с тем, что с «вершины» не замечает мелочей – не хочет из-за подростковой вредности. Но Монахов молчал. Он верил в друга и понимал, что словами тут мало поможешь. Проблемы – на то и проблемы, что преодолеть их должен каждый сам, единолично. С мастерством человека создавать эти проблемы собственноручно – тем более. А Костя злился, отвергал… но понимал, что согласиться со своей дуростью придётся. Иначе его «глобальные цели» – лишь пшик и не больше.

Аргентин глубоко вздохнул, выдохнул и чертыхнулся. Бросил блокнот на кофейный столик и задумчиво посмотрел на пол, через плечо. Оттолкнувшись ногами от мягкой сидушки кресла, он перекинул ноги за спинку и встал.

Деревянный пол отдавал приятной прохладой. То, что нужно. В самый раз, чтобы освежить голову и проветриться от сумбурных мыслей. Он лёг на спину, подложил руки под голову и сквозь ножки кофейного столика уставился в огонь. Лёня в вытянутых на всю длину руках вертел блокнот.

– Как же так получилось, что в нашем мире существует такая вещь? – спросил Монахов, перестав крутить блокнот в разные стороны. – Откуда эти руны?

Языки пламени весело играли в салки, красовались рыжиной и дразнились, кусая теплом пятки. Костя прочистил горло. Он знал, что Лёня понимает его любовь к разглагольствованиям и очень друга за это ценил – тот всегда предоставлял ему возможность высказаться и был отличным слушателем. Ему, пожалуй, несправедливо повезло. Мальчик улыбнулся.

– Отец мне говорил не много, – таинственно начал он. – Но из его слов следовало одно – что эти руны пришли в наш мир как бы случайно. Они здесь имеют свою силу, которая полностью им не принадлежит. Якобы всё из-за того, что наш мир писан и ограничен другими правилами. Символика нашего мира отличается от этих рун, поэтому они не могут полностью раскрыться. Другой вопрос – откуда тогда они здесь? Я не знаю. Могу лишь догадываться. Возможно их принёс кто-то, кто жил давным-давно… или даже жив до сих пор. Возможно, их привнёс в этот мир сам отец. Но может быть и такое, что их принесла моя мать.

– Я о ней почти ничего не знаю, – через некоторое время ответил мальчик на безмолвный вопрос. – Даже имени. Сказать, что я не интересовался – не могу. Отец старательно избегал ответов и сам не распространялся. В итоге я… не потерял интерес, нет. Просто сдался. Отец любил повторять, что всем вопросам – своё время.

Поэтому я задался другими. Например, почему именно руны? В нашем мире тоже есть нечто подобное, но оно имеет другой смысл и иную окраску. И касается скорее вопроса моралистики и философии в целом. Искусство слова, мастерство написания – для нашего мира это нечто другое, и если сравнивать с рунами… одновременно едино и различно. Едино по смыслу, различно по силе. Ведь, как ни смешно, смысл в слова вкладывается меньший, оттого и силы нет. Или же наша письменность не схожа по виду и форме с той, которой наш мир «прописан». Либо кто-то наш мир от такой способности ограничил, либо мы её осознанно растеряли. Но тогда возникает уже другой вопрос, на который я ответа не знаю. Значит ли всё это, что наш мир – не единственный? И зачем его было ограждать от рун?

Оба мальчика уставились в потолок. Смотрели, в общем-то, в никуда. Каждый задумался о своём, то и дело возвращаясь к одному началу. Мир – беспримерно сложная штука. Если их не один, а множество – то как вообще им найти ответы на интересующие вопросы? Не меркнет ли значимость всего сущего на фоне малозначимых мелочей или незначительных сущностей? Много сложных вопросов посещали их молодые, пылкие умы. Но увы, одно будет схожим во всех мирах, – как ни крути, ответов всегда меньше вопросов. Этакий закон ассиметричности. На один ответ – два вопроса, на одну античастицу – две частицы. Молодость ошибок не прощает, что правда, но ничто не мешало двум друзьям смешивать в голове всё, что попадалось им под руку. От «Чего бы мне съесть сегодня на ужин?» до «Можно логосом феории постичь алетейю³?»

Так они пробыли в тишине без малого час. А чуть позже оба заурчали животами. Лень пробирала насквозь, так что друзья нехотя передвигаясь, перенесли кагал⁴ из двух лиц на кухню. И загремели тарелками. Вечеря перетекла в неспешный ужин, где работали в основном ртом и руками. Вопросы и ответы остались на время за бортом. Но лишь на время.

– Что там с… – Лёня зашкрябал вилкой по тарелке, пытаясь насадить на неё как можно больше зелёного горошка. – С… чтоб вас черти драли! – с психбольницей!

Мальчик победоносно поднял вилку, на зубцах которой красовалось четыре нетвёрдо сидящих горошины. Пока Лёня давил лыбу и поправлял сползающие очки, две горошины свалились обратно в тарелку. Мальчик разочарованно цыкнул и продолжил своё занятие. Костя чинно и неспешно перемешивал кашу. Ему вечно казалось, что овсянка не желает растворять в себе соль полностью.

– Я на эту… эм, это добровольное сборище затесался лишь для одного, – Костя вынул ложку и слизал остатки каши. Соль растворилась. – Левин Ксантий Аркадиевич.

Монахов отпустил вилку и упёрся подбородком в ладонь. Правой рукой почесал затылок. В голове заиграла ненавязчивая мелодия из смутно знакомой рекламы.

– Это тот, которого по местным новостным каналам крутили? – мальчик щёлкнул пальцами и понятливо кивнул. – Понимаю, с твоей-то нездоровой психикой его услугами просто необходимо воспользоваться. «В связи с тяжёлой обстановкой в поимке преступника, а так же с целью предотвращения случайных жертв – предлагаем услуги известного специалиста нашей области Левина Ксантия Аркадиевича…» – голосом безликого диктора закривлялся Монахов. За что сразу получил по лбу ложкой.

– Он, чтобы ты знал, друг семьи, – спокойно проговорил Костя и бросил ложку в раковину, после чего взял новую из выдвижной полки. – Единственный, с кем отец меня успел познакомить. И так же тот, кто в детстве пытался меня кое-чему в своей сфере обучить, – на этих словах он снова предупреждающе замахнулся на Лео ложкой, пока тот с наигранным сочувствием покрутил пальцем у виска и развёл руками в стороны. – И я не про психиатрию. Я о начертании. Они с отцом вечно закрывались в его кабинете. Дом ходил ходуном, а на улице за полчаса солнце успевало переодеться в тучи восемь раз. Но с тех пор как отец исчез – я виделся с ним лишь единожды. Он зашёл в дом за какими-то бумагами и на прощание лишь потрепал меня по макушке. Вполне логично, что с появлением этого маньяка у него появилось больше работы. Нам с отцом уже давно известно о его нелёгких отношениях с мэрией, которой вечно мало педагогических программ. Мало – потому что под напускной кипучей деятельностью и акций, наподобие, например, «Милосердного сердца» – можно списать просто немеренные средства с бюджета региона в пустоту. И по карманам. Ответственным за деятельность назначить того же Левина, за что налоговая будет обращаться по всем вопросам именно к нему. Мужика можно понять, почему о своём обещании навещать меня почаще он позабыл. И вообще, это мне следует проявить инициативу, ведь именно я хочу научиться этому искусству начертания, а не он. Вот и всё.

Лёня кивнул. Пазл в его голове сложился в общую картину происходящего. Теперь ему стало понятно к чему они записались добровольцами и почему Костя последнее время бегал с такой таинственной миной. Мальчик покачал головой, смотря на то как его друг медленно наслаждается кашей. Он закатил глаза, и ещё бы, кто на их веку поддерживает в себе привычку не прикасаться к ложке мизинцем?

На языке уже зрела парочка язвительных комментариев, относительно напускной аристократичности его друга, но в прихожей раздался звонкий стук. Во входную дверь нещадно молотили колотушкой, причём с таким энтузиазмом, что даже Костя поперхнулся. Лёня хихикнул и направился к двери.

Стук не прекращался даже спустя время, хватившее бы Монахову дойти до двери и семь раз её открыть, не забыв при этом расшаркаться в приветственном поклоне перед нежданным гостем. Но мальчик вернулся и скрестив руки на груди, остановился в арочном проёме, ведущем из коридорчика на кухню. Он медленно смерил Костю взглядом с головы до ног и обратно под аккомпанемент уже раздражающего стука. Прикрыв глаза и смущённо кашлянув в кулак, он учтиво поклонился. У Аргентина уже задёргался глаз. Ему что-то настойчиво захотелось кинуть в этого шута тарелкой.

Поправив очки, Лёня, в такт стуку доложил, по всем правилам камергера:

– Молодой господин. К вам гость. Прежде чем впустить, я пришёл доложить о его прибытии, дабы не возникло неловкостей. Изволила нас почтить своим присутствием личность спорная и…

– Кончай этот цирк, – буркнул Костя и громко поставил тарелку на стол. – Кто пришёл?

Монахов расплылся в улыбке Каширского кота.

– К нам нагрянуло «Великое бедствие».

С чистого листа II

Он недовольно крякнул и отложил листок в сторону. Бумажка, с намалëванными наспех корявыми строчками обнаружилась случайно, как это всегда бывает, в неряшливой кипе творческого беспорядка на столе. В общем-то, вся комната представляла из себя маседуан⁵ разбросанных записных книжечек, ручек с перьями и альбомных листков. Мгновение назад, прежде чем прочитать когда-то написанное, он споткнулся о брошенный на полу маркер. Желания разбирать кучу барахла не было. Оно мерно угасало, пропорционально тому, как парень находил под одной кинутой вещью ещё три других. Задумчиво оглядываясь в поисках свободного места, он критично оглядел кровать. Лакированный дуб хвастался столбиками балдахина и роскошными шторками карминного цвета. Из-за щели в ней проглядывалось скомканное одеяло и выглядывала рукоять невесть как там оказавшегося меча. Деревянного, для тренировок. Стальные мечи висели над камином на первом этаже.

В панорамное полукруглое окно стучали редкие капли дождя и дико выл ветер. Стояла кромешная тьма. Парень долго вглядывался во мрак, пытаясь разобрать в тёмных силуэтах крыш знакомые здания, но видно было ровно столько, сколько может понадобиться слепцу при ярком свете. Не было видно ни черта. Он грустно вздохнул и почесал макушку. Никто его занятия не прервет и усердием не поделится.

А следовало бы. Поиски начались с носка. Одного, хотя бы примерно похожего на тот, что уже на нём был. Холодная плитка кусала левую пятку, а парень в который раз мысленно проворчал о том, что в такие морозные времена отопление следовало бы включать раньше. Значительно раньше. Взглянув в последний раз под кровать с надеждой найти хоть что-то потребное там, он снова одарил этот серый мир грустным вздохом и вышел из комнаты. Следовало растопить камин.

С чердака, а именно на чердаке под самой крышей была его комната, вела винтовая лестница. Чёрная, с кованными перилами и незатейливым мотивом плюща, который оплетал тонкие столбики. Сталь не была крашенной и звонко, но холодно отвечала пением на постукивание пальцев. Левая пятка прилипала, но молодой человек стоически терпел и сдерживал рвущиеся наружу ругательства.

Он спустился в маленькую комнатку, отделанную красным кирпичом. К стене прислонилось большое старинное зеркало. Его стальной ободок покрывала мелкая вязь рун, но под слоем пыли их разглядел бы только антиквар. Раздумывая лишь мгновение он стряхнул ладонью пыль. На него смотрел небритый человек с длинными, висящими копной волосами. Человек походил на узника и глядел на него укоряющим взором. Молодой человек безмерно устал. Он недовольно цыкнул на отражение и вошëл в большой холл… или гостиную, а быть может и вовсе столовую. Он не помнил что здесь было. Забыл, это было давно.

Камин был по правую руку. Пузатый кирпичный холмик возвышался и полукруглой трубой уходил вверх, под высокий потолок с деревянным сводом. Открытую пасть, где должен был гореть огонь, как острые клыки отгораживал маленький, высотой в фут, кованый заборчик.

Холл был округлый, окрашен в светло-бежевый цвет, изредка стены пестрели островками темно-рыжего облицовочного кирпича. Слева от камина был арочный проход в небольшой коридорчик, откуда можно было выйти как в прихожую, так и в кладовку с кухней. Из кладовки можно было спуститься в погреб. Справа же от камина начиналась широкая дубовая лестница, каскадами ведущая наверх, ко второму этажу, где были две спальни, ванная и туалетная комнаты.

Напротив стоял небольшой кофейный столик из перечного дерева, пара коричневых пуфиков и вместительный кожаный диван с деревянными подлокотниками. По левому боку ютилась кресло-качалка.

– Ничего не изменилось, – тихо проговорил он и коснулся пальцами дивана. – Кроме пыли. Пыли немеренно.

Отряхнув о штаны руку, он смело переступил через защитный заборчик и заглянул внутрь топки. Было холодно, это правда. Как он не понял этого раньше? Воздух пропитался пылью, забивался в лёгкие, как перья в подушку.

В углублении камина лежали небольшие, с кулак, камни. Они были подëрнуты сажей и закопаны в старый пепел. И конечно, куда же без неё, на них лежала пыль.

Парень долго и внимательно глядел в камин. Провёл рукой по кирпичу и недовольно пробурчал:

– Как он это делал..?

Осмотрев поверхность камина на один ему известный предмет, он нехотя засунул руку в топку и взял первый попавшийся камень. Плюнув на то, что уже измазался в саже, он усердно продолжил заниматься тем же. На очищенном участке показался знак, будто кто-то вытесал его дрелем. Парень удовлетворённо хмыкнул и победоносно почесал себе кончик носа. Была у него такая привычка. А после, крепко сжав камень двумя руками, закрыл глаза и представил, будто он раскаляется и начинает тлеть, отдавая достаточно тепла, чтобы остальные разгорелись также. Так прошло с пол минуты, прежде чем парень сформировал мысль отдельно, по букве и сложил её в слово, затем в слова. Отнял правую ладонь и медленно, будто водя пальцем по поверхности дёгтя, провёл им по нацарапанному символу. Молча кинул обжигающе горячий камень к своим собратьям и по привычке осмотрел ладони. Они были в саже и больше ничего. Никаких новых шрамов и ожогов. Каждый из десяти пальцев был его собственным и пульсировал жизнью.

Камни тлели и красовались тёмным малиновым свечением. От них исходил жар.

Под ним скрипнул кофейный столик. Сунутые чуть ли не на угли стопни ног защипало от жара. Казалось, они онемели от удивления. Но он знал, что скоро жар возьмёт своё. Пламя не склоняет голову. Пламя всегда вздымается вверх.

Молодой человек хмыкнул, потеребил кончик носа. Глубоко вздохнул и чихнул, тут же раскашлялся. Эта чёртова пыль… вечный спутник забвения. Лишь она знает правду о тех, кто забыт. Только пыль и огонь, обращающий в пыль знают правду и тех, кому можно верить. Они знают и то, о чём нужно забыть.

Закон пера II

На кухне грелся чайник, а на улице шёл дождь. Костя не любил суеверий, а Ингу Кирилловну если и считал ведьмой, то только шутки ради. Но определённо – ливень был таким свирепым, словно желал смыть всё на свете.

Сидели ребята молча. Каждый занимал своё место. Лео продолжал отлавливать консервированный горошек в тарелке, он был изворотливым и вёртким, но мальчик даже ни разу не чертыхнулся, без прежнего запала елозя вилкой по дну посуды. Он изредка с интересом поглядывал на молчавшую гостью и переводил взгляд на Костю, который с каменным лицом раскапывал верхние полки и надеялся найти там чайный сервиз.

Даша сидела около арочного окошка. И не то чтобы у неё появилось настроение романтично разглядывать текущие струйками капли по витражному стеклу. У окна пылала жаром батарея, а продрогшая после путешествия под дождём девушка только в тепле и нуждалась. Внутренне она порывалась отказаться от безмолвно предложенного чая. Ей эти любезности были ни к чему, да и вообще она забежала передать лишь послание от матери.

– «Не было бы дождя, – досадно буркнула девушка у себя в мыслях. – Не начался бы этот ливень – я бы здесь ни на долю секунды не задержалась!»

Но чайник уже вскипел и был в руках Аргентина. Костя развернулся к ней и свободной рукой упёрся в бок.

– Кофе, чай? – спросил он, но даже в этом вопросе девушка нашла к чему прицепиться.

– «Что с лицом, уважаемый? – недовольно подумалось ей. – Я вам что – химера? С такой рожей и вкрадчивым голоском – почему бы не потчевать ядом?»

Даша сморщила носик. Мотнув головой, она уставилась в глаза Кости. Он взгляд не отвёл.

– Могу предложить с корицей и имбирём, – ко всему пойдёт. Из пряностей для кофе после ливня – хорошо будет добавить красный перец, бадьян или гвоздику. Из сладкого, в качестве награды за потуги, есть всё от мёда до… дай подумать, зефира. В конце-концов – просто ради десерта.

– Не люблю зефир, – невольно огрызнулась Даша и моментально почувствовала себя очень глупой. Коротко выдохнув, она резко отвернулась к окну. Дав тем самым понять то, что не могла понять и сама. Лёня едва ли тихо хмыкнул и интенсивнее заскрёб вилкой. Костя покачал головой и потянулся левой рукой за чайными листьями.

Чай был крепким, с имбирём и брусникой. Девушка не знала – из-за чистоплюйства или заботы, – но Костя рядом с чашкой поставил досочку с дольками лимона, кубиками сахара, веточками мелиссы и чёрными кругляшами, по структуре напоминавшими безе. И всего было по два. Ни к чему из этого девушка пока не прикоснулась. Вернее – уговорила себя не прикасаться.

Костя прислонился спиной к ещё не остывшей конфорке и деликатно кашлянул в кулак.

– Итак… Чем обязаны визитом?

– А вы всегда вдвоём, мне интересно? Даже, смотрю, живёте вместе? – выпалила Даша ни к месту и не подумав. Забавно было в этом и то, что девушка явно пыталась скрыть безразличие. Но безуспешно. Костя поднял брови, Лео взял вилку в зубы и закачал кончиком ручки вверх-вниз.

– Если тебе интересно – нет, не всегда, – Костя сузил веки, но не выглядел злым. – Живём раздельно. Как минимум здесь вполне хватит комнат, чтобы отдельно заселить ещё парочку человек. Всё же, думаю, стоит сперва обсудить что тебя привело. Потом уже, коль мы тебе так интересны и ничуть не напрягаем, можем продолжить… хм, блиц-опрос.

Даша уже успела себя поругать. Внутренние тараканы (или демоны?) провели карательную экспедицию и заставили-таки взять себя в руки, не тратить нервы, да и вовсе – не закапываться в мелочах. Девушка отставила чашку, бросила в неё дольку лимона и кубик сахара. Подумав ещё мгновение, отважилась взять чёрный кругляш, так напоминавший ей бизе.

– Не угадал, блиц-опрос не состоится, – она поднесла бизе к носу, но ничего не учуяла. – А прислала меня к тебе мама. Для тебя – Анна Викторовна. Ты к нам в клуб записался полгода назад, правильно? Выхлопа до сих пор не видно! У нас турниры, знаешь ли, горят. На которые ты безответственно забил. Ха, я тебя за мечом не видела, но у моей мамы насчёт этого другие взгляды. «Может он нас по таблице вперёд продвинет…» – какая чушь! Но да неважно. Матушка сама убедится. Впрочем, что-то я заболталась. Суть сообщения такова: раз записался, то имей совесть придти хоть раз и покажи, что умеешь. От себя добавлю – не знаю, что насчёт турнира, но хоть что-то ты уметь должен?

Даша победоносно фыркнула и укусила кругляш. К её удивлению, он растаял даже быстрее обычного белого безе. А на вкус чем-то напоминал ей мятные пряники. Добротно справленные душистым перцем. Глотку на секунду обуял пожар, но тут же стих, оставив после себя лишь слабое приятное жжение. Даша удивилась, но решила доедать не сразу и предварительно запивать чаем.

Закинув ногу на ногу, девушка принялась разглядывать Костю, словно желала по эмоциям прочитать ответ. Хотела увидеть раскаяние за собственную безалаберность, хотела понять, что юноша обо всём этом думает. Желала просто на него открыто посмотреть, ведь наконец у неё на это появилось полное право! В конце-концов: кто тут повинен, а кто – вынес приговор? Да, девушка себе кивнула, именно так. Сама перед собой отчиталась, а мнение других никто не спрашивал. Пусть себе Монахов продолжает ковыряться вилкой в тарелке, и чтобы ещё посмел себе хмыкнуть!

Но Костя молчал, раздумчиво теребя себе кончик носа указательным пальцем. Краем глаза он видел, что Даша ждёт от него ответ, а Лёня как можно тише гоняется за изворотливыми горошинами. И он понятия не имел, что в головах у этих двоих. Сейчас его настиг тот самый, частый в его жизни момент, когда он не ручался за собственные мысли. Застопорились, сморщились в гармошку, одна другой не уступая дороги. Юноша закрыл лицо ладонью и пальцами нащупал виски.

– Да, Даш, – после минутного молчания, Аргентин всё же откопал внутри себя родничок нужных слов. – Ты и Анна Викторовна правы. За выбор нужно отвечать, неважно что на него сподвигло… Я поступил халатно по отношению к клубу. Приношу извинения тебе, что заставил бегать под ливнем. Анне Викторовне принесу позднее и лучше делом. Заодно и покажу на что способен. Опыт у меня есть, поэтому доказать, что я «всё же хоть что-то, да умею», – я могу.

Взгляды встретились, но долго этого выдержать Даша не могла. Она шумно выдохнула и уткнулась лицом в чашку с чаем, чуть не зачерпнув содержимое носом. Да, девушка не могла вынести эту раскаивающуюся улыбку. Ведь совершенно не могла понять, как именно на неё реагировать. Поэтому она просто пробурчала невразумительно о том что, мол, извинения оставь при себе, а что касается её матери и клуба – это уже ковёр стелится прямиком к ней. И молча засюрпала чаем, стараясь перебить такую неловкую для неё тишину.

***

Часы в форме искусно вырезанной птицы показывали девять часов. Ливень перестал и скопившиеся на небе суровые тучи окрасились в тёмно-малиновый цвет. Сквозь приоткрытую форточку сильно несло озоном. Железистый запах прояснял мысли и прогонял сомнения. Впрочем, он всё равно никак не мог успокоить Дашу. Несмотря на все заверения о том, что она вполне способна добраться до дома одна и провожать её не нужно, Аргентин её и слушать не желал. Более того, он осмелился даже позвонить её матери, вот нахал! Девушка очень недовольно цыкала, на кокетливый диалог по телефону. Лёня ржал в подушку. Девушка, для чистой профилактики, пыталась урезонить его тычками локтя в бок. Не возымело результата. Монахов продолжал гоготать, а Аргентин – мило беседовать с её матерью. И что важнее всего – Анна Викторовна ради безопасности дочери уже хотела наказать ей остаться на ночь у этих двух невоспитанных макак!

– Ну и к чему вся эта бутафория? – сузив глазки и скрестив руки на груди, спросила девушка. – Я спокойно доберусь в одиночестве. К чему мне эскорт из бесполезных охранников?

Даша была взвинчена, натянута, словно тетива. Костя внимательно на неё смотрел. Сейчас его не раззадоривал тот факт, что он довёл её до белого каления. Узрев физиономию товарища, даже Лео перестал терзать подушку смехом и посерьёзнел. Он вдруг понял, к чему все эти предосторожности.

– Прежде чем отвечать тебе, хочу спросить, – медленно произнёс Костя и тоже «встал в позу». – Тебе что-нибудь говорит фамилия «Рейкин»?

– Ну, староста наш, Федя. Он-то тут причём?

– Подумай.

Желание треснуть Аргентина прямо по темечку набирало обороты.

– «Да при чём тут может быть он? – бесновался в голове вопрос, пока альтер-эго засучивало рукава для удара. – Федя Рейкин? Стоп… Рейкин? Рейки… на?»

Девушка осеклась и закусила нижнюю губу. В который раз за этот вечер она почувствовала себя полной дурой.

У старосты класса была сестра. Она была младше него всего на год и где бы не появлялась – везде была душой компании. Милый, по-своему светлый человечек, которому во всей школе никто не мог пожелать малейшего зла или несчастья. Во многом она помогала брату, но её присутствие на любых мероприятиях вроде межшкольных соревнований благополучно сказывалось на настрое команды. Девочке по общему решению школьной администрации был даже вручён титул «Звёздочка» – титул пускай и неофициальный, немного детский, – но при вручении пустил слезу от умиления даже школьный психолог, когда смотрел на искреннюю улыбку «талисмана удачи» их школы. А человеком он был жёстким и несговорчивым, что, собственно, к его специальности вовсе не подходило.

Тем больше и бессердечнее стал удар, когда стало известно о её смерти. С лиц всей школы сошёл жизнерадостный пунцовый цвет. Чего уж говорить о Феде. Мальчик не перестал ходить в школу, но его присутствие уже никто не ощущал. Он был бледен и безлик, истощился, глаза стали напоминать лунные кратеры. Монахов и Аргентин знали почему. Они хорошо, хоть и редко общались со старостой. И в день её смерти, именно мальчики нашли труп Вари по дороге домой. Вернее то, что от него осталось. Серийный маньяк не знал полумер. От его методов прошибал холодный пот даже самых стойких. Талисман их школы хоронили в закрытом гробу, не заполненным даже на половину.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.