Фриц Лейбер
Мечи Ланкмара. Сага о Фафхрде и Сером Мышелове. Книга 2

Fritz Leiber

THE SWORDS OF LANKHMAR

Copyright © 1968 by Fritz Leiber

SWORDS AND ICE MAGIC

Copyright © 1977 by Fritz Leiber

THE KNIGHT AND KNAVE OF SWORDS

Copyright © 1988 by Fritz Leiber

All rights reserved

© Т. В. Голубева, перевод, 2002

© Н. В. Маслова, перевод, 2002

© И. Г. Русецкий (наследник), перевод, 1995

© И. Г. Шаргородская, перевод, 2002

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Мечи Ланкмара

1

– Насколько я понимаю, нас ждут, – сказал коротышка, продолжая идти вдоль очень древней и высокой стены к широким распахнутым воротам. Словно ненароком рука его скользнула по рукоятке тонкого меча.

– Как ты ухитрился на расстоянии полета стрелы… – начал было гигант, но осекся. – А, понял. Оранжевый головной платок Башабека. Режет глаз, как шлюха в храме. А где Башабек, там и его молодчики. Не надо тебе было прекращать платить взносы Цеху Воров.

– Да тут дело не только во взносах, – отозвался коротышка. – У меня начисто вылетело из головы, что нужно поделиться с ними добычей, когда я стянул те восемь бриллиантов из храма Паучьего Бога.

Гигант неодобрительно прищелкнул языком:

– Никак не могу понять, почему я связался с таким бесчестным мазуриком, как ты.

Коротышка пожал плечами:

– Я торопился. За мной гнался Паучий Бог.

– Ага, я помню: он высосал кровь из твоего напарника, который стоял на стреме. Но теперь-то у тебя есть бриллианты, чтобы расплатиться?

– Мой кошель не толще твоего, – заявил коротышка. – А у тебя он не толще бурдюка в похмельное утро. Если, конечно, ты кой-чего не зажал, о чем я подозреваю уже давно. Да, кстати: вон тот безобразно жирный тип, стоящий между двумя мордоворотами, – не хозяин ли это таверны «Серебряный угорь»?

Верзила прищурился, кивнул, потом укоризненно покачал головой:

– Поднимать такой шорох из-за какого-то паршивого счета за бренди!

– Да уж, тем более что счет этот всего в ярд длиной, – согласился коротышка. – Что из того, что ты вдобавок расколотил и сжег два бочонка бренди, когда скандалил вчера вечером в «Угре»?

– Когда в кабацкой драке на тебя лезут вдесятером, приходится прибегать к любым подручным средствам, – возразил гигант. – И согласись, они порой бывают нетрадиционными.

Он снова, прищурившись, взглянул на кучку людей, стоявших в открытых воротах, и, немного помолчав, добавил:

– Там, кажется, и кузнец Ривис Райтби… и вообще почти все, кому могли задолжать в Ланкмаре два приличных человека. И с каждым наемный мордоворот, а то и не один. – Гигант, словно бы невзначай, попробовал, легко ли выходит из ножен его громадный клинок – тонкий, но тяжелый, словно двуручный меч. – Скажи, когда мы в прошлый раз уходили из Ланкмара, ты-то хоть уплатил по каким-нибудь счетам? У меня тогда не было ни гроша, но у тебя должны были оставаться деньги после работы на Цех Воров.

– Я сполна расплатился с Джохом Ловкие Пальцы за починку плаща и за новую куртку из серого шелка, – быстро отозвался коротышка и тут же нахмурился. – Может, я заплатил еще кому-то, то есть точно, что заплатил, но вот не припомню кому… А скажи: та мосластая рыжая девица – ну вот та, что прячется за элегантным человеком в черном, – это не с ней ли у тебя были тогда неприятности? Ее рыжие лохмы бросаются в глаза как… как черт знает что. А вон еще три – тоже выглядывают из-за своих вооруженных спутников, – разве не было у тебя неприятностей и с ними, когда мы покидали Ланкмар?

– Я не знаю, что ты имеешь в виду под неприятностями, – пожаловался гигант. – Я спас девушек от их покровителей, которые обращались с бедняжками просто по-хамски. Уверяю тебя, когда я наказывал их сутенеров, девушки очень весело смеялись. А потом я обращался с ними просто как с принцессами.

– Это уж точно, и потратил на них все деньги и драгоценности, что у тебя были, потому и остался без гроша. Но ты не сделал для них одного – не стал сам их покровителем. Поэтому им пришлось вернуться к своим прежним сутенерам, и теперь им остается лишь держать на тебя зуб.

– Чтобы я стал сутенером? – возмутился верзила. – О женщины!.. Но я вижу в толпе и твоих девушек. Забыл с ними расплатиться?

– Нет, взял у них в долг и позабыл вернуть, – пояснил коротышка. – Ну-ну, делегация по встрече, похоже, в полном составе.

– Говорил я тебе, нужно было войти в город через Главную заставу, там мы сразу затерялись бы в толпе, – проворчал верзила. – Так ведь нет: я сдуру послушал тебя и пошел через эту забытую богом Крайнюю заставу.

– А вот и нет, – отозвался собеседник. – У Главной заставы мы не смогли бы отличить наших недругов от простых прохожих. А здесь мы по крайней мере знаем, что все против нас, если не считать стражи сюзерена, на которую, впрочем, я тоже не очень бы полагался: ее могли подкупить, чтобы она закрыла глаза, когда нас будут убивать.

– Ну почему ты решил, что им так уж хочется нас убить? – возразил гигант. – Они должны считать, что мы возвращаемся домой с богатейшими сокровищами, добытыми в самых разных концах света во всяких заварухах. Конечно, кое-кто может иметь против нас что-то личное, однако…

– Они же видят, что за нами не движется вереница носильщиков или тяжело нагруженных мулов, – рассудительно перебил коротышка. – Как бы то ни было, они полагают, что, убив нас, смогут поделить между собой ценности, если таковые у нас окажутся. Обычное дело, так поступают все цивилизованные люди.

– Цивилизация! – презрительно хрюкнул верзила. – Я порой удивляюсь…

– …зачем тебе потребовалось пересечь горы Пляшущих Троллей, отправиться на юг, подстричь бороду и узнать, что бывают девушки с безволосой грудью? – докончил коротышка. – Послушай, мне кажется, что наши кредиторы и прочие недоброжелатели взяли себе в подмогу и третье «м», кроме мечей и мускулов.

– Ты имеешь в виду магию?

Достав из мешка моток тонкой желтоватой проволоки, коротышка ответил:

– Не будь эти два седобородых типа в окнах второго этажа чародеями, они ни за что не стали бы так злобно пялиться на нас. И потом, на хламиде у одного из них я заметил астрологические знаки, а в руке у другого – волшебную палочку.

Путники приблизились к заставе уже достаточно, чтобы острый глаз мог разглядеть такие подробности. Стражники в вороненых доспехах торчали, как столбы, бесстрастно опершись на копья. Лица людей, стоявших за воротами, были тоже бесстрастны, и только девицы улыбались язвительно и злорадно.

Верзила сварливо проговорил:

– Значит, они попытаются разделаться с нами с помощью чар и заклятий. А если не получится, в ход пойдут дубинки и всяческое режущее и колющее оружие. – Он покачал головой. – Столько ненависти из-за жалкой кучки монет. Ланкмарцы неблагодарны. Они не ценят той атмосферы, какую создаем мы в городе, не понимают, как мы щекочем им нервы.

Коротышка пожал плечами:

– На сей раз они решили пощекотать нас. Такое вот своеобразное гостеприимство. – Своими ловкими пальцами он скрутил на конце проволоки затяжную петлю и замедлил шаг. – Разумеется, – заметил он, – мы не обязаны возвращаться в Ланкмар.

Верзила разозлился:

– Нет, обязаны! Повернуть сейчас назад было бы трусостью. К тому же нам больше нечего делать.

– Ну, не исключено, что какие-нибудь приключения остались и за пределами Ланкмара, – мягко возразил коротышка, – правда лишь несерьезные, для людей трусоватых.

– Не исключено, – согласился верзила, – однако и крупные и мелкие всегда начинаются в Ланкмаре. Что ты собираешься делать с этим проводом?

Коротышка затянул петлю вокруг навершия рукоятки своего меча и, оставив гибкую проволоку волочиться по земле, пояснил:

– Я заземлил меч. Теперь любое смертельное заклятие, ударив в мой обнаженный клинок, уйдет в землю.

– И матушка-земля чуть поежится? Смотри не наступи на проволоку.

Предупреждение было весьма к месту: проволока тянулась за мечом ярдов на десять.

– Сам не наступи. Это меня Шильба научил.

– Ох уж эта твоя болотная крыса, вообразившая себя чародеем! – язвительно воскликнул гигант. – Почему он сейчас не с нами – мог бы сделать несколько контрзаклятий.

– А почему не с нами твой Нингобль? – спросил в ответ коротышка.

– Он слишком толст, ему трудно путешествовать. – В этот миг путники уже проходили мимо невозмутимых стражников. Зловещая атмосфера за воротами уже сгущалась буквально на глазах. Внезапно верзила широко ухмыльнулся приятелю. – Давай не станем наносить им слишком уж серьезных ран, – предложил он зычным голосом. – Я не хочу, чтобы наше возвращение в Ланкмар было хоть чем-то омрачено.

Едва путники ступили в пространство, окруженное недоброжелательными лицами, как незамедлительно разразилась буря. Чародей в балахоне со звездами завыл, как волк, и, воздев руки, выбросил их в сторону коротышки с такой силой, что, казалось, его кисти неминуемо должны были оторваться и улететь. Однако они не улетели, а из его растопыренных пальцев вырвался столб голубоватого огня, призрачного в ярком солнечном свете. Выхватив меч, коротышка направил его кончик на чародея. Голубое пламя протрещало вдоль клинка и явно ушло в землю, потому что коротышка ощутил в руке лишь мгновенную дрожь.

Чародей, по-видимому лишенный воображения, повторил маневр с тем же результатом и воздел руки в третий раз. Но теперь коротышка уловил ритм его движений и, когда руки чародея опустились, взмахнул длинной проволокой, так что она хлестнула по лицам и телам головорезов, окружавших оранжевотюрбанного Башабека. Голубое пламя, или что там это было, с треском разрядилось в молодчиков, и те, заверещав, рухнули в корчах на землю.

Между тем второй чародей метнул в гиганта свою волшебную палочку, за ней последовали еще две, которые он, казалось, извлек прямо из воздуха. Верзила, с неимоверной быстротой выхватив свой чудовищный меч, стал ждать приближения первой палочки. К его удивлению, в полете она превратилась в серебристого ястреба, выставившего вперед для атаки серебристые же когти. При еще более внимательном рассмотрении она превратилась в длинный серебристый нож с крылышками по бокам.

Нимало не смущенный этими чудесами, верзила, действуя громадным мечом с такой легкостью, словно это была фехтовальная рапира, ловко отразил его концом летящий кинжал, и тот вонзился в плечо одного из головорезов, сопровождавших хозяина «Серебряного угря». Со вторым и третьим кинжалами он обошелся тем же манером, и в результате еще два его недруга получили болезненные, однако несмертельные раны.

Они взвыли и тоже рухнули, причем не столько от боли, сколько от ужаса перед таким сверхъестественным оружием. Но не успели они долететь до земли, как верзила, выхватив из-за пояса нож, метнул его левой рукой в своего противника – чародея. Седобородый то ли был убит наповал, то ли успел уклониться, но, во всяком случае, тут же пропал из виду.

Тем временем первый чародей, скорее всего из упрямства, направил в коротышку четвертый разряд, но тот, взмахнув проводом заземления, хлестнул им по окну, откуда вылетела голубоватая молния. Неизвестно, попал он прямо в седобородого или только в раму; во всяком случае, послышался громкий треск, оглушительное блеяние, и первый чародей тоже исчез.

Надо отдать должное собравшимся у ворот телохранителям и наемным убийцам: буквально через два удара сердца после столь блистательного отражения чародейских атак они, понукаемые своими нанимателями (а сводники – своими девками), бросились вперед, топча раненых и неистово размахивая своим колющим, режущим и оглушающим оружием. Разумеется, их было не менее пятидесяти против двоих, но и тут от них потребовалась известная отвага.

Коротышка и верзила, молниеносно встав спина к спине, проворно заработали оружием, отражая первый натиск и стараясь скорее нанести как можно больше легких ран, нежели поражать противника наверняка. У верзилы появился в левой ладони топор с короткой ручкой, обухом которого он для разнообразия легонько прохаживался по черепам, а коротышка, в дополнение к своему дьявольски колючему мечу, вооружился длинным ножом, которым действовал так же ловко.

Поначалу численный перевес нападавших только мешал им, поскольку они путались друг у друга под ногами, тогда как оборонявшейся парочке более всего угрожало быть заваленной массой своих раненых недругов, которых толкали в спину товарищи по оружию. Через какое-то время бой принял осмысленный характер, и начало казаться, что верзиле и коротышке придется перейти к более опасным ударам и что даже это, вероятно, им не поможет. Звон закаленной стали, топот тяжелых башмаков, яростные рыки, вырывавшиеся из плотно сжатых ртов, и возбужденное верещание девиц слились в такой невообразимый шум, что стража у ворот стала беспокойно озираться по сторонам.

Но тут надменному Башабеку, который соизволил наконец лично принять участие в схватке, верзила неуловимым движением топора снес ухо и несколько повредил ключицу, и к тому же девицы прониклись романтичностью всего происходящего и принялись подбадривать отбивающуюся парочку, что надломило боевой дух как сводников, так и головорезов.

Атакующие уже готовы были удариться в паническое бегство, когда внезапно на улице, ведшей к площади перед заставой, зазвенели шесть труб. Их пронзительные звуки ударили по изрядно потрепанным нервам нападавших, и те вместе со своими нанимателями бросились врассыпную, причем сводники не забыли утянуть за собой предательниц-шлюх, а поверженные наземь молниями и летучими кинжалами мордовороты кое-как заковыляли следом.

В скором времени площадь опустела, если не считать двух победителей, шеренги трубачей у начала улицы и стражников за воротами, смотревших в противоположную сторону, словно ничего и не случилось, а также сотни, если не больше, пар крошечных и искрасна-черных, как дикая вишня, глазок, которые внимательно наблюдали за происходящим из-под решеток сточных люков, из дыр в стенах и даже с крыш. Но кто же берет во внимание или даже просто замечает крыс – тем более в таком древнем и населенном таким количеством паразитов городе, как Ланкмар?

Гигант и коротышка еще несколько ударов сердца свирепо оглядывались, потом, переведя дух, оглушительно расхохотались, спрятали в ножны оружие и уставились на трубачей спокойно, но не без любопытства.

Трубачи расступились по обе стороны улицы, ряд копейщиков за ними повторил тот же маневр, и вперед вышел почтенный, чисто выбритый, строгого вида человек в черной тоге, окаймленной узкой серебристой лентой.

Полным достоинства движением он поднял руку и серьезно проговорил:

– Я – гофмейстер Глипкерио Кистомерсеса, ланкмарского сюзерена, и вот эмблема моей власти.

С этими словами он продемонстрировал небольшой серебряный жезл с пятиконечной бронзовой морской звездой на конце.

Приятели чуть кивнули, словно желая сказать: «Ладно, верим тебе на слово».

Повернувшись к верзиле, гофмейстер достал откуда-то из тоги свиток, развернул его, быстро пробежал текст и осведомился:

– Это ты – Фафхрд, варвар с севера и скандалист?

Немного подумав, гигант ответил:

– А если и так, то что же?

Гофмейстер снова справился о чем-то в своем пергаменте и повернулся к коротышке:

– А ты – прошу меня извинить, но тут так написано – тот самый ублюдок, которого давно подозревают в грабежах, воровстве, мошенничествах и убийствах и прозывают Серым Мышеловом?

Коротышка сдвинул на затылок капюшон и сказал:

– Может, это и не ваше дело, но мы с ним известным образом связаны.

Как будто столь уклончивых ответов оказалось достаточно, гофмейстер, дав пергаменту со щелчком свернуться в трубочку, засунул его назад в тогу и проговорил:

– В таком случае мой владыка желает вас видеть. Вы можете оказать ему услугу, весьма выгодную и для вас тоже.

Серый Мышелов поинтересовался:

– Ежели всемогущий Глипкерио Кистомерсес имеет в нас нужду, то как же он допустил, чтобы на нас напали и чуть не убили хулиганы, только что сбежавшие отсюда?

Гофмейстер ответил:

– Если бы вы позволили убить себя подобной шпане, то уж наверняка не справились бы с заданием, вернее, с поручением, которое имеет в виду мой повелитель. Однако время не ждет. Следуйте за мной.

Фафхрд и Серый Мышелов переглянулись, дружно пожали плечами, а затем кивнули. Чуть важничая, они двинулись за гофмейстером, копейщики и трубачи зашагали рядом, и вскоре вся процессия ушла тем же путем, которым и пришла. Площадь опустела.

Если не считать, разумеется, крыс.

2

По-матерински ласковый западный ветерок задувал в коричневые треугольные паруса, и стройная боевая галера вместе с пятью пузатыми судами-зерновозами, находясь в двух сутках пути от Ланкмара, плавно двигались в кильватерном строю по Внутреннему морю древней страны Невон.

Клонился к вечеру один из тех погожих голубых дней, когда море и небо, окрашенные одним цветом, неоспоримо доказывают справедливость гипотезы, взятой недавно на вооружение ланкмарскими философами: дескать, Невон – это гигантский пузырь, поднявшийся из вод вечности вместе с континентами, островами и огромными самоцветами, которые ночью превращаются в звезды и плавают по внутренней поверхности этого пузыря.

Сидевший на юте последнего и самого большого из зерновозов Серый Мышелов выплюнул за подветренный борт шкурку от сливы и расхвастался:

– В Ланкмаре нынче не жизнь, а малина! Не успели мы после многомесячных скитаний вернуться в Город Черной Тоги, как тут же получили непыльную работенку от самого сюзерена, причем с оплатой вперед.

– Мне уже давно не внушают доверия всякие непыльные работенки, – зевнув, отозвался Фафхрд и пошире распахнул свою подбитую мехом куртку, чтобы мягкий ветерок поглубже проник в заросли у него на груди. – Вдобавок нас выставили из Ланкмара столь поспешно, что мы не успели даже засвидетельствовать свое почтение дамам. Однако должен признать, что могло быть и хуже. Тугой кошель – лучший балласт для любого двуногого корабля, особенно если у него есть каперское свидетельство, дающее ему право действовать против дам.

Шкипер Слинур со скрытым одобрением посмотрел на гибкого человечка в сером и его франтоватого высокого приятеля-варвара. Шкипер «Каракатицы» был холеный человек средних лет, одетый во все черное. Он стоял подле двух мускулистых босых матросов в черных куртках, которые крепко держали громадное рулевое весло «Каракатицы».

– И что вам, мошенники, известно об этой непыльной работенке? – мягко поинтересовался Слинур. – Вернее, что сообщил вам благороднейший Глипкерио относительно цели и темной предыстории этого путешествия?

После двух суток спокойного плавания неразговорчивому шкиперу захотелось наконец обменяться если не мнениями, то хотя бы сомнениями и полуправдами.

Из висевшей у гакаборта сетки Мышелов с помощью кинжала, который он называл Кошачьим Когтем, выудил еще одну фиолетово-черную сливу и, не раздумывая, ответил:

– Этот флот сюзерена Глипкерио везет зерно в подарок Моварлу из Восьми Городов за то, что тот выгнал мингольских пиратов из Внутреннего моря и, возможно, отвратил нападение степных минголов на Ланкмар через Зыбучие земли. Моварлу нужно зерно для своих фермеров и охотников, превратившихся в горожан и солдат, и особенно для армии, которая как раз сейчас освобождает пограничный город Клелг-Нар от мингольской осады. А мы с Фафхрдом, если можно так выразиться, небольшой, но сильный арьергард, которому поручено проследить за зерном и другими более деликатными частями дара Глипкерио.

– Ты имеешь в виду этих? – Слинур указал большим пальцем на левый борт.

Под словом «эти» он имел в виду дюжину больших белых крыс, сидевших в четырех серебряных клетках. Благодаря шелковистым шубкам, белым кругам вокруг глаз и в особенности короткой и вздернутой верхней губе, из-под которой у каждой торчали два длиннющих резца, крысы напоминали компанию высокомерных и скучающих потомственных аристократов; с поистине аристократической скукой в глазах следили они за тощим черным котенком, который сидел, вцепившись когтями в поручень правого борта, словно желая держаться от крыс подальше, и изучал их издали с весьма обеспокоенным видом.

Фафхрд протянул руку и почесал котенку загривок. Тот выгнул спину, на миг забывшись в этом чувственном наслаждении, но тут же отодвинулся в сторону и снова стал озабоченно пялиться на крыс, как и оба рулевых в черных куртках, которые, казалось, были возмущены и вместе с тем напуганы необычными пассажирами с юта.

Мышелов облизал с пальцев сливовый сок и ловко подхватил языком капельку, грозившую сбежать вниз по подбородку.

– Нет, я имею в виду, главным образом, не этих породистых подарочных крыс, – ответил он шкиперу и, неожиданно присев, значительно прикоснулся пальцами к надраенной дубовой палубе, после чего пояснил: – Я, главным образом, имею в виду ту особу, что находится сейчас внизу, ту, что выгнала тебя из шкиперской каюты, а теперь настаивает на том, что этим крысам нужно солнце и свежий воздух, – по-моему, странный способ ублажать хищников, живущих в темных норах.

Кустистые брови Слинура поползли кверху. Он подошел поближе и зашептал:

– Ты полагаешь, что барышня Хисвет не просто сопровождает крыс, а сама является частью дара Глипкерио Моварлу? Но она же дочь самого крупного ланкмарского зерноторговца, который разбогател, продавая Глипкерио хлеб.

Мышелов загадочно усмехнулся, но ничего не ответил.

Слинур нахмурился и зашептал еще тише:

– А ведь верно, я слышал, поговаривали, будто ее отец Хисвин уже подарил свою дочь Глипкерио, чтобы заручиться его покровительством.

Фафхрд, который попытался снова погладить котенка, но лишь загнал его за бизань-мачту, услышав последние слова, обернулся.

– Да ведь Хисвет еще ребенок, – укоризненно проговорил он. – Девица весьма чопорная. Не знаю, как там насчет Глипкерио, он показался мне большим развратником (в Ланкмаре это не было оскорблением), но ведь Моварл – северянин, хотя и житель лесов, и, я уверен, любит лишь статных и дородных женщин.

– То есть женщин в твоем вкусе, да? – заметил Мышелов, глядя на Фафхрда из-под полуприкрытых век. – Желательно поупитаннее?

Фафхрд сморгнул, словно Мышелов ткнул его пальцем под ребро. Потом пожал плечами и громко спросил:

– А что в них особенного, в этих крысах? Они умеют делать всякие штуки?

– Ага, – с омерзением подтвердил Слинур. – Они играют в людей. Хисвет научила их танцевать под музыку, пить из кубков, держать крошечные копья и мечи, даже фехтовать. Сам я этого не видел и видеть не хочу.

Нарисованная шкипером картина поразила воображение Мышелова. Он представил, что стал ростом с крысу, дерется на поединках с крысами, которые носят кружевные жабо и манжеты, крадется по лабиринтам их подземных городов, становится большим любителем сыров и копченостей, начинает обхаживать какую-нибудь стройную крысиную королеву и, когда муж, крысиный король, застает их врасплох, дерется с ним в темноте на кинжалах. Но тут Мышелов заметил, что одна из крыс пристально смотрит на него через серебряные прутья ледяными, нечеловеческими голубыми глазами, и мысль эта ему тут же разонравилась. Несмотря на теплое солнышко, он вздрогнул.

Слинур между тем сказал:

– Не должны животные изображать людей.

И шкипер «Каракатицы» устремил мрачный взгляд на безмолвных белых аристократов.

– А вы слыхали легенду о… – начал было он, но умолк и покачал головой, как будто решив, что это будет уже слишком.

– Парус! – раздался крик из «вороньего гнезда». – Черный парус с наветренного борта!

– Что за судно? – крикнул в ответ Слинур.

– Не знаю, шкипер. Видна только верхушка паруса.

– Не спускай с нее глаз, парень, – скомандовал Слинур.

– Слушаюсь, шкипер.

Слинур принялся расхаживать взад и вперед по палубе.

– У Моварла паруса зеленые, – задумчиво проговорил Фафхрд.

Слинур кивнул.

– У илтхмарцев белые. У пиратов в основном красные. Когда-то черные паруса были у ланкмарцев, но теперь их поднимают лишь на погребальных барках, которые далеко от берега не отходят. По крайней мере, я никогда не слыхал…

Мышелов перебил:

– Ты говорил тут что-то о темной предыстории этого плавания. Почему темной?

Слинур подвел друзей к гакаборту, подальше от крепышей-рулевых. Проходя под румпелем, Фафхрд вынужден был пригнуться. Склонив друг к другу головы, все трое уставились на бурун за кормой.

Наконец Слинур проговорил:

– Вас долго не было в Ланкмаре. А вам известно, что это не первый караван с зерном, отправленный к Моварлу?

Мышелов кивнул:

– Нам говорили, что был еще один. Но он исчез, попал в шторм, я думаю. Тут Глипкерио что-то натемнил.

– Их было два, – лаконично отозвался Слинур. – Пропали оба. Бесследно. И шторм тут ни при чем.

– А что же тогда? – спросил Фафхрд и оглянулся на распищавшихся крыс. – Пираты?

– Моварл к тому времени уже отогнал их далеко на восток. Оба каравана, как и наш, шли под конвоем галеры. И оба вышли в хорошую погоду с попутным западным ветром. – Слинур тонко улыбнулся. – Глипкерио, понятное дело, не сказал вам об этом – боялся, что вы откажетесь. Мы, как моряки и ланкмарцы, должны выполнять свой долг и стоять за честь города, но в последнее время у Глипкерио были трудности с подбором специальных агентов, которых он любит посылать на задания как запасную силу. У него, конечно, варят мозги, у этого нашего сюзерена, хотя он использует их, в основном чтобы мечтать о посещении иных вселенских пузырей в водолазном колоколе или водонепроницаемом корабле, а сам между тем развлекается с дрессированными девицами, наблюдает за дрессированными крысами, откупается от врагов Ланкмара золотом и расплачивается с алчными союзниками Ланкмара зерном, а не солдатами. – Слинур крякнул. – А Моварл уже выходит из терпения. Угрожает, что, если не будет зерна, он отзовет патруль, сдерживающий пиратов, объединится с кочевниками-минголами и напустит их на Ланкмар.

– Чтобы северяне, пусть даже не живущие в снегах, объединились с минголами? – возмутился Фафхрд. – Да быть того не может!

Слинур посмотрел на него и ответил:

– Вот что я скажу тебе, северный ты ледосос. Ежели б я не считал такой союз возможным, и даже весьма, и ежели б Ланкмар не находился поэтому в страшной опасности, то ни за что я не пошел бы с этим караваном – долг там не долг, честь не честь. То же самое и Льюкин, командор галеры. Кроме того, я не думаю, что в противном случае Глипкерио послал бы Моварлу в Кварч-Нар своих благороднейших дрессированных крыс и лакомую Хисвет.

Что-то проворчав, Фафхрд недоверчиво спросил:

– Так ты говоришь, что оба каравана пропали бесследно?

Шкипер отрицательно покачал головой:

– Первый – да. А обломок второго нашел один илтхмарец, шедший на торговом судне в Ланкмар. Это была палуба одного из зерновозов. Она была буквально оторвана от бортов – кто и как это сделал, илтхмарец даже боялся предположить. К чудом сохранившемуся куску поручней был привязан шкипер зерновоза, который погиб явно всего несколько часов назад. Лицо у него было обглодано, а тело буквально изжевано.

– Рыбы? – предположил Мышелов.

– Морские птицы? – выдвинул свою версию Фафхрд.

– А может, драконы? – раздался третий голос – высокий, звонкий и веселый, словно у школьницы.

Собеседники обернулись, и Слинур, чувствуя за собой вину, быстрее всех.

Барышня Хисвет была ростом с Мышелова, но, судя по ее лицу, запястьям и лодыжкам, много тоньше. На ее нежном лице с чуть удлиненным подбородком алел маленький рот с припухлой верхней губкой, вздернутой как раз достаточно для того, чтобы были видны два ряда жемчужных зубов. Цвет ее кожи был кремовато-белый, с двумя пятнами румянца на высоких скулах. Прекрасные прямые волосы, совершенно белые и лишь кое-где тронутые серебром, спускались челкой на лоб, а на затылке были схвачены серебряным кольцом и болтались, словно хвост единорога. Белки` глаз казались фарфоровыми, радужная оболочка была темно-розовой, а большие зрачки – черные. Тело скрывалось под свободным платьем из фиолетового шелка, и лишь время от времени ветер обрисовывал какой-либо фрагмент девичьей фигуры. Фиолетовый капюшон платья лежал на спине, рукава с буфами туго облегали запястья. Кожа на босых ногах была того же цвета, что и на лице, лишь чуть розовели кончики пальцев.

Девушка быстро посмотрела в глаза по очереди всем троим:

– Вы шептались о гибели караванов. – В ее голосе слышалось обвинение. – Фи, шкипер Слинур. Мы все должны быть смелыми.

– Вот-вот, – согласился Фафхрд, с радостью подхватив новую тему. – Отважного человека не испугает и дракон. Мне не раз доводилось видеть, как морские чудовища – с гребнями на спине, рогатые, иногда даже двуглавые – резвятся в морских волнах возле скал, которые моряки называют Когтями. Я их не пугался – важно было лишь смотреть на них повелительным взглядом. Как здорово они играли: драконы догоняли драконих, а потом… – Тут Фафхрд набрал в грудь побольше воздуха и рявкнул так, что рулевые подскочили: – Хрюпс! Хрюпс!

– Фи, воин Фафхрд, – с чопорным видом отозвалась зардевшаяся Хисвет. – Как вы нескромны! Сексуальные игры драконов…

Но Слинур повернулся к Фафхрду и, схватив его за руку, закричал:

– Тише ты, идиот! Разве не знаешь, что сегодня ночью мы будем проходить мимо Драконьих скал? Накличешь ты нам беду!

– Во Внутреннем море нет никаких драконов, – смеясь, заверил его Фафхрд.

– Но кто-то же раздирает корабли на части, – упирался Слинур.

Воспользовавшись этой перепалкой, Мышелов отвесил три поклона и подошел к Хисвет.

– Мы были лишены удовольствия лицезреть вас на палубе, барышня, – учтиво проговорил он.

– Увы, сударь, солнце меня не любит, – очаровательно просто ответила та. – Но теперь оно уже скоро зайдет, и лучи его не столь жгучи. К тому же, – передернувшись не менее очаровательно, продолжала она, – эти грубияны-матросы… – Девушка осеклась, увидев, что Фафхрд и шкипер «Каракатицы» перестали спорить и приближаются к ним. – О, я не имела в виду вас, милый шкипер Слинур, – заверила она, протягивая руку и почти касаясь его черной куртки.

– А не угостить ли вас, барышня, налитой солнцем и освеженной ветерком черной сархеенмарской сливой? – изящно взмахнув в воздухе Кошачьим Когтем, осведомился Мышелов.

– Думаю, нет, – ответила Хисвет, не сводя глаз с тонкого острия. – Нужно бы отправить Белых Теней в каюту, пока не наступила вечерняя прохлада.

– Верно, – с льстивым смешком поддакнул Фафхрд, догадавшись, что девушка имеет в виду белых крыс. – Как мудро, маленькая госпожа, вы поступили, позволив провести им день на палубе, чтобы они не стремились к Черным Теням; я имею в виду их свободных черных собратьев и очаровательных стройных сестер, которые, уверен, есть у нас в трюме.

– На моем судне нет крыс – ни дрессированных, ни каких-то других, – громко и сердито сказал Слинур. – Думаешь, у меня здесь крысиный бордель? Прощу прощения, барышня, – быстро добавил он. – Я хотел сказать, что обычных крыс на борту «Каракатицы» нет.

– Впервые в жизни вижу столь благословенный зерновоз, – решив проявить терпимость, заметил Фафхрд.

На западе пунцовый солнечный диск коснулся моря и сплющился, как мандарин. Хисвет оперлась спиной о гакаборт прямо под высоким рулевым веслом. Справа от нее стоял Фафхрд, слева Мышелов, который оказался рядом с сеткой со сливами, висевшей подле серебряных клеток. Заносчивый Слинур отошел к рулевым и принялся о чем-то с ними беседовать, а может, только делал вид, что беседует.

– Вот теперь я съела бы сливу, воин Мышелов, – мягко попросила Хисвет.

Как только услужливый Мышелов отвернулся и стал изящнейшими движениями ощупывать сетку в поисках самого зрелого плода, Хисвет вытянула правую руку и, даже не взглянув на Фафхрда, медленно провела растопыренными пальцами по его мохнатой груди, собрала в горсть пучок волос, больно ущипнула, после чего нежно пригладила ладошкой взъерошенную растительность.

Когда Мышелов повернулся назад, ее рука уже была опущена. Девушка томно поцеловала свою ладонь и той же рукой сняла сливу с кончика кинжала. Чуть-чуть пососав плод в том месте, где его проколол Кошачий Коготь, она передернулась.

– Фи, сударь, – надула губки девушка. – Вы обещали, что она будет налита солнцем, а она совсем холодная. И вообще к вечеру все охлаждается. – Хисвет задумчиво огляделась. – Вот воин Фафхрд весь пошел гусиной кожей, – сообщила она, потом вдруг вспыхнула и укоризненно зажала рот ладошкой. – Запахните куртку, сударь. Это спасет от простуды вас и от замешательства девушку, которая привыкла видеть обнаженными лишь рабов.

– А вот эта будет, пожалуй, вкуснее, – окликнул стоявший подле сетки Мышелов.

Хисвет улыбнулась и бросила ему сливу, которую уже попробовала. Он швырнул ее за борт и кинул ей вторую. Она ловко поймала ее, поднесла, чуть сдавив, к губам, печально, однако с улыбкой покачала головой и бросила сливу назад. Мышелов, тоже ласково улыбаясь, поймал ее, кинул за борт и бросил девушке третью. Эта игра продолжалась довольно долго. У плывшей за «Каракатицей» акулы разболелся живот.

Осторожно переступая лапками и не сводя глаз с левого борта, к молодым людям приблизился черный котенок. Фафхрд мгновенно схватил его, как хороший генерал в пылу битвы хватается за любую благоприятную возможность.

– А вы видели корабельного котенка, маленькая госпожа? – спросил он, подходя к Хисвет и держа зверька в своих громадных ладонях. – Мы должны считать «Каракатицу» его кораблем, потому что он сам прыгнул на борт, когда мы отплывали. Смотрите, маленькая госпожа. Его нагрело солнышко, он теперь теплее любой сливы.

С этими словами он протянул ладонь, на которой сидел котенок. Но Фафхрд не учел, что у котенка есть на все своя точка зрения. Увидев, что его подносят к клеткам с крысами, котенок вздыбил шерстку и, когда Хисвет протянула руку, чтобы взять его, обнажив при этом в улыбке верхние зубы и пролепетав: «Бедненький бродяжка», яростно зашипел и стал отбиваться передними лапками с выпущенными когтями.

Охнув, Хисвет отдернула руку. Не успел Фафхрд отшвырнуть котенка прочь, как тот вскочил ему на голову, а оттуда – на самый верх рулевого весла.

Мышелов бросился к Хисвет, одновременно кляня Фафхрда на чем свет стоит:

– Олух! Деревенщина! Ты же знал, что эта тварь совсем дикая! – Затем, повернувшись к Хисвет, он тревожно спросил: – Вам больно, барышня?

Фафхрд сердито замахнулся на котенка; один из рулевых тоже подскочил, видимо полагая, что котятам расхаживать по рулевому веслу не положено. Длинным прыжком котенок перемахнул на поручень правого борта, поскользнулся и, вцепившись когтями в дерево, закачался над водой.

Между тем Хисвет отнимала у Мышелова руку, а тот все твердил:

– Дайте я осмотрю ее, барышня. Даже крошечная царапина, сделанная грязным корабельным котом, может быть крайне опасна!

Девушка же игриво отвечала:

– Да нет, милый воин, говорю вам, все в порядке.

Фафхрд подошел к правому борту, исполненный решимости швырнуть котенка в воду, но как-то уж так случилось, что вместо этого он подставил болтающемуся зверьку ладонь и поднял его на поручень. Зверек незамедлительно укусил его за большой палец и взлетел на мачту. Фафхрд едва удержался, чтобы не взвыть от боли. Слинур расхохотался.

– Нет, я все же осмотрю, – властно проговорил Мышелов и силой завладел рукой Хисвет.

Девушка дала ему немного подержать ее, потом вырвала ладонь, выпрямилась и ледяным тоном заявила:

– Вы забываетесь, воин. К ланкмарской барышне не имеет права прикасаться даже ее собственный врач, он трогает лишь тело ее служанки, на котором барышня показывает, где у нее болит. Оставьте меня, воин.

Разобиженный Мышелов отступил к гакаборту. Фафхрд принялся сосать укушенный палец. Хисвет подошла и встала рядом с Мышеловом. Не глядя на него, она ласково проговорила:

– Вам следовало попросить меня позвать служанку. Она очень хорошенькая.

На горизонте виднелся лишь кусочек солнца величиной с край ногтя. Слинур окликнул наблюдателя в «вороньем гнезде»:

– Как там черный парус?

– Держится на расстоянии, – донеслось в ответ. – Идет параллельным курсом.

Чуть вспыхнув зеленоватым светом, солнце скрылось за горизонтом. Хисвет повернула голову и поцеловала Мышелова в шею, прямо под ухом. Ее язык щекотал кожу.

– Теряю парус из виду, шкипер! – прокричал наблюдатель. – На северо-западе туман. А на северо-востоке… маленькое черное облачко… словно черный корабль с яркими точками… который движется по воздуху. А теперь и он пропал. Все исчезло, шкипер.

Хисвет выпрямилась. К ним подошел Слинур, бормоча:

– Что-то из этого «вороньего гнезда» слишком много видно…

Хисвет вздрогнула и сказала:

– Белые Тени простудятся. Они очень нежные, воин.

Мышелов выдохнул ей в ухо:

– Вы сами – Белая Тень Восторга, барышня! – Затем двинулся к клеткам и громко, чтобы услышал Слинур, сказал: – Быть может, завтра, барышня, вы удостоите нас чести и устроите представление – вот тут, на юте? Будет очень интересно посмотреть, как вы с ними управляетесь. – Он погладил воздух над клетками и, сильно кривя душой, проговорил: – До чего же они симпатичные!

На самом деле Мышелов опасливо высматривал крошечные копья и мечи, о которых упоминал Слинур. Двенадцать крыс разглядывали его без тени любопытства. Одна даже вроде бы зевнула.

– Я бы не советовал, – резко воспротивился Слинур. – Понимаете, барышня, матросы дико боятся и ненавидят любых крыс. Лучше бы их не нервировать.

– Но это ж аристократы, – не унимался Мышелов, но Хисвет лишь повторила:

– Они простудятся.

Услышав эти слова, Фафхрд извлек палец изо рта, быстро подошел к девушке и предложил:

– Маленькая госпожа, можно я отнесу их на место? Я буду осторожен, как клешская сиделка.

Он двумя пальцами поднял клетку, в которой сидели две крысы. Наградив его улыбкой, Хисвет сказала:

– Было бы очень любезно с вашей стороны, благородный воин. Простые матросы обращаются с ними слишком грубо. Но вы можете унести только две клетки. Вам понадобится помощь.

И с этими словами девушка взглянула на Мышелова и Слинура. Деваться было некуда. Слинур и Мышелов, последний не без опаски и отвращения, бережно подхватили по клетке, Фафхрд взял вторую, и все они двинулись вслед за Хисвет в каюту, располагавшуюся под приподнятой палубой юта. Не удержавшись, Мышелов шепнул Фафхрду:

– Тьфу! Сделал из нас крысиных слуг! Котенок тебя уже укусил, пусть теперь искусают и крысы!

У дверей каюты темнокожая служанка Фрикс забрала клетки, Хисвет поблагодарила своих рыцарей весьма отчужденно и сухо, после чего Фрикс затворила дверь. Послышался стук задвигаемого засова и бряканье цепочки.

Тьма над морем сгущалась. В «воронье гнездо» подняли желтый фонарь. Черная боевая галера «Акула», на время спустив парус, подошла на веслах к «Устрице», шедшей впереди «Каракатицы», чтобы выговорить за то, что на ней так поздно подняли топовый огонь, после чего поравнялась с «Каракатицей», и Льюкин со Слинуром принялись орать во всю глотку, обмениваясь мнениями относительно черного паруса, тумана, облачков, похожих на корабли, и Драконьих скал. В конце концов галера с отделением ланкмарской пехоты в вороненых кольчугах на борту снова заняла место во главе каравана. Замерцали первые звезды, доказывая, что солнце не ушло сквозь воды вечности в какой-нибудь иной вселенский пузырь, а плывет, как ему и должно, назад на восток под небесным океаном, бросая случайные лучи, в которых поблескивают звезды-самоцветы.

К тому времени, как взошла луна, Фафхрд и Мышелов улучили (разумеется, по отдельности) момент, чтобы постучаться в двери Хисвет, однако практически ничего этим не добились. Когда постучался Фафхрд, Хисвет сама открыла небольшое оконце, прорезанное в двери, и быстро проговорила: «Фи, воин Фафхрд, как не стыдно! Разве вы не видите, что я переодеваюсь?» – после чего оконце захлопнулось. Когда же в дверь поскребся Мышелов и стал умолять Белую Тень Восторга выглянуть хоть на миг, в окошке появилась веселая мордашка Фрикс и прозвучали слова: «Хозяйка велела мне пожелать вам спокойной ночи и послать воздушный поцелуй». Когда воля хозяйки была выполнена, оконце затворилось.

Фафхрд, который подглядывал за другом, приветствовал Мышелова довольно язвительно:

– О Белая Тень Восторга!

– Маленькая госпожа! – огрызнулся Мышелов.

– Черная сархеенмарская слива!

– Клешская сиделка!

Оба героя почти всю ночь не сомкнули глаз: вскоре после того, как они улеглись, через равные промежутки времени стали раздаваться удары гонга «Каракатицы», и в ответ с других судов тоже слышались удары гонга или слабые оклики. Едва забрезжил рассвет, как друзья вылезли на палубу: «Каракатица» едва ползла через такой густой туман, что и верхушек парусов не было видно. Оба рулевых нервно поглядывали вперед, словно ожидали увидеть привидение. Паруса едва полоскали. Слинур, с темными кругами под расширенными от тревоги глазами, кратко пояснил, что туман не только замедлил продвижение каравана, но и расстроил походный порядок.

– По звуку гонга я слышу, что перед нами «Тунец». Где-то рядом с ним «Карп». А где «Устрица»? И куда подевалась «Акула»? Я даже не уверен, что мы миновали Драконьи скалы. Глаза б мои их не видели!

– Кажется, некоторые капитаны зовут их Крысиными скалами? – перебил Фафхрд. – Из-за колонии крыс, первые из которых попали туда вместе с обломками какого-то корабля, а потом размножились.

– Верно, – согласился Слинур и, кисло улыбнувшись Мышелову, заметил: – Не самый удачный день для крысиного представления на юте, а? Что ж, нет худа без добра. Терпеть не могу этих ленивых белых тварей. Хотя их и двенадцать, они напоминают мне о Чертовой Дюжине. Слыхали такую легенду?

– Я слыхал, – мрачно подтвердил Фафхрд. – В Стылых Пустошах ведунья однажды рассказала мне, что у каждой разновидности зверей, будь то волки, летучие мыши, киты, кто угодно, есть тринадцать, то есть Чертова Дюжина, особей, обладающих почти человеческой – или дьявольской! – мудростью и смекалкой. Стоит тебе отыскать этот избранный круг и подчинить его себе, как ты сможешь управлять всеми животными данного вида.

Слинур пристально посмотрел на Фафхрда и проговорил:

– А она была неглупая женщина, эта твоя ведунья.

Мышелов задумался: а не существует ли и у людей Чертовой Дюжины избранных?

Из скрытой туманом носовой части судна, словно привидение, появился черный котенок. Нетерпеливо мяукая, он бросился к Фафхрду, но тут же остановился и стал подозрительно изучать гиганта.

– Вот взять, к примеру, котов, – усмехнувшись, сказал Фафхрд. – Наверно, где-то в Невоне сейчас живут – может, в разных его концах, но, скорее всего, вместе – тринадцать котов, обладающих сверхкошачьей мудростью, которые предчувствуют судьбы всего кошачьего рода и управляют им.

– А что сейчас предчувствует этот? – мягко поинтересовался Слинур.

Черный котенок, к чему-то принюхиваясь, смотрел в сторону левого борта. Внезапно его тощее тельце напружинилось, шерсть на спине встала дыбом, облезлый хвост поднялся трубой.

3

По левому борту из тумана вынырнула зеленая змеиная голова величиной с конскую, с чудовищно оскаленной пастью, которая была снабжена частоколом зубов, напоминающих кинжалы белого цвета. Вытягивая свою бесконечную желтую шею и громко царапая нижней челюстью по палубе, она с ужасающим проворством ринулась мимо Фафхрда вперед, и белые кинжалы защелкнулись на черном котенке.

Вернее, на том месте, где он только что сидел: котенок не столько подпрыгнул, сколько, казалось, вздернул себя – видимо, за хвост – на поручень правого борта и самое большее в три прыжка оказался на верхушке скрытой туманом мачты.

Рулевые наперегонки кинулись на нос. Слинур и Мышелов прижались к гакаборту; оставшееся без надзора рулевое весло повернулось и остановилось у них над головами, образуя своего рода защиту от чудовища, которое подняло свою невообразимую голову и принялось раскачивать ею из стороны в сторону в нескольких дюймах от Фафхрда. Очевидно, оно искало черного котенка или кого-нибудь более или менее на него похожего.

– Хр-р-рюпс!

Слинур с проклятием обернулся к Фафхрду, но увидел, что северянин, плотно стиснув челюсти, ошеломленно уставился в море. На сей раз он явно не издал ни звука.

Фафхрд оцепенел: сперва от потрясения, потом от мысли, что первая же часть тела, которой он шевельнет, будет тут же откушена.

Тем не менее он уже собрался было отпрыгнуть в сторону – от чудовища, помимо всего прочего, совершенно омерзительно воняло, – но тут из тумана появилась вторая драконья голова, раза в четыре больше первой и с зубами, напоминающими кривые мечи. На этой голове вполне уверенно восседал человек, одетый, словно посланец из Восточных земель, во все оранжевое и пурпурное, в красных сапогах, накидке и шлеме с голубым окошечком, видимо, из какого-то матового стекла.

Наверное, у любого абсурда есть грань, за которой ужас уже переходит в бред. Фафхрд в своих ощущениях как раз достиг такой грани. Он почувствовал себя так, словно накурился опиума. Окружающее казалось ему несомненно реальным, но уже не внушало такого всепоглощающего ужаса.

Он обратил внимание (и это было действительно странно), что обе шеи растут из одного туловища.

Безвкусно одетый человек, а может, и демон, оседлавший большую голову, чувствовал себя вполне уверенно, что могло быть хорошим знаком, но могло и не быть. Что есть силы тузя меньшую голову – вероятно, в качестве наказания – короткой пикой с тупым загнутым концом, он прокричал из-под шлема какую-то тарабарщину, которую можно было бы записать примерно так:

– Gottverdammter Ungeheuer![1]

Меньшая голова не сопротивлялась и лишь жалобно скулила, словно семнадцать щенков. Человек-демон выхватил маленькую книжицу и, дважды ее перелистав, завопил по-ланкмарски со странным акцентом:

– Что это за мир, друг?

Такого вопроса Фафхрд не слышал ни разу в жизни, даже от только что проснувшегося любителя бренди. Но, несмотря на опиумный дурман в голове, он ответил довольно гладко:

– Это Невон, о чародей!

– Gott sei dank![2] – проблекотал человек-демон.

Фафхрд поинтересовался:

– А из какого мира ты родом?

Вопрос, казалось, несколько озадачил человека-демона. Торопливо полистав книжицу, он ответил:

– А разве вам известно об иных мирах? Разве вы не считаете, что звезды – это громадные самоцветы?

Фафхрд проговорил:

– Каждому дураку ясно, что огоньки на небе – это самоцветы, но мы не простецы, мы знаем, что есть иные миры. Ланкмарцы считают, что это пузыри в водах вечности. А вот я полагаю, что мы живем в черепе усопшего бога и что изнутри верхняя половина этого черепа выложена драгоценными камнями. Но, разумеется, существуют и другие такие же черепа, это целая Вселенная Вселенных, которая представляет собой необозримое и застывшее поле давней битвы.

Парус «Каракатицы» заполоскал, судно качнулось, и рулевое весло садануло по меньшей голове, которая, обернувшись, куснула его, а потом принялась отплевываться щепками.

– Попроси чародея убрать ее! – крикнул съежившийся от страха Слинур.

Снова торопливо полистав страницы, человек-демон ответил:

– Не волнуйтесь, это чудище, похоже, ест только крыс. Я поймал его на небольшом скалистом островке, где обитает множество этих грызунов. Оно приняло вашего черного котенка за крысу.

Все еще чувствуя в голове дурман, Фафхрд проговорил:

– О чародей, ты собираешься с помощью заклинаний переправить чудовище в свой мир-череп или мир-пузырь?

Вопрос буквально ошеломил человека-демона. Он явно решил, что Фафхрд умеет читать мысли. Судорожно полистав книжицу, он объяснил, что явился из мира, который называется попросту Завтра, что он посещает миры и отлавливает чудовищ для какого-то не то музея, не то зоопарка, носящего тарабарское название Hagenbeck’s Zeitgarten[3]. В эту экспедицию он отправился, чтобы найти чудовище, которое было бы точной копией мифического шестиголового морского монстра, который хватал людей с палуб кораблей и был назван Сциллой одним древним писателем-фантастом по имени Гомер.

– В Ланкмаре не было поэта по имени Гомер, – пробормотал Слинур.

– Должно быть, какой-нибудь мелкий писака из Квармалла или Восточных земель, – успокоил шкипера Мышелов.

Он уже несколько попривык к двум головам, и ему стало немного завидно, что Фафхрд взял на себя главную роль в переговорах, поэтому, вскочив на гакаборт, он воскликнул:

– О чародей, с помощью каких заклинаний намерен ты забрать свою маленькую Сциллу назад или, вернее, вперед, в твой пузырь, именующийся Завтра? Я сам немного смыслю в магии. Сгинь, тварь!

Последнее замечание, сопровождаемое высокомерно-презрительным жестом, относилось к меньшей голове, которая с любопытством начала приближаться к Мышелову. Слинур вцепился Мышелову в лодыжку.

Услышав вопрос Мышелова, человек-демон стукнул себя сбоку по своему красному шлему, словно вспомнил нечто очень важное. Затем он принялся торопливо объяснять, что путешествует по мирам в корабле (или пространственно-временном снаряде, бог его знает, что это должно было означать), который плавает над водой, – «черный корабль с огоньками и мачтами» – и что этот корабль вчера уплыл от него в тумане, когда он был занят приручением свежепойманного морского чудища. С тех пор человек-демон, оседлав укрощенную зверюгу, безуспешно разыскивает потерянное судно.

Описание корабля всколыхнуло память Слинура, и шкипер, взяв себя в руки, во всеуслышание рассказал, что вчера на закате наблюдатель, сидевший в «вороньем гнезде», заметил похожий корабль, который то ли плыл, то ли летел на северо-восток.

Человек-демон рассыпался в благодарностях и, расспросив Слинура поподробнее, ко всеобщему облегчению, заявил, что с новой надеждой он отправляется на северо-восток.

– Наверное, у меня уже не будет возможности отблагодарить вас за вашу любезность, – сказал он на прощание. – Но, плавая в водах вечности, сохраните хотя бы в памяти мое имя: Карл Тройхерц, от Гагенбека.

Хисвет, которая слушала весь разговор, стоя в средней части судна, выбрала именно этот момент, чтобы подняться по короткому трапу, ведущему на ют. Чтобы защитить себя от холодного тумана, она надела горностаевую накидку с капюшоном.

Едва ее серебристые волосы и бледное хорошенькое личико показались над палубой юта, как меньшая драконья голова, уже собравшаяся было живописно сойти со сцены, бросилась на девушку с быстротой атакующей змеи. Хисвет покатилась вниз по трапу. Деревянный трап загудел.

Отъезжая в туман на большей и, судя по всему, более миролюбивой голове, Карл Тройхерц заверещал что есть мочи и принялся немилосердно лупцевать меньшую голову, пока она наконец не стала вести себя как подобает.

Затем двухголовое чудовище со своим погонщиком, обогнув «Каракатицу» с кормы, двинулось на восток, и из густого тумана послышалась ласковая тарабарщина, содержавшая, скорее всего, слова извинения и прощания:

– Es tut mir sehr leid! Aber dankeschÖn, dankeschön![4]

Послышалось легкое: «Хрюпс!» – и конструкция человек-демон – дракон-дракон растаяла в тумане окончательно.

Перескочив через расщепленные поручни, Фафхрд и Мышелов оказались подле Хисвет одновременно, но она презрительно отказалась от их помощи и, сама поднявшись с дубовой палубы, двинулась прочь, потирая ушибленное бедро и чуть прихрамывая.

– Не приближайтесь ко мне, простофили! – горько сказала она. – Какой стыд: барышне, чтобы спастись от зубастой смерти, пришлось кубарем скатиться по лестнице и зашибить себе часть тела, которую она постыдилась бы продемонстрировать вам даже на Фрикс. Никакие вы не благородные рыцари! Будь вы таковыми, драконьи головы уже валялись бы на юте. Фи!

Между тем на западе уже начали появляться полоски чистого неба и воды, а западный ветер заметно посвежел. Слинур бросился к боцману и заорал, чтобы тот выгнал на палубу перепуганных матросов, пока «Каракатица» ни на что не напоролась.

Хотя такая опасность судну практически не угрожала, Мышелов стал на рулевое весло, а Фафхрд тем временем управлялся с парусом. И тут Слинур, вернувшийся на ют в сопровождении нескольких бледных матросов, с криком вскочил на гакаборт.

Облако тумана медленно откатывалось к востоку. На западе до самого горизонта все было чисто. В двух полетах стрелы к северу от «Каракатицы» из белой туманной ваты показались четыре судна, сбившиеся в кучу: боевая галера «Акула», зерновозы «Тунец», «Карп» и «Морской окунь». Галера быстро двигалась на веслах в сторону «Каракатицы».

Однако Слинур смотрел на юг. Там, примерно в полете стрелы, виднелись два корабля – один был частично окутан туманом, другой уже вышел из облака.

Вторым из этих двух судов была полузатонувшая «Устрица»: вода уже перекатывалась через ее планширь. Ее парус, который каким-то образом удалось спустить, коричневым пятном полоскался в волнах. Безлюдная палуба непонятно почему вспучилась.

Наполовину скрытое туманом судно очень напоминало черный тендер с черным парусом.

От «Устрицы» к тендеру по воде двигалось множество маленьких темных точек.

Фафхрд подскочил к Слинуру. Не оборачиваясь, тот просто сказал:

– Крысы.

Брови Фафхрда поползли вверх.

Подошедший Мышелов проговорил:

– «Устрица» получила пробоину. Зерно от воды набухло и выдавило палубу вверх.

Слинур кивнул и показал рукой на тендер. Присмотревшись, можно было разглядеть, как темные точки – явно крысы! – карабкались на борт.

– Вот кто прогрыз дыры в «Устрице», – заметил Слинур.

Затем шкипер ткнул пальцем в сторону двух судов, чуть ближе к тендеру. Среди последних черных точек виднелась одна белая. Мгновение спустя все увидели, как крошечная белая фигурка карабкается по борту тендера. Слинур проговорил:

– Она командовала теми, кто прогрызал дыры.

С глухим треском вспученная палуба «Устрицы» вздыбилась, и к небу взметнулся коричневый фонтан.

– Зерно! – сдавленным голосом воскликнул Слинур.

– Теперь мы знаем, что разрывает корабли на части, – сказал Мышелов.

Очертания черного тендера сделались зыбкими – он удалялся к западу, входя в полосу отступающего тумана.

Оставляя позади пенный бурун, мимо кормы «Каракатицы» пронеслась «Акула», ее весла дергались, как ноги скаковой сороконожки. Льюкин прокричал:

– Скверные штучки! «Устрицу» ночью заманили в ловушку!

Черный тендер выиграл гонку с катящимся на восток туманом и скрылся в его молоке.

«Устрица» с искореженной палубой медленно нырнула носом в волны и стала погружаться в черную соленую бездну, увлекаемая вниз своим свинцовым килем.

Под рев боевой трубы «Акула» влетела в туман вслед за тендером.

Верхушка мачты «Устрицы», прорезав в зыби небольшую борозду, скрылась под водой. К югу от «Каракатицы» расплывалось большое пятно коричневато-желтого зерна.

Слинур повернул к помощнику мрачное лицо.

– Войдите в каюту барышни Хисвет, если понадобится, силой, – приказал он, – и пересчитайте ее белых крыс.

Фафхрд и Мышелов переглянулись.

Три часа спустя те же четверо собрались в каюте Хисвет вместе с хозяйкой каюты, Фрикс и Льюкином.

Потолок в каюте был низкий, так что Фафхрду, Льюкину и помощнику шкипера приходилось ходить пригнув голову, а сидеть хотелось сгорбившись: для зерновоза, впрочем, сама каюта была довольно просторной, однако в этот момент казалась очень тесной из-за собравшейся в ней компании, а также из-за клеток с крысами и благоуханных, окованных серебром сундучков Хисвет, стоявших на столах и рундуках Слинура. Приглушенный свет проникал в каюту через три окна с роговыми пластинами, выходящих на корму, и вентиляционные отверстия по обоим бортам.

Слинур и Льюкин сидели спиной к окнам за небольшим столом. Фафхрд умостился на одном из рундуков, Мышелов на перевернутом бочонке. Между ними стояли четыре клетки с крысами, обитатели которых, казалось, относились к происходящему с таким же спокойным вниманием, как и люди. Мышелов развлекался, представляя себе, что было бы, если бы не люди судили белых крыс, а наоборот. Из голубоглазых белых крыс получились бы весьма грозные судьи, тем более что меховые мантии у них уже были. Он в мыслях нарисовал, как они безжалостно глядят с высоких кресел на маленьких съежившихся Льюкина и Слинура в окружении мышей – писцов и судебных приставов, а также крыс-копейщиков в полудоспехах и с фантастически зазубренными кривыми алебардами в лапах.

Помощник шкипера стоял пригнувшись у открытого окошечка запертой двери – отчасти для того, чтобы матросы не подслушивали.

Барышня Хисвет сидела, скрестив ноги, на опущенной подвесной койке, живописно подоткнув горностаевую накидку под колени, и даже в этой позе умудрялась выглядеть неприступной и изысканной. Правой рукой она играла с курчавыми волосами Фрикс, сидевшей на полу у ее ног.

«Каракатица», скрипя всем набором, продвигалась на север. В каюте то и дело слышалось сверху шарканье босых ног рулевых. Из небольших люков, ведших в самые сокровенные недра трюма, доносился терпкий, всепроникающий запах зерна.

Речь держал Льюкин. Это был худощавый жилистый человек с покатыми плечами, ростом почти с Фафхрда, в простой черной тунике и вороненой кольчуге тонкой работы поверх нее. Его темные волосы охватывал золотой обруч с пятиконечной вороненой морской звездой на лбу – эмблемой Ланкмара.

– Почему я решил, что «Устрицу» заманили в ловушку? А потому, что часа за два до заката мне дважды показалось, будто я слышу в отдалении звук гонга «Акулы», хотя стоял рядом с ним и он был обмотан тряпками. Трое из моей команды тоже слышали. Все это было очень странно. Господа, я различаю звуки гонгов ланкмарских галер и торговых судов лучше, чем голоса собственных детей. То, что мы слышали, было так похоже на гонг «Акулы», что мне и в голову не могло прийти, что звон доносится с какого-то другого судна. Я решил, что это какое-нибудь замысловатое призрачное эхо или просто плод нашего воображения, – во всяком случае, у меня и в мыслях не было, что я должен как-то на это реагировать. Будь у меня хоть малейшее подозрение…

Льюкин нахмурился, покачал головой и продолжал:

– Теперь я понимаю, что на черном тендере был в точности такой же гонг, как на «Акуле». С его помощью, а также, видимо, с помощью кого-то, кто подражал моему голосу, они заманили «Устрицу» в туман, причем достаточно далеко, и крысиная орда под предводительством белой крысы сделала свое дело, а воплей команды слышно не было. Они, должно быть, прогрызли в днище «Устрицы» штук двадцать дыр – потому-то так быстро и разбухло зерно. О, эти мелкие кривозубые твари гораздо умнее и настойчивее людей!

– Да это ж какое-то умопомрачение! – фыркнул Фафхрд. – Чтобы мужчины вопили из-за крыс? И уступили им? И чтобы крысы захватили и потопили корабль? Крысы, которые соблюдают дисциплину? Чистейшей воды суеверие!

– Тебе ли говорить о суевериях и невозможном, Фафхрд? – бросил Слинур. – Не ты ли не далее как сегодня утром разговаривал с каким-то косноязычным демоном в маске, который сидел на двуглавом драконе?

Льюкин поднял брови и вопросительно посмотрел на Слинура. Он только сейчас впервые услышал об эпизоде с посланцем Гагенбека.

Фафхрд ответил:

– Это было путешествие из одного мира в другой. Совсем иное дело. Суеверие тут ни при чем.

Слинур скептически проговорил:

– А в рассказе ведуньи о Чертовой Дюжине тоже нет никакого суеверия?

Фафхрд рассмеялся:

– Я никогда не верил ни одному слову из того, что говорила ведунья. Она ж была просто старая и бестолковая ведьма. Я повторил все эти глупости просто интереса ради.

Недоверчиво прищурившись, Слинур некоторое время разглядывал Фафхрда, потом обратился к Льюкину:

– Дальше.

– Да рассказывать больше практически нечего, – ответил тот. – Я видел, как полчища крыс плывут от «Устрицы» к черному тендеру. Видел я, так же как и вы, их белого предводителя. – Тут Льюкин многозначительно глянул на Фафхрда. – Потом я в течение двух часов безуспешно пытался догнать черный тендер, пока у моих гребцов не свело руки. Если б я настиг тендер, то не стал бы брать его на абордаж, а просто сжег бы. Вот именно, и вылил бы на воду горящее масло, если бы крысы снова попробовали сменить судно. И смеялся бы, наблюдая, как поджариваются эти мохнатые убийцы!

– Понятно, – подвел черту Слинур. – И что же, по твоему мнению, командор Льюкин, нам теперь делать?

– Утопить этих белых бестий вместе с клетками, – не раздумывая, отозвался Льюкин, – пока они не захватили еще один корабль, а наши матросы не ополоумели от страха.

Ледяным тоном Хисвет немедленно возразила:

– Для этого, командор, вам придется прежде утопить меня, привязав к шее все мое серебро.

Взгляд Льюкина скользнул по стоящим на полке у койки серебряным кувшинчикам для притираний и нескольким тяжелым серебряным цепочкам, разложенным между ними.

– Это тоже не исключено, барышня, – сурово улыбнувшись, ответил он.

– Но ведь против нее нет никаких улик! – взорвался Фафхрд. – Маленькая госпожа, этот человек помешался.

– Никаких улик? – взревел Льюкин. – Вчера белых крыс было двенадцать, а теперь стало одиннадцать. – Он взмахнул рукой в сторону стоявших одна на другой клеток и их голубоглазых высокомерных обитателей. – Вы все их пересчитывали. Кто, если не эта чертова барышня, послал предводителя к острозубым бестиям и убийцам, которые погубили «Устрицу»? Какие еще доказательства вам нужны?

– Ну разумеется! – вмешался Мышелов звучным высоким голосом, который мгновенно приковал всеобщее внимание. – Доказательств сколько угодно… если вчера в этих четырех клетках действительно было двенадцать крыс. – Он помолчал и добавил небрежно, но очень отчетливо: – Мне что-то помнится, что их было одиннадцать.

Словно не веря своим ушам, Слинур изумленно уставился на Мышелова.

– Ты лжешь! – заявил он. – И лжешь очень глупо. Ведь мы вместе с тобой и Фафхрдом как раз говорили о двенадцати белых крысах!

Мышелов покачал головой.

– Мы с Фафхрдом ни разу не называли точное число крыс. Это ты говорил, что их дюжина, – возразил он Слинуру. – Не двенадцать, а дюжина. Я и решил, что ты называешь приблизительное число, так сказать, грубо говоря. – Мышелов щелкнул пальцами. – Теперь я даже вспоминаю, что, когда ты сказал, что их дюжина, я от нечего делать пересчитал крыс. И у меня получилось одиннадцать. Но мне это показалось пустяком, о котором и спорить нечего.

– Нет, вчера крыс было двенадцать, – торжественно и очень убежденно заявил Слинур. – Ты ошибаешься, Серый Мышелов.

– Я скорее поверю моему другу Слинуру, нежели дюжине таких, как вы, – вставил Льюкин.

– Правильно, друзья должны стоять один за другого горой, – одобрительно улыбнувшись, заметил Мышелов. – Вчера я пересчитал крыс, которых Глипкерио отправил в подарок, и у меня получилось одиннадцать. Шкипер Слинур, каждый человек может ошибиться, вспоминая что-то. Давай разберемся. Если двенадцать крыс рассадить по четырем клеткам, получается по три крысы на клетку. Погоди-ка… Есть! Точно! Вчера был такой момент, когда мы пересчитывали крыс – перед тем как снести их в каюту. Сколько было в клетке, которую ты нес, Слинур?

– Три, – мгновенно ответил шкипер.

– В моей тоже три, – сообщил Мышелов.

– И в двух других тоже по три, – нетерпеливо перебил Льюкин. – Мы попусту теряем время!

– Это точно, – кивнув, поддержал друга Слинур.

– Не торопитесь! – сказал Мышелов и поднял вверх палец. – Вчера был такой миг, когда каждый из нас должен был заметить, сколько крыс сидело в одной из клеток, – помните, Фафхрд, разговаривая с Хисвет, поднял первую клетку? Ну-ка попытайтесь представить себе эту картину. Он поднял ее вот так. – Мышелов сложил кольцом большой и средний пальцы. – Так сколько же крыс было в этой клетке, Слинур?

Шкипер задумчиво нахмурился.

– Две, – наконец выдавил он и тут же добавил: – И четыре в другой.

– Ты же сам только что сказал, что в остальных было по три, – напомнил Мышелов.

– Ничего я не говорил! – возмутился Слинур. – Это сказал Льюкин.

– Правильно, но ты согласился и кивнул, – сказал Мышелов и поднял брови в подтверждение того, что он честно старается докопаться до истины.

– Я согласился с тем, что мы попусту теряем время, – возразил Слинур. – И мы его и впрямь теряем.

Несмотря на то что шкипер стоял на своем, меж бровей у него пролегла морщинка, а голос потерял частичку прежней уверенности.

– Понял, – поколебавшись, сказал Мышелов. Постепенно он начал играть роль прокурора, разбирающего дело в суде, стал расхаживать по каюте и довольно профессионально хмурить брови. – Фафхрд, сколько крыс ты нес?

– Пять, – бодро ответил Фафхрд. Его математические способности оставляли желать много лучшего, однако у него было вполне достаточно времени, чтобы незаметно произвести расчеты на пальцах и сообразить, к чему клонит Мышелов. – Две в одной клетке и три в другой.

– Жалкое вранье! – насмешливо протянул Льюкин. – Гнусный варвар поклянется в чем угодно, только бы ему улыбнулась барышня, перед которой он раболепствует.

– Грязная ложь! – взревел Фафхрд и, вскочив на ноги, так треснулся головой о подпалубный бимс, что схватился руками за макушку и от обжигающей боли согнулся пополам.

– Сядь на место, Фафхрд, пока я не велел тебе извиниться перед ни в чем не повинной палубой, – безжалостно и сухо скомандовал Мышелов. – Здесь тебе не варварские скандальные разборки, а серьезный цивилизованный суд! Так, значит, три плюс три плюс пять получится… одиннадцать. Барышня Хисвет! – Он направил свой указующий перст прямо между глаз девушки с красноватыми радужками и сурово осведомился: – Сколько крыс принесли вы на борт «Каракатицы»? От вас требуется правда, и ничего, кроме правды!

– Одиннадцать, – сдержанно ответила та. – Ох, как я рада, что вы наконец догадались спросить у меня.

– Это неправда! – отрезал Слинур, и чело его снова прояснилось. – Как же я не подумал об этом раньше? Мы смогли бы избежать всех этих расспросов и подсчетов. В этой самой каюте лежит письмо Глипкерио, в котором он излагает свое поручение. В нем он пишет, что доверяет мне барышню Хисвет, дочь Хисвина, и двенадцать дрессированных белых крыс. Подождите, сейчас я его достану, и вы сами увидите.

– Не нужно, шкипер, – возразила Хисвет. – Я видела это письмо и могу удостоверить, что вы сказали все правильно. Но, к сожалению, за время, что прошло между отправкой письма и отплытием «Каракатицы», бедняжку Чи сожрал принадлежащий Глиппи гигантский волкодав Бимбат. – Девушка смахнула изящным пальчиком несуществующую слезинку и шмыгнула носом. – Бедняжка Чи, он был самым милым из всех двенадцати. Потому-то я и не выходила из каюты первые два дня.

Всякий раз, когда девушка произносила имя Чи, одиннадцать обитателей клетки начинали трагически попискивать.

– Вы называете нашего сюзерена Глиппи? – воскликнул шокированный Слинур. – Вот бесстыдница!

– Да, барышня, вам не мешало бы последить за своими выражениями, – сурово предупредил Мышелов, все больше и больше входя в роль сурового инквизитора. – Суду нет дела до ваших родственных связей с нашим благороднейшим сюзереном Глипкерио Кистомерсесом.

– Эта маленькая хитрая ведьма лжет! – сердито заявил Льюкин. – Раздробить ей в тисках пальчики, или вздернуть на дыбу, или хотя бы завернуть посильнее за спину эту белую ручку – и запоет как миленькая!

Хисвет повернулась и высокомерно посмотрела на него.

– Я принимаю ваш вызов, командор, – спокойно сказала она и положила правую ладонь на темноволосую головку служанки. – Фрикс, дай этим господам руку или любую другую часть тела, с которой они хотели бы начать истязания. – Темноволосая служанка выпрямилась. Лицо ее было бесстрастным, губы плотно сжаты, но глаза с ужасом забегали по лицам присутствующих. Хисвет обратилась к Слинуру и Льюкину: – Если вы хоть немного знаете ланкмарские законы, вам должно быть известно, что девицу моего ранга можно подвергнуть пытке только в лице ее служанки, которая, выдерживая любую боль, доказывает невиновность хозяйки.

– Ну, что я вам говорил? – возмутился Льюкин. – Слово «хитрая» слишком слабо для такой изворотливости! – Он уставился на Хисвет и, презрительно кривя губы, добавил: – Девица!

С выражением оскорбленной невинности Хисвет холодно улыбнулась. Все еще державшийся за голову Фафхрд едва удержался, чтобы не вскочить снова. Льюкин смотрел на него и забавлялся, прекрасно понимая, что может дразнить Фафхрда сколько угодно и этому дикому варвару не хватит сообразительности дать ему достойный ответ.

Задумчиво посмотрев на Льюкина, Фафхрд проговорил:

– Да, в доспехах ты можешь смело угрожать барышне разными пытками, но сними с тебя доспехи и останься один на один с отважной девушкой, тебе ни за что не удастся доказать ей, что ты настоящий мужчина.

Льюкин в ярости вскочил и, в свою очередь, с такой силой врезался головой в бимс, что охнул и покачнулся, однако схватился за висевший на боку меч. Слинур взял его за руку и силой усадил назад.

– Держи себя в руках, командор, – сурово проговорил шкипер, набираясь решимости по мере того, как остальные ссорились и играли словами. – Фафхрд, довольно оскорбительных замечаний. Серый Мышелов, судья здесь я, а не ты, и собрались мы не для того, чтобы заниматься крючкотворством, а чтобы обсудить, как отвратить угрозу. Наш конвой с зерном находится в серьезной опасности. Мы рискуем собственными жизнями. Более того, опасность будет грозить и Ланкмару, если Моварл не получит в дар зерно и на этот раз. Прошлой ночью была предательски погублена «Устрица». Этой ночью та же участь может ожидать любой из наших кораблей, а не исключено, что и все сразу. Первые два конвоя были хорошо вооружены и держались начеку, но все равно не избежали гибели. – Шкипер помолчал, давая возможность присутствующим получше переварить сказанное, затем продолжал: – Мышелов, своими играми в одиннадцать-двенадцать ты посеял во мне тень сомнения. Но тень сомнения ничего не значит, когда опасность угрожает всей нашей отчизне. Ради безопасности этой флотилии и всего Ланкмара мы немедленно утопим белых крыс и не будем спускать глаз с барышни Хисвет до самого Кварч-Нара.

– Правильно! – одобрительно воскликнул Мышелов, опережая Хисвет, и тут же добавил, словно в голову ему только что пришла блестящая мысль: – Или нет… лучше поручите нам с Фафхрдом не спускать глаз не только с Хисвет, но и с одиннадцати белых крыс. Таким манером мы не лишим Моварла подарка, и он не оскорбится.

– Я никому не доверил бы просто наблюдать за крысами. Слишком уж они хитрые, – отозвался Слинур. – А барышню я намерен пересадить на «Акулу», где за ней смогут следить как следует. Моварлу нужно зерно, а не крысы. Он о них и не знает, поэтому у него не будет повода сердиться.

– Да нет же, он знает о них, – вмешалась Хисвет. – Глипкерио и Моварл каждую неделю обмениваются посланиями с помощью альбатросной почты. Знаете, шкипер, Невон с каждым годом словно становится все меньше и меньше: ведь корабли – это черепахи по сравнению с могучими почтовыми птицами. Глипкерио написал Моварлу о крысах, тот порадовался подарку и с нетерпением ждет представления Белых Теней. Ну и меня тоже, – добавила она, скромно опустив голову.

– К тому же, – поспешно вставил Мышелов, – я решительно протестую – к моему великому сожалению, Слинур, – против того, чтобы Хисвет пересела на другой корабль. В приказе, отданном нам Глипкерио, который я могу показать хоть сейчас, черным по белому сказано, что мы должны неотлучно находиться при барышне, правда за пределами ее личных покоев. Мы отвечаем за ее безопасность, равно как за безопасность Белых Теней, которых – это опять-таки написано черным по белому – наш сюзерен ценит выше, чем целую кучу драгоценных камней, равную их весу.

– Вы можете находиться подле нее и на «Акуле», – возразил Мышелову Слинур.

– Я не потерплю у себя на корабле этого варвара! – выдохнул Льюкин, все еще морщась от боли.

– А я считаю ниже своего достоинства ступить на борт этой дурацкой гребной лодчонки, этого весельного червя! – парировал Фафхрд, выражая обычное презрение варваров к галерам.

– К тому же, – опять громко перебил их Мышелов, сделав укоризненный жест своему приятелю, – я считаю своим дружеским долгом предупредить вас, Слинур, что своими опрометчивыми угрозами в адрес Белых Теней и даже барышни вы рискуете навлечь на себя гнев не только сюзерена, но и самого влиятельного зерноторговца в Ланкмаре.

Слинур, не задумываясь, ответил:

– Меня заботят лишь город и конвой с зерном. Вам это известно.

Кипевший от злости Льюкин презрительно заметил:

– Серый идиот не сообразил, что за этими уничтожениями судов с помощью крыс стоит папочка Хисвет, который только богатеет, продавая Глипкерио такое нужное народу зерно!

– Угомонись, Льюкин! – повелительно сказал Слинур. – Здесь не место твоим сомнительным догадкам.

– Догадкам? Моим? – взорвался Льюкин. – Да ведь ты сам говорил это, Слинур! И это, и то, что Хисвин задумал свергнуть Глипкерио, и даже то, что он вошел в союз с минголами! Давай же хоть раз выскажемся начистоту!

– Тогда высказывайся только за себя, командор, – мрачно отрезал Слинур. – Боюсь, от удара у тебя перекосило мозги. Серый Мышелов, ты же человек разумный, – взмолился он. – Неужто ты не понимаешь, что меня гнетет одна забота – эти массовые убийства посреди океана. Мы должны принять какие-то меры. Ну неужели никто из вас не может рассуждать здраво?

– Я могу, раз ты просишь, шкипер, – звонко сказала Хисвет, становясь на колени и поворачиваясь к Слинуру. Луч света, проникший сквозь отдушину, засеребрился в ее волосах и ярко вспыхнул на обруче. – Я всего-навсего девушка, не привыкшая рассуждать о войне и насилии, однако у меня есть простое объяснение, и я все ждала, что оно придет в голову кому-то из вас, людей поднаторевших в битвах. Прошлой ночью погиб корабль. Вы взваливаете вину на крыс – маленьких зверьков, которые всегда покидают тонущее судно, среди которых часто встречаются одна-две белые и которых только человек с очень буйным воображением может обвинить в убийстве всей команды и в исчезновении трупов. Чтобы в этих диких домыслах у вас сошлись концы с концами, вы сделали из меня королеву крыс, способную творить всякие черные чудеса, а теперь еще хотите моего старенького папочку возвести в ранг крысиного короля. Но сегодня утром вы встретились с погубителем кораблей, если таковой на самом деле был, и позволили этому хрюкале спокойно уплыть. Да ведь даже сам человек-демон признался, что он ищет многоглавое чудище, которое хватает матросов прямо с кораблей и пожирает их. Конечно, он соврал, когда говорил, будто этот его найденыш питается лишь всякой мелюзгой, – ведь он напал на меня, а до этого мог сожрать любого из вас и сделал бы это, не будь он сыт. Вероятнее всего, этот двухголовый дракон и сожрал всех матросов с «Устрицы», а если они забрались в трюм, он извлек их оттуда, словно конфеты из коробки, а потом прогрыз дыры в обшивке судна. А еще вероятнее, что «Устрица» пропорола в тумане днище на Драконьих скалах, тут-то на нее и напало чудище. Эти мрачные вещи, господа, очевидны даже для слабой девушки, и, чтобы до них додуматься, не нужно быть семи пядей во лбу.

Эта неожиданная речь вызвала бурную реакцию. Мышелов разразился рукоплесканиями:

– У вас бесценный ум, барышня, вы поистине большой стратег!

Фафхрд решительно произнес:

– Очень доходчиво, маленькая госпожа, но Карл Тройхерц показался мне честным демоном.

Фрикс гордо заявила:

– Моя госпожа умнее вас всех, вместе взятых.

Стоявший у двери помощник вытаращил на Хисвет глаза и сделал рукой знак, изображающий морскую звезду. Льюкин проворчал:

– Она для удобства забыла о черном тендере.

Слинур же заорал, перекрывая всех:

– Изволили пошутить, что вы – крысиная королева? Да вы и есть королева крыс!

Когда после столь серьезного обвинения все замолчали, Слинур, глядя на Хисвет мрачно и не без страха, поспешно продолжил:

– В вашей речи содержалась тяжкая улика против вас же самой. Карл Тройхерц говорил, что его дракон, живший у Крысиных скал, питается только крысами. И он даже не попытался наброситься на кого-нибудь из мужчин, хотя и мог, но, когда появились вы, барышня, тут же налетел на вас. Он сразу распознал, кто вы такая. – Голос Слинура задрожал. – Тринадцать по-человечески умных крыс правят всей их расой. Так говорят самые мудрые ланкмарские провидцы. Одиннадцать из них сидят в этих клетках и слышат каждое наше слово. Двенадцатая празднует на черном тендере победу над «Устрицей». А тринадцатая, – шкипер ткнул пальцем в сторону девушки, – это сребровласая и красноглазая барышня Хисвет!

Медленно и осмотрительно поднявшись на ноги, Льюкин вскричал:

– Ты очень проницателен, Слинур! И почему она носит столь просторные одеяния, если не для того, чтобы скрыть признаки своей принадлежности к этому мерзкому племени? Дайте мне сорвать с нее горностаевую накидку, и вы все увидите покрытое белой шерстью тело и десять черных сосков вместо девичьих грудей!

Он начал пролезать вокруг стола к Хисвет, но Фафхрд, вскочив, хотя и не без осторожности, обхватил Льюкина, медвежьей хваткой прижал его руки к бокам и вскричал:

– Попробуй только прикоснуться к ней хоть пальцем, и ты умрешь!

Между тем Фрикс воскликнула:

– Хозяйка сказала верно – дракон был сыт, сожрав команду «Устрицы». Ему не хотелось больше жилистых мужчин, но он с удовольствием закусил бы нежной плотью моей дорогой госпожи!

Льюкин принялся извиваться и в конце концов вперился своими черными глазами в зеленые очи Фафхрда.

– Мерзейший из варваров! – проскрипел он. – Невзирая на разницу в положении, я вызываю тебя на поединок на дубинах прямо на палубе этого судна. Я докажу свою правоту насчет Хисвет в честной битве – если, конечно, ты отважишься на цивилизованный поединок, вонючая ты обезьяна!

И с этими словами он плюнул в искаженное лицо Фафхрда.

Северянину оставалось лишь принять вызов; не обращая внимания на текущую по его щеке слюну, он широко улыбнулся, продолжая держать Льюкина и внимательно поглядывая, как бы тот не укусил его за нос.

Поскольку вызов был брошен и принят, Слинур, покачав головой и несколько раз возведя очи горе, стал отдавать распоряжения о подготовке к дуэли, чтобы успеть обернуться с ней засветло и принять меры безопасности до наступления ночи.

Когда Слинур, Мышелов и помощник шкипера подошли к двум недругам, Фафхрд отпустил Льюкина, и тот, презрительно отводя взгляд, ушел на палубу, где тут же вызвал отряд солдат с «Акулы», дабы те секундировали ему в поединке и следили за соблюдением правил. Мышелов, о чем-то переговорив с Фафхрдом, ушел из каюты и принялся шептаться с командой «Каракатицы» – начиная с боцмана и кончая коком и мальчишкой-стюардом. При этом всякий раз из руки Мышелова кое-что быстро переходило в руку матроса, с которым тот в данный момент вел переговоры.

4

Несмотря на то что Слинур очень спешил, солнце уже начало клониться к горизонту, когда прерывистой медной дробью зарокотал гонг «Каракатицы», возвещая о начале поединка. На небе не было ни облачка, однако угрюмая туманная пелена все еще лежала в одной ланкмарской лиге (двадцати полетах стрелы) к востоку, двигаясь на север параллельно с караваном, и выглядела почти такой же плотной и блестящей в косых лучах солнца, как айсберг. По какой-то таинственной причине ни горячее солнце, ни западный ветер ее не разогнали.

Ланкмарская пехота в черных куртках, вороненых кольчугах и коричневых шлемах выстроилась шеренгой лицом к корме, поперек палубы «Каракатицы», у самой грот-мачты. Свои копья, развернув их поперек, солдаты держали в вытянутых руках горизонтально, образовав тем самым дополнительное ограждение. Матросы «Каракатицы» в черных тужурках выглядывали у них из-за спин или сидели на баке, вдоль левого борта, где парус не заслонял им вид. Кое-кто влез на мачту.

На юте кусок сломанного поручня был убран, и там, около голой бизань-мачты, сидели трое судей: Слинур, Мышелов и сержант из отряда Льюкина. Вокруг них, слева от рулевых, разместились офицеры «Каракатицы», а также несколько офицеров с других судов, на чьем присутствии Мышелов упорно настаивал, хотя переправа на шлюпке потребовала дополнительного времени.

Хисвет и Фрикс были заперты в каюте. Барышня выразила было желание наблюдать за поединком через открытую дверь или даже с палубы, но Льюкин воспротивился, заявив, что так ей будет проще наслать на него злые чары, и судьи приняли его сторону. Впрочем, окошечко в двери было открыто, и заблудившийся солнечный луч время от времени выхватывал в нем то блестящий глаз, то посеребренный ноготок.

Между стеной из солдатских копий и ютом было большое квадратное пространство – совершенно пустое, если не считать фундамента грузовой лебедки и еще кое-какого несъемного оборудования, и совершенно ровное, если не считать грот-люка, квадратная крышка которого выступала над белой дубовой палубой примерно на ладонь. Каждый угол большого квадрата был отмечен нарисованной углем дугой. Тот из противников, кто после начала поединка заступит за дугу, вскочит на поручень, схватится за такелаж или свалится за борт, считался проигравшим.

У носового угла квадрата, с левого борта, в черной рубахе и штанах в обтяжку, стоял Льюкин, так и не снявший с головы золотую эмблему в виде морской звезды. Рядом разместился его секундант – горбоносый капрал с «Акулы». В правой руке Льюкин держал сделанную из прочного дуба тяжеленную дубину длиной в человеческий рост и толщиной в руку Хисвет. Время от времени он поднимал ее над головой и начинал быстро вращать, так что слышалось глухое гудение. На губах у него блуждала жестокая улыбка.

В противоположном углу, рядом с дверью каюты, стоял Фафхрд со своим секундантом – первым помощником с «Карпа», обрюзгшим человеком с желтоватым лицом чуть мингольского типа. Мышелов не мог быть судьей и секундантом одновременно, а с помощником с «Карпа» друзья были знакомы давно, еще по Ланкмару, – они не раз проигрывали ему в кости, из чего следовало, что человек он, во всяком случае, изобретательный.

Фафхрд взял у него свою дубину и, держа ее двумя руками за конец, сделал в воздухе несколько пробных взмахов, после чего отдал ее назад и снял куртку.

Увидев, что северянин держит дубину, словно это двуручный меч, солдаты Льюкина стали посмеиваться, но, когда Фафхрд обнажил свою мохнатую грудь, матросы «Каракатицы» приветствовали его громкими криками. Льюкин громогласно сказал своему секунданту:

– Ну, что я тебе говорил? Большая волосатая обезьяна, это уж точно.

Он снова покрутил дубиной в воздухе, но матросы неодобрительно зашумели.

– Странно, – вполголоса заметил Слинур. – Я думал, матросы будут за Льюкина.

Услышав эти слова, сержант Льюкина недоверчиво огляделся по сторонам. Мышелов лишь пожал плечами. Слинур продолжал:

– Если б матросы знали, что твой друг дерется на стороне крыс, они бы так его не подбадривали.

Мышелов лишь улыбнулся.

Снова прозвучал гонг.

Слинур поднялся и громко объявил:

– Бой на дубинах, без передышек! Командор Льюкин желает доказать наемнику сюзерена Фафхрду правоту своего мнения относительно барышни из Ланкмара. Тот, кто упадет без чувств или окажется в безвыходном положении, считается проигравшим. Приготовиться!

Двое корабельных юнг обежали поле боя, посыпая его белым песком.

Садясь, Слинур сказал Мышелову:

– Холера бы взяла этот дурацкий поединок! Из-за него задерживаются наши действия против Хисвет и крыс. Зря Льюкин стал задирать варвара. Ладно, еще успеем после того, как он отвалтузит Фафхрда.

Мышелов удивленно поднял бровь. Слинур небрежно заметил:

– А ты что, сомневаешься? Льюкин победит, это точно.

Серьезно кивнув, сержант подтвердил:

– Командор у нас мастер по части дубины. Варвару тут делать нечего.

Гонг зазвучал в третий раз.

Льюкин шустро вскочил на крышку люка и воскликнул:

– Ну, мохнатая обезьяна! Приготовься дважды поцеловаться с дубом – сначала это будет моя дубина, потом палуба!

Неуклюже держа дубину, Фафхрд как-то косолапо вышел вперед и ответил:

– Из-за твоего плевка у меня разболелся левый глаз, но я и правым увижу, что нужно.

Льюкин легко бросился вперед, сделал вид, что целит в локоть и голову северянина, после чего быстро нанес низовой удар, пытаясь угодить противнику по ногам.

Фафхрд, мгновенно встав в правильную позицию и перехватив дубину как полагается, отразил удар и сделал молниеносный ответный выпад, целя Льюкину в челюсть.

Тот успел подставить дубину, так что оружие противника лишь скользнуло по его щеке, однако все же покачнулся, и Фафхрд тут же стал его теснить под радостные крики матросов.

Слинур и сержант изумленно вытаращили глаза, Мышелов же лишь сплел на коленях пальцы и пробормотал:

– Не так резво, Фафхрд.

Фафхрд уже занес дубину для решающего выпада, однако оступился, соскакивая с крышки люка, в результате чего удар пришелся не в голову, как он метил, а прошел низом. Льюкин подпрыгнул, перескакивая через дубину Фафхрда, и, находясь еще в воздухе, хватил северянина по макушке.

Моряки застонали. Солдаты зарычали от радости.

Удар Льюкина получился не из самых сильных, однако ошеломил Фафхрда, и теперь уже пришел его черед отступать от мелькавшей, как молния, дубины соперника. Несколько мгновений слышался лишь шорох мягких подошв по песку да быстрый мелодичный стук дерева о дерево.

Придя в себя, Фафхрд неожиданно обнаружил, что нагибается, уходя от коварного бокового удара. Оглянувшись назад, северянин понял: еще шаг – и он заступит за черную черту.

Мгновенно сориентировавшись, он выбросил дубину далеко назад и, оттолкнувшись ею от стенки каюты, кинулся вперед, подальше от роковой дуги, уворачиваясь от дубины Льюкина.

Матросы возбужденно зашумели. Судьи и офицеры на юте, словно игроки в кости, наклонились вперед, внимательно следя за развитием событий.

Между тем Фафхрд, не успев перехватить свою дубину, был вынужден защитить голову левой рукой. Он принял удар на локоть, и рука повисла плетью. Теперь ему действительно пришлось действовать своей дубиной как мечом, парируя выпады противника и нанося ответные удары.

Льюкин немного поумерил пыл и стал действовать осмотрительнее, так как прекрасно понимал, что Фафхрд, действуя одной рукой, устанет быстрее, чем он. Теперь его тактика заключалась в том, чтобы нанести несколько быстрых ударов и тут же отступить.

С трудом отразив третью такую атаку, Фафхрд решился на отчаянный шаг: сжав конец дубины в кулаке, он ответил не боковым ударом, как обычно, а просто бросился всем телом вперед, выставив руку с оружием перед собой. Льюкин не успел отступить достаточно быстро перед столь нетрадиционным выпадом, и конец дубины Фафхрда погрузился ему прямо в солнечное сплетение.

Челюсть его отвисла, и он покачнулся. Фафхрд ловко выбил оружие у него из рук и, когда дубина упала на палубу, небрежным тычком свалил Льюкина с ног.

Матросы заверещали от восторга. Солдаты угрюмо заворчали, а один даже выкрикнул: «Нечестно!» Секундант склонился над поверженным Льюкином, сердито глядя на северянина. Помощник с «Карпа», грузно притоптывая, пляшущей походкой подскочил к Фафхрду и выхватил дубину у него из руки. Стоявшие на юте офицеры «Каракатицы» хранили мрачное молчание, однако представители других зерновозов выглядели на удивление радостными. Мышелов вцепился в локоть Слинура и потребовал, чтобы тот объявил Фафхрда победителем, а сержант, нахмурившись, поднес руку к виску и пробормотал:

– Насколько я знаю, в правилах ничего нет…

В этот миг дверь каюты распахнулась и показалась Хисвет, в длинном платье из алого шелка с капюшоном.

Чувствуя приближение кульминации, Мышелов подскочил к правому борту, выхватил у матроса колотушку и ударил в гонг.

На «Каракатице» воцарилось молчание. Затем, когда люди увидели Хисвет, послышались удивленные возгласы и выкрики. Девушка поднесла к губам серебряный флажолет и в мечтательном танце стала медленно приближаться к Фафхрду, наигрывая завораживающую минорную мелодию из семи нот. Откуда-то ей аккомпанировали тонюсенькие колокольчики. Затем Хисвет свернула немного в сторону и стала обходить Фафхрда, глядя ему в лицо; когда же показалась ведомая девушкой процессия, возгласы из просто удивленных превратились в ошеломленные, а толпа матросов, насколько могла, подступила к юту, причем те, что сидели на мачте, начали пробираться туда по снастям.

А процессия состояла из одиннадцати белых крыс, которые гуськом шли на задних лапках и были одеты в алые мантии и шапочки. Первые четыре несли в передних лапках по связке маленьких серебряных колокольчиков и ритмично ими покачивали. Следующие пять несли на плечах сложенную вдвое блестящую серебряную цепочку и очень походили на матросов, которые тащат якорную цепь. Две последние держали в передних лапках по миниатюрному серебряному жезлу, высоко подняв при этом хвосты.

Первая четверка остановилась в ряд, повернувшись к Фафхрду и продолжая подыгрывать Хисвет на колокольчиках.

Следующие пять подошли прямо к правой ноге Фафхрда. Там шедшая первой крыса остановилась, подняв переднюю лапку, посмотрела в лицо северянина и трижды пискнула. Затем, зажав конец цепочки в одной лапке, она с помощью остальных трех принялась карабкаться по его сапогу. Остальные последовали за ней, и вся пятерка полезла по штанам и волосатой груди северянина.

Фафхрд смотрел на крыс в алых мантиях и цепь; лицо его было совершенно неподвижно, и, лишь когда маленькие лапки невольно чуть пощипывали волосы у него на груди, он слегка морщился.

Первая крыса добралась до правого плеча Фафхрда и по спине перешла на левое. Остальные, не нарушая порядка и не выпуская цепочки из лапок, двигались следом.

Оказавшись у северянина на плечах, крысы очень ловко перекинули одну половинку цепочки через его голову. Он же неотрывно смотрел на Хисвет, которая, описав вокруг него окружность, стояла теперь позади крыс с колокольчиками и продолжала наигрывать.

Пять крыс отпустили цепь, и она сверкающим овалом повисла на груди у Фафхрда. Затем все они подняли высоко над головой свои алые шапочки.

Кто-то вдруг воскликнул:

– Победитель!

Крысы снова взмахнули в воздухе шапочками, и тут почти все матросы, солдаты и офицеры единодушно повторили:

– Победитель!

Пятерка крыс заставила присутствующих еще дважды поприветствовать Фафхрда, причем все слушались их, словно загипнотизированные, хотя было ли это следствием магических чар или же просто восторга перед поведением крыс – сказать трудно.

Когда Хисвет закончила мелодию бодрым тушем, две крысы с серебряными жезлами двинулись в сторону юта и, остановившись у бизань-мачты, где их всем было видно, принялись колошматить друг друга, очень похоже имитируя поединок на дубинках; жезлы поблескивали в солнечных лучах и, ударяясь друг о друга, издавали нежный звон. На палубе послышались возбужденные голоса и смех. Пятерка крыс слезла с Фафхрда и вместе с теми, что играли на колокольчиках, разместилась у подола Хисвет. Мышелов и еще несколько офицеров, спрыгнув с юта, принялись наперебой пожимать северянину его здоровую руку и хлопать по спине. Солдатам с большим трудом удавалось сдерживать матросов, которые, толкаясь и напирая друг на друга, заключали пари относительно того, кто выйдет победителем в новой, уже шуточной схватке.

Поглаживая цепочку, Фафхрд заметил Мышелову:

– Очень странно, что матросы с самого начала были на моей стороне.

Улыбающийся Мышелов под шумок объяснил:

– Я роздал им деньги, чтобы они бились об заклад с солдатами, что ты победишь. К тому же я кое о чем намекнул офицерам с других зерновозов и тоже одолжил им денег – чем больше у бойца болельщиков, тем лучше. Кроме того, я пустил слух, будто Белые Тени – это звери, натренированные для борьбы с обычными крысами, последнее изобретение Глипкерио для обеспечения безопасности зерновозов, и матросы с радостью проглотили эту чушь.

– Это ты крикнул, что я победитель? – осведомился Фафхрд.

Мышелов усмехнулся:

– Пристрастный судья? В цивилизованном поединке? Ты что! Я, конечно, был готов это сделать, но обошлось и без меня.

В этот миг Фафхрд почувствовал, что кто-то тихонько тянет его за штанину, и, посмотрев вниз, увидел, что черный котенок смело пробрался сквозь лес ног и теперь решительно карабкается. Тронутый еще одной данью уважения со стороны животного мира, Фафхрд, когда котенок добрался до его ремня, ласково прогудел:

– Решил помириться, а, чернушка?

В ответ на это котенок вспрыгнул ему на грудь, вонзил коготки в голое плечо Фафхрда и, сверкая очами, словно черный палач, до крови расцарапал ему челюсть, после чего, пробежав по головам изумленных матросов, прыгнул на грот и быстро полез вверх по надувшейся коричневой парусине. Кто-то швырнул в маленькое черное пятнышко кофель-нагелем, однако не попал, и котенок благополучно достиг топа мачты.

– Дьявол бы разодрал всех этих котов! – сердито закричал северянин, смачивая слюной разодранный подбородок. – Отныне мои любимые животные – это крысы.

– Мудрые речи приятно и слушать, – стоя в кружке восхищенных матросов, весело воскликнула Хисвет и добавила: – Я имею удовольствие пригласить вас и вашего собрата по оружию на ужин, который состоится у меня в каюте через час после заката. Таким образом, мы в точности выполним суровый наказ Слинура относительно того, чтобы я и Белые Тени находились под вашим неусыпным наблюдением.

Хисвет сыграла на своем серебряном флажолете короткий сигнал и в сопровождении девяти крыс скрылась в каюте. Две сражавшиеся на жезлах крысы в красных одеждах тут же бросили поединок, не определив победителя, и поспешили с палубы за хозяйкой сквозь толпу, которая в восхищении расступалась перед ними.

Быстро шагавший куда-то Слинур остановился и стал наблюдать. Шкипер «Каракатицы» был поставлен в тупик. За какие-то полчаса белые крысы превратились из жутких чудищ с ядовитыми зубами, угрожавших всему каравану, в популярных, смышленых и безвредных зверьков-клоунов, которых матросы «Каракатицы», похоже, считали теперь живыми талисманами. Слинур напряженно, но пока безуспешно пытался разобраться, как это случилось и почему.

Льюкин, все еще очень бледный, проследовал за последним из раздосадованных солдат (в их кошелях заметно поубавилось серебряных смердуков, из-за того что их уговорили держать пари на невыгодных условиях) в длинную шлюпку «Акулы», пройдя мимо Слинура как раз в тот момент, когда шкипер собрался с ним посоветоваться.

Слинур выпустил накопившееся раздражение, грубо велев матросам прекратить бесцельное шатание по палубе, и те охотно послушались его и разошлись по местам с дурацкими и счастливыми улыбками на губах. Проходившие мимо Мышелова подмигивали ему и как бы невзначай притрагивались к пряди волос, спускавшейся на лоб. «Каракатица» продолжала бодро бежать на север в половине полета стрелы от «Тунца», но теперь она рассекала воду немного быстрее: западный ветер усилился и на бизань-мачте поставили парус. Весь караван настолько прибавил ходу, что шлюпка с «Акулы» никак не могла нагнать галеру, хотя Льюкин понукал гребцов не переставая, и в конце концов со шлюпки просигналили «Акуле», чтобы та подождала ее. Маневр дался галере нелегко, поскольку волнение разыгралось, и только к закату, идя на веслах и парусах, галера заняла свое место во главе каравана.

– Сегодня ночью Льюкин не станет слишком спешить на помощь «Каракатице», да и вряд ли сможет, – сказал Фафхрд Мышелову, когда они расположились у правого борта, ближе к грот-мачте.

Открытой ссоры между ними и Слинуром не произошло, однако друзья предпочли оставить шкипера на юте, где он, стоя подле рулевых, секретничал о чем-то со своими тремя офицерами, которые потеряли деньги, поставив на Льюкина, и теперь были всецело на стороне шкипера.

– Неужто ты думаешь, что сегодня ночью нам будет грозить эта опасность? – с тихим смешком отозвался Мышелов. – Мы ведь давно миновали Крысиные скалы.

Фафхрд пожал плечами и, нахмурясь, проговорил:

– Быть может, мы зашли чуть дальше, чем следовало бы, поддерживая крыс.

– Возможно, – не стал возражать Мышелов. – Но ведь ради их очаровательной хозяйки можно слегка и прилгнуть, и даже более того, – а, Фафхрд?

– Она отважная и милая девушка, – осторожно ответил северянин.

– И ее служанка тоже, – подхватил Мышелов. – Я видел, с каким восхищением смотрела на тебя Фрикс из дверей каюты, когда ты одержал победу. Роскошная девчонка. Некоторые мужчины в данном случае отдали бы предпочтение служанке – разве нет, Фафхрд?

Не глядя на Мышелова, северянин отрицательно покачал головой.

Мышелов смотрел на Фафхрда и раздумывал, стоит ли сделать северянину предложение, созревшее у него в мозгу. Он не был вполне уверен в искренности чувств, которые испытывал северянин к Хисвет. Он знал, что его друг по натуре достаточно сластолюбив и сокрушался накануне о том, что они не успели пофлиртовать в Ланкмаре. Однако он знал и о романтической черточке в характере Фафхрда, которая порой была тоньше самой тонкой нити, а порой вырастала в шелковую ленту в лигу шириной, о которую могла запнуться и тем самым погубить себя целая армия.

На юте Слинур совещался с коком относительно (так решил Мышелов) ужина Хисвет (а значит, и его, и Фафхрда тоже). Мысль о том, что Слинуру приходится забивать себе голову развлечениями трех людей, оставивших его с носом, заставила Мышелова ухмыльнуться и подстрекнула решиться на сомнительный шаг, о котором он только что раздумывал.

– Фафхрд, – прошептал он, – давай сыграем в кости на то, кто из нас будет добиваться благосклонности Хисвет.

– Да ведь Хисвет еще совсем девочка… – с упреком в голосе начал было Фафхрд, но тут же осекся и в задумчивости закрыл глаза. Когда он их открыл, в них светилась добродушная улыбка. – Нет, – мягко сказал он, – я действительно считаю Хисвет настолько своенравной и причудливой, что от любого из нас потребуется немало усилий и хитрости, чтобы убедить ее в чем-либо. Да и кто знает, в конце концов? Играть в кости на благосклонность такой девушки – это все равно что держать пари на то, когда расцветет ланкмарская ночная лилия и в какую сторону будет повернут ее цветок, на север или на юг.

Мышелов хмыкнул и, дружески ткнув Фафхрда пальцем под ребро, сказал:

– Узнаю своего проницательного и верного друга!

Фафхрд взглянул на Мышелова, и внезапно у него в голове зародилось черное подозрение.

– Не вздумай пытаться напоить меня сегодня вечером, – предупредил он, – или подсыпать мне в вино опиум.

– Но, Фафхрд, уж ты-то меня знаешь, – с добродушной укоризной ответствовал Мышелов.

– Вот именно, – язвительно отозвался Фафхрд.

И снова, вспыхнув изумрудом, солнце скрылось за горизонтом, высветив на миг кристально чистое небо на западе, однако таинственная туманная пелена, превратившаяся в сумерках в черную стену, продолжала двигаться параллельно каравану, примерно в лиге к востоку.

С криком «Моя баранина!» мимо друзей в сторону камбуза пронесся кок, оттуда доносился восхитительно пряный аромат.

– У нас еще есть час времени, – заметил Мышелов. – Пойдем, Фафхрд. По дороге на «Каракатицу» я захватил в «Серебряном угре» кувшинчик квармаллийского. Он все еще не откупорен.

Откуда-то сверху, из переплетения снастей, зашипел черный котенок – то ли грозя, то ли о чем-то предостерегая.

5

Два часа спустя барышня Хисвет сказала Мышелову:

– Готова отдать золотой рильк, только бы узнать, о чем вы думаете, воин.

Немного откинувшись назад, она снова сидела на опущенной подвесной койке. У кровати стоял длинный стол, уставленный соблазнительными яствами и высокими серебряными кубками. Фафхрд сидел напротив Хисвет, при этом пустые клетки находились у него за спиной, а Мышелов занял место у кормового торца стола. Прислуживала всем Фрикс: стоя у двери, она брала у камбузного мальчишки очередное блюдо, даже не глядя, что в нем лежит. В каюте была небольшая жаровня, чтобы подогревать кушанья, которые должны подаваться горячими; каждое яство Фрикс сначала пробовала, потом отставляла на какое-то время в сторону. Толстые темно-розовые свечи в серебряном шандале отбрасывали неяркий свет.

Белые крысы довольно беспорядочно сгрудились перед собственным столиком, который стоял на полу у стены, между койкой и дверью, позади люка в полу, ведшего в зерновой трюм. Они были одеты в распахнутые на груди черные курточки, перепоясанные крошечными черными же поясами. Грызуны, казалось, не столько ели, сколько играли с кусочками пищи, которые Фрикс бросала на несколько маленьких серебряных подносов; кубки с подкрашенной вином водой они не поднимали, а просто время от времени лениво лакали из них. Одна или две крысы по очереди взбирались на постель и садились рядом с Хисвет, так что сосчитать их было довольно затруднительно даже для Фафхрда с его острым зрением. У него все время выходило то одиннадцать, то десять. Иногда одна из крыс становилась у коленей Хисвет на задние лапки и начинала что-то чирикать. По интонации это так походило на человеческую речь, что Фафхрд и Мышелов не могли удержаться от смеха.

– Задумчивый воин, я готова отдать два золотых рилька, чтобы узнать, о чем вы размышляете, – увеличивая ставку, проговорила Хисвет. – И самым нескромным образом я готова поставить еще рильк на то, что мысли ваши обо мне.

Улыбнувшись, Мышелов вздернул брови. Он ощущал туман в голове, а также некоторую неловкость, поскольку, вопреки своему намерению, пил гораздо больше Фафхрда. Фрикс только что подала главное блюдо: великолепное тушеное мясо, приправленное острым желтоватым соусом с пряностями, поверх которого черными маслинами было выложено слово «Победитель». Фафхрд решительно, но без жадности принялся за него, Мышелов ел ленивее, тогда как Хисвет весь вечер чуть притрагивалась к еде.

– Я возьму у вас два рилька, белая принцесса, – беззаботно отозвался Мышелов. – Один мне понадобится, чтобы заплатить вам за пари, которое вы только что у меня выиграли, а второй – чтобы отдать вам, если вы скажете, что именно я о вас думаю.

– Мой второй рильк у вас не залежится, воин, – весело отозвалась Хисвет, – поскольку, думая обо мне, вы смотрели не на мое лицо, а несколько неучтиво направили взор ниже. Вы размышляли о мерзких подозрениях, которые выразил сегодня Льюкин насчет моего тайного второго «я». Сознайтесь, ведь так оно и было!

Мышелов лишь чуть понурил голову и беспомощно пожал плечами – девушка отгадала его мысли. Рассмеявшись, Хисвет нахмурилась в притворном гневе и проговорила:

– У вас весьма неделикатный склад ума, воин. Однако вы по крайней мере видите, что Фрикс хоть и принадлежит к млекопитающим, но спереди нимало не похожа на крысу.

Это утверждение было совершенно справедливо: служанка Хисвет выставила напоказ всю свою смуглую бархатистую кожу, за исключением тех мест, где ее стройное тело было перетянуто узкими шелковыми шарфами, то есть на груди и бедрах. Ее черные волосы туго стягивала серебряная сетка, на запястьях позвякивали гладкие браслеты из того же металла. Но, несмотря на наряд рабыни, Фрикс в этот вечер выглядела скорее как дама-наперсница, умело играющая роль рабыни и обслуживающая всех с безупречной, но какой-то шуточной и вовсе не приниженной покорностью.

Хисвет, напротив, была одета как обычно, то есть в длинное шелковое, на сей раз черное платье, отороченное белыми кружевами; так же отделанный капюшон был откинут назад. Ее серебристые волосы лежали высокими гладкими волнами. Глядя на девушку через стол, Фафхрд заметил:

– Я уверен, что барышня останется одинаково прекрасной, в каком бы виде она ни решила явить себя миру – человеческом или каком-либо ином.

– Сказано весьма галантно, воин, – ответила Хисвет с каким-то сдавленным смешком. – За это тебе следует от меня награда. Поди сюда, Фрикс.

Стройная служанка склонилась над своей госпожой, и Хисвет, обвив белыми руками ее смуглую талию, запечатлела на губах Фрикс нежный поцелуй. Затем, подняв голову, она легонько стукнула Фрикс по плечу, и та, обойдя стол и склонившись теперь уже над Фафхрдом, подарила ему точно такое же лобзанье. Северянин изящно, без излишней горячности принял дар, но, когда Фрикс хотела было отойти, слегка продлил поцелуй, а отпустив наконец девушку, быстро пояснил:

– Небольшая добавка, при случае ее можно вернуть по назначению.

Фрикс кокетливо улыбнулась и подошла к столику у двери со словами:

– Прежде я должна нарезать крысам мясо, противный варвар.

Хисвет же принялась рассуждать:

– Не требуй слишком многого, отважный воин. Это была всего лишь небольшая, переданная через посланца награда за учтивые речи. Награда одних губ за слова, произнесенные другими губами. А награда за то, что ты одолел Льюкина и защитил мою честь, – дело куда как более серьезное, так просто оно не решается. Я поразмыслю над этим.

В этот миг Мышелову захотелось сказать что-нибудь этакое, однако его затуманенный мозг отказывался подыскать какую-нибудь ядреную, но вместе с тем любезную остроту. Поэтому он ограничился тем, что окликнул Фрикс:

– Зачем тебе резать крысам мясо, смуглая озорница? Было бы очень забавно посмотреть, как они кромсают его сами.

Фрикс в ответ лишь сморщила носик, но Хисвет серьезно объяснила:

– Хорошо резать умеет только Скви. Остальные могут пораниться, тем более что мясо плавает в скользком соусе. Фрикс, оставь один кусочек для Скви, чтобы он показал, на что способен. А остальное наруби помельче. Скви! – тоненьким голоском позвала она. – Скви! Скви!

Большая крыса забралась на постель и покорно встала перед хозяйкой, скрестив передние лапки на груди. Хисвет дала ей соответствующие распоряжения, после чего, достав из стоявшей у нее за спиной шкатулки крошечные нож, точильный брусок и вилку в строенных ножнах, аккуратно привязала их крысе к поясу. Скви низко поклонился и соскочил вниз, к крысиному столу.

Мышелов с изумлением наблюдал за сценкой, но голова у него стала тяжелой, веки начали слипаться, словно он подпал под действие каких-то чар. По каюте задвигались неясные тени, иногда вдруг Скви становился ростом с Хисвет – а может, это Хисвет уменьшалась до размеров Скви. А потом и Мышелов сделался таким же маленьким, как Скви, и, бросившись под кровать, упал в какую-то дыру с покатым желобом, который вынес его не в трюм, полный вкуснейшего зерна в мешках и насыпью, а в чудное низкое пространство подземной столицы крыс, полутемной, освещенной лишь фосфором, где крысы в плащах и длинных платьях с капюшонами, скрывавшими их удлиненные морды, совершали таинственные перемещения, где за каждым углом гремели крысиные клинки и звенели крысиные монеты, где сладострастные девки-крысы, одетые в меха, плясали за деньги, где сновали крысы-шпионы и крысы-соглядатаи в масках, где каждая мохнатая тварь раболепно признавала господство сверхъестественно могущественного Совета Тринадцати и где крыса-Мышелов бродил в поисках стройной крысы-принцессы по имени Хисвет из рода Хисвинов… От своего обеденного сна Мышелов пробудился внезапно. С трудом собрав мысли, он подумал, что почему-то выпил гораздо больше, чем намеревался. Он увидел, что Скви уже вернулся к крысиному столику и стоит перед желтым кусочком мяса, положенным Фрикс на блюдо. Под любопытными взорами остальных крыс Скви одним махом вытащил из ножен нож и точильный брусок. Встряхнувшись как следует, Мышелов проснулся окончательно и проговорил:

– Ах, если б я был крысой, белая принцесса, чтобы иметь возможность подойти поближе, прислуживая вам!

Барышня Хисвет воскликнула:

– Вот это была бы награда! – и восторженно рассмеялась, демонстрируя, как показалось Мышелову, острый розовый язычок с голубым пятном и такой же расцветки нёбо. Затем, погрустнев, она продолжала: – Поосторожней с желаниями, они порой исполняются, – но тут же весело закончила: – Как бы то ни было, сказано весьма учтиво, о храбрый воин. Я должна вас отблагодарить. Фрикс, сядь сюда, справа от меня.

Мышелову было не видно, что между ними происходит: фигура Хисвет, с капюшоном на плечах, почти полностью закрывала от него Фрикс, однако веселые глазки служанки смотрели прямо на него через плечо ее госпожи и сверкали, словно черный шелк. Казалось, Хисвет что-то шепчет ей на ухо, шутливо тыкаясь в него губами.

Между тем в каюте послышалось тонюсенькое вжиканье – Скви начал быстро точить нож. Сидевший в дальнем конце стола Мышелов с трудом различал лапки крысы и едва заметное сверкание металла. Ему очень хотелось встать и получше разглядеть такое чудо – а может, заодно подсмотреть, чем там занимаются Хисвет и Фрикс, – однако его сковало сонное оцепенение, причиной которого было то ли вино, то ли слишком долгое ожидание чувственных утех, то ли просто магия.

Его заботило лишь одно: что Фафхрд выступит с еще более удачным комплиментом, настолько удачным, что Фрикс будет снова послана к нему. Но вскоре Мышелов увидел, что подбородок северянина свесился ему на грудь, и вместе с серебристым вжиканьем до его ушей донеслось похрапывание друга.

Первой реакцией Мышелова было нехорошее облегчение. Со злорадством вспомнил он былые времена, когда ему доводилось резвиться с нежными и веселыми девушками под храп своего пьяного друга. Должно быть, Фафхрду все же удалось как-то незаметно нарезаться!

Фрикс подскочила и громко захихикала. Хисвет продолжала что-то шептать ей на ухо, а служанка, время от времени прыская от смеха, не спускала озорных глаз с Мышелова.

Со слабым щелчком Скви вложил точильный брусок в ножны, выхватил вилку, вонзил ее в покрытый желтым соусом кусочек мяса, который по размерам был для него что добрый ломоть жаркого для человека, и ловко принялся орудовать ножом.

Получив от Хисвет легкий толчок, Фрикс наконец встала и начала обходить стол, не переставая улыбаться Мышелову.

Скви поднял вверх тонюсенький кусочек баранины на вилке, повертел его так и сяк, чтобы все успели разглядеть, и, поднеся к мордочке, принялся его обнюхивать.

Сквозь дрему Мышелов внезапно ощутил укол тревоги. Ему пришло в голову, что Фафхрду просто неоткуда было взять столько вина. К тому же последние два часа он все время находился на виду у Мышелова. Хотя, конечно, удары по голове порой дают о себе знать не сразу.

Но когда Фрикс остановилась подле Фафхрда, наклонилась и заглянула в его опущенное вниз лицо, Мышелов не ощутил ничего, кроме злобной ревности.

Внезапно, издав возмущенный и вместе с тем гневный писк, Скви поспешно взобрался на постель, все еще держа в лапках нож и вилку с нанизанным на нее кусочком баранины.

Из-под полуприкрытых век, которые наливались свинцом все сильнее и сильнее, Мышелов видел, как Скви, размахивая своими крошечными столовыми приборами и необычайно выразительно попискивая, объяснил Хисвет нечто драматичное, после чего с сердитым визгом поднес к ее губам кусочек баранины.

В этот миг Мышелов сквозь крысиные голоса услышал топот тяжелых шагов, приближающихся к каюте. Он хотел было обратить на них внимание Хисвет, но обнаружил, что губы и язык отказываются ему повиноваться.

Внезапно Фрикс, схватив Фафхрда за волосы, запрокинула его голову вверх. Челюсть северянина отвисла, глаза закатились.

В каюту тихонько постучали – точно так же стучал камбузный мальчишка, принося очередную перемену блюд.

Хисвет и Фрикс обменялись молниеносными взглядами. Отпустив голову Фафхрда, служанка кинулась к двери, задвинула засов, заперла его на цепочку (окошечко было уже закрыто), и сразу же что-то тяжелое (судя по звуку, мужское плечо) глухо ударило в толстые доски.

Удары не прекращались, а вскоре стали значительно более увесистыми, словно в прогибавшуюся каждый раз дверь били запасным рангоутным деревом, как тараном.

До Мышелова, отчасти против его воли, наконец дошло: происходит нечто требующее его вмешательства. Собравшись с силами, он попытался сбросить оцепенение и встать на ноги.

Однако оказалось, что он не может пошевелить даже пальцем. В сущности, он был в состоянии лишь держать глаза приоткрытыми и сквозь ресницы наблюдать за вихрем беззвучных действий Хисвет, Фрикс и крыс.

Фрикс придвинула сервировочный столик к трясущейся двери и начала нагромождать на него другие предметы меблировки.

Хисвет достала из-за кровати несколько темных длинных шкатулок и начала поочередно их открывать. Белые крысы стали проворно разбирать из них миниатюрное оружие из вороненой стали: мечи, копья и даже зловещего вида арбалеты и колчаны со стрелами. В результате они набрали гораздо больше оружия, чем им самим было надо. Скви быстро натянул на голову шлем с черным пером. Вокруг шкатулок копошилось ровно десять крыс – это Мышелов сосчитал точно.

В самой середине двери появилась трещина. Фрикс отскочила от нее к люку у правого борта и подняла крышку. Хисвет бросилась на пол и сунула голову в квадратную черную дыру.

В движениях обеих женщин было нечто неприятно звериное. Быть может, дело было просто в тесноте каюты да низком потолке, однако Мышелову показалось, что двигаются они в основном на четвереньках.

Время от времени Фафхрд отрывал подбородок от груди, но голова его тут же падала назад, и он продолжал храпеть.

Хисвет вскочила на ноги и махнула десяти белым крысам. Ведомые Скви, они бросились к люку, раз-другой блеснула вороненая сталь, где-то звякнуло копье о меч, и в мгновение ока грызуны скрылись в трюме. Фрикс схватила какое-то черное одеяние из занавешенной ниши. Хисвет взяла ее за руку и, заставив девушку спуститься в люк первой, тут же последовала за ней. Прежде чем опустить крышку, она в последний раз осмотрела каюту. Когда ее красноватые глаза остановились на миг на Мышелове, ему показалось, будто лоб и щеки девушки покрыты шелковистой белой шерстью, однако это могло объясняться тем, что сквозь ресницы он видел все расплывчато, а также ее собственными волосами, в беспорядке прилипшими к лицу.

Дверь каюты раскололась, и в каюту въехала толстенная мачта, которая тут же перевернула стол, и стоявшая на нем мебель разлетелась в разные стороны. Вслед за мачтой в каюту ввалились трое несколько испуганных матросов, за ними вошли Слинур, державший в опущенной руке абордажную саблю, и его звездочет (то есть штурман) с арбалетом на взводе.

Пройдя немного вперед, Слинур быстро и внимательно огляделся, после чего заявил:

– Наше мяско с маковым соусом уложило двух обалдевших от вожделения жуликов Глипкерио, но Хисвет с этой ее юной нимфой скрылись. Крыс в клетках нет. Ищите, ребята! Звездочет, прикрой нас!

Поначалу опасливо, потом все более уверенно матросы принялись обыскивать каюту: они переворошили пустые шкатулки, сдернули покрывала и матрас с подвесной койки и подняли ее вверх, чтобы посмотреть, нет ли чего под ней, отодвинули от стен рундуки, вскрыли те, что были заперты, вывалили из ниши весь гардероб Хисвет.

Мышелов снова предпринял отчаянную попытку пошевелиться и что-нибудь сказать, однако удалось ему лишь чуть шире приоткрыть глаза. На него случайно налетел один из матросов, и он беспомощно перевесился через ручку кресла, однако не упал. Фафхрд, получив толчок в спину, рухнул лицом прямо в блюдо тушеных слив и, по инерции раскинув руки, опрокинул несколько кубков и смахнул со стола пару тарелок.

Звездочет нацеливал арбалет в каждое новое обследуемое место. Слинур, орлиным взором оглядывая все вокруг, подцепил концом сабли несколько шелковых тряпок, потом опрокинул крысиный стол и принялся его разглядывать.

– Вот твари, пировали, словно люди, – произнес он с отвращением. – Им и мясо подавали. Чтоб они подавились!

– Скорее всего, они-то и учуяли зелье, несмотря на острые приправы, и предупредили женщин, – заметил звездочет. – Крысы могут унюхать любой яд.

Когда стало очевидно, что ни девушек, ни крыс в каюте нет, Слинур в ярости и тревоге закричал:

– На палубу они выскользнуть не могли – отдушины задраены, да и наверху у нас стоит охрана. Помощник с несколькими людьми прочесывает кормовой трюм. Разве что через окна…

Мышелов услышал, как одно из кормовых окон открылось и послышался голос одного из офицеров «Каракатицы»:

– Здесь никого не было. Где они, капитан?

– Спроси кого поумнее, – кисло отозвался Слинур. – Здесь их точно нет.

– Вот если бы заговорили эти двое, – высказал пожелание звездочет, указывая на Мышелова и Фафхрда.

– Увы, – угрюмо ответил Слинур. – Да и все равно они соврали бы. Прикрой меня у люка левого борта. Я подниму крышку и поговорю с помощником.

В этот миг на палубе раздался топот, и в каюту через пролом вошел первый помощник с окровавленным лицом, волоча за собой матроса, из щеки у которого торчало нечто вроде тонкой иголки.

– Почему ты оставил трюм? – спросил Слинур у первого. – Ты должен быть внизу вместе с отрядом.

– Крысы устроили на нас засаду по пути в кормовой трюм, – выдохнул помощник. – Каждая белая вела за собой несколько дюжин черных, некоторые были вооружены на людской манер. Одна залезла на бимс и едва не выколола мне мечом глаз. Две другие подпрыгнули и разбили наш фонарь. Двигаться дальше в темноте было просто безумием. В моем отряде вряд ли найдется человек без укусов или порезов. Я оставил людей охранять проход в трюм. Они твердят, что их раны отравлены, и хотят заколотить люк.

– Чудовищное малодушие! – возопил Слинур. – Вы испортили мне ловушку, в которой они все должны были погибнуть. Теперь все будет гораздо труднее. Ах, трусы несчастные! Испугались крыс!

– Говорю же, они были вооружены! – запротестовал помощник и, выставив вперед матроса, добавил: – Вот мое доказательство с копьецом в щеке.

– Не надо его вытаскивать, капитан, прошу вас, – принялся умолять матрос, когда Слинур подошел поближе, чтобы рассмотреть его щеку. – Оно тоже отравлено, я уверен.

– Стой спокойно, парень, – приказал Слинур. – И убери руки, я держу эту штуку крепко. Кончик совсем неглубоко. Я проткну его вперед и выведу наружу, чтобы зазубрины не цеплялись. Помощник, подержи-ка ему руки. Не крути головой, сынок, а то будет еще больнее. Если оно отравлено, его тем более нужно вытащить. Вот так!

Матрос взвизгнул. По его щеке потекла струйка крови.

– Вот уж поистине скверная иголка, – заметил Слинур, разглядывая окровавленный кончик крошечного копья. – Но яда, кажется, не видать. Помощник, осторожно отломи древко, а остальное вытяни вперед.

– А вот еще доказательство не из приятных, – сказал звездочет, копавшийся в разбросанных вещах, и протянул Слинуру крошечный арбалет.

Слинур взял арбалет у него из рук. В тусклом свете свечи он отливал голубоватым, глаза же шкипера с черными кругами под ними были похожи на агаты.

– Вот ведь злыдни! – вскричал он. – Наверное, даже неплохо, что вы попали в засаду. Теперь все будут снова ненавидеть и бояться крыс, как и подобает морякам зерновоза. А сейчас вам следует по-быстрому расправиться с крысами на «Каракатице» и тем самым искупить свою преступную глупость, когда вы рукоплескали крысам и подбадривали их, совращенные с пути истинного этой девицей в алом и подкупленные Мышеловом – человеком, которому явно следовало бы дать другое имя.

Мышелов, все еще парализованный и слипающимися глазами наблюдавший за Слинуром, вынужден был признать уместность последнего замечания.

– Прежде всего, – продолжал Слинур, – вытащите этих двух жуликов на палубу. Привяжите их к мачте или поручням. Я не хочу, чтобы они угробили мою победу, когда придут в себя.

– Может, мне открыть люк и выпустить стрелу-другую в кормовой трюм? – предложил неугомонный звездочет.

– Ничего лучшего ты не мог придумать? – поинтересовался Слинур.

– Я, пожалуй, подзову гонгом галеру и зажгу красный сигнальный огонь, – предложил помощник.

Несколько мгновений помолчав, шкипер ответил:

– Не надо. «Каракатица» должна в бою смыть с себя сегодняшний позор. К тому же Льюкин – человек шалый и, в общем-то, неумеха. Пусть это останется между нами, господа, но правда есть правда.

– Все же мы чувствовали бы себя спокойнее с галерой под боком, – попробовал настоять на своем помощник. – Крысы, может, уже сейчас грызут нам борта.

– Это вряд ли – ведь внизу их королева, – отозвался Слинур. – Нас спасет лишь быстрота, а не корабли под боком. А теперь слушайте внимательно. Охраняйте все выходы из трюма. Ни под каким видом не открывайте люки. Поднимите всех свободных от вахты. Пусть у каждого будет оружие. Всем до единого собраться на палубе. А теперь пошевеливайтесь!

Мышелов предпочел бы, чтобы Слинур произнес последнее слово с меньшей горячностью: два матроса мгновенно схватили его за лодыжки и с сугубым рвением потащили из развороченной каюты на палубу так, что голова его только подпрыгивала. Правда, ударов он не ощущал, а только слышал.

На западе небо было сплошь усеяно звездами, на востоке над пеленой тумана висела редкая дымка, сквозь которую светил месяц, похожий на призрачную, неправильной формы лампу. Ветер немного утих, и «Каракатица» плавно скользила по волнам.

Один из матросов прислонил Мышелова к грот-мачте, лицом к корме. Другой принялся опутывать его веревкой. Когда Мышелов был привязан к мачте в положении смирно, он почувствовал, что в горле у него защекотало, а язык начинает оживать, однако решил пока молчать. Слинур был в таком настроении, что мог повелеть вставить ему в рот кляп.

Вскоре Мышелова ждало новое развлечение: он наблюдал, как четверо матросов вытаскивают из каюты Фафхрда и привязывают его к поручням левого борта – горизонтально, головой к корме. Зрелище было довольно комичным, тем более что северянин не переставал при этом храпеть.

Матросы начали понемногу собираться на палубе; некоторые были бледны и молчаливы, однако большинство переговаривались вполголоса. Копья и абордажные сабли придали им смелости. Кое у кого в руках были сети и острозубые рогатины. С большим мясницким ножом явился кок и принялся поигрывать им перед носом у Мышелова:

– Ну что, чуть не помер от восхищения перед моим снотворным мясом?

Между тем Мышелов обнаружил, что уже может шевелить пальцами. Никому не пришло в голову обезоружить его, однако Кошачий Коготь висел, к сожалению, слишком высоко на левом боку, и Мышелов не мог не только вытащить его из ножен, но даже прикоснуться к нему. Перебирая пальцами подол своей туники, он вдруг нащупал сквозь материю небольшой предмет круглой формы, который был с одного края тоньше, чем с другого. Зажав через ткань его толстый край, он принялся царапать острым ребром тунику изнутри.

Слинур вместе с офицерами вышел из каюты и тихонько начал отдавать приказания матросам, немного отступившим к корме. До Мышелова донеслось:

– Кто обнаружит Хисвет или ее служанку, пусть убьет не раздумывая. Это не женщины, а оборотни, если не хуже. – Что еще говорил шкипер, Мышелов не разобрал, лишь услышал последнее распоряжение: – Каждая группа пусть стоит прямо под люком, через который войдет. Как только услышите боцманскую дудку – вперед!

Последнее слово не произвело должного эффекта: послышался тоненький звон тетивы, и профос, вскрикнув, схватился за глаз. Матросы засуетились и принялись тыкать саблями в маленькое белое пятнышко, бросившееся от них наутек. На какой-то миг на поручне правого борта появилась белая крыса с арбалетом в передних лапках, которая четким силуэтом вырисовывалась на фоне пронизанного лунным светом тумана. Но тут зазвенела тетива, стрела, выпущенная звездочетом из арбалета, угодила – быть может, случайно – прямо в крысу, и та свалилась за борт.

– Ребята, это была белая! – вскричал Слинур. – Хороший знак!

Вскоре суета утихла, когда выяснилось, что профос ранен не в глаз, а рядом, и вооруженные группы разошлись: одна в каюту, две мимо грот-мачты в сторону носа; на палубе осталась лишь неукомплектованная партия из четырех человек.

Ткань, которую процарапывал Мышелов, разошлась, он чрезвычайно осторожно вытащил через дырку железный тик (самую мелкую ланкмарскую монету), заточенный с одной стороны до остроты бритвы, и принялся потихоньку перерезать им ближайшую веревку. Он с надеждой взглянул на Фафхрда, но голова северянина по-прежнему безвольно свешивалась вниз.

Где-то вдалеке засвистала боцманская дудка; через десяток вздохов свист повторился уже ближе. Затем послышалось несколько приглушенных возгласов, кто-то дважды вскрикнул, что-то снизу ударило по палубе, и мимо Мышелова пронесся матрос, размахивая сетью с пищавшей в ней крысой.

Мышелов на ощупь удостоверился, что с первым витком веревки почти покончено. Оставив несколько прядей, он перешел ко второму витку, ловко изогнув кисть.

Внезапно палубу потряс взрыв и резкой болью отдался у Мышелова в ступнях. Он не стал раздумывать о его причинах и продолжал перерезать веревку острой монетой. Остававшиеся на палубе матросы завопили; один из рулевых бросился к носу, другой остался у весла. Почему-то звякнул гонг, хотя рядом с ним никого не было.

Из трюма «Каракатицы» начали выскакивать матросы, обезумевшие от страха, некоторые без оружия. Они бессмысленно кружили по судну. Мышелов услышал, как стоявшие к носу от грот-мачты шлюпки поволокли к борту. Человечек в сером понял, что матросам внизу досталось: на них налетели батальоны черных крыс, их сбивали с толку ложные сигналы боцманской дудки, из каждого угла их резали и кололи, пронзали крошечными стрелами, двоим, должно быть, попали прямо в глаз. А закончилась их вылазка вот чем: когда матросы добрались до трюма, где зерно лежало насыпью, в воздухе стояла густая пыль, которую, бегая по куче, подняли крысы, и Фрикс бросила туда огонь, в результате чего произошел взрыв, разметавший команду, однако пожар на судне, к счастью, не вспыхнул.

Вместе с охваченными паникой матросами на палубе появилась еще одна группа, замеченная только Мышеловом, – вереница черных крыс, сохраняя спокойствие и порядок, полезла мимо него на грот-мачту. Мышелов стоял и взвешивал, стоит ли ему предупредить об этом команду «Каракатицы», прекрасно понимая, что не поставит и тика за то, что ему удастся выжить, когда доведенные до истерики матросы примутся рубить вокруг него крыс.

Как бы то ни было, но промолчать его заставил Скви, взобравшийся ему на плечо. Придерживаясь лапкой за прядь его волос, крыса появилась прямо у Мышелова перед лицом и уставилась ему в левый глаз своими глазками-пуговками, голубевшими под серебряным шлемом с черным пером. Затем она прикоснулась бледной лапкой к губам, между которыми торчали изогнутые зубы, явно призывая к молчанию, после чего постучала по висевшему у нее на боку маленькому мечу и красноречивым жестом провела лапкой по горлу. После этого Скви скрылся в тени за ухом у Мышелова – по-видимому, для того, чтобы наблюдать за выгнанными из трюма матросами, командовать своим войском, а также чтобы находиться поближе к яремной вене Мышелова. Тот тем временем продолжал действовать заточенной монетой.

На корму прибежал звездочет с тремя матросами, у каждого было по два белых фонаря. Скви залез поглубже в щель между мачтой и Мышеловом, но при этом коснулся плоскостью меча его шеи – в качестве напоминания. Мышелов вспомнил поцелуй Хисвет. Звездочет, увидя его, нахмурился, обогнул мачту и принялся вместе с матросами развешивать фонари на бизань-мачте, грузовом кране и ближе к юту, всякий раз споря, куда именно повесить очередной фонарь. Тонким голосом он лепетал что-то о том, что свет – это прекрасное средство обороны и контрнаступления, потом понес какую-то чушь относительно световых окопов и палисадов и уже хотел было послать матросов за новыми фонарями, но тут из каюты выскочил Слинур с залитым кровью лбом и принялся оглядываться вокруг.

– Держитесь, ребята! – хрипло заорал он. – На палубе пока что хозяева мы. Аккуратненько спускайте шлюпки, ребята, они нам понадобятся, чтобы доставить сюда солдат. Запалите красный фонарь! Эй, вы там, бейте в гонг тревогу!

– Гонг упал за борт, – отозвался кто-то. – Тросы, на которых он висел, перегрызены!

И в этот миг с востока поползли клубы густого тумана, которые в мгновение ока окутали «Каракатицу» мертвенным лунным серебром. Какой-то матрос застонал. Это был странный туман, – казалось, он не приглушает, а делает еще ярче свет луны и принесенных звездочетом фонарей. Цвета сделались сочными, а между тем за бортами «Каракатицы» вскоре не стало видно ничего, кроме белых стен тумана.

Слинур приказал:

– Повесить запасной гонг! Кок, давай сюда свои самые большие котлы, горшки, крышки – все, во что можно бить тревогу!

Послышались два тяжелых всплеска: шлюпки «Каракатицы» коснулись воды.

Из каюты донесся чей-то отчаянный вопль.

Затем произошли сразу две вещи одновременно. Грот отделился от мачты и медленно опустился на воду справа по борту, похожий на купол собора, снесенный ураганом, – все снасти, которыми он крепился, были перегрызены или перепилены крошечными мечами. Он темным пятном качался на волнах, гик перекинулся на другой борт. «Каракатица» накренилась.

В то же самое время из каюты выплеснулась лавина черных крыс, которые стали прыгать через гакаборт. Они бросались на людей, уже находившихся в воде; некоторые тут же оказывались на кончиках копий, но другие яростно впивались в нос или горло ближайшему матросу.

Матросы бросились к шлюпкам, крысы прыгали им на спину, хватали их зубами за пятки. Офицеры стали отступать вместе с командой. Толпа обезумевших людей увлекла за собой и Слинура, который молил матросов держаться. Скви с мечом в лапке вскочил Мышелову на плечо, что-то тоненько пропищал, подбадривая свое бесстрашное воинство, и спрыгнул вниз вслед за арьергардом. Четыре белые крысы, вооруженные арбалетами, пристроились у основания крана и принялись весьма умело взводить тетиву, заряжать и стрелять.

Послышались всплески – сначала два, потом три, потом с полдюжины одновременно, – перемежаемые отчаянными криками. Мышелов повернул голову и краешком глаза увидел, как последние два матроса «Каракатицы» прыгают за борт. Повернув голову еще чуть-чуть, он разглядел Слинура, который, прижав к груди двух досаждавших ему крыс, последовал за матросами. Четыре белых мохнатых арбалетчика оставили кран и бросились на нос, где заняли новые позиции для стрельбы. К небу взметнулись хриплые человеческие вопли и тут же стихли. На «Каракатицу», словно туман, наползла тишина, лишь изредка прерываемая знакомым писком.

Мышелов повернул голову к корме и увидел, что перед ним стоит Хисвет. От шеи до локтей и колен ее плотно облегал черный кожаный костюм, в котором она больше походила на стройного мальчика, голову украшал черный кожаный шлем, закрывавший виски и щеки и похожий на серебряный шишак Скви, белые волосы были собраны на затылке в хвост, заменявший ей плюмаж. На левом бедре висели ножны с тонким кинжалом.

– Милый мой, милый воин, – мягко сказала она, улыбаясь маленьким ртом, – хоть вы меня не оставили. – Вытянув вперед руку, она хотела было коснуться пальцами его щеки, но вдруг, словно только что увидела веревку, отдернула руку и проговорила: – Связан! Это следует исправить.

– Был бы чрезвычайно признателен вам, белая принцесса, – покорно произнес Мышелов, однако продолжал действовать заточенной монетой, которая хотя слегка и притупилась, но уже почти наполовину перерезала третий виток веревки.

– Это следует исправить, – рассеянно повторила Хисвет, устремив взор за спину Мышелова. – Но мои пальцы слишком нежны и неумелы, с такими крепкими узлами мне не справиться. Вас освободит Фрикс. А я должна выслушать на корме доклад Скви. Скви-скви-скви!

Она повернулась и направилась к корме, и Мышелов увидел, что ее волосы продеты в обрамленное серебряным кольцом отверстие на затылке шлема. Мимо Мышелова пробежал Скви; поравнявшись с Хисвет, он занял позицию справа и чуть позади девушки, положил лапку на рукоять меча, высоко поднял голову и стал похож на главнокомандующего, стоящего рядом с императрицей.

Принявшись снова перепиливать третий виток веревки, Мышелов взглянул на привязанного к поручням Фафхрда и увидел, что на шее у северянина сидит котенок со вздыбленной шерсткой и медленно царапает ему щеку когтями, однако тот продолжает звучно храпеть. Через несколько мгновений котенок нагнул голову и укусил Фафхрда за ухо. Северянин жалобно застонал и тут же опять захрапел. Котенок снова принялся за его щеку. Мимо пробежали белая и черная крысы, и котенок мяукнул – тихо, но зловеще. Крысы на мгновение замерли и бросились на корму, по всей видимости спеша доложить об этом безобразии Скви или Хисвет.

Мышелов уже собрался было разорвать свои путы, но в этот миг появились четыре белых арбалетчика, тащившие за собой медную клетку с перепуганными пищащими вьюрками, которую Мышелов видел раньше в кубрике команды. Снова устроившись подле крана, они начали стрельбу по птицам. Выпуская трепещущих пернатых по одному, они сбивали их влет меткими выстрелами и на расстоянии в пять-шесть ярдов ни разу не промахнулись. Раз или два один из арбалетчиков бросал на Мышелова внимательный взгляд и многозначительно прикасался к кончику стрелы.

С юта по трапу спустилась Фрикс. Теперь она была одета так же, как ее хозяйка, с той лишь разницей, что вместо шлема на голове у нее была серебряная сетка для волос. Серебряные же браслеты с запястий исчезли.

– Госпожа Фрикс! – высоким голосом, почти весело позвал Мышелов.

Как нужно разговаривать на захваченном крысами судне, он не знал, но решил, что фальцет – именно то, что требуется.

Служанка подошла, улыбаясь, и проговорила:

– Лучше просто Фрикс. Госпожа звучит слишком уж официально.

– Пусть будет Фрикс, – не стал возражать Мышелов. – Послушайте, не могли бы вы по пути прогнать котенка с моего одурманенного друга? Он может выцарапать ему глаз.

Фрикс искоса взглянула на северянина, продолжая приближаться к Мышелову.

– Я никогда не вмешиваюсь в удовольствия и страдания других, тем более что порой трудно отличить одно от другого, – подойдя поближе, сообщила она. – Я только выполняю указания своей госпожи. Сейчас она попросила передать вам, чтобы вы были терпеливы и не унывали. Скоро ваши злоключения закончатся. А это она посылает вам на память.

С этими словами Фрикс нежно поцеловала Мышелова сначала в один глаз, потом в другой.

Мышелов заметил:

– Такими поцелуями зеленая жрица Джила запечатывает глаза тем, кто оставляет этот мир.

– В самом деле? – ласково осведомилась Фрикс.

– Ага, – чуть вздрогнув, ответил Мышелов и оживленно продолжил: – А теперь развяжите-ка эти узлы, Фрикс, это приказ вашей госпожи. А потом я взгляну на Фафхрда, и мы с вами, возможно, поцелуемся по-настоящему.

– Я выполняю лишь те указания госпожи, которые исходят непосредственно из ее уст, – немного печально покачала головой Фрикс. – Насчет узлов она ничего мне не говорила. Однако я уверена, что вскоре она велит мне вас освободить.

– Несомненно, – несколько угрюмо согласился Мышелов, который, пока Фрикс за ним наблюдала, перестал пилить веревку монетой.

Он подумал, что если ему удастся одним рывком разорвать три первых витка, то остальные он сможет скинуть в течение вполне приемлемого числа ударов сердца.

Словно услышав их разговор, Хисвет легко спустилась с юта и подошла к Мышелову и Фрикс.

– Милая госпожа, прикажете развязать этого воина? – спросила не раздумывая Фрикс, словно желала услышать положительный ответ.

– Воином я займусь сама, – поспешно ответила Хисвет. – Ступай на ют, Фрикс, наблюдай и слушай, не появился ли мой отец. Что-то он нынче задерживается.

Фрикс ушла, а Хисвет велела белым арбалетчикам, которые как раз прикончили последнего вьюрка, тоже отправляться на ют.

6

После ухода Фрикс Хисвет десятка два биений сердца смотрела на Мышелова, чуть хмурясь и пристально глядя ему в лицо своими глазами с красноватой радужкой.

Потом со вздохом сказала:

– Ах, как бы мне хотелось быть уверенной!

– Уверенной в чем, ваше белое высочество? – осведомился Мышелов.

– В том, что вы искренне любите меня, – ответила она мягко и просто, словно Мышелов знал точный ответ на этот вопрос. – Многие мужчины – да и женщины тоже, и демоны, и звери – говорили, что искренне любят меня, но я-то думаю, что никто из них не любил меня ради меня самой (за исключением Фрикс, которая счастлива быть моей тенью). На самом деле они любили меня, потому что я молода и богата, потому что я – ланкмарская барышня, очень умна, имею богатого отца, наделена властью, поскольку связана кровным родством с крысами, что является признаком могущества не только в Невоне. Любите ли вы меня и вправду ради меня самой, Серый Мышелов?

– Я искренне люблю вас, о принцесса теней, – без колебаний ответил Мышелов. – Люблю вас ради вас самой, Хисвет. Я люблю вас крепче, чем кого-либо в Невоне, да и в других мирах, на небесах и в преисподней тоже.

В этот миг Фафхрд, которого котенок царапнул особенно сильно, издал невероятно жалобный стон, закончившийся на ужасной высокой ноте, и Мышелов невольно воскликнул:

– Милая принцесса, сперва прогоните этого кота-оборотня от моего могучего друга, а то я боюсь, что он выцарапает ему глаз или вовсе погубит, а потом мы станем говорить о нашей великой любви хоть до скончания вечности.

– Вот об этом-то я и говорю, – с ласковым упреком в голосе отозвалась Хисвет. – Если бы вы искренне любили меня ради меня самой, вы и пальцем не пошевелили бы, даже если б ваш ближайший друг, ваша жена, мать или ребенок подвергался у вас на глазах смертным мукам, а я тем временем смотрела бы на вас и касалась бы вас кончиками пальцев. Чувствуя мои поцелуи на своих устах, чувствуя, что мои изящные руки ласкают вас, что вся я стремлюсь к вам, вы должны были бы наблюдать, как кот выцарапывает глаза и грозит гибелью вашему могучему другу – а может, и как крысы сжирают его заживо, – и ощущать при этом совершеннейшую радость. Я мало к чему прикасалась в этом мире, Серый Мышелов. Я ни разу в жизни не прикоснулась к мужчине, демону мужского пола или к более или менее крупному самцу зверя, разве что через посредство Фрикс. Не забывайте об этом, Серый Мышелов.

– Ну разумеется, нежный свет моей жизни! – с воодушевлением ответил Мышелов, уверенный, что перед ним – типичный случай умопомешательства на почве самовлюбленности, тем более что он сам не был полностью свободен от этой мании и потому прекрасно знал все ее признаки. – Да пусть этот варвар истечет кровью! Пусть этот кот выцарапает ему оба глаза! Пусть крысы пируют на нем, пока от его тела не останутся одни кости! Какое это имеет значение, если мы будем одаривать друг друга нежными словами и ласками, беседовать друг с другом посредством наших тел и душ!

Произнося эту тираду, Мышелов снова принялся яростно пилить веревку затупившейся монетой, не обращая внимания на устремленные на него глаза Хисвет. Ему было приятно чувствовать на боку Кошачий Коготь.

– Это речи моего искреннего Мышелова, – с притворной нежностью проговорила Хисвет, проведя ладонью так близко от щеки Мышелова, что он даже ощутил легкий ветерок. Затем она повернулась и позвала: – Эй, Фрикс! Пришли ко мне Скви и белую роту! И пусть каждая приведет с собой по две черные сестры, по собственному выбору. У меня есть для них награда, нечто особенное. Скви! Скви-скви-скви!

Что случилось в следующий миг, сказать трудно, но только Фрикс, послав в туман радостный возглас, закричала:

– Черный парус! О благословенная барышня, это ваш отец!

И сразу же из жемчужного тумана справа по борту вынырнула похожая на акулий плавник верхняя часть черного треугольного паруса, который двигался параллельно «Каракатице», за ее лежавшим на воде коричневым гротом. Два абордажных крюка вонзились в поручни правого борта, и черный парус тут же заполоскал. Подбежавшая Фрикс закрепила к поручням между крючьями верхний конец веревочного трапа, брошенного с черного тендера (Мышелов понял, что к ним приблизилось именно это зловещее судно).

Спустя несколько мгновений через поручни ловко перелез поднявшийся по трапу старый ланкмарец, весь затянутый в черную кожу; на левом плече у него, придерживаясь передней лапкой за отворот черной кожаной шляпы, сидела белая крыса. За ним на борт проворно взобрались два тощих лысых мингола с желто-коричневыми лицами, напоминавшими высохший лимон; у каждого на плече сидело по крупной черной крысе, держащейся лапкой за желтое ухо хозяина.

Именно в этот миг Фафхрд внезапно издал громкий стон и, открыв глаза, завопил голосом человека, одурманенного опиумом:

– Миллион черных обезьян! Заберите его от меня, слышите? Этот черный демон меня терзает! Заберите его!

На это черный котенок ответил по-своему: он встал на все четыре лапы, поднял свою злющую мордочку и тяпнул северянина за нос. Не обращая на Фафхрда внимания, Хисвет вскинула в приветственном жесте руку и чистым голосом воскликнула:

– Приветствую тебя, мой отец и товарищ по оружию! Приветствую и тебя, несравненный крысиный капитан Григ! Вы захватили «Устрицу», я – «Каракатицу», и этой же ночью, после того как я закончу одно небольшое дельце, мы станем свидетелями гибели всего каравана! И тогда Моварл останется в одиночестве, минголы перейдут через Зыбучие земли, Глипкерио будет смещен, и Ланкмаром станут править крысы под моим и твоим началом!

Мышелов, который не переставая пилил веревку, случайно взглянул в этот миг на мордочку Скви. Крошечный белый командир, прибежавший с юта на зов Хисвет вместе с восемью подчиненными, двое из которых были перевязаны, бросил на Хисвет молчаливый взгляд, в котором читалось сильное сомнение в справедливости ее хвастливых слов относительно того, что крысы будут править Ланкмаром под ее руководством.

У Хисвина, отца Хисвет, был длинный нос и сморщенное лицо с недельной давности седой щетиной; ходил он мелкими шаркающими шажками, сильно согнувшись, однако весьма проворно.

На хвастливую речь дочери он лишь раздраженно махнул рукой в черной перчатке и недовольно поцокал языком, после чего принялся кругами семенить по палубе, в то время как минголы продолжали стоять у трапа. Обойдя Фафхрда с его черным мучителем, затем Мышелова и неодобрительно цокнув языком, он остановился напротив Хисвет и быстро, рассерженно проговорил, переминаясь с ноги на ногу и все больше наклоняясь вперед:

– Не ночь, а полнейшая неразбериха! Ты увиваешься вокруг связанных мужчин – я знаю, не спорь! Луна светит слишком ярко! (Астрологу всю печенку выдеру!) «Акула», словно полоумный кальмар, мечется где-то в тумане! Над волнами носится какой-то черный пузырь без огней! И прежде чем мы вас отыскали, к нам подплыло громадное морское чудище с тарабарским демоном на голове и стало нас нюхать, будто хотело пожрать, но нам удалось от него уйти! Дочь, ты вместе со служанкой и своим маленьким народцем должна немедленно перейти на тендер, предварительно умерщвив этих двоих и оставив команду грызунов для затопления «Каракатицы»!

– Да, для жатопления «Каракатиши»!

Мышелов мог поклясться, что крыса на плече Хисвина вдруг зашепелявила по-ланкмарски.

– Затопить «Каракатицу»? – удивилась Хисвет. – Мы же собирались довести ее до Илтхмара с мингольской командой на борту и там продать груз.

– Наши планы изменились! – бросил Хисвин. – Послушай, дочь, если мы через сорок вздохов не покинем это судно, «Акула», которой некуда девать свою дурацкую энергию, протаранит его, а может, чудовище со своим разряженным, как клоун, погонщиком сожрет нас всех, пока мы тут будем дрейфовать. Отдай приказание Скви, а потом перережь-ка этим двум балбесам горло. И поторапливайся!

– Но, папочка! – возразила Хисвет. – У меня насчет их были совсем другие планы. Их ждала не смерть, вернее, не совсем смерть. Нечто гораздо более художественное, даже ласковое…

– Даю тебе по тридцать вздохов на каждого, прежде чем ты с ними покончишь! – решил Хисвин. – Можешь помучить их тридцать вздохов, но не дольше, имей в виду! Знаю я твои затеи!

– Папочка, ну зачем же ты так! Перед новыми друзьями… почему ты вечно выставляешь меня перед людьми в дурном свете? Я этого больше не вынесу!

– Болтовня все это! Ты суетишься и выпендриваешься еще больше, чем твоя крыса-мать.

– Но мне этого не вынести, говорю я тебе! На сей раз мы для разнообразия сделаем по-моему!

– Тсс! – зашипел Хисвин и, нагнувшись еще ниже, приложил ладонь к левому уху.

Белая крыса Григ, сидя у него на плече, повторила жест хозяина.

Из тумана едва слышно донеслась какая-то тарабарщина:

– Gottverdammter Nebel! Freunde, wo sind Sie?[5]

– Косноязычный клоун! – со страхом воскликнул Хисвин. – Чудовище сейчас будет здесь! Давай-ка, дочь, берись поскорее за кинжал и убей их, иначе я велю расправиться с ними своим минголам!

Ужаснувшись столь омерзительной перспективе, Хисвет воздела руки к небу. Ее гордая головка буквально склонилась перед неизбежным.

– Я сделаю это, – сказала она. – Скви, дай мне твой арбалет. И заряди его серебром.

Белый предводитель крыс, скрестив передние лапки на груди, пропищал что-то просительным тоном.

– Нет, тебе я его не отдам, – отрезала Хисвет. – И другого тоже. Теперь они оба мои.

Скви снова что-то прощебетал.

– Ладно, маленького черненького твой народец может забрать себе. А теперь быстро давай арбалет, или я тебя прокляну! И не забудь гладкую серебряную стрелу.

Отошедший к минголам Хисвин вновь засеменил по палубе, брызжа слюной. Подлетевшая с улыбкой Фрикс положила ему ладонь на плечо, но он сердито стряхнул ее.

Скви торопливо копался в своем колчане. Восемь его сотоварищей, угрожающе ворча, двинулись в сторону Фафхрда.

Сам же Фафхрд, с залитым кровью лицом, но наконец-таки ясными глазами, оглядывался по сторонам, оценивая свое отчаянное положение; укус за нос помог ему избавиться от остатков макового дурмана.

И тут из тумана снова донеслись непонятные слова:

– Gottverdammter Nirgendswelt![6]

Налитые кровью глаза Фафхрда расширились и сверкнули внезапным озарением. Напрягшись изо всех сил, он набрал в грудь побольше воздуха и заорал:

– Хрр-юпс! Хрр-юпс!

И сразу в тумане прозвучало троекратно, всякий раз все громче и громче:

– Хрюпс! Хрюпс! Хрюпс!

Белые крысы уже двигались назад по палубе, волоча распластанного на спине и злобно рычащего черного котенка: шестеро держали его за лапы и уши, седьмая безуспешно пыталась справиться с молотящим во все стороны хвостом, восьмая хромала сзади на трех лапах – четвертая лапа была парализована глубоким кошачьим укусом.

Изо всех уголков судна стали стекаться черные крысы, желавшие понаблюдать, как будет предан пыткам их извечный враг, и вскоре вся палуба оказалась сплошь покрытой их мясистыми черными телами.

Хисвин прокричал минголам какое-то приказание, и оба обнажили кривые кинжалы. Один из них двинулся к Фафхрду, другой к Мышелову. Из-за крыс ног их не было видно.

Скви вывалил все стрелы на палубу. Взяв одну из них, казавшуюся более светлой, он зарядил ею арбалет и поспешно протянул его своей хозяйке. Та взяла оружие в правую руку и нацелила его на Фафхрда, но в этот миг мингол, двигавшийся в сторону Мышелова, загородил ей цель. Хисвет перекинула арбалет в другую руку, правой выхватила кинжал и бросилась вперед, стараясь опередить мингола.

Между тем Мышелов одним рывком разорвал три витка веревки. Хотя другие петли еще держали его за лодыжки и горло, он выдернул из ножен Кошачий Коготь и полоснул им мингола как раз в тот миг, когда Хисвет оттолкнула желтолицего в сторону.

Кинжал рассек бледную щеку девушки от подбородка до носа.

Другой мингол, уже поднесший свой крис к глотке Мышелова, внезапно выронил его и покатился назад по палубе, распугивая черных крыс.

– Хрюпс!

Из пронизанного лунными лучами тумана вынырнула драконья голова и повисла над левым бортом как раз в том месте, где был привязан Фафхрд. С громадных зубов на северянина стекали нити густой слюны.

Словно исполинский чертик на пружинке, голова с красной пастью качнулась вниз и заскребла нижней челюстью по дубовой палубе, проделывая в толпе грызунов брешь шириной в три крысы. Зубы с хрустом сомкнулись на кучке пищащих грызунов в нескольких дюймах от головы мингола, который все еще катился по палубе. Затем голова запрокинулась к небу, и по зеленовато-желтой шее поползло вниз жуткое вздутие.

Но когда она замерла перед следующим броском, то показалась просто миниатюрной по сравнению с возникшей из тумана второй головой дракона, которая была вчетверо больше и венчалась чем-то красным, оранжевым и пурпурным (на первый взгляд создавалось впечатление, что наездник составляет с ней неразрывное целое). Словно голова отца всех драконов, она величественно подалась вперед и, проделав в полчище черных крыс брешь вдвое шире, чем первая, прихватила напоследок двух белых грызунов, двигавшихся за распластанным черным котенком.

Проделав все это, она остановилась столь внезапно – скорее всего, чтобы не заглотить и котенка, – что ее многоцветный седок, безуспешно размахивавший своим стрекалом, кубарем скатился вниз, пролетел мимо грот-мачты и, сбив с ног мингола, уже занесшего над Мышеловом кинжал, врезался спиной в правый борт.

Белые крысы отпустили котенка, и тот в мгновение ока вскарабкался на мачту.

Две зеленые головы, крайне изголодавшиеся, поскольку после Крысиных скал им пришлось два дня сидеть на скудной рыбной диете, принялись методически очищать палубу «Каракатицы» от крыс, стараясь по возможности не задевать при этом людей. И сбившиеся в кучки крысы не предпринимали практически ничего, чтобы избежать этого безжалостного истребления. Возможно, в своем стремлении к мировому господству они стали достаточно цивилизованными и похожими на людей, чтобы испытывать чувство безысходности и ледяной паники, и научились у людей стойко держаться перед лицом неминуемой гибели. А может, они приняли разверстые драконьи пасти за пучины войны и ада, в которые им волей-неволей предстояло броситься. Как бы то ни было, но они гибли дюжинами. В пасти к драконам попали и все белые крысы, за исключением трех.

Между тем люди на борту «Каракатицы» очень по-разному реагировали на столь внезапный поворот событий.

Старый Хисвин погрозил кулаком большой голове и плюнул ей в морду, когда после первого чудовищного глотка она приблизилась к нему, словно пытаясь решить, что это за черная закорючка перед ней – то ли очень странный человек (тьфу!), то ли очень крупная крыса (ням-ням!). Однако, поскольку мерзкая харя продолжала принюхиваться, Хисвин проворно, словно в собственную постель, перекатился через поручни и, стуча зубами от страха, стал спускаться по трапу, а Григ изо всех силенок вцепился ему в черный кожаный воротник.

Оба мингола быстренько поднялись с палубы и кинулись за хозяином, клянясь при первой же своей мингольской возможности вернуться домой, в холодные степи.

Фафхрд и Карл Тройхерц наблюдали за свалкой каждый со своего борта – один, связанный веревками, другой, скованный невероятным удивлением.

Скви и белая крыса по имени Сисс, пробежав по головам своих сбившихся в кучу и таких апатичных теперь черных собратьев, вскочили на поручень правого борта и оглянулись. Сисс в ужасе зажмурился. Однако Скви, в лихо сдвинутом на левый глаз шлеме с черным пером, погрозил своим крошечным мечом и что-то вызывающе пропищал.

Фрикс подбежала к Хисвет и потащила ее к правому борту. Когда девушки подбежали к трапу, Скви, увлекая за собой Сисса, быстро соскользнул вниз, чтобы дать пройти своей повелительнице. В этот миг Хисвет, словно грезя наяву, медленно обернулась. Меньшая голова дракона потянулась к ней со зловредным выражением на морде. Фрикс, широко раскинув руки и улыбаясь, преградила ей дорогу, словно танцовщица, вышедшая к публике на поклон. Движение получилось резким и на вид даже агрессивным, и голова, клацнув зубами, отодвинулась в сторону. Обе девушки быстро перемахнули через поручни.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Проклятое чудовище!» – Немецкий язык в Невоне неизвестен. (Примеч. авт.)

Вернуться

2

Слава богу! (нем.)

Вернуться

3

Буквально это можно перевести с немецкого как «Сад Времени Гагенбека» – очевидно, искаженное Tiergarten, что означает зверинец или зоосад. Гагенбек Карл (1844–1913) – знаменитый торговец зверями. В 1908 г. основал зоопарк. (Примеч. авт.)

Вернуться

4

Очень прошу меня извинить! И премного вам благодарен! (нем.)

Вернуться

5

Проклятый туман! Где вы, друзья? (Очевидно, в этот момент у Карла Тройхерца не было под рукой его словаря.) (Примеч. авт.)

Вернуться

6

Проклятый нигдешний мир! (нем.)

Вернуться