Альбина Шагапова
Долг ведьмы 2

Глава 1

Просыпаюсь от горячего дыхания и прикосновения гладкого, мокрого языка, скользящего по щеке. С трудом поднимаю тяжёлые веки. Вижу зубастую пасть, два, горящих предвкушением, рыжих глаза. Нет, я, однозначно, не жаворонок, и, наверное, никогда им не стану.

– Волосатое чудовище, – обречённо вздыхаю, протягиваю руку и чешу пса за ухом.

Обрадованный Шашлык клацает зубами и семенит к выходу.

– Чудовище, – вновь произношу я, вставая с раскладушки. Та жалобно скрипит, словно это ей сейчас нужно будет выгуливать любопытного пса, затем тащиться на колодец за водой, а после этого, целый день корячиться на огороде. И лишь вечером, когда на небе от солнца останется лишь тонкая рыжая закатная полоска, а воздух станет прохладным и влажным, можно будет отправиться к реке.

Встаю босыми ногами на, нагретые солнцем половицы, потягиваюсь, с наслаждением вдыхаю пряный дух скошенной травы, намокшей от ночного дождя крапивы и, жарящихся на кухне блинов. Баба Маша уже давно проснулась, подоила корову, собрала свежей клубники и теперь готовит завтрак. Чёрт! Пора и мне вставать с первым криком петуха, а не ждать, когда Шашлык в щёку лизнёт, мол: «Просыпайся, лежебока».

– Всё, Илона, – мысленно говорю себе. – Пора вливаться в деревенскую жизнь, раз собралась стать частью этой самой жизни.

Машинально касаюсь губ, гоня прочь из души чувство какой-то неправильности. Да, Олежка меня поцеловал, с начала в клубе на дискотеке, затем, за сараями, уже на подходе к дому бабы Маши. Да, в груди ничего не ёкнуло, и бабочки в животе не затрепетали. Напротив, поцелуй парня показался каким-т маслянистым, липким. Но ведь не у всех, наверное, ёкает, и не у всех трепещут бабочки. Любовь и дружба – настоящее чудо, дарованное богом, и даётся это чудо не всем. Однако, все живут, тянут лямку постылого быта и находят в этом, пусть и мелкие, но всё же радости. Выйду замуж, рожу ребёнка, будем вести своё хозяйство. Благо, практика у бабы Маши весьма насыщенная. Ничего, проживу как-нибудь без чистой и светлой, без Молибдена, Корхебеля и магии. Всё лучше, чем оплакивать потерянное.

Натягиваю сарафан, провожу гребнем по волосам, не без удовлетворения смотрю на своё отражение в зеркале. Кожа загорела, волосы выцвели и кажутся более светлыми, стали крепче мышцы на ногах и руках, в глазах появился живой блеск. И даже не удивительно, что я приглянулась Олежке. Хотя, если честно, на кого ему ещё западать? Все местные девицы заняты. Но, зачем об этом думать. Лучше внушить себе мысль, что я парню просто понравилась. А он мне? Да плевать! Простой, немного глуповат, грызёт ногти, шутит, и сам же смеётся над своими шутками, нервно теребит бесцветную копну непослушных волос большой, шершавой ладонью. Шершавой, потому, что натруженной. Человек весь день работает, сажает, пропалывает, убирает за скотом, чтобы осенью продать свою продукцию на ярмарке в ближайшем городке. С таким не пропадёшь, ноги от голода уж точно не протянешь. Пьёт? Да кто в деревнях не пьёт, скажите мне? Главное, зацепиться в этой глуши, слиться с ней, зажить нормальной, человеческой жизнью, обрести свой дом. От инквизиции и Корхебеля далеко, и ладушки.

Шашлык нетерпеливо тявкает, и я плетусь следом за псом, на встречу новому дню.

Жизнь в деревне кипит. Стучат топоры, визжат пилы, где-то льётся вода, кричат дети и переругиваются взрослые. Солнце растекается по крышам, блестит в лужах, вплетает тонкие золотые ниточки лучей в разнотравье, гладит спину и затылок ласковой ладонью. Небо светло-голубое, лёгкое. День обещает быть знойным.

Шашлык нетерпеливо тянет вперёд, шлёпает лапами по лужам, расбрасывая светящиеся брызги, и я едва удерживаю поводок.

– Опять эту зверюгу на улицу вывела, – слышу, проходя мимо одного из домов, сварливый голос Егоровны. – Вот, передай Машке, коли хоть одной курицы не досчитаюсь, сама её псину пристрелю.

– Ага-ага, – поддерживает скандалистку другая бабка, ковыляющая со стороны колодца с двумя пластиковыми вёдрами, в каждом из которых трясётся жёлтый осколок солнца, словно кусочек сливочного масла. – Надо ж было такую образину завести.

Здороваюсь, многозначительно пожимаю плечами и прохожу дальше. Какие ко мне вопросы? Я всего лишь помощница, наёмный работник. Хотят поскандалить, пусть к хозяйке обращаются. Лично мне Шашлык нравится, несмотря на свирепый вид. И чего прицепились к собаке? Пёс на поводке, выгуливаем его только в поле, чтобы как раз всяких там обвинений по поводу пропавших кур и козлят избежать.

Настроение отличное, погода чудесная, перспективы радужные, и вступать в спор со скучающими старухами вовсе не хочется.

А вот и поле, пахучее, широкое, звенящее кузнечиками, пестреющее цветами. У самого горизонта чернеет жирная полоска хвойного леса.

Бросаю в его сторону резиновое колечко, смотрю, как пёс, с восторженным лаем, устремляется вперёд. Затем, расстёгиваю сумку, достаю старый плед и ложусь на траву. Смотрю в небо, втягиваю полной грудью горьковатый запах полыни, нежный аромат цикория и сладкое дыхание клевера, и ловлю себя на том, что готова. Готова впустить в свою жизнь другого человека, готова забыть прошлое, готова к новому. Я ещё молода, у меня ещё будут дети. А любовь? Бог с ней, с любовью! Да и кто сказал, что она должна вспыхнуть сразу, с первого взгляда, с первого прикосновения. Олежка парень хороший, и я постараюсь стать счастливой с ним.

Лечит ли время? Скорее нет, чем да. Однако, оно притупляет боль, прячет внутри, не давая стать острой. Вот и моя боль притупилась, съёжилась, сжалась в серый комок, затаилась в самом тёмном уголке души. Правда, по ночам ко мне продолжает приходить Молибден, улыбчивый, солнечный, притягательный. Мы, то прогуливаемся по территории детского дома, то смотрим на закат, разгорающийся над морем. После этих снов я просыпаюсь в слезах и с болезненным чувством потери и тоски по Даниле и острову, каждой клеткой ощущая, насколько мне не хватает шелеста волн, горячей гальки под босыми ступнями, криков чаек и кипарисовой зелени.

***

– Какого хрена ты здесь делаешь? – это был первый вопрос, что задала мне Полина, когда открыла опухшие, от излишних возлияний глаза.

В её голосе слышалось столько раздражения, столько досады, что в сердце нехорошо кольнуло. Чёрт! А ведь ей плевать, глубоко плевать на то, где я находилась все это время, что со мной произошло. Вспоминала ли сестра обо мне хоть иногда? Искала ли?

–Почему ты в таком виде и в такой компании, Полина? – вырвалось у меня как-то случайно. Причём, вырвалось весьма обвинительно, что и оказалось моей ошибкой. Ещё одной в чреде тех, что я допускала в общении с сестрой.

– По кочану, – осклабилась Полька, приподнимаясь на локтях.

В заплывших, покрасневших глазах сестры плескалась ненависть. Вот тебе и радостная встреча! Вот и воссоединение после долгой разлуки.

– Какого хрена ты припёрлась, – дохнула Полинка мне в лицо своим перегаром, и тут же хрипло и зло расхохоталась. – Не нравится? Пахнет плохо? Ну, извини, не готовилась я к твоему визиту.

– Полина, я задала вопрос, кажется.

Рассудок вопил о том, что я не в той ситуации, чтобы отчитывать сестру, да и как-то жалко всё это смотрится со стороны, если честно. Обвиняю, требую, преследую, хочу вернуть под своё душное заботливое крылышко, несмотря на то, что девице уже восемнадцать, и решать, как жить, с кем пить, ей и только ей. Ей богу, не сестра, а маньячка какая-то. Однако, злость на равнодушие единственного родного человека, ощущение собственной ненужности, обида, захлёстывали, накрывали с головой, подобно бушующим морским волнам, и меня несло.

– Ты когда последний раз была в училище? Кто эти люди? Немедленно собирайся и мы уходим.

Твою ж мать! Куда уходим-то? Что я могу ей предложить? Что я несу вообще?

Руки тряслись, в уголках глаз закипали слёзы, горло перехватило жёсткой рукой, и воздух с трудом проходил в лёгкие.

Я одна, никто меня не ждал. От отчаяния хотелось взвыть, однако, я всё же, каким-то чудом, держалась.

– Уходишь ты, – отчеканила Полина, решительно вставая с пола, для пущей убедительности указывая на дверь. – Вон из моего дома! Из нашего с Тимофеем дома. Да, милая сестрица, я вышла замуж и счастлива, и не позволю это счастье разрушить ни тебе, ни кому-то ещё.

– Вот это ты называешь счастьем? – указала на человеческие тела, начинающие шевелиться, протирать пьяные глаза и прислушиваться к нашему разговору. – Счастье валяться на полу в компании пьяниц, среди пустых бутылок и грязной посуды? Счастье быть необразованной дурой? Счастье со временем спиться?

– Счастье, жить вдали от тебя, не видеть твою кислую морду и не слышать твоих нравоучений! – рявкнула Полина.

Капельки её ядовитой слюны упали мне на щеку.

Окружающая нас синева ожила окончательно. Стоны, отрыжка, покашливание, бормотание.

– Идём-ка, поговорим, – хрипло раздалось за спиной, а на плечо легла чья-то влажная ладонь.

Тимофей потянул меня из комнаты на небольшую, неопрятную кухоньку с закопчённым потолком, прокуренным воздухом, и горами грязной посуды, громоздящимися как в раковине, так и на столе.

Парень поставил чайник, указал на табуретку, сам уселся напротив.

Худой, с фингалом под левым глазом, трёхдневной щетиной, в нестираной майке и приспущенных, пузырящихся спортивных штанах. Принц, да и только!

Пока закипал чайник, мы оба молчали, внимательно рассматривая друг друга. За стеной раздавался смех Полины, колючий, неприятный, нарочитый. Словно этим смехом она доказывала мне, насколько ей хорошо без меня, насколько весело. Гудел холодильник, в туалете кого-то мерзко рвало.

Наконец, когда чайник всё-таки завизжал, Тимофей лениво поднялся, выставил на стол две грязные кружки, кинул в них по чайному пакетику, залил кипятком. Одну кружку придвинул мне, в другую вцепился сам.

– У нас с Полиной семья, – изрёк он, стараясь прожечь меня взглядом. – И я, от всей души советую тебе начать жить своей жизнью. Не мешай нам, не лезь, по-хорошему тебя прошу.

– Семья? – постаралась, как можно гуще приправить это слово сарказмом. – И что ты можешь дать моей сестре, муженёк? Грязь? Друзей-алкоголиков? Себя вот такого красивого?

Лицо Тимоши перекосилось, глаза полыхнули яростью, босая ступня, с давно нестриженными ногтями, обутая в резиновый шлёпанец, топнула по полу. Думала, что сейчас он вскочит и влепит оплеуху, однако, парень взял себя в руки, растянул разбитые губы в кривой ухмылке и произнёс:

– Да если бы твоя сестра вдруг нашла себе принца на белом коне, ты бы всё равно вставляла палки в колёса. Ведь так? Главное – удержать её около себя, вдвоём жить, вдвоём плакать, вдвоём болеть. И плевать, что Полька этого не хочет, можно ведь поныть, на совесть подавить.

Да уж, подобной прозорливости я от Тимофея не ожидала. По венам заструилась ярость, в лицо бросилась краска, язык онемел, а в голове не осталось ни одной контратакующей фразы, которой можно было бы поставить на место этого неряху, в спадающих штанах не первой свежести. Но хуже всего было осознание того, что он прав. Да, я такая. Я жалкая, эгоистичная, трусливая. Вцепилась в сестру клещами, потому, что боюсь остаться одна, потому, что продолжаю жить нашим детством, воспоминаниями о деревне, детском доме и дочерней любви со стороны Полины. Ведь когда-то она меня любила, искренно, безоговорочно. И я купалась в этой любви, в ощущении власти над одним-единственным, полностью моим человеком. Однако, Полька выросла, и больше не нуждается во мне. Она желает идти дальше, и каким бы ни был её путь, он её, и мне на нём делать нечего. Вот только как смириться? Как отпустить? Как перестать надеяться на то, что сестра одумается и вернётся? Но ведь у меня будет ребёнок. Мой, только мой малыш! Вот ему я и буду отдавать всю себя, дарить свою любовь и заботу. От этой мысли на душе стало чуть светлее, чуть спокойнее. И обида на холодный приём со стороны сестры как-то поблекла, как блекнет ночь под натиском рассвета.

– Иди своей дорогой, Илона, не порть жизнь сестре. Мы живём, как нам нравится, а ты живи так, как нравится тебе. А теперь, можешь идти.

Ситуация, в которую я угодила обрушилась на меня ушатом ледяной воды. Мне некуда было идти. Без денег, без документов, беременная. Да что там говорить, у меня даже зимней одежды нет. И от меня, наверняка, так разит магией, что любой инквизитор заинтересуется. Чёрт! Чёрт! Тысячу раз чёрт!

– Мне некуда идти, Тим, – ответила я, поймав себя на том, что впервые назвала его по имени.

Пришлось рассказать всё, и о инквизиторах, поймавших меня, и о Корхебели, и о беременности. Неразумно? Возможно. Однако, сочинять правдивую легенду, чёткую, без нестыковок, продуманную до мелочей сил не было.

Тимофей, всё это время, молчал, шумно прихлёбывая свой чай, чёрный, как безлунная ночь.

– Браво! – за спиной послышались хлопки. В дверном проёме кухни стояла Полина. – Браво, моя правильная, высокоморальная сестричка! А ещё мне предрекала, принести в подоле и остаться без гроша в кармане. Да чья бы корова мычала! Ха-ха –ха!

Меня не прогнали, оставили жить в своей маленькой, двухкомнатной квартирке на правах бедной родственницы.

Я изо всех сил старалась быть полезной. Готовила для сестры и её мужа обеды и ужины, натирала полы и драила сантехнику, стирала и гладила бельё. Захламлённое жилище Тимофея и Полины превратилось в чистую уютную квартирку, в которой даже, приходящие по выходным гости, уже не решались пачкать и плевать. Отношения с Тимофеем стали более тёплыми, что нельзя было сказать о сестре. Та, всем своим видом показывала, что я в её жизни элемент нежелательный, язвила при каждом удобном случае или просто не замечала. Полину раздражали наши с Тимом беседы за чаем, мои рассказы о Корхебели, о академии магии. Её, полный злобы взгляд прожигал насквозь, сверлил спину. И чем теплее и снисходительнее относился ко мне Тим, тем недовольнее становилась Полина.

Все мои попытки сблизиться с сестрой терпели фиаско. Та не желала говорить, слушать, отвечать на мои вопросы. Любое моё действие жестоко высмеивалось, еда критиковалась, глаженная одежда грубо сминалась, а начищенные до блеска полы и зеркала безжалостно пачкались.

– Я у себя дома, – пресекала Полька все мои попытки сделать замечание. – А ты отрабатываешь еду и крышу над головой. Засим, молчи и улыбайся хозяевам.

И однажды произошло то, что, наверное, должно было произойти. Гнойный нарыв вскрылся. Полина влетела в комнату, где я отдыхала. В последнее время меня стала мучать невероятная слабость и тошнота.

– Сука! – взвизгнула она, пнув дверь. – По-твоему, я совсем дура?

Запахи перегара, травки, дешёвого дезодоранта, пота ударили в ноздри с такой силой, что я едва удержалась от того, чтобы не выплеснуть содержимое желудка. Отшатнулась от сестры, сжалась в комок на диване, подобрав под себя ноги. Боже! Никогда не думала, что беременность может проходить так тяжело. Звуки, запахи, цвета, заставляли мой организм то вздрагивать, то жмуриться, то мучиться тошнотой. Однако, Полина моё состояние оценила по-своему.

– Ага! – довольно ухмыльнулась сестра, по-бабьи уперев руки в тощие бока. – Боишься. Правильно, дорогуша, бойся меня. Ибо я в гневе. А знаешь почему? А потому, что ты, овечка бедная и скромная, решила моего мужика увести?

– Что ты несёшь, Поль? – спросила, приподняв голову. От удивления даже тошнота отступила.

– Не прикидывайся дурой! – рявкнула Полька, цепко ухватив меня за волосы. – Вкусные обеды, чистый унитаз, вещи стопочкой в шкафу. Милая, добрая, умелая хозяюшка, а я так, дерьмо собачье! Говно, а не жена! Решила стать хозяйкой? Захватить территорию? Пленить Тимошу жратвой и идеальным порядком? Молодец! Хитро! Теперь мой муж о своих носках и трусах у тебя, а не у меня спрашивает. И только тебе известно, где у нас лежит соль и сахар. Однако, я не позволю вытеснить меня из дома.

Боль нарастала с каждой секундой, ещё немного и Полька снимет с меня скальп. Попыталась оттолкнуть сестру, освободить свои волосы, но Полина всегда была сильнее меня.

– Что за бред? – постаралась произнести спокойно, хотя, от боли уже щипало в глазах. – Я просто хочу быть полезной, хоть как-то отплатить за ваше с Тимофеем гостеприимство.

Но сестра не желала слушать. Она подготовила сценарий расправы и отходить от него не собиралась. Да и, как ни крути, мои действия так и выглядели со стороны. И разве не радовалась я скупой Тимошиной похвале? Разве, в тайне, где-то в самой глубине души, не гордилась собственной значимостью?

– Нагуляла где-то ребёнка, осталась без гроша в кармане, на улице, и решила поселиться у нас? Выдавить меня, повесить на моего мужа своего ублюдка и зажить счастливо? Не выйдет!

– Полина, я просто…

– Заткнись, мерзавка!

Ощущение беды набатом забилось в висках, растеклось по венам, скрутило живот. Я точно знала, что сейчас произойдёт нечто ужасное, неизбежное, и никто не спасёт.

– Толяс, мы закончили! – кинула куда-то в сторону двери сестра.

В проёме возникли две фигуры, в которых я узнала дружков Тимофея, Толяса и Вована.

Мужики, бритоголовые, дебелые, с увесистыми челюстями и стеклянными, совершенно пустыми глазами, стащили меня с дивана и поволокли к выходу. Да, я кричала, звала на помощь, цеплялась за всё, что попадалось на пути.

Низкий серый потолок, линолеум в клетку, пожелтевшие обои в пошлый цветочек, сгустившиеся сизые сумерки за окном, всё это мелькало перед глазами фрагментами.

Дверь за спинами мужчин хлопает, мы оказываемся в гулком, пропахшем табаком, сбежавшим молоком и сырой побелкой подъезде. Двери обитые дермантином, за одной из них раздаётся фривольная песенка: « Целуй меня в губы, я твоя голуба. Да-да-да, навсегда». Тусклый вязкий свет единственной лампочки стекает по исписанным стенам, оплёванным полам и лестницам.

Всё происходит слишком быстро. Толяс, держащий меня за шиворот, словно котёнка, толкает моё, онемевшее от ужаса тело к ощетинившимся ступеням. Лечу вниз. Бьюсь о каждую ступень, верх и низ переворачиваются, меняются местами. Удар, ещё удар и ещё. Каждая клетка моего тела вопит от боли. А она, оказывается может быть разноцветной. Жёлтая пронзает острыми спицами, красная разрывает и терзает, зелёная ноет, синяя обжигает холодным огнём. Где-то далеко, словно сквозь плотную вату, раздаётся несвязная речь, шаги и хлопок двери. Распластываюсь на твёрдом полу, рядом со зловонной лужей, краем вязкого, едва теплящегося сознания понимаю, что это конец. Ведь не к добру из меня льётся горячее и липкое.

«Целуй меня в губы, я твоя голуба. Да-да-да, навсегда».

Кто вызвал скорую, и как оказалась в больничной палате, я не знала, да и не хотела знать. Когда очнулась, первым моим чувством было понимание, глубокое, холодное, чёрное, словно зияющая бездна, что нашего с Молибденом малыша больше нет. Нет смысла жить дальше. Я погрузилась в тягучее, липкое болото отчаяния. Отказывалась от еды, не реагировала на слова соседок по палате. Медики что-то кололи, кормили таблетками, но мне было всё равно. И даже когда ощутила знакомый холодок и щекочущее чувство опасности, исходящее от лечащего врача Самохиной, так же не предала значения. Будь, что будет.

– Не бойся, – ровно проговорила доктор, наклоняясь надо мной. – Да, у меня есть дар инквизитора, но я избрала иной путь. Мне приятнее лечить людей, а не карать их.

Она говорила, что я обошлась малыми жертвами, выкидышем и сотрясением мозга, кости целы, внутренние органы не повреждены. Она говорила, что я молода, и у меня ещё будут дети. Она говорила, что медикам необходимо найти моих родных и установить личность. А я молчала. Плавала в сером бульоне своей скорби, глядя, как за мутным больничным окном с неба летят мохнатые снежинки, как бесцветное зимнее небо сереет, затем синеет и вдруг становится коричневым, как дурной кофе в придорожной забегаловке. Самохина оставила все попытки как-то достучаться до меня, и это радовало. Слышать её твёрдый, с лёгкой хрипотцой голос, не жалеющий, не сочувствующий, а просто констатирующий, сил не было. Соседки звонко и радостно чирикали, получая передачи от мужей и родственников, вязали пинетки и чепчики в радостном ожидании малыша, обсуждали имена девочек и мальчиков, делились друг с другом впечатлениями о предыдущих беременностях и родах. И это беспечное, восторженное чириканье рвало мою душу в клочья, на сотни, истекающих кровью ошмётков. Царапало по нервам кривым ржавым гвоздём и впивалось в сердце острыми когтями.

А за день до выписки, ко мне вновь подошла моя лечащая врач. Таких женщин обычно называют сухарями. Нет в подобных дамах ни мягкости, ни нежности, прямые, жёсткие, решительные, обладающие грубыми голосами и безапелляционным тоном. Вот и моя доктор Нина Ивановна была такой.

– Тебе негде жить, – припечатала она, усевшись рядом с моей кроватью. – Завтра приедет муж, отвезёт тебя в деревню к моей бабке. Ей нужна помощница по хозяйству. Зарплату будем высылать раз в месяц.

К счастью, добрая женщина не стала пытать, откуда я, кто мои родственники, почему попала в больницу без документов. Хотя, в те дни, даже если бы в палату вошла инквизиция, я бы, наверное, и ухом не повела, настолько мне была безразлична реальность за пределами моего кокона.

Муж врачихи приехал поздним вечером, когда отделение готовилось ко сну. Мне на плечи набросили какой-то видавший виды пуховик, обмотали голову шерстяным платком, велели сунуть ноги в валенки на два размера больше, вывели через чёрный ход, посадили в кабину, припаркованной неподалёку фуры, и отправили в неизвестность. Я отрешённо смотрела, как здание больницы, освещённое холодным светом фонарей, остаётся позади, как проплывают мимо коробки многоэтажек, заиндевевшие тополя, нарядные будки ночных киосков, пустые трамвайные остановки, и не чувствовала ничего, ни сожаления, ни тревоги. Во мне поселилось вязкое, безвкусное и бесцветное равнодушие. И даже если бы водитель фуры, молчаливый, коренастый, пропахший табаком мужичок, схватил меня за горло, приставив нож, я бы не удивилась и не напугалась.

Заснеженные полотна полей сменялись, укрытыми серой дымкой перелесками, суетливые города, деревеньками, мглистые дни, бурыми ночами. А я, то погружалась в зыбкую, не приносящую ни облегчения, ни бодрости, дрёму, то выныривала в душную, насквозь пропитанную духом сигарет, растворимого супа и крепкого мужского пота, реальность. Большие, натруженные руки на руле, урчание мотора, грязная игрушка-брелок на лобовом стекле. Горячий кофе из термоса, закусочные на автозаправках, выгрузка каких- то ящиков, то в одном городке, то в другом, мурлычущее радио. Мы ехали, ехали, ехали, и не было тому пути конца. Мужчина молчал, я тоже, и каждого из нас это устраивало. День изо дня дорога становилась хуже. В последний день нашего путешествия фура увязла в снегу, и нам пришлось выйти и идти пешком до деревни через густой еловый лес. Снежинки залетали под платок, норовили проникнуть за шиворот, ноги вязли в рыхлой белой каше, от мороза перехватывало дыхание. И мне хотелось лишь одного, погрузиться в рыхлую снежную перину и забыться вечным сном. Но чья-то настойчивая крепкая рука тянула меня вперёд.

И мы пришли, всё же добрались до нужного нам домика, одного среди таких же посеревших от старости, окружённых покосившимися заборами. Теперь мужчина, чьего имени я так и не удосужилась узнать во время пути, мог меня оставить, освободить свою машину из снежного плена и ехать дальше, или обратно. Конечной точки его маршрута я не знала.

Обычно, мне везёт, как утопленнику, и я ожидала, что на моём новом месте жительства и работы, меня встретит старая, капризная грымза, вредная и ворчливая, но счастливо ошиблась. Баба Маша оказалась весьма добродушной, смешливой и гостеприимной старушкой. Седенькая, низенькая, худощавая, она внушала спокойствие, умиротворение, желание просто созерцать, ни о чём не думать и никуда не спешить. В первый же вечер, я рассказала ей обо всём, что произошло со мной. Вводить человека в заблуждение, отмалчиваться или лгать казалось мне неправильным. Да и что, собственно, могло произойти со мной? Да, бабулька могла сообщить обо мне местному инквизитору, а тот, в свою очередь, доложить в город, и я вновь окажусь на Корхебели. И там, на пропитанном сладким ядом роз и солёным духом морского бриза острове, из меня сделают МУП. Подумаешь! Моя жизнь разрушена до основания, её руины безобразно громоздятся под серым туманом безысходности и скорби. Не лучше ли отдать свою душу, магию и разум какому-нибудь автомобилю или трактору во благо родине?

– Ну, девка, – невесело засмеялась бабулька, как только я окончила рассказ. – Всех надула. А ребёночка ещё родишь. Ты молодая, красивая, подберём тебе жениха. Места у нас дикие, богом забытые, кто только здесь не скрывается. Чтобы семью создать даже документов не надобно, достаточно у старосты в журнале расписаться. А местного инквизитора даже бояться не смей. Он бухает целыми днями. Да и чем здесь ещё заниматься?

Размеренная деревенская жизнь, тяжёлый для горожанки, незамысловатый быт, общение со старой женщиной, новые знания, постепенно исцелили мою душу. Рана больше не кровоточила, не зияла пропастью, она зарубцевалась. И этот рубец напоминал о себе снами о Корхебели, о тёплых и требовательных губах Молибдена, о малыше, которому не суждено было появиться на свет. Просыпалась в слезах, глотала горький ком, застрявший в горле, до крови прикусывала нижнюю губу и принималась за повседневные дела.

– Печаль можно изгнать лишь трудом, – говорила баба Маша и была права.

Я научилась доить корову, носить воду из колодца, топить баню и ухаживать за курами. Посадила свои первые помидоры в деревянный ящик, радовалась первым росткам и ждала, когда наступит тепло, чтобы высадить свою рассаду в землю.

– Иди-ка, девка, погуляй чуток, – как-то вечером сказала мне старушка. – Сходи в клуб, познакомься с кем-нибудь. Чего тебе подле старухи сидеть?

Яблони и вишни пенились пышным белым цветом, в воздухе висел сладкий аромат, а небо окрасилось индиговым. Заливались соловьи и трещали первые цикады. Душа рвалась куда-то ввысь, и очень хотелось перемен. И я отправилась в клуб.

И да, по началу чувствовала себя неловко среди незнакомых парней и девушек, но вскоре, деревенская молодёжь, сытая по горло общением друг с другом, приняла меня в свой круг. Местные красавицы посвятили меня в неписанные деревенские порядки, кому из парней строить глазки можно, а кто занят. Какие последуют санкции, если я вдруг окажусь разлучницей. Кто из свободных ребят пьёт меньше, а у кого есть мотоцикл. Одна девица, самая бойкая, рыжая и востроносая, словно лисичка, расписала мне достоинства Олежки, мол, пьёт, но в запой надолго не уходит, работящий, есть байк и баян. Лишь спустя неделю я узнала, что Тамара являлась Олежке родной сестрой и очень сильно желала женить своего братца хоть на ком-нибудь. В тот вечер я всё же покружилась с жертвой сестринской заботы на медляке и прокатилась на рычащем байке.

Именно в те самые минуты, под рёв мотора и ликующий крик Олега, прижимаясь к его крепкой спине, чтобы не свалиться, чувствуя, как ветер треплет волосы, а в груди что-то сжимается от страха и восторга, глядя на, горящие жёлтым, окна домов, редкие фонари, облитую лунным сиянием, зелёную дымку распустившейся майской листвы, я посмела подумать о том, что у меня всё ещё может быть.

Встаю, отряхиваю плед, отпиваю воды из принесённой бутылки, зову Шашлыка. Всё, прогулка окончена, пора браться за работу, если хочу освободить вечер для свидания с Олежкой.

Глава 2

Гадкое ощущение фальши не оставляет меня ни на минуту. Оно поселилось во мне, расползлось по венам, залегло в желудке липкой, маслянистой жижей сразу же, как начался медляк, и Олежка обняв меня за талию, прижал к себе так крепко, что потемнело в глазах. Кричала из колонок музыка на языке Туманных земель, мигали разноцветные огоньки под потолком, кружились пары, от Олежки пахло сеном, потом и дымом, а я тщетно заставляла себя радоваться. Парень что-то говорил о отелившейся корове, об армейском дружке, о матери и батьке, ждущих нас после танцев на ужин, а мерзостное ощущение становилось всё отчётливее, всё невыносимее.

Затем был ужин в родительском доме Олежки. Стены избы, завешанные пёстрыми коврами, жаренная картошка в чугунке, редиска и домашний квас.

– Брезгуешь? – угрожающе спросил глава семейства, багровый, потный голый по пояс. – Раз в нашу семью войти собралась, так и традиции чтить надобно. А выпить за знакомство – святое дело.

Жена его, сгорбленная суетливая женщина, молчаливая и, как мне показалась, усталая, согласно кивнула, и мне ничего не осталось, как опрокинуть в себя мутноватую жидкость, после которой всё внутри вспыхнуло огнём, а перед глазами заплясали разноцветные пятна.

Олежка тут же сунул мне кусок солёного огурца со словами: « Наш самогон, ядрёный».

Затем, батя, не забывая опрокидывать стопку за стопкой, орал на тему того, что не к добру Конгломерат лижет задницу Туманным землям, что уничтожить Корхебель у императора не получится, сколько бы оружия Альянс нашей стране не послал. Ведь, если верить новостям, оракул под пытками признался, что Корхебель отыскал и даже зажёг свечу.

По телевизору показывали императора. Он, в неизменном коралловом смокинге и очках в золотой оправе, гладковыбритый, с раскрасневшимися пухлыми, будто у младенца, щеками, что-то вещал о вступление Конгломерата в Альянс, о благоденствии для всего народа, о том, что теперь, цивилизованные, технически-развитые Туманные земли станут близки к нам, как никогда, что между нашими странами сотрутся границы. И ради дружбы между нашими народами, пожертвовать Корхебелем вовсе не жаль.

В замутнённую алкоголем голову, разноцветными рыбками бились знакомые слова, что-то беспокоило, будоражило, но я постаралась закрыться от наглых рыбёшек какой-то правды, какого-то открытия. Плевать! Главное, чувство неправильности съёжилось, стало почти не ощутимым.

– Баба у мужика в кулаке должна быть! – поучал батя Олежку, ударяя по столу так, что подпрыгивали тарелки и чашки. Мельком покосилась на маму своего жениха. Та вздрагивала, но согласно кивала. Обветренные руки, синева вокруг глаз, тусклые волосы собраны в пучок, а в глазах неимоверная, бескрайняя усталость.

– Правильную ты бабу себе нашёл, – распалялся глава семейства, со всего размаха ударяя Олежку по плечу. – Тихую, скромную. Хорошей женой будет, покорной, работящей.

И я зарделась от похвалы, от осознания того, что меня в этой семье принимают. У меня будет дом, муж и дети. Разве не счастье?

И вот, мы идём к пруду. Хмель выветрился из головы, и гадкое чувство вновь возвращается.

На горизонте догорает рыжая полоска заката, по полю, усыпанному ромашками и васильками, растекается бархатная вечерняя синева. Ветер тёплый, ласковый, шуршит в густой траве, осторожно треплет волосы, доносит уютный дух курящихся бань. Наперебой кричат цикады и квакают лягушки.

– … А он, как заорёт: «Рота, подъём!» Ну я и свалился, – откуда-то издалека доносится до меня голос Олежки. Кажется, парню глубоко наплевать, слушают его или нет. Он полностью погружен в свои армейские воспоминания, и моя реакция на его монолог мало заботит.

Неужели я хочу вот так же, как его мать, молчать, кивать, гнуть спину и смотреть на то, как муж опрокидывает стопку за стопкой, становясь с каждой минутой всё крикливее и безобразнее? А сам Олежка? Ведь он мне вовсе неинтересен. Идёт рядом, болтает, с таким воодушевлением, что слюни во все стороны летят, а смех переходит в идиотское хрюканье. Зачем я лгу ему? Зачем лгу себе? Мне не нужен Олег. Не хочу я с ним ничего, ни хозяйство вести, ни детей рожать. Да и не с кем не хочу, только с Молибденом. И никто мне его не заменит. Так есть ли смысл выдавливать из себя симпатию, приязнь, интерес к Олегу по капли? Тем более, если нет их, ни симпатии, ни интереса.

Олег раздвигает камыши, подаёт мне руку, приглашая в узкий проход к воде. Иду, сажусь у воды на, расстеленную парнем куртку.

Гладь пруда слегка идёт рябью, чуть искажая отражения плакучих ив. Звенят комары, лягушки квакают всё громче, всё настойчивее. Втягиваю, пахнущий тиной и мокрой травой воздух, смотрю, как на круглом блюде пруда дрожит лунный ломтик.

– …А я говорю Гришке: « Ты ещё пол литра хлебни, и русалку поймаешь» А он мне: « Это щука, это щука». А я говорю ему:» Это белочка, это белочка». А он мне: «Дурак, это щука, белки в озёрах не водятся».

Смеётся, а вернее сказать, гогочет. И от этого гогота с ветвей, с тревожным криком срываются какие-то птахи.

Затем, Олег поворачивает меня к себе, вытирает тыльной стороной ладони нос и тянется ко мне губами. И я понимаю, что не выдержу. Что если сейчас позволю случиться этому поцелую, то перестану уважать себя. Нужно сказать ему. Объяснить, что ничего не получится, и не только потому, что не хочу превратиться в напуганную, тихую тень с усталыми глазами, не хочу слушать день изо дня армейские байки или жить под одной крышей с его крикливым, красномордым папашей. А потому, что он – не Данила Молибден, и никогда не сможет им стать, даже приблизительно, даже в моих фантазиях.

– Олег, – начинаю я, готовясь и к обиде парня, и к оскорблениям. – Олег, мне очень жаль…

– Да ладно, не ломайся, – перебивает меня парень.

Хватка Олега становится всё крепче, всё бесцеремоннее. Заусенцы на его пальцах царапают мне кожу. Пытаюсь отшатнуться, однако парень настроен решительно.

– Подожди, послушай! – кричу я, стараясь скинуть с себя вспотевшие, шершавые руки.

Его лицо близко, глаза затуманены похотью, кадык дёргается. А губы всё ближе и ближе. Чувствую тяжёлое, пропахшее самогоном, луком и не чищенными зубами дыхание, и меня мутит от отвращения.

– Не играй со мной, Илона, – шепчет мне прямо в лицо Олег, обдавая зловонным выхлопом.

– Отвали! – кричу, больше не заботясь о чувствах парня. – Я не хочу, ты слышишь?

– А чё ты думала, я до старости за ручку гулять с тобой буду?

Усмешка Олега, в призрачном сиянии луны, кажется страшной, мёртвой. Меня опрокидывают на траву, чувствую, как в спину вонзаются острые травинки, как сарафан промокает от влаги. Волосатая. грубая, словно наждачка, рука шарят по телу, задирает подол, пальцы в заусенцах и мозолях отодвигают край трусиков. Свободная рука удерживает над головой мои запястья. Беспомощно молочу ногами по земле, отворачиваюсь от вытянутых в предвкушении поцелуя губ.

Чёрт! Ну почему у меня всё так по-дурацки? Вечная жертва, вечный объект для издевательств. Зову на помощь, с ужасом понимая, что никто не услышит, кроме лягушек и звенящих под ухом комаров.

Яркая синяя вспышка взрезает пространство, в нос бьёт запах грозы. Олега отбрасывает от меня, словно резиновый мяч, я же, на какое-то время, глохну. Окидываю непонимающим взглядом, полощущиеся в воде ветви ив, пушистые, посеребрённые лунным сиянием, камыши, высокие, чуть подрагивающие на ветру ленты осоки, еле заметную дымку тумана, стелющегося над водной гладью, сидящего задницей прямо в воде, мотающего головой Олега. И только потом, под кроной одной из ив, замечаю знакомый силуэт. Силуэт, который я узнала бы из тысячи.

– Слово «Нет», как я успел убедиться, ничего тебе не говорит? – растекается в темноте вкрадчивый голос Молибдена, и вся кровь бросается мне в лицо, а сердце, глупое, беспокойное, наивное сердце, сладко сжимается, впрыскивая в вены множество золотых, щекочущих искорок. Однако, мозг даёт глазам задание, как можно быстрее найти путь к отступлению. Молибден пришёл за мной, и пришёл не с проста. Всю зиму и всю весну от него не было вестей, а тут, гляди-ка, объявился.

– Ты кто такой? – Олег, надо отдать ему должное, отходит быстро, и уже готовится к бою с неместным. Что-что, а чужаков в этой глуши не особо жалуют.

Сжимает кулаки, с нарочитой угрозой надвигается на, спокойно-стоящего под деревом парня.

– Вали отсель, пока в морду не получил!– цедит сквозь зубы Олежка, сплёвывая в траву.

Невольно перевожу взгляд на его задницу, мокрую, с налипшими кусками ила, и меня разбирает нервный смешок. Хохочу в, успевшее почернеть, небо, в мигающие крупицы звёзд, в дрожащие, серебряные монеты ивовой листвы. Вот так вояка, в грязных намоченных штанах! На душе мгновенно становится ярко и легко, словно всё это время в груди лежал увесистый камень. И думать о том, почему мне сейчас столь хорошо, я не хочу, так как причина мне известна.

– Подойди ко мне Илона, – ровно произносит причина. – Нам нужно поговорить.

Стою, заставляю дурное сердце не колотиться так неистово, пытаюсь унять дрожь во всём теле, сжимаю челюсти, чтобы не расплыться в идиотской улыбке. Боже! Как же мне его не хватало всё это время! В каком же дурмане я жила без него!

– Дура! – вопит прагматичная часть меня. – Он хотел убить вашего с ним ребёнка! Хотел обречь тебя на бездетную жизнь.

– Нет больше никакого ребёнка, – отрезает душа. – А ни от кого другого детей я не хочу. Пусть Корхебель, пусть служба императору всю оставшуюся жизнь, пусть академия, главное с ним.

– Ты чё, совсем оборзел? Пошёл отсюда, говорю! – Олег то сжимает, то разжимает кулаки. Ступает по траве демонстративно тяжело. – Это моя баба, и не лезь.

– Илона, – в голосе Молибдена такая знакомая, угрожающая ухмылка. – Попроси своего ухажёра угомониться, не вынуждай меня.

С невозмутимым спокойствием Данила выходит вперёд, под стекающий с неба поток лунного света. Вижу, как вытягивает из нагрудного кармана свой блокнот, как медленно перелистывает страницы, подносит к бумаге карандаш.

– Не вынуждай меня, – Молибден слегка наклоняет голову, и от бушующих океанов в его глазах, меня прошибает пот. Я знаю, что ещё чуть-чуть, ещё несколько минут, и с Олегом произойдёт нечто ужасное. За то, что покусился на чужое, принадлежащее архимагу Даниле Молибдену.

– Уходи, Олег! – кричу я. – Это маг!

– Маг? – лицо парня становится с начала удивлённым, а затем, по-детски обиженным. – Тогда нужно позвать инквизитора.

– Зови давай, могу и пинка для ускорения отвесить, – смеётся Молибден, и в грудь Олега летит какой-то гнилостно-зелёный сгусток. Парень хватается за живот, морщится от боли, и мы слышим характерное урчание его живота. Олежка пригибается к земле, потешно оттопырив зад и бросается в заросли камышей, откуда продолжают доносится урчание и матюги в вперемешку со всхлипываниями. Мне его не жаль. С насильниками так и надо, а зная Молибдена, любитель плотских утех на лоне природы, довольно легко отделался.

Стоим друг напротив друга, слушаем, внезапно- опустившуюся тишину. Где-то вдали грохочет гром. Взгляд Молибдена обжигает огнём каждую клетку моего тела. Всё внутри сладко сжимается, в груди и низу живота бьют крыльями золотистые стрекозы, щекочут маленькими, тонкими лапками. Тело ноет, вибрирует в ожидании прикосновений. Неужели это не сон один из тысячи тех, что я уже видела? Но если сон, то нужно немедленно что-то делать, что-то говорить, ведь он может оборваться в любую секунду, как уже тысячу раз обрывался.

Открываю рот, чтобы задать какой-то вопрос, но не успеваю вымолвить ни слова. Данила делает шаг, другой, и нас бросает друг в друга, как в чёрный омут, утягивает на дно, закручивает сумасшедшей, бесовской воронкой.

Мы падаем на траву, у самой кромки воды. Мои онемевшие, дрожащие пальцы путаются в пуговицах на мужской рубашке, его руки нетерпеливы, уверены, безумно, чудовищно нежны и горячи. Я таю, растекаюсь, словно масло под палящим солнцем, ощущая лёгкие, осторожные, будто изучающие поглаживания по щекам, ключицам, груди, животу. Чувствую едва уловимые, дразнящие касания губ. На дне серебристых глаз плещутся осколки луны и неукротимое желание. Протягиваю руку, провожу по щеке, чувствуя, как ладонь покалывает короткая щетина, зарываюсь пальцами в, разбросанную по плечам, пшеницу волос, и это становится сигнальным флажком. Губы Молибдена впиваются в мой рот жадно, ненасытно, до мушек перед глазами и звона в ушах. Наши языки сплетаются в безумном танго, кольцо мужских рук становится крепче.

– Мелкая, – выдыхает он мне в лицо. – Моя Мелкая. Я больше не дам тебе исчезнуть, слышишь?

Да, я слышу. Век бы слушала, растворяясь в его голосе, вновь и вновь возвращаясь к мысли о том, что это не сон. Что всё происходит наяву. Я готова сгореть в его пламени, готова стать пеплом, лишь бы ощущать его каждым нервом.

Он входит в меня, и мы двигаемся в одном ритме, упиваясь друг другом. На двоих одно сердцебиение, одно дыхание. Сплетясь телами, соединившись душами, мы стали одним организмом, одним пылающим костром. Кричу его имя, когда достигаем дна, и бездна взрывается красно-золотым ворохом искр. Кричу, впиваясь ногтями в твёрдые плечи. Кричу, чувствуя его дрожь внутри своего тела.

И тут, будто по чьей-то злой воле, небо разражается с начала грохотом, затем кинжалы молний вспарывают ночную небесную синь, и на нас, словно из шлюза обрушиваются потоки воды. Смеёмся, наспех натягивая, мигом промокшую одежду, берёмся за руки и бежим прочь. Под грохочуще-хохочущим небом, под тёплыми лентами дождя. Ноги увязают в грязи, запах мокрой травы дразнит ноздри, а мы бежим и смеёмся. И я ловлю себя на том, что вот сейчас, в эти мгновения, я кристально, безоговорочно счастлива.

– Ты что с Олежкой сделал? – кричу я, стараясь заглушить шум хлещущих струй. Не то, чтобы мне интересно, просто хочется слышать голос Данилы, хочется ещё раз убедиться в реальности происходящего.

– Магия Северных земель, – кричит в ответ Молибден. – Северяне, в отличии от нас, не перерабатывают энергию природы в творческую энергию. Не рисуют, не лепят и не поют, в общем, не пропускают через себя, а просто берут в чистом виде, используют такой, какая она есть.

– А почему мы так не делаем?

Скольжу и чуть не падаю в раскисшую, пузырящуюся дорожную грязь, однако сильная рука удерживает меня и прижимает к горячему телу. И чудится мне, что от Даньки продолжает исходить запах моря, солнца и Корхебельских трав.

– Северяне всегда были сильнее нас физически. Они бесстрашны, самоотвержены и призирают немощь. А чтобы подчинять себе энергию природы, чистую, опасную, нужно обладать неимоверной силой. В Северных землях это могут делать почти все, а у нас только архимаги. Твоего Олежку я угостил энергией болота, просто собрал и швырнул ею в него. И, как видишь, герой-любовник побежал дристать.

– Он не мой Олежка! – рявкаю я, и Данилка смеётся, целуя меня в темя.

А потом, мы пьём чай со смородиновым листом и мятой. Молибден рассказывает бабе Маше о нашем детдомовском детстве, о встрече на Корхебели, о том, что вернулся за мной. А я молчу, слушаю и просто нежусь в тёплых потоках радости, спокойствия и умиротворения. Стучит по крыше дождь, ветер раскачивает за окном вишню, открытая форточка дышит прохладой и свежестью вымытой листвы. А на моём плече лежит горячая рука Данилы.

Баба Маша стелет нам на сеновале, прямо под крышей. Расслабленная, безумно счастливая лежу на подушках, вдыхаю всей грудью терпкий травяной дух. Темно, лишь дождевые полосы, подсвеченные лиловым светом молнии, бьются в стекло. Данька рядом, моя рука плотно сжата его ладонью.

***

Просыпаемся рано, с первыми криками петухов. В чердачное оконце лукаво заглядывает рыжий шарик, ещё не набравшего силу, солнца. Тянемся друг к другу и растворяемся, тонем в пучине нежности. Плавлюсь от жара мужских прикосновений, жадных, нетерпеливых, болезненно-требовательных. Сплетаемся телами и душами, пьём и вдыхаем друг друга. Как же мне не хватало этой гладкой загорелой кожи, этих льняных волос, в которые так приятно зарываться пальцами, серых океанов в глубине слегка прищуренных глаз, горячих губ, оставляющих печати на шее, груди, животе, крепких властных рук, стягивающих меня, словно стальными тросами, лишающих всякой попытки отстраниться.

– Моё сердце бьётся лишь для тебя, Мелкая, – шепчет Молибден в самое ухо, щекоча дыханием. –Ты слышишь?

Да, я слышу, я чувствую, как зашкаливает его пульс. Приникаю к мужской груди ещё теснее, застываю, не дыша, не шевелясь, чтобы запечатлеть в памяти это мгновение, этот волшебный, только наш миг.

– Я больше никуда не отпущу тебя, Мелкая, – произносит Молибден, легко входя в меня. – Я всегда буду рядом, и не уйду, даже если ты вздумаешь прогнать.

Двигается медленно, доводя до слёз, до слабости, растекающейся по венам. Обвиваю его ногами, слегка прикусываю плечо. Данька смеётся. Розовый рассвет растекается по чердачным стенам, дышит в окно пряной прохладой, кричит пробудившимися птахами, шелестит листвой яблонь и слив.

– Илонка, моя Мелкая, – едва улавливаю я слова, сквозь густое марево головокружительной, одурманивающей истомы. – Я готов спрятать тебя от всех. Я никому не отдам тебя, ты мне веришь?

– Верю, – с трудом шевеля губами произношу, не понимая вопроса, так как через секунду мы летим в чёрную, вспыхивающую мириадами звёзд, космическую бездну.

С начала мы с Данькой пропалываем помидоры и клубнику, затем, отправляемся за водой к колодцу. Шашлык радостно бежит за нами, оглашая деревенскую улицу заливистым лаем. Любопытные взгляды соседок обжигают, сверлят насквозь. До нас доносятся завистливые шепотки:

– Это Маруськин родственник? А чего раньше не приезжал?

– А может, девкин хахаль? Ай да хорош!

– В клуб его надо, пусть на наших поглядит. Авось, и покрасивше найдёт.

– И чем его эта мышь зацепила? Тощая, как цыплёнок, мелкая, как букашка. Ох, нет в жизни справедливости!

Упиваюсь, весьма сомнительной, но всё же, славой, едва сдерживаю самодовольную улыбку. Понимаю, что глупо, понимаю, что мелко, но ничего не могу с собой поделать.

Чирикают беззаботные птахи, пахнет сеном и нагретой солнцем, пылью, где-то. на соседней улице пилят дрова и заводят мотоцикл.

– Не бывает столько счастья? – думаю я, идя следом за Данькой, несущим полные воды вёдра.

– Бывает! Бывает! – тявкает Шашлык, подпрыгивая и виляя хвостом.

Поверить? Ведь иногда, животные оказываются гораздо мудрее нас – людей. Не рефлексируют, не подсчитывают, не роются в пыльном ворохе прошлых обид, а просто проживают то, что даёт им жизнь. Выпивают счастья до дна, уловив каждую вкусовую ноту, наслаждаясь каждым глотком, и будь, что будет. Собаке сейчас хорошо. Солнечный день, новый человек, с которым можно гулять, куриные потроха в миске. Жизнь удалась, к чему печалиться?

Затем, мы отправляемся на пруд. Сбрасываем одежды на берег, заходим в прохладную воду. Фыркая и поскуливая, в зеленоватую лужу плюхается и Шашлык. Ветер шумит в камышах, треплет ивовые ветки, лениво квакают лягушки. Молибден широкими гребками устремляется на середину пруда, туда, где желтеют кувшинки. Мы же с собакой остаёмся плескаться у берега. От запахов тины, сочной примятой травы, и ромашки, слегка кружится голова и клонит в сон. И до боли хочется остановить время, собрать эти мгновения в банку, чтобы законсервировать, как варенье, и ароматы, и звуки, и цвета. Почему же, всё происходящее кажется мне временным, мимолётным? Сейчас что-то произойдёт, кто-то появится, щёлкнет какой-то тумблер, и картинка, с начала пойдёт уродливыми извилистыми трещинами, а затем лопнет, развалившись на множество бесполезных цветных кусочков. А может, я сплю? Ведь мне ни раз снились сны о Молибдене. Яркие, реалистичные. Сны, после которых я просыпалась в слезах. Сны, в которых я осознавала, что сплю, но всеми усилиями цеплялась за, нарисованные моим же мозгом картины, боясь раньше времени оказаться в реальности.

– Смотри какая красота, Мелкая, – смеётся Данилка, подплывая ко мне. В его правой руке жёлтый цветок кувшинки, на щеках ямочки, в глазах мальчишеский, озорной блеск. Мокрая чёлка потемнела и прилипла ко лбу.

Данька прикладывает кувшинку к моим волосам, вплетает стебель цветка в косу, удовлетворённо кивает, подхватывает меня на руки и выносит на берег. Шашлык выскакивает вслед за нами.

– Как ты нашёл меня? – спрашиваю.

Мы лежим на согретой солнцем траве, глядя в пронзительную синь полуденного неба. В воздухе звенят комары и гудят шмели.

– Твой дружок- Русланчик раскололся, – лениво отвечает Данька, проводя ладонью по моему животу. От чего, по телу разбегаются горячие, золотистые мурашки, и перехватывает дыхание. – Он весьма талантливый парень, из него получится прекрасный маг. Хорошо бы ещё и Олеську твою образумить. Глупая девчонка никак не желает понять, что её дом – это Корхебель. В любом другом месте, ей, как ведьме, жизни нет.

– А почему раньше не пришёл? – спрашиваю, качаясь на волнах удовольствия, впитывая в себя тепло, скользящей по моей коже, ладони.

– Знаешь, Мелкая, – Данька приподнимается на локтях, с насторожённостью вглядывается в лицо, будто что-то хочет прочесть. Уголок губ слегка дёргается вниз, выдавая тревогу и какое-то сомнение. Словно некая тайна была готова сорваться с языка, но усилием воли осталась внутри. И вот это сомнение, невысказанное, скрытое, запертое, неприятно колет в области сердца. Вот и первая трещенка на полотне идеально-написанного, солнечного счастья.

– Как только ты исчезла, я тут же понял, откуда растут ноги, и конечно же, надавил на твоих друзей. Те, разумеется, с начала включили дурачков, но стоило припугнуть подвалом, как ребятки тут же всё выложили. Русланчик даже любезно предложил переправить меня к тебе. Однако, я спешить не стал. Решил дать тебе возможность родить малыша на большой земле. Ведь прийти за тобой я смог бы и после родов. Итак, Мелкая, ты ничего не хочешь мне рассказать?

Говорить тяжело, слова сухими. колючими, волосяными комками с трудом вырываются из горла. Каждая фраза причиняет боль, оставляя на, едва затянувшейся от ран душе, глубокие, кровоточащие царапины. Провонявшая перегаром и потом немытых тел квартира Полинки, тусклый свет в подъезде, оплёванные ступени лестницы, разрывающая на части боль, больничная палата, твёрдый голос доктора Самохиной, снежинки, настойчиво бьющиеся в стекло, серая, бездонная, раззявленная глотка пустоты, засасывающая меня.

И когда я прекращаю свой рассказ, Данила молчит. Не просит прощения, не рвёт на себе волосы, не клянётся в вечной любви. Он просто молчит, пристально смотрит, словно изучая, а потом, обнимает с такой силой, что становится трудно дышать. Нет, он не чувствует себя виновным? И боль той потери, что испытала я тоже не ощущает. Он знал, что этому ребёнку не суждено выжить, и теперь жалеет не его, не рождённого, не случившегося. Он жалеет меня – глупую, наивную девчонку, возомнившую, что может жить, как все.

– Нам нужно вернуться, – обречённо произносит он. – Прими свою судьбу, Илона. Да, мы не сможем стать родителями, такова участь всех магов. Но у меня есть ты, а у тебя есть я, и это уже немало.

Покровительственно целует в макушку. И в этом поцелуе, коротком, будто нечаянном, мне вновь чудится недосказанность, смущение. Так мать целует ребёнка, когда врёт ему, что отправляется с ним гулять, а сама тащит в поликлинику сдавать кровь из пальца. Так взрослые дети целуют своих престарелых родителей, когда, зайдя проведать, и посидев с ними несколько минут, собираются сбежать. Поцелуй лжи, извинения, горького стыда.

Вечер тёплый, напоённый ароматами мяты и ромашки, до краёв наполненный соловьиной трелью и комариным писком. Тают остатки заката, и по небу растекается лиловая мгла. Воздух тёплый и неподвижный. Мы то заходим в жарко-натопленное нутро бани, то выходим в предбанник, выпить воды из кувшина, отдышаться и послушать соловья, красные, весёлые, пропахшие дубовым веником. Целебные клубы пара, гуляющие по спине ветки, древесный дух, свойственный лишь деревенским баням, выбили из головы и души тревогу и глупые подозрения. Есть я, есть мой Данька, есть этот чудесный вечер и баня. А больше ничего и не нужно. Прошлого уже нет, будущего ещё нет, существует лишь настоящее, и оно прекрасно.

– Не могу больше, – смеясь произношу я, сползая с лавки. – Пойду подышу.

– Слабовата ты, Жидкова, – качает головой Данька. – А я, пожалуй, ещё парку добавлю.

Зачерпывает воду из ведра и опрокидывает ковш на камни. Те угрожающе шипят, и к потолку поднимается белый пар, густой и плотный, словно вата. Я с визгом выскакиваю в предбанник. Ну уж нет, в самоубийцы я не записывалась.

Слышу позади себя смех и хлёсткие удары веника по мокрой коже.

Сажусь на лавку, тянусь к кувшину с водой. В ворохе, поспешно сброшенной одежды, слышу гудение. Что-то настойчиво, с какой-то нервозностью вибрирует. Не знаю, что толкает меня, какой бес вселяется, но я бросаюсь к цветной куче наших тряпок и принимаюсь в ней рыться. А вибрирующий предмет торопит, требует, чтобы его нашли. Наконец, мои пальцы выуживают голубую каменную капельку переговорного устройства. Разумеется, принадлежащую не мне. Моя осталась на острове, на прикроватной тумбе. Сжимаю предмет в ладони, и тут же мой мозг прошивает голос, насмешливый, холодный, до идеальности прозрачный.

– Ну что, Данька, нашёл эту дурочку?

Я тут же представила надменный взгляд льдистых глаз, поджатые в тонкую полоску губы на загорелом лице, слегка приподнятую чёрную бровь, указывающую на незначительность данного события.

– Дурочка? Это она обо мне? – проносится в голове, и я тут же ругаю себя за это. Переговорник транслирует мысли, и Натабелла их сейчас услышала. Услышала и поняла, что на другом конце я, а не Молибден. Но чёрт, как же это трудно ни о чём не думать!

– Жидкова, какой сюрприз! – восклицает физручка. – Вот так Молибден! Вот так герой! Нашёл всё-таки! А ведь Крабич чуть было меня следом за ним не послал. Хотя, думаю, я ничего ему не расскажу. Пусть посылает. В конце концов, когда всё случится, я буду на материке.

– Случится что? – задаю мысленный вопрос.

– А он тебе ничего не рассказал? – фальшиво удивляется Натабелла. – Хотя, таким, как ты правды не рассказывают. С ними сюсюкаются, их гладят по глупой головушке и держат за ручку, когда им страшно.

– Ближе к делу! – требую я. Дурное предчувствие расползается по телу, окутывая внутренности чёрным, ядовитым туманом. Меня прошибает ознобом, хотя на улице жара. Даже возникает мысль, отбросить переговорник прочь, однако я напротив, ещё крепче сжимаю его в вспотевшей руке.

– Как хочешь. Могу и рассказать. Только потом не хнычь. Хотя, можешь и пореветь, мне плевать. Итак, ты – свеча. Человек, который приходит в этот мир раз в столетие. И этот человек способен выполнить любое, даже самое безумное желание своего обладателя. А, чтобы стать обладателем свечи, необходимо эту свечу просто трахнуть. Вот так, наш Данилка стал обладателем. И когда он прикажет, ты выполнишь его желание. Выполнишь, и сгоришь, другими словами, сдохнешь. А знаешь, каково желание нашего Даньки? Спасти Корхебель!

Разрозненные детали пазла встают на свои места. Вот почему Молибден притащил меня на остров, почему заманил в свои золотистые сети, чтобы стать моим обладателем, хозяином. Чтобы использовать, а затем, убить. И вернулся за мной тоже по этой причине. Но разве можно так натурально играть, так изображать чувства? Хотя, может, он особо и не старался. Меня обмануть – раз плюнуть.

Воспоминание, ослепительно-яркой молнией прошивает сознание, и я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать. Чёрт! А ведь я уже слышала и о свече, и о скорой гибели острова непосредственно от Крабича и Молибдена. Там, под тёмными сводами пещеры. Слышала, и не предала значения, посчитала бредом умирающего человека, дурацким сном.

– Она всё равно погибнет, это неизбежно, – скрип и скрежет старческого голоса становится всё пронзительнее, всё неприятнее. – Для того, мы и забрали её с материка. Свеча должна выполнить своё предназначение и погаснуть. У нас мало времени, Данила. Если не зажечь её в ближайшее время, за ней явится инквизиция. Её ищут и в конце концов, найдут. Или ты думал, что так легко смог провести верховного инквизитора?

Тяну осторожно носом. Воздух сырой, пахнет мокрым камнем, морской солью и ещё чем-то странным, пряным и свежим.

– Я всё сделаю, ректор Крабич, будьте уверены.

– Да уж, сделай милость. Мне ли тебя учить, солнечный Данилка? – старик смеётся, и этот смех, больше похожий на кваканье жабы, вызывает внутри скользкое чувство опасности. – И помни, Молибден, свеча- наш единственный козырь. Только так мы сможем спасти остров.

Моё счастье, такое идеально-прозрачное, кристально-чистое, светлое и лёгкое, оказалось хрупче и тоньше стекла. Как же легко оно разбилось

Безобразная груда осколков покрывается капельками крови, и они, эти жирные капли чудовищно поблёскивают, омерзительно подрагивая на хищных острых зубцах.

– Ах, бедняжка, – фальшиво вздыхает Натабелла. – На тебя возложена непростая миссия – спасти множество жизней, в том числе и Молибдена. Будь я на твоём месте, то обязательно попыталась бы сбежать. Но не думаю, что у тебя на это хватит духа. Скорее всего, ты попробуешь поговорить с милым Данькой, начнёшь давить на жалость, спекулировать любовью и вашим общим сиротским детством.

– Если сбегу, то кто спасёт тебя? – горько усмехаюсь. А щёки обдаёт краской. Да, в голове, действительно, промелькнула мысль о переговорах. Но ведь если Данька не любит меня, если всё затевалось лишь для того, чтобы получить право обладания свечой, значит и спекулировать любовью, как выразилась физручка, не стоит.

– Дурочка! Меня спасать не нужно. Я завтра же свалю на материк, якобы, искать пропавшего куратора Молибдена, и затеряюсь где-нибудь. А когда родной Корхебель взлетит на воздух, освобожусь и от проклятой привязки. Не будет острова, не будет и уз. Так что, если ты особь разумная, то беги.

Натабелла отключается. А я ещё какое-то время продолжаю сидеть, сжимая в кулаке каплю из голубого камня. Меня трясёт от обиды, желания орать и биться головой о стену, броситься к Молибдену с кулаками и обвинительными речами, в надежде получить опровержение. Однако, я прикусываю нижнюю губу, запираю рвущийся крик и рыдания внутри себя, несмотря на обжигающую боль в груди, растягиваю губы в улыбке и отправляюсь в баню. Нужно выпить до дна этот вечер, насладиться каждым глотком, стараясь запомнить любую мелочь. Смех, прищур стальных глаз, прикосновение губ, скольжение рук. Эта ночь должна остаться в моей памяти самой страстной, самой огненной. Чтобы потом, где-то далеко, я смогла бы вспоминать о ней, мусолить и обсасывать события прошлого. Погружаться в них и успокаивать себя тем, что это со мной было, было, было.

Глава 3

В забрызганное мутное окно автобуса сочится пасмурный полдень. По стеклу стекают дорожки дождя, из приоткрытого окна тянет сыростью, мокрой травой и навозом. Автобус то подпрыгивает на ухабах, то возмущённо рычит, буксуя в дорожной грязи. Болтаются на окнах нестиранные вылинявшие занавески, какая-то бабка чавкает яичным пирогом, распространяя съестной дух, мгновенно вызвавший у меня лёгкую дурноту, мурлычет радио.

Куда мне ехать? Кому нужен человек без документов? Денег, что удалось мне скопить за год работы, хватит от силы месяца на два, а дальше что? Может, лучше было бы сдаться? Вернуться с Молибденом на Корхебель, сгореть, как мне предназначено, подарив спасение жителям острова? Провести с Данилкой несколько счастливых недель, беря от остатка жизни всё, наслаждаясь каждым мгновением, ни в чём себе не отказывая, чтобы потом погаснуть навсегда? Ведь, что наша жизнь? Поиск счастья, постоянная борьба за комфорт, любовь, достаток и наслаждение. Люди работают, терпят унижения со стороны начальников, жертвуют здоровьем как раз, ради того, чтобы вкусно есть, мягко спать, тепло и модно одеваться, быть любимыми, доказывать свою любовь не словами, а чем-то более материальным, отдыхать, любуясь удивительными местами, сохраняя в памяти и на фотокарточках яркие впечатления. Весь свой путь, от рождения и до смерти человек собирает счастье по росинке, по капельке, с каждого лепестка, с каждого листочка, с каждой травинки. А Данька, если бы я попросила, смог бы растянуть для нас время. Подарить мне несколько недель абсолютного счастья в деревне либо, в любой другой точке планеты. Помнится, он вытворял такие фокусы в детском доме. Крал меня из девичей спальни летними ночами, тащил на крышу и продлевал время до подъема, чтобы посидеть под звёздами, как можно дольше. А как-то, мы сбежали с ним на речку. Загорали, купались, ели краденное мороженное, а когда вернулись в детский дом, оказалось, что не прошло и десяти минут. Неужели, Данька отказал бы мне в празднике перед смертью? Нет, напротив, он бы очень постарался. И я, за несколько дней получила бы и увидела бы столько, сколько не получала и не видела за всю свою жизнь.

–Идиотка! – мысленно даю себе оплеуху. – Тебя хотели использовать. Вырвали из твоей обычной жизни, лишив стремлений, целей, нормальной, человеческой судьбы со взлётами и падениями, радостями и страданиями. Лишив права создать семью с мужем, детьми, собакой, работой, на которую так не хочется вставать по утрам, сварливой соседкой, дачей по выходным и поездками к морю в отпуск. Не смей сожалеть о сделанном! Лучше подумай, с чего начать. Может, попробуешь нарисовать себе паспорт? Конечно, серьёзных дядь твоя магическая подделка не обманет, но устроиться в каком-нибудь захудалом кафе мыть полы или сиделкой в небольшой больничке захолустного городка ты вполне сможешь.

Мысли расплываются, смешиваются, и меня накрывает тонким, будто калька, сном. Всё же беспокойная ночь даёт о себе знать.

А когда я просыпаюсь, автобус уже пуст. Мы прибыли на конечную станцию, городок Волки. Под ногами скользкая жижа, нудный мелкий дождик с грязно-белых, словно старая ветошь, небес, приземистое деревянное здание автостанции, несколько пузатых кашляющих сизым дымом автобусов. Да уж, администрация этого городка на мупов не тратится. Хотя, скоро и весь Конгломерат перейдёт на технику, а о мупах будут говорить лишь замшелые старики своим внукам.

Подхожу к одному из пестреющих киосков, прошу газету. Очкастая тётка нервно отчитывает сдачу, суёт мне в руки жёлтый газетный лист. Сажусь на мокрую лавочку, разворачиваю свою покупку, скольжу глазами по объявлениям. Требуются грузчики, электрики, плотники. В городе явно не хватает мужчин. Все предлагаемые вакансии мужские.

– Работу ищешь? – раздаётся сиплый голос.

Рядом присаживается мужичок в засаленной куртёнке, детской шапочке и заляпанных грязью штанах. Бомж, не иначе. Только от них может так стойко вонять кислым пойлом, помойкой и немытым телом.

Брезгливо отодвигаюсь. Кто знает, вдруг у него вши или чесотка?

– Не бойся красавица, – смеётся мужик, переходя на кашель. – Возьми. Как раз для тебя работёнка.

Вытаскивает из кармана яркую бумажку и исчезает, не дождавшись ни моего ответа, ни моей благодарности. Будто бы испаряется, растворяется в пространстве без следа. Мне кажется это странным. Хотя, какое мне дело до местных бомжей?

Вчитываюсь в текст рекламного буклета и не верю своим глазам.

Меня трясёт от нервного возбуждения, строчки прыгают, сердце сжимается от волнения. Повезло! Безумно, баснословно повезло! Читаю вновь и вновь:

«Требуются девушки для работы в Северных землях. Жильё и питание предоставляется. Все вопросы с документами и переездом возьмём на себя. Обращаться по адресу»

Иммиграция в закрытую Северную страну, славящуюся своими магами, о которой до нас доходят лишь красивые легенды и сказания, как раз то, что мне нужно!

Офис, по указанному адресу, нахожу не сразу. Долго плутаю по узким, одинаковым улочкам с маленькими магазинчиками и серыми пятиэтажками. Дождь усиливается, ветер треплет волосы, вырывает из рук сумку с накопившимися за год, скромными пожитками. Плутаю во дворах и переулках, стараясь обходить кучки гогочущих алкоголиков и лежащих в грязи бродячих собак. Наконец, дохожу до нужного места, располагающегося в помещении магазина с кривой надписью :» Мелочи для дома». Толстая продавщица с густо накрашенными красными губами машет мне в сторону маленькой дверцы, мол, туда.

Робко стучусь, приоткрываю дверь и совершенно некрасиво распахиваю рот в удивлении. Передо мной белоснежная стойка, кажущаяся лёгкой, хрупкой, вот-вот растает, а чуть поодаль, такой же белый, так и зовущий присесть, диван. На потолке мерцающие звёзды, в воздухе витает запах свежести, в кадках голубые ели со снежными подушками на лапах.

– Здравствуйте, – произносит миловидная девушка за стойкой в длинном, соответственно, белом платье и водопадом серебряных волос. – Чем могу вам помочь?

– Я по объявлению, – хриплю растеряно, чувствуя, как к щекам приливает краска стыда за свой непрезентабельный вид, грязные кроссовки, промокшие брюки, дурацкую дорожную сумку.

– Чудесно! – девушка радостно хлопает в ладоши, улыбается так светло и так открыто, что и мне хочется улыбнуться в ответ. – Присаживайтесь пожалуйста.

Я смущённо бросаю взгляд на свою обувь и вымокшие штаны, но красавица беспечно машет рукой.

– Сейчас вам принесут горячий чай, чтобы вы согрелись, – говорит она и садится рядом со мной на диван. Чувствую холодный запах её духов, вспоминаю, что забыла даже дезодорантом побрызгаться, так спешила сбежать. И теперь, наверное, от меня несёт потом, как от лошади. Шутка ли, идти с рассвета по лесопосадке, потом через поле, а затем три часа трястись в автобусе.

– Что вы знаете о Северных землях? – девица кладёт мне на плечо свою пухлую руку со сверкающим маникюром, запах её духов усиливается и немного кружит голову.

– Да, собственно, ничего, – смущённо отвечаю я. – Это же закрытая страна.

– Северяне умеют хранить тайны, – лукаво усмехается красавица. – Однако, кое-что я смогу вам рассказать. Северные земли – страна льдов, высоких скал, омывается холодным морем. Основная пища – нежная хрустальная рыба и, тающие во рту, водоросли. Мужчины этой страны работящие, сильные и смелые, поклоняющиеся своим женщинам. Страна поделена на княжества, и в каждом из них своё производство. В одном- добывают уголь, в другом- рыбу, в третьем – шьют одежду, в четвёртом разводят ассов, в пятом- охотятся на медведей и барсов, а потом выделывают шкуры и шьют меховые накидки и штаны. Маги в этой стране живут свободно, магическую силу чтят и развивают. Готовы ли вы принять всё это?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.