Мария Мусина
Лекарство от колдовства

Глава 1

– А я вам говорю, что вы нагло врете. И еще раз повторяю вопрос: как вы оказались на улице Совхозной в двадцать два – двадцать пять на месте преступления?

Марата уже не на шутку бесил этот хмырь в хипстерских круглых очочках. Или не хипстерских – в хипповых, какая разница? Главное, что в выпендрежных. И врать-то он не умеет, а все туда же – заладил свое: «случайно, случайно»… А какой такой случай оказаться этому доктору психов за десять километров от его больницы, в промзоне? Прогуливался, вишь, он. Просто воздухом дышал. А тут – откуда ни возьмись – труп. Причем насильственный труп, убиенный.

– Я вам в сотый раз повторяю, – психиатра не так-то легко вывести из себя, но Филипп Воздвиженский был уже на грани, нервно ежился, запинался на каждом слове, беспрестанно перебирал пальцами по краю стола, за которым сидел, – в сотый! Я оказался в этом месте совершенно случайно. Я прогуливался! У нас свободная страна! Почему я не могу прогуляться по улице Совхозной? Я в любое время могу прогуливаться! Это законом не запрещено!

– Либерал, значит, к тому же! – следователь Марат Кузьмин смерил Воздвиженского взглядом, ничего хорошего не предвещавшим.

– Почему сразу и либерал? – заерзал Воздвиженский. – И вообще, при чем здесь мои политические взгляды?

– А при том! Я с вами здесь уже час беседую. Я, между прочим, на государственной службе человек! У меня помимо этого убийство еще десяток дел нераскрытых! А вы мне тут про свободу лапшу на уши вешаете!

Марат схватил настольную лампу, направил ее свет прямиком в глаза психиатру.

– Что вас связывало с убитым Стасом Завьяловым?

– Слушайте, – Филипп как мог рукой отстранялся от слепящего света, – это переходит уже все границы! Можете считать меня хоть либералом, хоть кем, но я буду жаловаться! Если у вас есть конкретные факты – предъявляйте. А если у вас просто догадки, так, знаете, идите с ними к черту. Ни один российский гражданин не подлежит уголовной ответственности за то, что он вдруг оказался на месте преступления. Пусть даже убийства!

– Ах, вот как ты заговорил! – Марат с силой хлопнул лампой по столу.

Воцарилась тьма.

Филипп вжался в стул: сейчас бить будет. Но удара не последовало. Марат ругнулся, зажег большой свет в кабинете.

Долго молча смотрел на Воздвиженского. «Что его занесло в наши края? Такая типично столичная цыпа, интеллигентик ученый. Дисер пишет? Так дисер можно и в Москве писать – психов везде навалом. Квартиру ему обещали? Так не дадут же, там же в психушке и живет. Деньги? Какие тут деньги? Веление сердца?» Марат не первый день жил на этом циничном свете, а уже тридцать лет и три года. Какого веления? Какого сердца? Как говорится, никогда такого не было и вдруг опять?

– Отрицаете, значит, все?

– Что «все»? Я вам честно все рассказал, как все было.

«Дать ему сейчас по рогам – по-другому запоет. Ну да, а потом в суде откажется, блеять будет: меня били, ножовкой пытали, бутылкой насиловали… И мне выговор за то, что суд дело на доследование вернул. И уже не первый выговор-то».

Марат пододвинул Воздвиженскому лист бумаги:

– Подпишите. Подписка о невыезде.

Филипп быстро расписался:

– Я свободен?

Кузьмин не ответил, окатил доктора презрительным игнором. Долго смотрел вслед из окна. «Идет, идет. Нормально так себе идет, и не похож он на убийцу, не по этому делу. Стас Завьялов был убит ножом и ограблен – карманы все вывернуты. При Воздвиженском ничего такого не обнаружено – ни денег, ни телефона Завьялова. Скинуть успел? Так все вокруг обшмонали – не нашли. Но как его занесло на эту Совхозную? Какая-то причина должна быть. Ее просто не может не быть. Где Совхозная, а где психбольница. Не, не договаривает явно этот, в очочках модных. И что за мода пошла из себя придурка строить? Вот, правду говорят: психиатры – сами все психи. Потому как это заразно – пси. Английские ученые пока еще этого не доказали, но они – на пути».

Филипп добрался до своей комнаты и рухнул на кровать. Идиотское положение. Как он мог сказать правду? Так и сказать: «Моя пациентка, знаете ли, тяжелая шизофреничка с тревожным бредом, рассказала мне, что недалеко от железнодорожного моста убьют ее жениха. И даже описала, как это будет происходить. Время, правда, неточно назвала. Сказала: на рассвете. А какой рассвет в десять вечера? Поэтому я и опоздал». Нет, скажи Филипп этому тупарю следователю – психушка будет его, Филиппа, дом. А он не хочет в психушку. Он тут и так живет. Но все же как доктор, а не как пациент.

Филипп Алексеевич Воздвиженский, выпускник Московского государственного медицинского университета по специальности «Психиатрия», приехал работать в психиатрическое отделение районной больницы три месяца назад. Не то чтобы сам просился, но и не отказался, когда предложили. В Москве быть на побегушках еще лет пять, а здесь самостоятельность, оклад приличный, квартиру обещали. Обманули, разумеется. Не дали пока. Но это и не так важно. Комнатку выделили в больнице чистенькую, нянечка тетя Рая убирает, еду готовит. Филипп кладет зарплату в тумбочку, тетя Рая деньги оттуда берет, обратно чеки из продуктового магазина аккуратно складывает. И от денежной благодарности за стирку-готовку-доставку – отказывается. «Ты, говорит, мне как внук». Еще и слезу смахивает.

Без личной драмы тоже не обошлось. «Посттравматический синдром» называется. Но это тоже уже неважно, это Филипп уже пережил. Во многом благодаря своему отъезду из Москвы. Вовремя уехал. Все надо вовремя делать.

Даже странно сейчас вспоминать, как лежал долгими московскими вечерами, перебирая в памяти приметы предательства любимой. А они были, эти приметы! Хорошо, что сейчас нет таких переживаний. Это Филипп сам себе диагноз поставил: «Нарушения когнитивных процессов и эмоционального состояния – не произошло». И слава богу!

– Филипп Алексеевич!

– Иду!

Ночь-полночь, но никому в больнице не приходит в голову беречь чуткий сон доктора Воздвиженского. А как тут убережешь, когда он под боком, а у больного обострение?

– Опять Прохорова?

Санитар молча кивнул. Он вообще был молчуном, этот Авдей. Двухметровый, кулачище с арбуз, добродушный, но Филипп не слышал от него за три месяца ни одной внятной фразы. «Филипп Алексеевич», – позовет – и все. Да и что говорить, когда все и так ясно.

Девушка забилась в угол и в ужасе смотрела перед собой.

– Агния, – позвал Филипп, – Агния…

Подошел ближе.

– Не успел, – прошептала девушка, – опоздал…

– Ничего не произошло, Агния, – твердым голосом соврал доктор.

– Произошло, – прошелестела Агния, – произошло…

Филипп вздохнул, обернулся к Авдею:

– Хлорпромазин.

Сделал укол. Агния не сопротивлялась. Привычно легла на кровать, свернулась калачиком.

– Сейчас будет легче, – сказал Филипп.

Агния кивнула.

«Я с ней с ума сойду», – пронеслась мысль и была отогнана как непрофессионально зловредная.

Воздвиженский вышел на крыльцо. Было еще темно, но где-то далеко уже сияла лазоревая полоска неба. «Вот он, рассвет-то, – подумал Филипп, – сейчас только должно было случиться».

Все больничное хозяйство доктора Воздвиженского – два алкоголика после белой горячки, одна пожилая неврастеничка с фобией чипирования, два старичка-потеряшки, забывших дорогу домой. И вот эта Агния Прохорова, которая ему сразу странной показалась (если только так можно сказать об обитательнице психбольницы). Никаких там наполеонов, пап римских, президентов США и инопланетян. А между тем доктор Воздвиженский хотел продолжить работу над темой своего диплома «Роль аффективных нарушений и других факторов в развитии мегаломании»[1]. Однако, видно, не судьба. Другую тему надо искать для продолжения научных исследований.

Так вот Прохорова. На первый взгляд, ничего в этой двадцати лет от роду странного не было. Типичная клиническая картина шизофрении с тревожным бредом и галлюцинациями.

Но взгляд был ясный, сознание довольно критичное. Что не типично для шизофреников, совсем не типично. Как правило, они полностью уверены в своей правоте и психическом здоровье.

В психиатрии ведь нет понятия нормы. Человек нуждается в медицинской психиатрической помощи, когда представляет угрозу для окружающих или для самого себя. Когда человек мучается, страдает от душевного разлада с самим собой, с людьми, с реальностью.

Агния Прохорова мучилась. Она все время рвалась кого-то спасать – ей казалось, что через час, через день, через неделю произойдет непоправимая беда. Ее посещали странные видения, о которых девушка могла рассказывать часами, описывая в деталях привидевшиеся картины.

И еще ей было страшно. Очень страшно. Очень-очень страшно. До холодного пота на лбу, до дрожания рук.

Агния Прохорова – студентка третьего курса филологического отделения пединститута – явно нуждалась в медицинской психиатрической помощи.

Предыдущий врач выписал Агнии убойную дозу успокоительных. Написал в карте: turbidus[2].

Когда Филипп приступил к своим обязанностям, он сразу снизил дозу для Прохоровой. Не в его характере было перечить старшим, опытным коллегам (уволившийся доктор был в два раза старше двадцатипятилетнего Филиппа и соответственно имел обширную долгую практику), но все же Воздвиженский это сделал. Ему показалось слишком жестоким такое обращение с больной. Буйная, да. Но на это есть санитар Авдей, тетя Рая и он, Филипп. А превращать молодую девушку в лежащий овощ – это слишком. Это не лечение, а тюрьма. Заточение во сне, в беспамятстве и бессилии.

Агния стала постепенно приходить в себя. Даже поднимала руки на зарядке, которую по утрам организовывала хлопотливая тетя Рая, выгоняя постояльцев психлечебницы в коридор.

– Движение – жизнь, – говорила она низким, прокуренным голосом, – ну-ка, птенчики, повторяйте за мной!

Из старых списанных простыней и наволочек тетя Рая нашила своим «птенчикам» коврики для йоги. Минутное дело – настрочить матрасиков.

– А теперь – поза змеи. Тянем шею, тянем, вверх смотрим, – полноватая, небольшого росточка тетя Рая в тренировочном костюме показывала пример, – а теперь уттихита триконосана…

Птенцы юдоли скорби и печали любили тетю Раю и не хотели ее расстраивать. А потому послушно выполняли физические упражнения – тянулись изо всех сил.

Зойка – медсестричка – смотрела на это все с угрюмым недоумением. Но не высказывалась. А зачем? Ей-то какое дело до этого спорта? Никакого ей дела. Пусть себе дрыгаются.

Зойка только зорко следила за реакцией нового доктора. Как он относится к этим потугам на здоровый образ жизни? Тоже ведь без большого энтузиазма. Однако и не запрещает тетки Райки инициативу. Он вообще приторможенный какой-то, этот Филипп Алексеевич. Зойка как-то пришла поздно вечером в его комнатушку, так он ее чаем напоил. И все. А ведь молодой мужик, уже три месяца без бабы живет, а вот тебе и пожалуйста: чай – и все.

Зойка, конечно, набиваться не стала. Небось, не на помойке себя нашла. Но выработала другую тактику – рисовала образ приличной девушки. Это легче легкого – молчи, слушайся и почаще поддакивай, гляди умильно. И никуда не денется доктор Воздвиженский. Других-то баб тут нет в отделении. Не тетю Раю же ему трахать. А с больными доктор не станет – порядочный очень.

Он вообще Зойке нравился, этот Филипп Алексеевич. Во-первых, симпатичный, блондинистый такой, высокий, плечи широкие. Когда доктор чаем ее напоил, подумала: мэ-бэ, гомик? Но нет, не похож, все же он как-то на баб по-мужски реагирует, не совсем уж равнодушно. Просто оглядеться хочет, решила Зойка, все же амуры на рабочем месте всегда чреваты. Ну и пусть оглядывается. Она тоже никуда не спешит.

Филипп еще снизил дозу успокоительных для пациентки Прохоровой, потом еще и еще. Теперь с Агнией можно было хотя бы поговорить, составить собственное мнение о ее болезни.

Это была странная болезнь. У Агнии не было расстройства мышления, характерного при шизофрении. Судя по всему, не изменилась и структура личности. Прохорова была достаточно критична к своим видениям. Мысли ее были вполне связные и последовательные.

– Я вижу, – говорила Агния, – я это постоянно вижу. Как в кино. Люди в желтых одеждах. Один из этих людей держит в руках красный камень. Вот он положил камень на ладонь, рассматривает его… Обезьяна, обезьяна выхватывает с ладони камень, обезьяна убегает. Рядом огромный дворец. Из него ушли люди. Там поселилась стая обезьян. Обезьяна прячет красный камень в нишу между кладкой в свой тайник. Ползет змея. Обезьяна ее боится.

– В какой стране это происходит?

– Мне кажется, в Индии.

– Почему в Индии? Потому что там водятся обезьяны?

– Нет. Не поэтому. Просто я знаю: это Индия.

– Может быть, Африка? Где-то в Африке?

– Нет, Индия. И рядом храм индуистский.

– Почему из дворца ушли люди?

– Не знаю. Дворец – как крепость. Внешние стены образуют каре – за ними большой внутренний двор. И лестницы, много крутых лестниц. Башенки ажурные. Обезьяны сидят на стене и смотрят вдаль. Там очень красивый вид на реку.

Несколько дней после освобождения от успокоительных Агния была спокойна. А потом вдруг забилась в истерике:

– Пожар, надо спасать, там дети…

Стучала в дверь палаты, требовала, чтобы ее выпустили. Потом, когда ее привязали к кровати, тихо скулила и плакала.

– Вы мне не верите, – сказала Филиппу.

С такой горечью сказала, что у Филиппа дыхание перехватило.

Но что он, шизофреничек не видел? Видел! И на практике в клинике много наблюдал, и в жизни. Не похожа Агния была на шизофреничку, не похожа и все.

На следующий день Филипп нашел в интернете сообщение о пожаре в соседнем городке. Загорелся деревянный дом на окраине. Родители были на работе. В доме заживо сгорели трое детей.

«Каждый день случаются десятки, сотни пожаров, – увещевал себя Филипп, – и в этих пожарах гибнут люди. Почему Агния “видит” одно и не “видит” другое? Почему она говорила об этом пожаре? А может быть, не об этом? Просто случайное совпадение с бредом сумасшедшей? Нарушилась химия мозга – до сих пор достоверно неизвестно, почему она нарушается – почему в мышлении пропадают причинно-следственные связи».

Следующим утром притихшая Агния сидела в саду. Она уже не вспоминала о пожаре.

«За что это ей? – пронеслось в голове у Филиппа. Но он решительно отогнал эту мысль: – Сам-то с ума не сходи. Больше, больше критичности, Филипп Алексеевич, вы же все же психиатр».

– Как вы себя чувствуете? – спросил.

Агния подняла на него глаза полные слез.

Весна, уходит.
Плачут птицы.
Глаза у рыб полны слезами, —

вспомнил Филипп хокку. – Как ее лечить-то? Хотя бы до стойкой ремиссии вытянуть. Она уже год здесь. Нельзя же допустить, чтобы она всю жизнь провела в психбольнице. Пусть хотя бы институт закончит».

– Вы любите японскую поэзию? – спросила Агния. —

В небе такая луна,
Словно дерево спилено под корень:
Белеет свежий срез.

«Совпало просто», – подумал Филипп.

– Да, люблю, – сказал вслух.

– Спасибо, что не закалываете меня, как раньше. Мне гораздо лучше стало. Я обещаю: буду вести себя хорошо.

«К сожалению, – подумал Филипп, – не от тебя зависит. Химия мозга! Ею невозможно управлять силой воли».

– Вы думаете, что я не смогла бы притвориться? Сделать вид, что со мной все в порядке? Что я не вижу ничего и не слышу? – Агния внимательно следила за реакцией доктора. – Я могла бы! Но я действительно хочу освободиться от этих видений. Я хочу вылечиться, Филипп Алексеевич. Я уже поняла, что мне никто не верит. Я поняла это. Я поняла, что ничем не смогу помочь. Это никому не нужно – видеть будущие несчастья. Люди хотят жить сейчас. И так, наверное, правильно. Иначе мир погрузится в сумятицу. Знать будущее – это лишнее. И я – не хочу. Так помогите мне, доктор. Освободите меня от этого моего знания. Совесть моя не чиста, понимаете? Когда вы знаете, что будет, и не в вашей власти это изменить, – ваша совесть страдает. Помогите, доктор.

Было слышно, как шелестит листва на ветру.

– Жизнь свою обвил
Вокруг висящего моста
Этот дикий плющ, —

сказала Агния. – И еще мне нравится:

Майские дожди
Водопад похоронили —
Залили водой.

Это гипербола, конечно, так не бывает. Водопад нельзя залить дождем. Я не хочу оставаться в больнице всю жизнь. Но я не могу и выйти отсюда. Как я буду жить со всем этим своим знанием? Я от бессилия действительно сойду с ума. Помогите, доктор.

Хрупкая девушка с янтарными глазами просит его о помощи. А он, Филипп Алексеевич Воздвиженский, лучший ученик на курсе и в интернатуре, ничем не может ей помочь. Нет, он постарается, конечно. То есть это его долг – помогать больным. Но Прохорова на лечении в стационаре уже год. Обычно все же, если случай не безнадежен, пациентов приводят в порядок за полгода. Теперь в больницах подолгу не держат – чуть полегчало – вперед и с песней домой. Но Прохорову держали. Значит, тут не так просто все. То, что шизофреники большие хитрецы – Филипп знал не понаслышке.

Агния притворяется? Обманывает? Все может быть, все может быть. Сумасшедшие бывают очень изобретательными и лживыми.

– Филипп Алексеевич, – позвала Агния, – вы меня слышите?

– Внимательно, – с почтением склонил голову Филипп.

Агния вздохнула и улыбнулась лукаво:

– Тогда не думайте о посторонних. Аналогии здесь ни к чему.

«Она меня еще профессии учить будет, – рассердился Филипп, – но откуда она знает, о чем я думаю?»

– Не знаю, – сказала Агния, – и не всегда так бывает.

Доктору Воздвиженскому пришлось сделать над собой усилие, чтобы не выглядеть растерянным. Еще чего не хватало! Кто здесь доктор, а кто пациент?

– Доктор, – Агния умоляюще смотрела на него, – от вас зависит моя судьба. Обещайте, что сделаете то, о чем попрошу.

Филипп неуверенно кивнул.

– Сегодня в город должен приехать мой жених. Мы не знакомы. Но я знаю, что это мой жених. Не спрашивайте, откуда знаю. Знаю – и все. Его сегодня убьют.

– Может быть, ему позвонить? – спросил Филипп и понял, что сказал глупость.

– Я даже не знаю его имени. Его убьют и ограбят. Два наркомана. На рассвете. Под мостом. Вы сможете этому помешать?

– Я попробую, – Филипп словно издалека услышать свой голос, – попробую.

– Спасибо, – Агния поднялась и пошла вдоль аллеи, изредка оборачивалась и махала доктору рукой.

«Сумасшедшая! – подумал Филипп и неожиданно для себя решил: – Но я попробую. Раз обещал – попробую».

Вообще-то это было нарушением врачебной этики, строго-настрого запрещенные действия – идти на поводу у больных шизофренией, принимать участие в их бредовых действиях, а тем более исполнять их бредовые желания.

Но Филипп пошел на место, указанное Агнией. И опоздал. Агния перепутала время. Молодой парень уже был мертв. Ему уже ничем нельзя было помочь. То, что убийство случилось – Филиппа почти не удивило.

Вызвал полицию. А полиция повезла Воздвиженского в участок. И стала допытываться с пристрастием – в лице старшего следователя Марата Денисовича Кузьмина – какого лешего гражданина Воздвиженского занесло в этот неурочный час на улицу Сельскохозяйственную. И действительно, какого лешего?

В день после убийства доктор Воздвиженский не зашел к Агнии. Не смог. Узнал через тетю Раю, что больная Прохорова целый день лежала, отвернувшись к стене. Однако была спокойна. Внешне спокойна. Филипп знал, что Агния ждет его. Но смалодушничал. «Завтра, завтра». Но доктор Воздвиженский понимал: так долго продолжаться не может. Надо что-то делать. Но что? Агния получала все необходимое лечение. Все необходимое в типичных случаях лечение.

Психиатрическое отделение больницы располагалось в отдаленном флигеле рядом с моргом. Так и «психам» было спокойнее, и не психам. Нормальных людей пугают обезображенные безумием лица. Нормальные люди идентифицируются с ними подсознательно, примеряют на себя непонятные эти состояния, приходят в ужас. А зачем? У них и так что-то болит, раз они в больницу попали, зачем еще эти душевные травмы при созерцании психически нездоровых?

Был у «психов» и свой отдельный садик, обнесенный высоким забором с колючей проволокой. Тетя Рая насадила вдоль дорожек цветов и регулярно выгоняла сохранных на «трудотерапию» – за растениями ухаживать. Постояльцы психиатрического отделения занимались этим с определенным рвением и тщательностью.

Филипп утром обошел палаты, все, кроме палаты Агнии. И вышел в сад.

Все тянул время.

По дорожке порхающей походкой шла медсестра Зоя. В руках – упаковка одноразовых шприцов. В главном корпусе получила. Несла, как драгоценную добычу.

– Добрый день, Филипп Алексеевич! Я пропустила утренний обход?

– Не страшно. Все в порядке. Все в норме.

– Только Прохорова всю ночь рыдала. А вы где были ночью-то?

Зоя смотрела на Филиппа пристально, чуть прищурив глаза.

– Да так…

Филипп сделал неопределенный жест. Не объяснять же, что в полиции показания давал. Выяснится, конечно, тут ничего не утаишь. Но не хотелось объясняться. И не должен он отчитываться.

– А. Понятненько, – медсестра хихикнула, но как-то зло.

– У друзей ночевал…

– А. Понятненько.

И Зоя пошла дальше.

«Зачем соврал? Глупость какая-то», – подумал Филипп.

Цвели поздние флоксы, теплый ветер разносил их запах.

«Каково это, знать будущее? – Филипп поднял с дорожки зеленый кленовый лист. – Я знаю, что этот лист скоро должен был бы стать желтым. Но раньше упал. А лист знает? Ему это знание ни к чему».

– Это глухой лес. Сожженные бревна. Да, это сгоревшая изба. Много солдат. Они в зеленых кафтанах. Это давно было, давно. Форма старинная, – Агния говорила ровным голосом, даже монотонно немного.

Она рассказывала об этой своей галлюцинации и прежнему доктору, и не раз. Тот, прежний, все пытался поймать ее на неточностях. Но напрасно. Агния видела эту картину четко, ее невозможно было сбить вопросами.

– Форма на солдатах петровских времен, я в интернете потом посмотрела, да. Обгорелые тела. Солдаты разбирают завалы. Солдаты не смогли никого спасти. Один молодой солдатик наклоняется, поднимает оплавленный кусок металла. Оглядывается, кладет себе это в карман. Кто-то кричит очень громко. Грузят тела на подводы. На три подводы. Складывают вповалку. Везут. Густой темный лес…

Агния замолчала отрешенно.

– Как часто вы видите эту картину? – спросил Филипп.

– Часто. Как и другие.

– В какое время суток? Ночью?

– Нет, это не сны. Да, ночью тоже бывает. Но это не сны.

– Вы связываете эти… – доктор запнулся, ему не хотелось произносить слово «галлюцинации», – эти видения с какими-то событиями из вашей повседневной жизни? Вы помните, когда вы впервые это увидели?

– Конечно. Но у меня и тогда было ощущение, что я всегда это знала. Но первый раз я не это увидела. Это потом. Первый раз я увидела Индию. Обезьяну с красным камнем, помните, я вам рассказывала? И тоже было – как знание. Как будто это всегда было со мной. Я не испугалась поэтому. Хотя это страшно ведь, да, доктор?

– Если вас не пугают эти картины – то что в них страшного? – доктор Воздвиженский старался говорить отстраненно. – Что вас пугает?

Агния посмотрела на него с недоумением:

– Да хотя бы то, что я это вижу. Зачем? Зачем мне эти знания? Почему я это вижу? И так четко. Я даже чувствую этот запах – он сладкий, запах смерти. Сладкий!

«Попытки суицида у нее не было вроде», – отметил про себя Филипп.

– Нет, не волнуйтесь, – сказала, горько усмехнувшись, Агния, – я ничего с собой не сделаю. Вы ведь поможете мне, доктор? Я не хочу этого видеть. Я не понимаю, зачем? За что?

– Вашей вины здесь нет никакой, – поспешил заверить пациентку Филипп.

– Тогда почему?

– Меняется скорость нейронов, – дежурно произнес Филипп.

– Это я прочла уже. В интернете. Почему это со мной произошло?

– Один процент населения земного шара страдает так же как вы.

– Я об этом тоже читала, – сказала Агния устало.

«И посоветоваться не с кем. Обещали второго доктора в отделение, но все не шлют и не шлют».

Агния кинула лукавый взгляд на Филиппа.

– Филипп Алексеевич, мне мама с детства всегда говорит: «Глаза боятся, а руки делают». Вы не руками, конечно, работаете, а головой, но все равно. Поговорка – универсальная. Вам же все равно придется со мной что-то делать. Вы же не оставите меня?

Филипп с укором посмотрел на пациентку:

– Конечно, Агния. Сейчас есть очень продвинутые лекарства, практически без побочных эффектов. Вам, кстати, новые предписания помогают?

– Спасибо, мне стало легче. Я раньше вообще себя не чувствовала. Как если бы это была не я. Спала все время. Сейчас я читать хотя бы могу.

– Но видения вернулись?

Агния кивнула:

– Вернулись. Когда я спала сутки напролет – они мне не снились. Мне вообще ничего не снилось. Я была – не я.

– Сейчас что вам снится?

– Я редко помню сны.

– И все-таки.

– Недавно, например, снилось, что я подхожу к какому-то дому, перед домом заросший сад. Много цветов. Этот сон мне часто снится. Незнакомое место. Я никогда не была ни в этом доме, ни в этом саду.

– Вы подробно можете описать этот сон?

– Нет. Он, знаете, сон. Там все нечетко, как во сне, – рассмеялась Агния.

– А ваши видения?

Агния погрустнела.

– Вот их я вижу четко. Как наяву.

После обеда в психиатрическое отделение заглянул хирург Леня Шумейко – квадратный крепыш с миниатюрными ручками.

– Как дела?

– Хорошо, – настороженно ответил Филипп.

– А что так невесело? Психи буянят?

– Душевнобольные, – поправил Филипп, – и не буянят, слава богу. Как у вас?

– Что у нас? Режем с утра до ночи русский народ, – хохотнул хирург, – а он все не кончается и не кончается. Я к тебе, Филя, с добрыми намерениями. Предупредить и остеречь. Готов? Не обидишься? Точно? Я – мужик резкий, потому и хирург. А может, наоборот, хирург, потому что резкий. Тут по больничке слушок пошел, что ты гомик.

– Я?! – возмутился Филипп.

– А это нехорошо! У нас это не принято, знаешь ли. Провинция. Мы традиционных взглядов придерживаемся.

– Да я не… я совсем… – лепетал растерянный психиатр.

– Точно?

– Однозначно!

– Тогда слушай. Надо, чтобы тебя кто-то реабилитировал в глазах общественного мнения. Вернее, скомпрометировал. Лучше пусть будет харассмент, чем девиация. Молодой мужик месяцами живет без женщины – непорядок.

– Что ж мне теперь, по проституткам? – Филипп с ужасом представил себя в объятиях жрицы любви.

– Зачем проститутки? Какие проститутки? Полна больница молоденьких медсестер. Вон хоть Зойка ваша. Трахни Зойку. Говорят, у нее четвертый размер.

– Кто говорит? – насторожился Филипп.

– Глаза разуй. Они тебе и скажут. Но я к тебе не по этому делу. Хотя и обязан предупредить как старший товарищ – надо как-то твой целибат ликвидировать. И второй вопрос. У тебя палаты не найдется для моей одной выздоравливающей? С главврачом вопрос утрясу.

– Есть одна свободная, – сказал Филипп.

– Готовь! Завтра с утра приведу ее, свою. И не расстраивайся ты так.

– Неожиданно как-то, – признался Филипп.

– Предупрежден – вооружен. До завтра, в общем.

Вечером медсестра Зоя заглянула в комнату доктора Воздвиженского. Чаю он ей предлагать не стал.

Глава 2

– Знаете ли, мой юный друг, – голос профессора Аркадьева звучал в телефонной трубке так по-родному, что Филипп невольно расплылся в счастливой улыбке, – знаете ли, мой юный друг, если представить, что мы однажды проснемся и большинство людей вокруг нас будут видеть галлюцинации, а меньшинство – нет, то мы, психиатры станем лечить тех, у кого нет галлюцинаций. Ибо в психиатрии нет устоявшегося регламента. Что это я рассказываю вам о прописных истинах? Ах, да. Вы утверждаете, что ваша пациентка Прохорова – не типичная шизофреничка. Так шизофрения вообще не может быть типичной.

– Но, Илья Борисович, здесь речь идет о сомнении в диагнозе априори. Прохорова признает свое состояние, осознает его как болезненное. Хочет от него избавиться. Я вам писал, что она уже год в стационаре, но нет нарушения мышления. Генерализованной тревоги[3] тоже нет.

– Как нет? Если Прохорова ваша галлюцинирует?

– Да, но они повторяющиеся, стабильные, определенные. Прохорова просто хочет от них освободиться.

– Вот и прекрасно! И лечите ее! Шизофрения крайне полиморфична. Но бред, галлюцинации – налицо. Пациентка просит о помощи. Что вам еще нужно?

– Так не помогают нейролептики! Нет никакой положительной динамики. И схизиса[4] нет. Что это значит?

– Так ее лечили – вот и нет схизиса. Мой юный друг, мой вам совет: не увлекайтесь молоденькими, хорошенькими шизофреничками. Во-первых, надо опасаться индуцирования. Во-вторых, только по причине малого клинического опыта вам кажется, что у данной пациентки шизофрения протекает как-то по-особенному. Опять скажу банальную вещь: каждый сходит с ума по-своему. Основной признак психического расстройства – отсутствие в той или иной степени связи с реальностью.

– Так она есть! – Филипп почти кричал. – Есть связь! Прохорова видит будущее! Ее предсказания сбываются!

Профессор молчал.

– Илья Борисович, вы меня слышите?

– Да. Когда я начинал свою врачебную практику – у меня тоже была такая больная. Мне тоже все казалось, что она какая-то особенная. Тоже, кстати, видела «картины» и будущие события.

– Илья Борисович, у вас сохранилась, может быть, ее история болезни?

– Возможно. Я этот случай включил, помнится, в свою кандидатскую. Дочку попрошу на даче на чердаке поискать в архиве.

– Спасибо! – Филипп так обрадовался, как будто обнаружилась панацея от всех болезней на свете. – Огромное спасибо! Жду!

Утренний обход прошел без эксцессов. Даже алкоголики не сильно сегодня рвались домой, пришибленные знаниями о вреде сорокаградусной жидкости, регулярно внедряемые в их сознание доктором Воздвиженским. Только пациентка Кузнецова настойчиво демонстрировала видео на ютюбе: какой-то эпидемиолог рассказывал о том, что эпидемии ковида на самом деле нет, а только искусственно поддерживаемая паника, с целью чипирования человечества.

– Варвара Игоревна, да и бог с ней, с эпидемией. Я посмотрю, я обязательно это посмотрю. Позже. Мне сейчас больными надо заниматься. Вас же здесь никто не заставляет вакцинироваться? Вы в полной безопасности.

– Я против прививок! Они обездвижат наши мозги!

– Очень хорошо вас понимаю. Так вас кто-то заставляет вакцинироваться?

– Вы не понимаете, – в отчаянии шептала Кузнецова, – на Земле останется только один золотой миллиард. А мы все умрем!

– Конечно, умрем. А как же? Обязательно когда-нибудь все умрут. Но что вы предлагаете? Какие наши конкретные действия?

– Я еще не выработала стратегию спасения человечества, – помолчав, призналась пациентка.

– Все в ваших руках!

– Да!

– Действуйте!

«Тревога зашкаливает, двигательная активность повышена – надо успокоительных прибавить. Может, ее случай и подходит к мегаломании. Все же заботиться о судьбах человечества – это мания величия. Или нет? Но здесь присутствует навязчивая идея и явные логические провалы в мышлении. Но может быть, Кузнецова тоже видит будущее? Как Агния? Так, Филипп, ближе к здравому смыслу, ближе…»

Шумейко привел свою пациентку. Лет сорок, в платочке, взгляд уверенно-жесткий, особо контрастирующий с выражением лиц обитателей психиатрического отделения. Определили ее в дальнюю свободную палату.

– Без трепа только, ладно? – предупредил хирург.

– В смысле? – насторожился Филипп.

– Скажи своим, чтобы особенно не распространялись. С главным я, конечно, все утряс, но, знаешь, начнут тебе со всех отделений своих доходяг совать. Тебе это надо? Тебе это не надо.

Филипп пожал плечами.

– Ей лечение какое-то назначено?

– У нее все с собой. Таблетки и постельный режим.

Тетя Рая приняла «кукушонка» без эмоций. Видимо, это принято было в больнице – подкидывать своих пациентов в чужие отделения. Раз палата пустует – почему бы не воспользоваться случаем?

Хмурый Авдей тоже никак не отреагировал на постоялицу. А Зоя – тем более. Она светилась радостной улыбкой целый день. Филипп тоже невольно улыбался, глядя на нее: «Все же не надо так дрожать над своим личным пространством. Тем более, я и не интроверт по сути, а уж тем более не социопат».

– Вы сегодня веселый, – сказала Агния, когда Филипп зашел в ее палату.

Филипп почему-то застеснялся и нахмурился.

– Ну, вот – сбила вам хорошее настроение, не обращайте внимания.

– Как вы себя чувствуете?

– Хорошо. Сегодня мама приедет. Карантин ведь закончился? Филипп Алексеевич, у меня к вам просьба. Успокойте маму. Скажите, что диагноз еще не поставлен окончательно.

– Так и есть. Не поставлен, – Филипп посмотрел Агнии в глаза.

Хотел выглядеть уверенно, но не получилось. Вышел какой-то заискивающий взгляд, скользящий.

– Вы, главное, маме так скажите, остальное – неважно.

Филипп опять смешался.

– О чем сегодня поговорим? – подбодрила его Агния.

– О ваших видениях.

– Их много. Хорошо. Вот это, например. Москва. После войны. Сорок пятый год, осень. Мужчины почти все еще в военной форме. Кое-где даже окна крест-накрест заклеены. Наверное, в эти квартиры еще не вернулись люди. По улице идет старушка. Она в ватнике, шаль такая клетчатая, в крупную клетку сверху – сползла с головы. Она идет на барахолку. В кармане у нее узелок – в нем золотая цепочка и кулон с красным камнем. Она идет менять это на еду. Проходит через дворы. Сейчас ее убьют, – Агния закрыла глаза, – сейчас убьют. Парнишка лет шестнадцати. Ножом. Рыскает по карманам. Находит узелок. Опять рыскает. Больше ничего нет. Убегает.

– Вам страшно, Агния?

– Да. Мне страшно. Зачем я это вижу? Изо дня в день, изо дня в день… Только, пожалуйста, не надо опять этих отупляющих успокоительных. А то я буду врать вам, – Агния лукаво улыбнулась, – буду рассказывать, что я уже ничего не вижу.

– Но вам же страшно.

– Я потерплю. А помните, у Кобо Абэ есть пьеса «Друзья»? Там к человеку приходит целое семейство – на первый взгляд, милые, добрые люди, желающие человеку только добра. Но постепенно «друзья» внедрятся в жизнь хозяина жилища, раздирают всю его жизнь на части. Помните?

– Не читал, – честно признался Филипп.

– Обязательно прочтите! Вам это очень поможет в работе. И вообще в жизни, – смущенно добавила Агния.

«Почему она сегодня не слышит мои мысли?» – подумал Филипп. И вдруг услышал – нет, понял ответ: «Не хочу». Филипп просто знал, что Агния так подумала. Да, она подумала: «Не хочу» – в ответ на его мысленный вопрос. Филипп стряхнул наваждение.

– Тревожные ожидания несчастий вас оставили?

– Да. Пока да.

– Агния, как вы думаете, почему вы предчувствуете одни события и не знаете о других?

– Не знаю, – Агния была озадачена этим вопросом, – а должна?

– Что?

– Должна все будущее видеть?

– Конечно, нет. Но почему вы видите именно определенные события? У вас есть ответ?

– Я подумаю. Это все – и картины, и тревога о будущем – все не из области ума. Вы задаете слишком правильные вопросы для неправильного мира, в котором я живу. С некоторых пор живу.

«Расщепление сознания. Типичная шизофрения», – подумал доктор Воздвиженский.

«Потеряшки-альцгеймеры», как про себя окрестил их Филипп, жили в одной палате и вообще держались друг друга, словно боясь и здесь, в больнице, потеряться и пропасть поодиночке.

– Нас никто не ищет?

– Пока нет.

– Конечно, мы никому не нужны. Но сколько нас смогут здесь держать?

Хорошо бы, старички хотя бы имена свои вспомнили – те, на которые они сейчас откликались, им тетя Рая дала. Вернее, предложила выбрать из нескольких перечисленных ею. Одному понравилось быть Николаем Николаевичем, другому – Александром Сергеевичем.

Николай Николаевич поступил в отделение несколько дней назад, его сняли с поезда, без билета пытался уехать сам не знал, куда и почему и зачем. Александр Сергеевич попал сюда еще при старом докторе.

«Кто-то не помнит прошлого, а кто-то знает будущее. Нормальное отклонение от нормы. Идеалист Платон рассматривал всякое познание всего лишь как припоминание души, воспоминание души своего прошлого опыта».

– Идем в сад гулять? – предложил Филипп. – Сегодня солнечно. Последние теплые денечки…

И осекся. Старички посмотрели на доктора ласково, почти по-отечески.

– Не бойтесь. Нас уже не страшит слово «последние», – грустно улыбнулся Николай Николаевич, – старость и немощь для того и даны, чтобы легче было расставаться с последними денечками. Артподготовка такая перед смертью. Молодым умирать тяжелее.

«Не такие уж они сумасшедшие, – подумал Филипп, – сознание ясное».

В саду вовсю щебетали птицы. Лето уже повернулось на осень, но все же держало тепло – из последних сил.

– Красотища же! – Филипп вдохнул пряный, настоянный на травах и листве воздух.

Старички смотрели на доктора с завистью. У них уже не получалось так беззаботно радоваться.

«Попросить Агнию “поискать” родных потеряшек?» – вдруг подумал Филипп и тут же устыдился этой своей мысли. Психиатр, а верит в галлюцинации! Уму непостижимо! В голове пациентки Прохоровой и без того царит хаос, она только-только стала приходить в себя после убойных доз успокоительных. Волновать ее чужими проблемами? Лечи, доктор, разговаривай с потеряшками, профессиональные навыки забываются в последнюю очередь. Ищи!

– Филипп Алексеевич, – махала обеими руками с крыльца тетя Рая, – вас в ординаторской Прохорова ждет. Мать.

Филипп еще раз посмотрел на ясное синее небо. «Воздух такой ясный и прозрачный, потому что уже почти все отцвело, пыльцы почти нет».

В дверях ординаторской столкнулся с Зоей. Медсестра скользнула пылким взглядом по лицу Филиппа и темпераментно вздохнула. Пошла, не оборачиваясь, по коридору. «А что? Можно и влюбиться. Почему нет?» – мечтал доктор.

Прохорова-старшая была точной копией дочери. Разве что постарше – и то не намного – вполне сестры. Те же русые волосы до плеч, те же янтарные теплые глаза.

– Доктор, ну, как?

– Все хорошо.

– Как? Как хорошо? Агния говорит, что все по-прежнему.

– Есть положительная динамика. Ангелина Михайловна, вы же понимаете, такие сбои в психике быстро не проходят.

– Она уже год учебы пропустила. Может быть, Агнию в Москве показать? Как вы считаете? Или везде все врачи одинаковые?

– Я консультируюсь с коллегами, – уклончиво ответил Филипп.

– Спасибо, что сняли ее с этих ужасных, одуряющих уколов.

Филипп вдруг вспомнил свою маму. Если бы с ним случилось такое – а ведь со всяким может случиться – была бы ли она так же ровна с докторами? Наверное, ведь уже год прошел. Привыкла.

– Сильнодействующие инъекции были необходимы на определенном этапе.

– Ну да, ну да. Так вы считаете, что Агния идет на поправку?

– Так еще сказать нельзя, но Агнии уже явно лучше. Вы мне скажите, как все это произошло? В один ли день?

Ангелина Михайловна растерянно посмотрела на врача:

– Вы разве не знаете?

– Важно еще раз от вас услышать.

В больнице долго был карантин – посетителей не пускали. С одной стороны, так спокойнее было. С другой – связи с родными никакой – ни у пациентов, ни у врачей.

– Агния не рассказывала? Ну да, она же сумасшедшая. Вы так считаете?

– Я так не считаю, – честно признался Филипп. – Но у Агнии определенные трудности в восприятии действительности на данный момент.

– Да, доктор, – обреченно кивнула Ангелина Михайловна.

Около года назад Агния с подругой Надей Лемеховой шли через парк. Собирались в кино, потом в кафе зайти – беззаботно провести вечер. И вдруг Агния накинулась на проходившего мимо мужчину. Кричала: «Убийца!» Вцепилась в мужика так, что подруга оторвать не могла. Подоспевшие прохожие пришли на помощь. Агния билась в истерике, ее скрутили, приехала полиция, Агнию доставили в отделение. А там уже вызвали психиатра.

– А тот мужчина, пострадавший?

– Он заявление писать не стал. Пожалел, наверное. Ясно было, что Агния – не в себе. Она вообще никогда до этого агрессии не проявляла. Очень ровная была – и в отношениях с людьми, и вообще. Добрая. А тут такое. Агния была такая окрыленная, только-только вернулась. На экскурсию ездили они всей группой – на Соловки. Такая умиротворенная вернулась. И вдруг на человека набросилась – ни с того ни с сего…

– Вы знаете фамилию пострадавшего?

– Нет. А зачем?

У Филиппа были мысли по этому поводу, но он не стал их озвучивать, только спросил:

– В карте написано «наследственность не отягощена». Вы всех своих родственников знаете?

Ангелина Михайловна кивнула.

– А по линии отца Агнии?

Явное замешательство.

– Вы в разводе?

– Нет, он пропал, когда Агния была еще совсем маленькая. Просто однажды ушел из дома и не вернулся.

– Искали, конечно.

– Безрезультатно.

«В стране пропадает ежегодно какое-то безумное количество людей – несколько десятков тысяч. Все может быть. Или все-таки склонность к бродяжничеству?»

– Кем он работал?

– Он только из армии пришел. Не успел ничего.

– И вы с его родственниками связь не поддерживаете?

– Сергей детдомовский.

«То есть наследственность очень даже может быть отягощена», – Филипп поставил в карте большой вопросительный знак.

«А что? Он ничего себе, годный, этот Филя, – размышляя Зойка, раскладывая по ячейкам дневные таблетки для пациентов. – Потом, может, и замуж за него пойду. Он по всему – порядочный. Скажу: забеременела. Можно и родить. В Москву заберет. Не останется же он надолго в этой нашей богадельне. Просто надо себя по-умному вести. Перестать глазки строить Константину Ивановичу из главного корпуса. А то он, как дежурства совпадают – сразу к себе зовет, намекает на секс. Дать, конечно, несложно, Иваныч с главврачом дружбан и вообще не противный. Но тут надо все прекратить. Но опять же – по-умному. Отлуп, но под каким-то благородным предлогом. Жене стукануть? Чтобы застала? Теперь уже нельзя – у меня Филя, скандал не нужен. Навязываться не буду. Пусть Филя в следующий раз сам позовет. А с Иванычем придумаю что-нибудь. Обязательно!»

«Дорогая мамочка, – набивал Филипп на клавиатуре, – у меня все хорошо. По-прежнему живу в отделении, но это и удобно. Главврач меня даже и не зовет на летучки – видно, стыдно в глаза смотреть: обещал же квартиру. Так что у меня здесь полный сепаратизм.

Больных немного, и все они с понятными диагнозами. Только одна Прохорова вызывает сомнения по-прежнему, я тебе о ней писал. Советуюсь с Аркадьевым. Учусь!

Папе привет! Целую всех, обнимаю».

Больше Филипп ничего не стал писать – ни про убийство Стаса Завьялова, ни про допрос у следователя. Родителей надо жалеть.

Папа и с мамой жили в Подмосковье, работали там же врачами в поликлинике. Мама педиатром, отец кардиологом. И куда Филиппу было деваться после школы? Конечно, в мед. Поступил в московский вуз легко, даже общежитие дали – мальчишек на курсе было раз, два и обчелся.

Учиться было интересно. Только от вида разрезанных лягушек Филиппа тошнило. А также от разрезанных мышей и собак, не говоря уже о людях. На первом же занятии в анатомичке – еще до хирургического вмешательства в организмы животных – Филипп понял, что будет специализироваться на психиатрии. Там хотя бы не режут.

Среди циничных медиков, а цинизм медикам свойственен, бытует мнение: психиатрию выбирают те, кто чувствует за собой какие-то психические отклонения, чувствуют, с ними что-то не то – вот и специализируются на душевных болезнях – прежде всего с собой разбираются.

Филипп остро почувствовал, что с ним что-то не то, на первой же разрезанной лягушке. Однокурсники спокойно и пытливо рассматривали внутренности земноводной, а Воздвиженского с души воротило. Знал бы он, каково это копаться в психике душевнобольных, – возможно, выбрал бы просмотр внутренностей лягушек.

А к хирургам Филипп всегда относился, как к небожителям. Это же какие нервы надо иметь и силу духа! Прийти на работу в 7.30. В 8.00 уже быть в операционной и резать, резать, резать. И не мышей-лягушек каких-нибудь, а живых людей. Какой же мощи должно быть желание помогать и врачевать!

Кстати о хирургах. Как там подкидыш?

Дверь палаты была закрыта. Филипп постучал, потом еще раз:

– Можно?

Новенькая сидела на кровати, испуганно смотрела на доктора.

– Как самочувствие? Идите в сад – сегодня все гуляют – хорошая погода.

– Спасибо, – опустила глаза новенькая.

– Светлана Максимовна, – припомнил имя «кукушонка», – это входит в оздоровительный процесс. Надо двигаться на свежем воздухе.

– Я позже пойду, – неловко улыбнулась пациентка.

– Обязательно!

«Депрессия», – подумал Филипп. Но вспомнил, что Светлана не его пациентка, ее не надо лечить. Или надо?

– Странная, – заметила, проходя мимо, тетя Рая, – целый день сидит в палате.

– Возможно, после хирургии еще в себя не пришла, после наркоза. Но гулять все же надо.

– Вы прочли «Друзья»?

– Когда? Не успел, – вздохнул Филипп.

«Все же она оторвана от реальности. Не чувствует время? У нее свои отношения со временем».

– Как вам моя мама? – Агния настороженно смотрела на доктора.

– Хорошая мама, – улыбнулся Филипп, – вы очень похожи.

– Только внешне, к сожалению. Мама всегда плыла по воле волн. Я бы тоже так хотела, но не получается. Или вам кажется, что я покорная?

– Покорная? Нет.

Агния рассмеялась:

– Ну, да. Буйная же.

– Теперь уже нет. Вам же легче.

– Сейчас – да. Но вы же знаете – это до поры до времени.

– Вы опасаетесь повторения приступов, – сказал Воздвиженский и осекся.

– Это не приступы, доктор. К сожалению.

– Опишите, что вы чувствуете во время… в то время, когда вас волнуют предчувствия.

Агния помолчала немного, взгляд ее остановился на одной точке. Прохорова словно рассматривала что-то вдали, пытаясь распознать детали.

– Прежде всего – это бессилие. Отчаяние. Мне хочется быть там, но я не могу быть там.

– Где?

– Ну что вы, доктор, – с укором посмотрела Агния на Филиппа, – там, где это все происходит. Я это вижу, чувствую даже запахи – а прорваться сквозь время не могу.

– Сквозь время никто не может прорваться. Это невозможно.

– Тогда почему я это вижу?

Проще всего было бы сказать: это ваши фантазии. Но Филипп уже знал, что это не так. Не совсем так. Ведь были же и пожар, и гибель детей, и убийство Стаса Завьялова – все это было.

– Мы измеряем время по часовой стрелке, – сказала Агния, – и по движению солнца. Но время вообще – изменяемо. Оно в принципе изменяется. Это его свойство. Время – условная категория. Мыслительная. Если мы можем представить прошлое – почему нельзя представить будущее?

«Чистый бред», – подумал Филипп.

– Ну, вот, вы опять, доктор, – с обидой укорила Агния. – Если прошлое существует в нашем воображении, почему будущее не может существовать таким же образом?

– Потому что будущее мы не пережили, – просто ответил Филипп.

– А если пережили?

– Как? Если оно еще не случилось?

– А если случилось? В голове? – Агния потрепала себя по волосам. – Это как-то связано – прошлое и будущее в моей голосе. Я это чувствую. Считаете, что я брежу?

– Нет, нет, говорите, – спохватился Воздвиженский.

– Порой часы обманывают нас,
Чтоб нам жилось на свете безмятежней.
Они опять покажут тот же час,
И верится, что час вернулся прежний.
Обманчив дней и лет круговорот:
Опять приходит тот же день недели,
И тот же месяц снова настает —
Как будто он вернулся в самом деле.
Известно нам, что час невозвратим,
Что нет ни дням, ни месяцам возврата.
Но круг календаря и циферблата
Мешает нам понять, что мы летим[5], —

прочла Агния.

Помолчала, внимательно глядя на Филиппа.

– Прочтите что-нибудь еще, – попросил доктор.

– Все вещи разрушает время,
И мрачной скукой нас томит;
Оно как тягостное бремя
У смертных на плечах лежит.
Нам, право, согласиться должно
Ему таким же злом платить
И делать все, чем только можно
Его скорее погубить[6].

– Спасибо. Вы замечательно читаете стихи.

– Спасибо. Время ведь непознанная категория, правда, доктор? Или вы считаете, что мир познаваем? – улыбнулась Агния.

– Мы стараемся, – кивнул Филипп.

– Только у нас пока плохо получается. Есть белые пятна. Даже в естественных науках. Вы же Наталью Бехтереву читали? А между тем над загадками мозга бился целый научный институт. И не один. А стихи меня мама научила любить. Она всю жизнь хотела преподавать литературу в старших классах. Но образования не хватало – педагогический техникум только. Потом я родилась, и не было уже ни времени, ни сил учиться дальше. Так и осталась учительницей младших классов. Малышня в две смены училась. Я – с ключом на шее ходила. Иногда мама вечером читала мне стихи. Спрашивала: как я их понимаю. «Ребенок развивается нормально», – говорила. На меня времени мало оставалось – чужих детей учила. Доктор, я очень хочу выздороветь! Очень! Вы мне поможете? – Агния с тревогой смотрела на доктора.

– Конечно, – Филипп попытался придать голосу твердость, и это, похоже, получилось.

В палату заглянула Зоя. Скользнула по Агнии равнодушно.

– Филипп Алексеевич, вам какой-то следователь Кузьмин дозвониться не может. Вы к телефону не подходите?

Филипп похлопал себя по карманам, нашел телефон. Отключил еще утром перед обходом. Да, пять звонков с неизвестного номера. Перезвонил.

– Я вас в кэпэзэ посажу, – рявкнул Кузьмин вместо здрасти, – вы срываете следственные действия.

– Я на работе, – строго ответствовал доктор. – Слушаю вас.

– Это я хотел бы вас слушать и лицезреть. Сегодня!

Филипп растерянно посмотрел на Агнию.

– Мне надо идти. Завтра договорим.

– Подождите, – вдруг заволновалась Прохорова.

Встала, заходила по палате, натыкаясь то на тумбочку, то на кровать, словно не видела ничего перед собой.

«Так разволновалась из-за звонка следователя?»

– Агния, что случилось?

Агния отмахнулась, все ходила в тревоге по палате, подошла к окну.

– Вам сейчас звонил человек, у которого будет большое несчастье. Беда!

Только сейчас Филипп заметил, что Зоя все еще стоит в проеме палаты, с интересом наблюдая все происходящее.

Филипп молча встал и закрыл дверь. Получилось невежливо. Но Филиппу хотелось оградить приступ Агнии от чужих глаз. Хотя какая Зоя чужая? Медсестра психиатрического отделения – еще и не такое видела. И все же Филипп закрыл дверь, почти машинально, почти не осознавая что делает.

Агния по-прежнему металась по палате.

– Скажите ему, скажите…Маленькая девочка, она в опасности… Она погибнет, если ее не остановить…

Сгоревших заживо детей, убитого парня под дождем – все разом увидел Филипп.

– Я скажу, обязательно скажу. Как остановить? Вы видите?

– Не успеют. Зеленый дом за кинотеатром знаете?

Филипп не знал.

– Идем, – решительно приказала Агния и рванула на себя дверь палаты, наткнулась на Зою.

– Я знаю, где зеленый дом, – медсестра спокойно отстранила пациентку, – а вам нельзя, на капэпэ не пропустят. А через забор лезть – время терять. Идемте, Филипп Алексеевич. Это недалеко.

Зоя и Филипп бежали, стараясь не натыкаться в сумерках на прохожих. Без курток, в белых медицинских халатах, со всех ног – куда, зачем они бегут? «Каждый сходит с ума по-своему», – ясно услышал Филипп слова профессора. Филиппу казалось, что эта безумная горячечная гонка бесконечна. Но зеленый дом и правда был недалеко.

Зоя увидела ее первой – маленькую девочку, зацепившуюся крохотными пальчиками за подоконник третьего этажа. Филипп и Зоя одновременно вытянули руки вверх, малышка рухнула им на руки почти в тот же миг. Девочка была легкая, как пушинка, но Филипп и Зоя не устояли на ногах. Ребенок громко заплакал. Цела ли? Филипп попытался встать. Из подъезда выбежала женщина, подхватила девочку, прижала к себе.

– Бабушка, я больше не буду, – испуганно лепетал ребенок, заливаясь слезами.

Зоя молча поднялась и пошла куда-то, Филипп догнал ее и обнял. «Шоковое состояние, у меня у самого такое».

Хлынул ливень, холодный не по-летнему. Филипп и Зоя шли, не понимая, куда и зачем.

Глава 3

– Ну что же, поздравляю. Перелома нет, вывих. – Леня Шумейко вглядывался в снимок.

– А у Зои? – спросил Филипп.

– Просто растяжение, ерунда.

Рука у Филиппа разболелась и опухла только под утро. А Зоя вчера еле доковыляла до отделения, ночевать осталась в ординаторской. Утром тетя Рая погнала «инвалидную команду» в главный корпус к хирургам.

– Что у вас вчера за шухер-то был? Где вы так славно покалечились? – допытывался Шумейко.

Зоя и Филипп переглянулись и рассмеялись. Лучше промолчать. А то так недолго и в родное отделение на лечение загреметь. Легче рассказать историю про инопланетян. Де прилетели, руки-ноги повывихивали и улетели. Все правдоподобнее будет звучать.

– Бюллетень тебе выписывать? – спросил Шумейко. – В принципе могу.

– А смысл? Я по месту работы живу.

И только сейчас Филипп вспомнил, что не явился вчера на допрос к следователю Кузьмину.

– А со вчерашнего дня можешь бюллетень выписать?

– Легко!

Филипп решительно набрал номер следователя:

– Марат Денисович? Это Воздвиженский. Вчера руку вывихнул. Не смог прийти.

Кузьмин молчал.

– Алло? Марат Денисович!

– Вчера двое людей в медицинских халатах мою дочь на руки подхватили, когда она из окна выпала. Кто-то из ваших, из больничных. Больше некому.

– Возможно, – сказал Филипп.

– Я сам вечером к вам приду. Вы же в больнице живете?

– Да, после семнадцати у нас часы посещений. Я вам пропуск закажу.

– Какой пропуск? У меня вездеход! – рявкнул Кузьмин и отключился.

Когда жесткую повязку накладывали – Филипп чуть сознания не лишился. Даже попросил обезболивающий укол сделать. А вчера – на нервах был и на взводе – не чувствовал ничего. «Вот оно, свойство психики – анестезирующее. Полное прекращение восприятия информации об окружающей среде и состоянии собственного организма».

Вчера Филипп только об одном думал: он успел, на этот раз – успел. Они с Зоей успели. И мыслью-то это назвать нельзя, и сказать, что он вчера о чем-то думал – нельзя. Филипп просто знал, что так надо – бежать. Да, Агния так и говорит о своих видениях: «Я знаю это». Что в человеке есть помимо разума? Инстинкт? Рефлексы? Подсознание? Болезненное индуцирование сумасшедшими идеями шизофренички? Но девочка ведь была. И она, несомненно, разбилась бы, если бы не Филипп с Зоей, оказавшиеся вовремя у того зеленого дома. В последний момент успели.

«И время, время какое было тягучее, – вспоминал Филипп, – как в замедленной съемке – длинное время. Секунды часами казались, вечностью. Время умеет растягиваться и сжиматься. Может быть, время – это энергия, еще не распознанная наукой?»

Вчера Филипп, конечно, заглянул в палату Агнии.

– Все хорошо.

– Я знаю. Вы на этот раз успели, – спокойно и равнодушно сказала.

Без всяких там «молодцы» и «ура». Как если бы так все и должно было случиться – им с Зоей бежать сломя голову, а девочке остаться в живых.

«Эмоциональная ригидность – один из признаков шизофрении», – машинально отметил доктор Воздвиженский.

– Я просто устала, – еле слышно прошептала Агния, – если бы вы знали, как я устала…

А сам-то боли не чувствовал вчера, а ведь вывихнутая рука должна была болеть. Обязана была болеть!

Шли к своему флигелю. Зоя семенила рядом.

– Зоя, ты настоящий друг! – вдруг сказал Филипп.

Зоя подняла на него глаза. Стояли близко-близко. «Я ее не люблю», – печально подумал Филипп. Зоя вдруг отшатнулась, засмущалась, пошла вперед, потом вернулась.

– Вам бы поспать, Филипп Алексеевич.

– Я еще утренний обход не провел.

– Ничего с ними не случится. Я пройдусь по палатам, все все поймут.

– Да не поправляй ты каждую минуту…

Но Зоя все равно поправила все время сползавшую куртку с плеч доктора.

– Холодно ведь. Идите спать, Филипп Алексеевич.

Филиппу очень хотелось спать, очень. Но он подумал, что если сейчас даст слабину и завалится дрыхнуть – это будет уже через край совсем. Где это видано, чтобы доктор с утра пораньше спать залег? Что он, в конце концов, слабосильный? Подумаешь, вывих. Не землю же ему копать.

– Обезболивающие – всегда с седативным эффектом, – настаивала Зоя, – поспите часок и будете как огурец!

– Я и так как огурец, – проворчал Филипп, но встретил скептический взгляд медсестры и рассмеялся. – Что? Так заметно?

– Еще как!

– Зой, давай никому не рассказывать? – прошептал Филипп.

– О чем? – насторожилась Зоя.

Филипп поморщился:

– Ну, как мы вчера побежали. Чего мы побежали-то?

– Она так убедительно говорила, – пожала плечами медсестра, – как было не побежать? И дом этот я знаю зеленый…

Филипп остановился и пристально посмотрел на Зою.

– Что? Я не подслушивала, не специально, просто мимо шла.

– Я не об этом. Ты веришь, что можно увидеть будущее? Веришь, что Агния действительно увидела то, что может случиться в зеленом доме с девочкой?

– А почему нет? – Зоя удивленно вскинула брови. – Не всем дано, но кто-то это может. Почему не наша Агния?

– Ты меня поражаешь, Зоя! У тебя же медицинское образование! Пусть начальное.

– Среднее!

– Пусть среднее.

– И что? Филипп Алексеевич, вы так говорите, как будто руку не повредили, когда девочку ловили. Это вы меня поражаете! Было же. Все это случилось!

– Ну, да, – потупился Филипп.

– Вот именно.

– Но мы же врачи! – с пафосом выговорил доктор.

– И что?

– Мы – представители естественной науки!

– А мне мои преподаватели рассказывали, что каждый организм уникален, – съязвила Зоя.

– И что? – не понял Филипп.

– А то. У кого-то есть интуиция, у кого-то нет. Что здесь удивительного?

– Ты так считаешь? – Филипп ошарашенно смотрел на Зою.

«Какой же он все-таки наивный», – подумала медсестра.

Филиппу снился морской берег, чайки над легкой рябью бирюзовой воды. Горячий песок обжигал ступни. И все же Филипп преодолел эту желтую, жаркую полоску, отделяющую душную тень от спасительной, нежной влаги. До прекрасной прохладной воды оставался один шаг, когда шелест крыльев раздался за спиной. Филипп обернулся. И ничего. Пустота. Как же так? Ведь он только что шел по песку, а значит, он был, песок. И берег, и тень дерева. Куда все подевалось?

В коридоре – приглушенные голоса и возня. «Вот она, явь». За окном – темно. «Неужели проспал целый день?» Неловко повернулся, оперся на перевязанную руку.

Дверь распахнулась.

– Филипп Алексеевич, я ему говорю: вы спите, – в комнату влетела тетя Рая, – а он…

– Дело, не терпящее отлагательства, – пробасил Кузьмин, – мы же договаривались.

Филипп с трудом поднялся.

– Человек болеет, человек на бюллетени! – зачастила тетя Рая. – Не имеете никакого права…

– Кто? Я не имею? – Кузьмин развернул стул, оседлал его, сложил руки на спинке и замер, рассматривая Филиппа.

– Филипп Алексеевич, – развела руками тетя Рая, – ну и наглость!

– Все в порядке. Мы действительно договаривались.

– Если что – я здесь! – грозно возвестила санитарка.

– Охрана – зверь! – усмехнулся Кузьмин, когда они с Филиппом остались одни в комнате. – А теперь – рассказывай! Отпираться – бесполезняк.

– Какой бесполезняк? – не понял Филипп.

– Бесповоротный. Я записи наружного наблюдения видел.

– Какого наблюдения?

– Ты не проснулся еще, брателла? Вашего больничного наружного наблюдения. И по дороге еще что-нибудь найду, не волновайся. Колись давай, как вы у моего дома оказались?

Краткое содержание чеховской «Палаты № 6» развернулось перед Филиппом во всей своей неприглядной неотвратимости. Нельзя этому человеку, этому следователю Кузьмину правду рассказывать. На принудительное лечение упечет. А коллеги мудро констатируют: острый психоз индуцированного генеза.

Филипп понуро молчал.

– Повторяю вопрос, – жестко выговорил Кузьмин, – как вы оказались возле дома номер пять по Весенней улице?

Филипп молчал. Кузьмин упорно его рассматривал – и так голову поворачивая, и эдак.

Крики, топот в коридоре.

Зоя распахнула дверь:

– Филипп Алексеевич, у нас пожар!

Во дворе Авдей пытался загасить высоко взметнувшееся пламя в бочке.

– Сумасшедший дом, – пробормотал следователь и потянул Воздвиженского к себе, – договорить надо, без нас справятся.

Зоя вопросительно посмотрела на Филиппа. Тот пожал плечами: фокус не удался.

– Филипп Алексеевич, – выкрикнула Зоя решительно, – вам на перевязку надо. Срочно!

– Извините, – Филипп попытался освободиться от крепкой хватки Кузьмина.

– Кстати, к вам тоже вопросы имеются, – следователь бесцеремонно ткнул пальцем в Зою.

Та кивнула, не оборачиваясь, увлекая Филиппа дальше от флигеля отделения. Когда флигель скрылся за деревьями, Зоя остановилась:

– Почему вы не хотите рассказать все как было, Филипп Алексеевич? Не отстанет ведь все равно.

– Что рассказать? – вспылил в отчаянии Филипп. – Как мы по велению сумасшедшей побежали неизвестно куда? Зоя, ты в своем уме?

– Знаете что, – обиделась Зоя, – тогда валите все на меня. Это я вас попросила срочно со мной пойти. С меня спросу никакого.

– А это мысль! – обрадовался доктор, – скажем, что просто пошли гулять.

– Да, пошли проветриться. День тяжелый был. Что, не имеем права?

Филипп и Зоя все же дошли до главного корпуса и даже к хирургу Шумейко заглянули – для конспирации.

– О! – Шумейко радостно распростер объятия. – Герои! Вас уже наградили? Вас для этой цели какой-то хамоватый следователь разыскивал. А что вы там делали-то, возле зеленого дома?

– Мы все под колпаком, – понуро заметил Филипп, – следят денно и нощно. Шагу нельзя ступить без присмотра.

В ординаторской психиатрического отделения тетя Рая поила следователя Кузьмина чаем.

– Успокоительный, – приговаривала, – для наших птенчиков собираю. Пейте! Работа у вас тяжелая, нервная…

– О! Явились! – Кузьмин увидел доктора с медсестрой, насупился и отодвинул чашку с чаем. – Что успели придумать?

– В смысле? – спросил Филипп.

– Птенчики мои, – Кузьмин покосился на тетю Раю, – вы слишком суетитесь: пожар, перевязка срочная… А давайте я вас не буду пытать каленым железом?

– Давайте! – со вздохом облегчения кивнул Филипп.

– Тогда рассказывайте, – Кузьмин сложил на груди руки и уставился на доктора и медсестру, прожигая их взглядом.

– Видите ли, – проворковала Зоя, – простите, как вас по имени-отчеству? Марат Денисович? Марат Денисович, был очень тяжелый день. Мы с Филиппом Алексеевичем решили немного погулять…

– Ага, – кивнул Кузьмин, – выскочили в белых халатах и припустили, не разбирая дороги, ну-ну. Следователю, как доктору, врать нельзя, бесполезно врать следователю.

– Послушайте, Марат Денисович, – начал было Филипп, – какая, в сущности, разница, как мы оказались возле дома, как вы говорите, пять по Весенней улице?

Кузьмин хмыкнул:

– Ну, предположим, никакой.

– Так и не мешайте работать! – отрезала Зоя. – Вы тормозите лечебный процесс!

– Не будете, стало быть, говорить, – цокнул языком Кузьмин.

– Мы вам все уже сказали, – Филипп посмотрел прямо в глаза следователю.

– Доктор, – подала из-за двери голос тетя Рая, – там больному плохо.

И распахнула дверь ординаторской, монументально воцарившись в проеме.

Кузьмин усмехнулся:

– Мушкетеры прямо. Из сумасшедшего дома. Один за всех и все за одного. Круговая порука!

– Раиса Петровна, иду, – Филипп пропустил мимо ушей сарказм следователя.

Тот примирительно протянул руку:

– Я, собственно, спасибо зашел сказать.

Филипп осторожно пожал протянутую руку.

– А почему вы не спрашиваете, за что спасибо? – вдруг вышел из себя Кузьмин.

– За что?

– Слушай, парень, я к тебе по-человечески, а ты, – Кузьмин махнул рукой и, громко топая, вышел.

Филипп устало выдохнул.

Поздно ночью на почту «капнуло» письмо от профессора Аркадьева. Это было даже не письмо – целый фолиант с десятками отсканированных страниц истории болезни Овчинниковой Е.П.

Филипп рассыпался в благодарностях профессору, попытался было читать текст, но буквы плыли перед глазами, никак не желая складываться в осмысленные предложения. «Работоспособность на нуле, – горько констатировал Филипп, – и это еще только начало самостоятельной практики. Не справлюсь я здесь в одиночку».

А утром было уже не до истории болезни неведомой Овчинниковой. Из отделения токсикологии перевели молодую девушку. Таблеток наглоталась. Ее откачали после неудавшегося самоубийства и теперь поместили в психиатрическое отделение. В принципе рутинное исполнение инструкции Минздрава – всем самоубийцам требуется освидетельствование психиатра, раз у человека нарушен базовый инстинкт – инстинкт самосохранения. Однако девушка была в тяжелом, угнетенном состоянии, которое ясно просматривалось даже после транквилизаторов. На контакт не шла, лежала, отвернувшись к стене. Доктор Воздвиженский целый час пытался ее разговорить – все безуспешно. С тяжелым сердцем назначил медикаментозное лечение.

– Ничего, освоится, – шепнула Зоя, – я с ней еще поговорю. Несчастная любовь наверняка.

Потом позвонила Ника. Полгода не звонила – и вот – пожалуйста.

– Как твои дела? – спросила, как ни в чем не бывало.

– Хорошо, – бодро ответил Филипп, боясь, что голос сорвется – выдаст волнение.

– В Москву не собираешься? А я скучаю. Да, представь себе. Скучаю.

Филипп сто раз давал себе обещания – не поддаваться сладостным иллюзиям. Все кончено! Возврата прежнего – не будет. Но от голоса Ники бабочки опять предательски завозились в животе. Голова закружилась. И если бы Филипп был сейчас в Москве – ринулся бы, не раздумывая, к ней, к Нике. Все-таки это было очень правильно – уехать. Очень правильно!

– Меня больные ждут, – Филипп постарался сказать это как можно суше.

– Ну, тогда пока?

Доктор Воздвиженский еще долго сидел, глядя в одну точку. Неужели он ее еще любит? И даже после того, что было? «Филипп, у тебя самолюбие вообще есть?» День был бесповоротно испорчен – в голове крутились прошлые обиды, казалось, давно пережитые и забытые. И этот взгляд Ники, этот взгляд Филипп не забудет.

– Ника, я знаю, что ты встречаешься с Павлом, – выпалил тогда Филипп давно заготовленную фразу.

– Да, и что? – насторожилась Ника.

– Ты не хочешь все же выбрать?

Ника не ответила. Они еще долго гуляли по улицам. А потом Ника повернулась к Филиппу:

– Страшно. А вдруг там не сложится?

И такая пустота была в ее глазах – мертвая пустота. Там не было ни Филиппа, ни Павла – а только копошащееся тупое беспокойство: сложится или нет. И все равно – с кем. Филиппу тогда тоже стало страшно.

А после обеда напились алкоголики. В хлам. Напились и стали куролесить, да так, что пришлось смирительные рубахи на них надевать, к кроватям привязывать.

– Кто пронес спиртное? – допытывался Филипп.

По всему выходило, что некому было снабдить алкоголиков отравой. Посетителей не было, своих Воздвиженский и не подозревал – ни тетю Раю, ни Авдея, ни Зою – невозможно их было заподозрить в таком гнусном деле. Тогда откуда взяли?

– Сглазили нас, – констатировала тетя Рая.

– Раиса Петровна, – с укором выговорил Филипп.

– Точно вам говорю. Этот следователь и сглазил. До него все хорошо было. А как он пришел – вот и пожалуйста.

– «После» – не значит «вследствие».

– Может, и не значит, – упрямилась тетя Рая, – а факт есть факт!

– Тетя Рая, сглаз – это предрассудки!

– Народная мудрость!

«Глупость, народная глупость», – подумал Филипп.

– И не вздумайте в народной мудрости сомневаться! – взгляд санитарки был строг.

«Здесь что, уже все мои мысли читают? Или я уже вслух разговариваю? Сам с собой?»

– И вашу Агнию сглазили, нашу Агнию, – поправилась санитарка.

– Все сложнее, тетя Рая, все сложнее.

– Может, и сложнее. Вам виднее – вы человек ученый. Филипп Алексеевич, а может, это кукушонка, она порчу навела? – санитарка поразилась этой своей догадке, прикрыла рот рукой. – Не пойму, откуда злоба идет. Но только она есть!

– Раиса Петровна, вы же в Бога верите.

– И что? Если Бог есть, то и нечистая сила есть, – пробормотала санитарка, махнула рукой и пошла по длинному больничному коридору.

Обиделась. «И что я так держусь за этот материальный мир? Уперся. В науке полно белых пятен. И вообще, одна только квантовая физика чего стоит – все вверх ногами перевернула. Конечно, в материальном мире жить легче и понятнее. Но не все, совсем и вовсе не все можно объяснить материальным. Нет уж, Филипп, не сбивайся. Ориентируйся на то, чему тебя учили».

Лучший способ пролить свет на таинственное и необъяснимое – искать материальную основу; с этой мыслью Филипп решительно направился в палату Агнии.

– Я придумал вам задание! – радостно сообщил доктор. – Вы описывали дворец где-то в Индии. Вы по-прежнему видите эту картину?

Агния кивнула.

– Хорошо видите? Можете поискать этот дворец на картинках в интернете?

– Да, найду.

– Вы сегодня что-нибудь видели?

Агния кивнула.

– Можно я буду записывать на диктофон?

– Хотите подловить меня на неточностях, – в словах Агнии слышалась горечь разочарования, – прошлый доктор тоже все про детали расспрашивал. Думал, что я вру, придумываю. А ведь известно: вранье плохо запоминается.

Филипп молча приподнял перевязанную руку.

– Тогда, конечно. Да. – Агния помолчала немного, всматриваясь в какую-то неведомую даль. – Пустой город. Совершенно пустой город. В городе чума. По улицам идет человек. Это врач. Он идет к больному. На нем маска с длинным клювом. Маска с длинным носом. Высокие сапоги и черный плащ. В кармане у врача красный камень. Врач верит, что камень оградит от болезней и спасет при заражении. Но врач все же заболел. Он знает, что умрет через две недели. И он снова идет по городу, идет по пустым улицам. Темно. На окне – горшки с цветами. Красные цветы, цветы красные, но не розы, не знаю, как называются. Врач вынимает из кармана камень, кладет в один из горшков сверху. Так кладет, чтобы камень был виден. Проходит три года. Хозяйка пересаживает цветок. Улица уже шумная – чума отступила. Женщина находит камень. Вот – она его разглядывает, смотрит через него на свет. Кидает в коробку с домашними мелочами, с иголками и нитками. Да, там еще пуговицы. Да. А тот доктор выжил. Он вскрывает себе нарывы. Сам. Льет на воспаление какую-то жидкость. Доктор почти в беспамятстве, но он это делает.

Агния замолчала.

– Врач вернул себе камень? – неожиданно для самого себя спросил Филипп.

– Да. Вернул. Он пришел к тому дому. Долго разговаривает о чем-то с хозяйкой. И та отдала ему камень. Но она через неделю умерла.

– От чумы?

– Нет. Просто умерла. Не знаю от чего.

– Агния, обычно ваши видения статичны. Ограничены во времени. А здесь оно течет – две недели, три года, неделя. Как вы думаете, с чем это связано?

– Не знаю.

«Трансцендентальненько, – подумал с горечью Филипп, – но в принципе объяснимо»[7].

– И еще. В ваших видениях везде есть красный камень. Почти везде. Только когда вы рассказывали о сожженном ските, там ведь не было красного камня?

– Он там был, – твердо сказала Агния.

– Он там был, но вы его не видели?

– Но он там был, – Агния вскинула удивленный взгляд на доктора.

– А вот этот камень, он в вашей реальной жизни когда-нибудь появлялся?

– Мне мама когда-то подарила перстень с рубином. Но он искусственный, ширпотреб.

– Он жив, – обрадовался Филипп, – этот камень? А можно попросить маму его принести?

– Конечно.

«Так-то лучше. Материальное – это наше все! От этого и будем плясать».

Агния печально посмотрела на доктора и прочла:

– Милый друг, иль ты не видишь,
Что все видимое нами —
Только отблеск, только тени
От незримого очами?
Милый друг, иль ты не слышишь,
Что житейский шум трескучий —
Только отклик искаженный
Торжествующих созвучий?..[8]

«Сговорились, – подумал Филипп, – меня мистикой с ума сводить сегодня. Не поддамся!»

– В общем, – сказал вслух, – вы поищите тот заброшенный дворец в Индии. Это важно. Очень важно!

Когда позвонил Кузьмин и в приказном порядке велел явиться в отделение полиции, Филипп даже обрадовался – хоть с одним убежденным материалистом поговорить. А то тут сплошной тонкий мир со всех сторон обступает – не продохнуть.

Всю дорогу Филипп вспоминал о великом Сеченове. Как его выдающееся научное открытие, предопределившее пути развития физиологии нервной системы и создания научной психологии, гнобили различные мракобесы. Сеченов доказал еще в девятнадцатом веке, что в основе всяких психических явлений лежат физиологические процессы, которые могут быть изучены объективными методами. Рефлексы. И никакой мистики и загадок! К следователю Кузьмину Филипп явился вполне воодушевленным и успокоенным.

– Итак, – пророкотал следователь Кузьмин, – на чем мы остановились?

«А ведь мозг реагирует на галлюцинации точно так же, как на реально увиденное человеком, в мозгу те же процессы идут – и при галлюцинациях, и при действительных событиях. Я это видел своими глазами на энцефалограмме, – пронеслось в голове у Филиппа. – Чистый оксюморон».

– Что-что? – полюбопытствовал Кузьмин.

«Что? Опять? Я вслух разговариваю сам с собой?»

Кузьмин снова спрашивал, как Филипп оказался на Сельскохозяйственной улице в десять вечера. Филипп в который раз отвечал, что просто гулял.

– Так и запишем, – с угрозой проговорил Кузьмин, – «гулял». Так и запишем. И возле дома пять по Весенней улице гулял, и на месте убийства – гулял.

– Послушайте, – Филипп все же потерял самообладание, – вы бы лучше местных наркоманов потрясли.

– Вам что-то известно? – насторожился Кузьмин.

– Нет, – твердо сказал Филипп.

Следователь прищурился и с минуту внимательно рассматривал доктора.

– Вы мне врете, – наконец произнес задумчиво, – только я не могу понять, зачем? Мы ведь поймали тех наркоманов, со всеми уликами на кармане взяли. Филипп Алексеевич, зачем вы мне врете?

– Поймали – и хорошо. И чудненько. Я могу идти? Какие ко мне претензии?

– За дачу ложных показаний предусмотрена уголовная ответственность согласно статье триста седьмой уголовного кодекса Российской Федерации.

– Какой смысл мне вам врать? – поежился Филипп.

– Ну, не знаю. Например, вы знали о готовившемся преступлении…

– Откуда?

– Например, вы его организатор.

– Чего?! – возмутился Филипп. – Вы с ума сошли? Я организовал двух наркоманов на убийство и грабеж?

– А откуда вы знаете, что их было двое, наркоманов? В глаза смотреть! – во всю глотку заорал Кузьмин.

Филипп даже рукой заслонился. Той, что не перевязана была. «Когда-нибудь кончится этот тяжелый день?»

– Что, день был тяжелый? – сочувственно спросил следователь.

«Избец котенку, – обреченно подумал доктор, – у меня – паранойя. Или еще хуже – шизофрения: я думаю вслух и не замечаю этого. Раздвоение сознания!»

– От следователя ничего нельзя скрыть. Я все равно докопаюсь, я упертый, упоротый даже, – Кузьмин внимательно вглядывался в Филиппа, а тот вдруг нервно задрожал и попросил воды.

– Благодарю, – зубы Филиппа стучали о край стакана.

– Ты пойми, мил человек, – ласково заговорил Кузьмин, – я ж к тебе со всей душой. Ты дочку мою спас. Представляешь, теща говорит – на секунду отвлеклась, а малая уже внизу плачет. Это все ты, ты ее спас. Вот пострадал, здоровьем рисковал. Что ж, думаешь, я тебя обижу? Да не в жисть не обижу. Но у меня рефлекс. Профессиональный! Я должен до правды докопаться. И поверь, я докопаюсь! Сопротивляться – бесполезно! А то вон, нервишки совсем расшатались у тебя. А тебе ведь еще лечить надо. Людей! Как будешь врачевать, когда самому медпомощь нужна?

Филипп чуть не плакал – так ему себя стало жалко. Он вдруг почувствовал себя одиноким-одиноким, беспомощным и слабым, никчемным и скуксившимся.

И решился: рассказал все. И о сгоревших детях, которых увидела Агния Прохорова, и об убийстве, которое она предсказала, и, конечно, о той беде, которая должна была случиться, но не случилась на Весенней улице в зеленом доме. Выложил все. И даже не следил за реакцией Кузьмина. Просто говорил, говорил, опустив глаза. А когда посмотрел, наконец, на следователя – понял: тот без усмешки его слушает – внимательно и сочувственно.

– Почему сразу все не рассказал?

– Ты бы посчитал меня сумасшедшим, – легко перешел на «ты» Филипп.

– С какой стати? – пожал плечами Марат.

– С такой стати, что так не бывает, – горячо заговорил Филипп, – это все противоречит здравому смыслу и абсолютно антинаучно – вот с какой стати.

– Не знаю, чему вас там в медицинском учат, а жизнь меня научила: бывает абсолютно все. Все, понимаешь. И я уже ничему не удивляюсь.

– И ты не считаешь меня сумасшедшим? – недоверчиво спросил Филипп.

– Ну, с придурью, конечно, интеллигентской, – Марат изобразил роденовского мыслителя, – это такие, знаешь, особенности, имеющие, наверное, отношение к психике, но…

– Дай мне слово: если ты вдруг увидишь, что я схожу с ума – ты мне скажешь об этом. Сначала – мне!

– Ну, хорошо, скажу.

– Обещаешь? И врачам меня не сдашь?

– Не сдам. А ты сам себя вылечишь? Ну, если что?

Филипп судорожно стал припоминать, кто из психиатров сам себя лечил. Но на ум пришел только эксперимент Розенхана[9] и хирург, который на зимовке в Антарктиде самостоятельно удалил себе воспаленный аппендикс. И еще вспомнил, что при захоронении старателя материалистических рефлексов Ивана Михайловича Сеченова его мощи оказались не тронуты тленом. И это, несомненно, не соответствовало никакому материализму. Но тогда люди еще и до квантовой физики не додумались. И даже Павлов еще не ввел термин «Высшая нервная деятельность». Так что открытия Сеченова – арифметика примитивная. С тех пор мир стал гораздо сложнее. Гораздо! Да, Бехтерев еще в психиатрической клинике лечился, дозанимался в студенчестве до галлюцинаций – вот и лечился.

– Я просто не знаю, что со всем этим делать, понимаешь? – в отчаянии выкрикнул Филипп.

– Да!

– Точно? Понимаешь?

– Да! – Марат широко перекрестился. – Вот тебе крест святой.

Филипп добрался до своей коморки уже за полночь. Отделение тихо спало, погруженное в тусклый дежурный свет.

Филипп сел к компьютеру, открыл письмо Аркадьева.

«Больная Овчинникова рассказывает о своих галлюцинациях спокойно. Галлюцинации стабильны, повторяющиеся, правдоподобные. Пациентка видит и последовательно, внятно излагает одни и те же картины. Чаще всего Овчинникова рассказывает о пустом городе, видимо, пораженном чумой. Видит врача, который прячет красный камень в цветочной горшке…»

Филипп не верил своим глазам. Профессор Аркадьев беспристрастно описывал в истории болезни своей давней пациентки и сожженный скит в дремучем лесу, и старинный индийский заброшенный храм, и послевоенную Москву… И красный камень.

Глава 4

– Люда, ты бы пошла, вон, йогой занялась, – из коридора доносились властные покрикивания тети Раи, призывающие тянуть шею выше, выше, ногу дальше, дальше, а Зоя уговаривала суицидную пациентку не смотреть на стену. – Вставай давай. Не нарушай больничный порядок.

Пациентка упорно не хотела разговаривать. И вообще ничего не хотела – ни йоги, ни еды, ни прогулок. Ни белого света.

– Люд, что, такая уж любовь? А ты в курсе, что это только гормоны? Важная, конечно, в организме вещь, но, извини, травиться из-за них… У тебя родители есть? Мозг находится в мире, а мир находится в мозгу. Кант сказал – а не какой-нибудь хрен с горы! Я лекции Черниговской слушала на ютюбе о мозге. Ты знаешь такую? Это в смысле, что напридумаем себе в голове иллюзий, а потом не знаем, как с ними жить. Трезво надо на жизнь смотреть, трезво. Мозги-то мы тут тебе поправим, это точно, ты не волнуйся. У нас, знаешь, какой доктор хороший! У-у! Замечательный доктор.

Люда повернулась:

– Да, хороший. Смешной.

– Чего это смешной? – насторожилась Зоя. – Хороший! Тебе повезло. Он, знаешь, как с пациентами возится? Он вообще в больнице живет натурально. С утра до ночи лечит. Родители у тебя есть?

– В другом городе. Мама. Она не знает. – Людмила села, наконец, на кровать, пригубила чай из кружки.

– И каша сегодня вкусная, – Зоя пододвинула тарелку, – ешь, пока не остыла. Тебе циничной надо стать – всем им назло. Броню отрастить. Тогда уже влюбляйся на здоровье – тебя уже ничего не проймет.

– Я не смогу, – вяло отмахнулась Люда.

– Еще как сможешь! Это первое дело – броня. И тогда посмотришь: все вокруг тебя скакать будут.

Зоя скрючила руки перед собой, как у зайчика, и заскакала по палате, высоко поднимая колени.

Люда рассмеялась.

– Ну. – Улыбалась Зоя. – А ты говоришь. А то они твою слабину чуют – и давят, и давить будут. А ты не поддавайся! Ты где учишься-работаешь?

– На почте.

– Не, на почте – не престижно. Надо что-нибудь другое придумать. Ну, ничего. Мы твою жизнь здесь обмозгуем. Тетю Раю привлечем. Она у нас, знаешь, какая мудрая? Мудрейшая! И вот что я тебе скажу: самые циничные люди – самые ранимые. Они потому и выбрали такой холодный путь – для защиты. И раз ты такая – чуть что – травишься, у тебя другого выхода нет. Плевать на все и всех!

– Я не смогу, – прошептала Люда.

– А выхода нет, – нахмурила брови Зоя. – Надо жить! Но жить – по-умному.

Люда вдруг резко оттолкнула тарелку с кашей, которую, было, придвинула ближе.

– А ты ведь не притворяешься. Ты ведь и правда циничная, – и Люда опять легла на кровать и отвернулась к стене.

Зоя посмотрела на больную, вернее, на ее затылок, посмотрела, постояла, качаясь с пятки на носок. Да и вышла молча из палаты.

Зойка пошла в первый класс и за новой, интересной учебной кутерьмой не сразу заметила, что в доме происходит что-то страшное. Отец теперь подолгу не возвращался с вахты – и раньше-то дома бывал раз в полгода на неделю, а теперь вообще перестал появляться. Мать целыми днями лежала в гостиной на диване, отвернувшись к стене. Продукты из холодильника пропали. Что совсем плохи дела, Зойка поняла, когда соседка тетя Рая зазвала ее к себе, накормила вкусным борщом и велела приходить каждый день.

– После восьми всегда дома бываю. Хоть покормлю тебя.

С работы мать уволили за прогулы. Медсестрой работала в поликлинике. Тетя Рая иногда брала Зойку с собой – полы в больнице помыть, отстегивала за это копеечку. Потом мать забрали в больницу – в психиатрическое отделение. «Реактивная депрессия» диагноз. Подлечили вроде. Но на прежнюю работу мать не вернулась. Устроилась полы мыть в пяти домах многоподъездных. Так они с Зойкой их и мыли, подъезды эти. Мать и сейчас их драит. Зойка помогает в выходные. По-настоящему мать к жизни так и не вернулась. Отец ни копейки за все эти годы не прислал. Может, тоже умер?

Филипп утром мысленно готовился к разговору с профессором Аркадьевым. Пытался сформулировать вопросы лаконично. Но все же, пораженный своим открытием сходства галлюцинаций, да нет – видений, которые присутствовали в описаниях обеих пациенток, не находил точных слов. «Да что я? – решил, наконец. – Илья Борисович – свой человек. Все правильно поймет. Нет паранойи! Нельзя везде каверзы видеть!»

И началась обычная больничная кутерьма утреннего обхода, а к обеду приехала родственница за потеряшкой Александром Сергеевичем. И вовсе он оказался не Сергеевич, а Владимирович, и не Александр, а Олег. Впрочем, теперь это уже не имело значения. Дочь, усталую женщину с куцым хвостиком волос, Олег Владимирович узнал, но как-то без энтузиазма обнял.

– У меня, Филипп Алексеевич, – говорила женщина, – дома Паркинсон и вот Альцгеймер. Мама еще жива – и тоже не в себе.

Филипп поднес палец к губам, кивнул на Олега Владимировича.

– А, – отмахнулась дочь, – он все равно ничего не понимает, а если и поймет – забудет через минуту.

– Вы бейджик сделайте. Олегу Владимировичу и маме своей. Пришпильте на какое-нибудь видное место на одежде. Имя, фамилия, адрес, телефон. На случай, если потеряется опять.

Дочь равнодушно кивнула.

– За что мне все это? Знаю, скажете: не за что, а для чего?

– Не скажу, – помотал головой Филипп.

Торжественно проводили нашедшегося потеряшку. Тетя Рая – со слезами радости. В семье все лучше, чем в казенном заведении. Вот только Николай Николаевич остался теперь один. Одиноко ему будет. Не к алкоголикам же его переселять.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Мегаломания – бред величия.

Вернуться

2

Turbidus (лат.) – приведенный в волнение.

Вернуться

3

Генерализованное тревожное расстройство – психическое расстройство, характеризующееся общей устойчивой тревогой, не связанной с определенными объектами или ситуациями.

Вернуться

4

В данном случае «схизис» – расщепление личности.

Вернуться

5

С. Маршак.

Вернуться

6

Н. Карамзин.

Вернуться

7

Трансцендентность – философский термин, характеризующий то, что принципиально недоступно опытному познанию или не основано на опыте.

Вернуться

8

Владимир Соловьев (1853–1900) – русский религиозный мыслитель, мистик, поэт и публицист.

Вернуться

9

Кратко суть эксперимента Розенхана состояла в том, чтобы отправить в психиатрические больницы совершенно здоровых людей и понять, распознают ли их симуляцию врачи. Эксперимент проходил в два этапа. На первом этапе 8 здоровых людей отправились на прием к психиатрам. Они жаловались на слуховые галлюцинации. Все врачи диагностировали психическое расстройство: у одного – маниакально-депрессивный психоз, у остальных – шизофрению. Когда актеры оказались в стенах больницы, они перестали прикидываться и вели себя как обычные, здоровые люди, говоря медперсоналу об отсутствии проблем. Но к ним никто не прислушивался, а главным условием выписки являлось полноценное прохождение предписанного лечения, которое заключалось в приеме психотропных препаратов. Один из актеров даже начал вести дневник, записывая все, что происходит в больнице, но его записи были неинтересны медсестрам. Зато в его истории появился новый диагноз – графомания.

Вернуться