Нью-Йоркская Кармен
Петр Немировский

© Петр Немировский, 2022

ISBN 978-5-0059-3440-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Данная книга является художественным произведением, не пропагандирует и не призывает к употреблению наркотиков, алкоголя и сигарет. Книга содержит изобразительные описания противоправных действий, но такие описания являются художественным, образным, и творческим замыслом, не являются призывом к совершению запрещенных действий. Автор осуждает употребление наркотиков, алкоголя и сигарет.»

Глава 1

Как только Арсюша закончил первый класс и начались каникулы, семья переехала на лето в Seagate. Из вещей старались брать только самые необходимые, но все равно их получилось так много, что едва запихали в кузов арендованного вэна. Арсюша прижимал к груди плюшевого леопарда и буги-борд (доску для плавания), Тоня держала сумочку с документами, Осип сидел за рулем.

Остановились у пропускного пункта, где сидевший в кабинке седой контролер попросил документы. Осип показал водительские права, объяснил, зачем они сюда приехали. Полосатый шлагбаум поднялся, и машина двинулась в Seagate – своеобразную курортно-жилую зону, что находится в Бруклине, на самом берегу залива.

Этот небольшой участок, огороженный забором и охраняемый собственным отделением полиции, являет собой разительный контраст с внешним миром по ту сторону забора. Снаружи – грязь, покореженный асфальт, ни деревца, ни кустика. К ограде подступает микрорайон многоэтажек с субсидированным жильем для бедноты, а значит, там драки, ругань, дикие подростки, рэп, наркотики, повсюду валяются пустые бутылки из-под водки. Вдобавок духота и жар от асфальта, который летом нагревается до того, что, кажется, вот-вот начнет трескаться и пластами отходить от грунта.

А за забором, в Seagate, – кусочек рая: кроны платанов и туй отбрасывают тени на чистые дороги, ветер шелестит в кустах роз и сирени, в соцветиях орхидей. Неспешность, расслабленность во всем – в походке, в разговорах. Женщины – в шлепанцах, соломенных шляпах и купальниках, длинных легких юбках или с полотенцами вокруг бедер; мужчины – подтянутые, загоревшие, независимо от возраста напоминающие неутомимых белозубых самцов. Океанский бриз, рокот волн. Охрана.

Когда-то этот район принадлежал ортодоксальным евреям, служил им загородным местом отдыха, курортом на летний сезон, где после шумной, утомительной жизни в городе они могли спокойно молиться, гулять и проводить время на пляже так, как того требует ортодоксальный иудаизм, то есть в одежде. Не полагается посторонним глазеть на обнаженное тело еврея или еврейки, и тут неуместны никакие ссылки на Адама и Еву, чью наготу прикрывали только фиговые листочки. Еврей должен быть одет и на пляже. Такова воля Всевышнего! Так сказано в Талмуде!

Со временем курортную зону Seagate сделали пригодной для проживания круглый год. А хасидов несколько потеснили итальянцы и русские.

Демографические перемены сказались и на архитектуре Seagate: к безыскусным, часто запущенным домам ортодоксов присоседились новые роскошные виллы с колоннами из белого мрамора и помпезными фонтанами.

Seagate, куда на лето переехал Осип с семьей, располагался приблизительно в получасе езды на машине от дома в Бруклине, где они постоянно жили. Так что в случае необходимости всегда можно было заскочить и домой.

***

Распаковались и устроились на новом месте быстро. До сентября сняли квартиру в двухэтажном доме у одного ортодоксального еврея. Жилище это имело ряд достоинств: до пляжа рукой подать, плюс большой зеленый задний дворик, где росли старые деревья, стоял стол под навесом и была скамейка, она же – качели. Почти как на даче.

…Осип, в шортах, полулежал в шезлонге, потягивая виски с томатным соком. Сорока двух лет. Худощавый, среднего роста; высокий лоб и мягкие волнистые волосы, зачесанные назад. Орлиный нос и узкий подбородок. Он производил впечатление человека смертельно уставшего, отрешенного от внешней суеты, но в то же время неким иным зрением не перестающего пытливо вглядываться в окружающий мир.

Маленькими глотками попивал огненное виски, он смотрел то на красногрудую птицу на проводах, то на Арсюшу, который только-только познакомился и теперь налаживал контакт со своим сверстником в ермолке и некогда белой, а ныне посеревшей рубашечке. Тоня тем временем заканчивала благоустройство нового гнезда.

Чем объяснить эффект пронзительной смены настроения? Вернее, не настроения, а настроя сердца, когда испытываешь страшную усталость, опустошенность, и тут – смена обстановки, и какая-нибудь случайная мелочь, скажем, запах скошенной травы или вид летящих косяком уток, переворачивает всю душу, вливая в тебя новые силы и надежды?.. Приблизительно такое ощущение испытывал сейчас Осип; некая магнетическая сила таилась для него в этой земле Seagate, чем-то родным здесь был напоен воздух. Горячий, дымящийся асфальт города, в трещинах и ямах, заплеванный и загаженный, отравляющий легкие, остался там, за забором…

Осип слегка захмелел от виски, от воспоминаний, от усталости после переезда и ночного дежурства в гостинице «Мандарин».

***

Несколько месяцев назад его фильм «Призраки Бруклин Хайтс» (Shadows of the Brooklyn Heights) демонстрировали на нью-йоркском Фестивале независимого кино! И это еще не все: картина была отмечена специальным призом жюри.

Сколько было потрачено сил, времени, денег! Поиски продюсера, почти год съемок, бессонные ночи монтажа, приступы злости, отчаяния, томительное ожидание после каждой поданной заявки на участие в фестивале…

Фильм был посвящен писателям, в разное время проживавшим в одном из красивейших и загадочных районов города – Бруклин Хайтс. Замысел был таков: показать, как пейзажи, архитектура старого города создавали особую атмосферу и почему именно это место в Нью-Йорке всегда привлекало писателей.

Фильм вряд ли получил бы такое признание, поскольку уж слишком сильно в нем просматривался «классический русский почерк, то есть избыток философичности и смысловая перегруженность». Выручила находка Осипа, включившего в картину молодого талантливого Ника Чеда в роли «типичного» американца и литературного гида (кстати, он был единственным, кто в их съемочной группе получал деньги). Именно Ник вдохнул в русскую картину американский дух. Дарование у Ника было особенным: он был равно хорошим комиком и трагическим актером, что позволяло ему легко менять амплуа и постоянно держать зрителя в напряжении. Одетый в стиле ретро – костюм-тройка, галстук и шляпа, – с бутылкой пива в руке и сигарой в зубах, исполненный обаяния Ник разгуливал по улицам Бруклин Хайтс, непринужденно рассказывал истории из жизни литераторов и вдохновенно читал отрывки из их сочинений. Неожиданно нырял в какой-нибудь храм или в бар и перевоплощался то в Уитмена, то в О’Нила – и призраки великих оживали…

В интервью, отвечая на вопрос, как это ему, иммигранту из России, удалось так чутко уловить поэтику чужой культуры в фактически чужом для него месте, Осип замысловато ответил, что c детства любил американскую литературу, а район Бруклин Хайтс ему напоминает некоторые улицы в Петербурге, где он ощущал присутствие давно ушедших писателей и даже иногда видел их призраки. «Эти города – Петербург и Нью-Йорк, – несмотря на все внешние различия, по духу очень схожи. В них чувствуется какая-то неизбывная меланхолия, поэзия упадка. Обычному человеку в таком месте некомфортно. Но почему-то именно на такой вот заболоченной почве, в этом сыром, туманном воздухе рождается настоящее искусство. Не случайно же один из героев моего фильма, поэт Иосиф Бродский, – коренной петербуржец. Собрать и скомпоновать материалы для сценария мне помог Ричард Джонсон – профессор литературы Колумбийского университета, с которым я познакомился еще в Петербурге, когда он приезжал в Россию. Я ему безмерно благодарен за его помощь, как благодарен и всей съемочной труппе».

Конечно, нью-йоркский Фестиваль независимого кино – не Канны и не «Оскар». Но это серьезная заявка, сулящая новые творческие возможности и перспективы.

После недолгого звездного периода – с хвалебными рецензиями в прессе, позолоченной крохотной статуэткой и 10 тысячами долларов – следовало отдохнуть, восстановить силы, все осмыслить и решить, в каком направлении двигаться дальше.

Да, он был счастлив, как бывает счастлив художник, создавший произведение, которое оценили.

А тут еще ателье, где Тоня работала менеджером, из-за сокращения заказов на лето закрылось. Словом, все шло к тому, чтобы провести лето в Seagate. И для Арсюши лучшего отдыха не придумать.

Глава 2

Шестилетний Арсений спал тревожно, ворочался и часто просыпался. Вот снова проснулся и сел на кровати, недоуменно глядя перед собой.

Свет фонаря у дома проникал сквозь окошко в комнату, где повсюду валялись игрушки: пластиковые фигурки борцов, машинки, плюшевый леопард. Мама сразу была против леопарда, она леопарда не любит, говорит, что тот собирает пыль. На новом месте она предупредила, что на «пляж он с нами ходить не будет, он боится воды, и там ему делать нечего». Но Арсюша и не думал брать леопарда на пляж, Арсюша уже достаточно взрослый, понимает, что можно, а что нет. Завтра на пляж он возьмет только самое необходимое: ласты, маску, карточки «Покемон», летающего змея, акулу, мяч и… леопарда, если мама не заметит. Хорошо бы взять и лэптоп, но о таком реалист Арсюша даже не мечтает.

Он огляделся вокруг, увидел на полу кончик знакомого хвоста. Наклонился, потянул за хвост – и через миг леопард лежал с ним рядом на подушке.

Думал Арсюша о маме: она строгая, постоянно требует от него красиво писать буквы, правильно держать карандаш и заниматься математикой. Проверяет все его домашние задания. Еще мама любит слушать классическую музыку и листать журналы мод. За этими занятиями она всегда спокойна и задумчиво хороша. А иногда она берет в руки книжку в кожаном переплете с золотистым затертым крестом, подходит к иконе на стене, крестится и начинает вполголоса молиться. Порой отрывает глаза от книги и смотрит на икону, где изображен бородатый старик в пещере и черная умная ворона на камне. Мама осеняет себя крестным знамением, что-то шепчет, будто выпрашивает чего-то у того старика. Иногда вытирает глаза, и тогда Арсюше становится ее жалко.

Папа не молится, крест не носит, нудных книг не читает. Папа вечно с фотоаппаратом или видеокамерой. То уходит надолго из дома, то в своей комнате – куда без разрешения входить нельзя даже маме. Но его фильм, о котором так много говорили родители и так шумно обсуждали дома разные гости, по правде говоря и к большому огорчению Арсюши, – совершенно неинтересный, сплошное занудство: там только дома, парки, кладбища, разговоры. Ни тебе динозавров, ни спайдерменов.

Иногда они с мамой ходят в церковь, где Арсюше ужасно скучно. Единственное там развлечение – зажигание свечек, но длится это недолго. Арсюша ждет, когда заунывное пение закончится и можно будет причаститься с золотой ложечки, а потом запить теплым сладким вином с просфоркой. А после этого – в пиццерию или «Макдоналдс»!

Иногда папа пытается объяснить ему разницу между русскими, евреями и американцами. Разобраться в этой мешанине Израилей, Иисусов, морей и океанов Арсюше непросто. Значит, так: папа – еврей, любит Израиль и русскую культуру; мама – русская, любит вроде бы всех – и евреев, и русских, но, по ее словам, главное – чтобы человек в любой стране оставался христианином. Арсюша же – американец, но больше всего любит Ямайку, где они всей семьей отдыхали в прошлом году. Там он съезжал по водной горке, ловил ящериц и гонялся за попугаями, в общем, был очень занят. У причала там стоял настоящий пиратский корабль, который вечерами под шумную музыку отправлялся в море, но детей туда не пускали.

Папа нередко хмурый, чем-то недовольный. Зато когда он в хорошем настроении – придумывает интересные истории.

Арсюша закрыл глаза, представил, как завтра всей семьей пойдут на пляж, как он с разбега бросится в волны, будет плыть, отгоняя акул… Хорошо, что школа закончилась!

Он согнул ноги в коленках, прижав их к самому животу, уснул.

***

Ночные улицы Seagate. Тихо, только стрекочут цикады и доносится рокот океана. Яркая луна освещает безлюдные улицы. Осип подошел к забору из металлической сетки на столбиках, тянувшемуся вдоль берега. На ночь калитку на пляж закрывали. Однако в нескольких местах сетка была оторвана от столбиков. Осип пролез в один из таких зазоров и, спрыгнув с невысокого песчаного обрыва, пошел к воде.

«Ди-ин… Ди-ин…» – это старый маяк. Сам маяк сейчас в темноте не виден, лишь отсвет его красного фонарика качается на волнах да железное било, как в колокол, брякает внутри о ржавый кожух. «Ди-ин… Ди-ин…»

Пляж, где купаются днем, отсюда далековато, а здесь – заброшенный унылый берег: валяются обугленные замшелые бревна, темнеют груды бесформенных валунов, похожие на обломки шхун. На песок набегают маленькие длинные волны, вспениваются и исчезают их белые гребешки. А вдали – облитый огнями мост Верразано и небоскребы Манхэттена. Необычное смешение вечности и сиюминутности.

Осип сидит у самой воды на бревне. Прохлада освежает лицо. Он всматривается во тьму и словно видит деда Арона со старого фотоснимка. Лицо умного еврея, практиковавшего врача-кардиолога. «Ну что, режиссер, дождался? У тебя теперь начинается новая жизнь. Смотри только, не потеряй голову, не заболей звездной болезнью!» – наставительно изрекает дед. Подмигивает, достает из прорези жилетки карманные часы на цепочке: «У-у, время-то как бежит…».

– Осип, ты, что ли?

Вздрогнув от неожиданности, он обернулся.

– Что, тоже не спится? Беда с этим сном. Я вот и валерьянку пробовала, и ромашковый чай. Ничего не помогает. Говорят, лучшее средство для сна – ночная прогулка у океана с омовением ног и рук. Сейчас попробуем.

Его глаза уже привыкли к темноте, к лунному свету. Он видит, как Стелла входит в воду, подтянув до колен спортивные штаны. Еще шаг-другой, и ее контуры становятся расплывчатыми. Кажется, она наклонилась, опустила руки в воду.

– Ну вот, океанская ванна принята. Посмотрим на лечебный эффект, – она садится рядом с ним на бревне, вынимает из пачки сигарету.

Вспыхнувший огонек зажигалки ярко освещает ее ровный нос, губы, сжимающие сигарету, прищуренный левый глаз с густыми ресницами.

– А где жена? Спит?

– Да, у нее сон крепкий и без валерьянки.

– Хорошая у тебя жена, преданная, – и Стелла выпускает дым, от которого пахнет ментолом.

– А ты откуда знаешь, что преданная? Может, наоборот, гулящая? – шутит Осип.

Его несколько удивляет этот неожиданный поворот в разговоре – слова о Тоне и его семейной жизни, знакомы-то со Стеллой они лишь шапочно: пару раз на пляже перебросились незначительными фразами о погоде, температуре воды, ее «замедуженности» – о чем обычно говорят отдыхающие после купания.

На эту шатенку Осип обратил внимание в первый же день, с первой же минуты, как только увидел ее на пляже. Она входила в воду, эффектно виляя бедрами, и красный треугольник ее трусиков двигался плавно и заманчиво, пока не скрылся в набежавших волнах. Она заплыла так далеко за буйки, что парень-спасатель на вышке стал настойчиво дуть в свисток и энергично махать руками, мол, назад! назад! Стелла тогда послушно поменяла курс и поплыла вдоль берега.

Осип лежал под зонтом, следил, как исчезала и выныривала из воды ее темная голова. Ждал, когда Стелла выйдет, чтобы убедиться в соответствии воображаемого им кадра и действительности. И Стелла не подвела! – вышла из океана, как богиня: вода струилась по ее налитым плечам и бедрам, она вся сияла жизнью и огнем, беспечная, уверенная в себе. И если бы не пожилой мужчина в том же кадре, мужчина с отвисшим, в складках, животом, наклонившийся над водой и брызгающий себе под мышки, то вся сцена была бы великолепна, как на экране. С той минуты Осип уже не сводил со Стеллы глаз. И, кажется, она об этом знала…

– Твоя жена – гулящая? Смешной ты. Да она за тебя в огонь и в воду. Поверь мне. Я в женщинах разбираюсь.

Сплетя пальцы рук, она поднимает их над головой, выгибается.

– А-ах, хорошо… Почему все хорошее быстро уходит? Нет бы, тянуться такой ночи лет сто! Луна такая чистая, как у нас в Бессарабии. Сороки – слышал о таком городишке? Я там выросла. А ты откуда родом?

– Из Питера.

– А-а, город на Неве. Никогда там не была. Правда, я много где не была, путешествую только в фантазиях. Ладно, пора идти.

Он встает, идет следом за Стеллой.

– Это правда, что ты известный киношник?

– Да, режиссер. Впрочем, насчет известный – не уверен. Во всяком случае, пока еще не Феллини и не Тарковский. Откуда ты знаешь, что я снимаю фильмы?

– В Seagate, как у нас в Сороках, – все обо всех всё знают и постоянно сплетничают. Если что услышишь обо мне, не удивляйся.

– А я знаю и без всяких сплетен, что твоя любимая актриса – Софи Лорен. Вы с нею чем-то похожи, такая же масть. Угадал?

– Масть бывает у лошадей, – резковато отвечает Стелла, видимо, задетая тем, что кто-то незнакомый столь бесцеремонно проник в ее святая святых.

«Ди-ин… Ди-ин…» – глухо и жалобно стучит металлическое било маяка.

– И про что же твои фильмы? Небось, про мафию?

– Нет, про писателей.

Они уже у самого обрыва. Осип влезает наверх, протягивает Стелле руку. Она, однако, словно не замечает его предложения помочь: ловко упирает ногу в торчащий корень, хватается за железный столбик, врытый в землю, и через миг, как сильная кошка, запрыгивает вверх. Отряхивает штаны от песка. Оба пролезают через прореху в заборе, идут по тропинке.

– Тоня у тебя хорошая, любит тебя. И мама она тоже заботливая, – в голосе Стеллы как будто слышны иронические нотки. – Ты тоже заботливый отец, я видела, как ты на пляже возишься со своим мальчиком. Вот мы и прибыли.

В ее доме погашены окна, на стене у наружной двери горит фонарь.

– Ну что, режиссер, спасибо за компанию. До встречи на пляже, – она выбрасывает сигарету, игриво шевелит пальчиками на прощанье.

Осип возвращается домой. Сначала входит в комнату Арсюши. Тихонько вынимает из рук ребенка леопарда, подтягивает простынку к плечикам сына, гладит его по волосам. И… ловит себя на мысли, что эта мизансцена сентиментальной отцовской любви банальна. Бессмертный кадр-штамп: сладко спящий в кроватке ребенок, которого гладит по голове любящий отец.

В окнах жужжат лопасти вентиляторов. Осип заходит в спальню. Там Тоня – в черных трусиках, маленькая грудь открыта. Горит настольная лампа. Осип садится возле жены.

– Что, прогулялся? – Тоня откладывает журнал мод, протягивает мужу руку, уже тронутую загаром. – Тебе, кстати, звонил Ник, интересовался, как дела, просил перезвонить. Может, у него есть для тебя какое-нибудь интересное предложение. Ты ведь теперь – звезда, ты – нарасхват.

Осип гладит жену по бедрам, задумчиво смотрит перед собой на пустую стену.

– Позвони на работу и возьми на неделю отпуск, – продолжает она. – Вообще стоит подумать о смене антуража. Тебе пора уходить с этой дурацкой работы в гостинице, ты ведь у меня режиссер, а не охранник, – Тоня отодвигается к стене, освобождая место на кровати рядом с собой.

– Завтра поеду домой за фотоаппаратом и видеокамерой, – произносит он тихим, но решительным голосом.

Глава 3

Соседи по дому – Джеффри, Эстер и пятилетний Мойше.

Главе семьи – лет сорок; худой, ростом чуть выше среднего. Всегда в несвежей белой рубашке, мятых штанах с болтающимися на поясе белыми ниточками-цицит. Похоже, лысеющий, но с уверенностью сказать нельзя, поскольку всегда в ермолке. На вытянутом бородатом лице Джеффа часто проступают нездоровые красные пятна. В общем, обычный хасид средних лет.

Хотя… если приглядеться повнимательней, что-то нетипичное, «не хасидское», сквозит в его прямой, а не сутулой фигуре, в свободных жестах, несколько вальяжной походке.

Его жене Эстер лет тридцать пять; круглолицая, в старомодной шляпке, длинной юбке, из-под которой проглядывают белые кроссовки, в застегнутой наглухо блузке, подчеркивающей полноту плеч и отсутствие талии. Ее любимые занятия – пить пиво, играть с детьми во дворе в футбол и устраивать Джеффу сцены.

Они поженились год назад, когда Эстер оставила в Денвере своего мужа-алкоголика и 15-летнюю дочку и, взяв с собой пятилетнего сына Мойше, приехала в Нью-Йорк. В Денвере она была далека от хасидизма, напротив, любила бары, казино, выпивку, словом, все то, что суровый Господь на дух не переносит. Но в Нью-Йорке, сойдясь с Джеффри, вынуждена была войти в лоно ортодоксального иудаизма, омыться в водах миквы, сменить шорты на длинную юбку, надеть парик, шляпку и в положенные дни ходить в синагогу.

Ее сын Мойше тоже быстро преобразился: оброс пейсиками и надел ермолку. У него глаза черные, как угольки, и сам он очень смуглый. По словам Эстер, сын – в деда, который был наполовину евреем, а наполовину индейцем.

Мойше – ребенок, травмированный всем, что ему пришлось пережить: драками пьяных родителей в Денвере, расставанием с отцом и сестрой, переездом в чужой город, знакомством и новой жизнью с дядей Джеффом, который, как и папа, часто бывает пьян и неприятно пахнет табаком, но, в отличие от папы, маму не бьет и незнакомых пьяных женщин домой не приводит, а постоянно ходит в синагогу. В общем, от такого множества перемен бедный Мойше растерялся и как-то утратил связь с окружающим миром. По природе мальчик добрый и безответный, он смотрит вокруг удивленными и не по-детски грустными глазами, словно хочет спросить: а почему это так? А неужели нельзя, чтоб всё было иначе?

Игрушек у Мойше почти нет, телевизора в их доме тоже нет. В хедере, куда он пойдет учиться этой осенью, пока каникулы. Ни друзей, ни приятелей нет у бедного Мойше. Любимая собака Джилл осталась с отцом и сестрой.

Стоит ли говорить, каким счастьем для Мойше стало появление Арсения! На зеленом газоне, где еще вчера лежал только черный шланг для полива травы, теперь повсюду валяются надувные круги, пиратские корабли, динозавры. На столе часто стоит лэптоп с подключенным Интернетом, где можно играть в компьютерные игры, а в холодильнике в квартире Арсения всегда несколько сортов мороженого – с шоколадом, орехами и ягодами.

Пригласив Мойше в гости, Арсюша, как хозяин, деловито подставляет к холодильнику стул, взбирается, открывает морозилку и вытаскивает оттуда сразу все упаковки. Иногда, правда, случаются неприятности, скажем, тяжелые упаковки падают на пол или Эстер вдруг спохватывается, что сына нет во дворе, и начинает поиски. Тогда Мойше быстро откусывает холодные куски, обжигающие рот, и, проглатывая их на ходу, выбегает обратно во двор. На вопрос мамы, что он делал у соседей, Мойше, измазанный шоколадом и кремом, правдиво отвечает, что ел мороженое.

***

– Никогда не думал, что стану наркоманом. Я мечтал стать знаменитым певцом, когда-то имел редкое сопрано… Мы жили в небольшом городке в Кентукки. Родители отдали меня в специальную музыкальную школу, платили за учебу сумасшедшие деньги. А потом, когда мой голос стал ломаться, – Джеффри крепко затянулся сигаретой, словно желал еще сильнее посадить свои голосовые связки. – Моя музыкальная карьера на этом закончилась. И все пошло прахом.

Они сидели во дворике под навесом. На столе – открытая бутылка водки Grey Goose, на блюдцах – маслины и ломтики сыра.

День клонился к вечеру, но жара пока держалась.

Джеффри налил себе еще рюмку:

– Десять лет наркомании! Героин, кокаин, таблетки. Передозы, госпиталя, жизнь на улице… – он говорил вполголоса, чтобы не слышали ни Эстер, играющая во дворике с детьми в футбол, ни Тоня, полулежавшая в шезлонге с книжкой в руке.

Трудно объяснить, с чего вдруг Джеффри так разоткровенничался с этим евреем из России, который наверняка даже не знает, как выглядит пакетик героина. Кто ему Осип? Первый встречный. Но первому встречному порой бывает легче открыться, чем близкому родственнику.

– Из-за моей наркомании семья от меня отказалась, – продолжал Джефф.

– Еврейская семья отказалась от сына? Редкое явление.

– Да, родители – преподаватели в колледже, уважаемые люди, их можно понять – пятно на репутации. Если бы я остался в Кентукки, наверняка бы погиб. Но Богу было угодно меня спасти и привести сюда, в Нью-Йорк. Слава Богу, Барух Ашем! – он махом опрокинул рюмку водки, закусил маслиной.

Осип тоже выпил. Он слушал эту исповедь, и вдруг в какой-то момент религиозные атрибуты Джеффри – пейсы, бороду, ермолку – словно сдуло куда-то. Осип увидел перед собой слабого, надломленного человека. Даже выражение лица Джеффри ему показалось сейчас наркомански-вороватым.

Попытался себе представить: небольшой городок в Кентукки, маленькие заводы и фабрики. После работы здоровые парни идут в пивные бары и буфеты, пьют там пиво со стейками, разговаривают о страховках на автомобили, о банковских ссудах на дома, о скачках. И этот ранимый, чувствительный Джефф, потерявший свое редкое сопрано, а вместе с ним и свое «я», ну никак не вписывался в размеренную обыденную жизнь рабочих парней в далеком Кентукки.

– Хасидская община Seagate сделала богоугодное дело – они дали мне работу повара в иешиве. Стыдно сказать, мне почти сорок лет, а делать толком ничего не умею. Но жизнь постепенно налаживается, Барух Ашем! – Джеффри снова налил себе, и водка в бутылке спустилась ниже нарисованных на стекле гусей. – Вот женился, усыновил Мойше. Не нюхаю и не колюсь. Конечно, Талмуд мне дается с большим трудом, моя семья религиозной никогда не была, отец вообще в Бога не верил. В иудаизме я почти как турист. Знаешь, иногда молюсь в синагоге, и вдруг испытываю настоящее раздвоение личности: мне кажется, что это молюсь не я, а мой двойник. И думаю себе: пусть бы этот двойник так и оставался здесь, в талесе и с Торой, пусть молится, а я бы – сбежал в Кентукки, там такой хороший героин, ты себе не представляешь… – Джеффри умолк.

– Да, все это непросто, – сказал Осип, взглянув на Тоню.

Она уже закрыла книгу, собираясь встать. Почему-то сейчас жена показалась ему не такой привлекательной, как обычно.

– Хочешь, надену тебе тфилин? – предложил Джеффри. – Знаешь, что это за обряд?

– Да.

– По-моему, еще не поздно, – Джефф посмотрел на часы, затем достал из кармана мобильник, набрал номер. – Да, ребе, это я. Хочу надеть тфилин одному хорошему еврею, – он подмигнул Осипу. Закончив разговор, спрятал телефон обратно в карман. – Тебе повезло, еще успеем.

Осип взглянул на небо, где в просвете между кронами деревьев показался прозрачный месяц.

– Нет, лучше не сегодня. Как-нибудь в другой раз.

Он подумал, что время уже закончить посиделки с Джеффом. Пора брать видеокамеру и идти на берег, где он договорился встретиться со Стеллой. А после этого еще предстоит ехать на Манхэттен, на работу в ночную смену в гостинице «Мандарин».

Глава 4

Не все быстро поддается логическому объяснению. Впрочем, стоит попытаться понять, зачем Осипу понадобилась эта неинтересная и по сути бесперспективная работа в Оперативном центре охраны гостиницы «Мандарин».

Сама работа – низкооплачиваемая, Тоня как менеджер в ателье даже в нынешние неблагополучные времена получала раза в три больше. Конечно, любой доход впрок. Но стоило ли губить время, часами просиживая перед экранами в зале Оперативного центра охраны? Тупо глядеть, как по коридорам двигаются безликие постояльцы, как они входят в спа-салоны, гостиничные бары и рестораны, как по служебным коридорам горничные толкают к грузовым лифтам контейнеры с грудами грязного белья, а у входа швейцары в красных камзолах и фуражках услужливо открывают двери возбужденным нью-йоркской атмосферой туристам. Скрытые камеры в здании наведены на все лестничные клетки, пожарные выходы, разгрузочные площадки, гаражи, отсеки вентиляционного и электрического оборудования. Нет, тратить свое драгоценное время, чтобы пялиться на экраны, рассматривая все это, определенно не стоит.

Уход мужа в охрану Тоня приписывала его очередному чудачеству, выверту, к которым после десяти лет совместной жизни она уже привыкла.

…Когда-то, выходя замуж за студента Театрального института, она втайне надеялась, что Осипа как театрального режиссера ждет блестящее будущее: Питер, потом, может, Москва. Себя же она видела на вторых ролях в той яркой жизни, где славу и деньги будет обеспечивать муж, а ей лишь останется подставлять свое хрупкое плечико под это сладкое бремя. Еще бы! Он ведь (а на этот счет у Тони не было ни грамма сомнения) безумно талантлив! Она в его талант верила больше, чем в себя.

Но когда до окончания института оставался год, Осип вдруг сделал, по его словам, «прыжок с моста» – бросил институт и пошел учиться на кинооператора. «Жаль, конечно, что он не закончил институт. Но разве настоящему таланту нужен диплом? Кино? Что ж, это даже лучше, – решила Тоня. – Более современно, больше перспектив».

О-о, наивные представления жен, связавших свою судьбу с художниками! Не ждите, девушки, того, что показывают в красивых фильмах и о чем пишут в глянцевых журналах. Врут они всё! Врут. И если вам доведется встретить бледного юношу с горящим взором, который вам покажется гением, – бегите от него! Бегите без оглядки, пока вы не превратились в очередной соляной столб из окаменевших слез!

Закончив соответствующие курсы, Осип поработал оператором на студии документальных фильмов, участвовал в съемках ленты про беспризорных детей.

Фильм еще монтировался, но не за горами был очередной «прыжок с моста»: однажды Осип сообщил, что попросил у своих родных, когда-то уехавших в Америку, прислать им вызовы на постоянное место жительства. «Тогда, пять лет назад, я с ними уезжать не захотел. Но с тех пор многое изменилось. Дело не в том, что политическая обстановка в России мне все больше не нравится. Вернее, не только в этом. По своим родным – родителям и старшему брату – я тоже не шибко соскучился. Подлинная причина в другом.» Как объяснил Тоне, он еще «не чувствовал себя готовым к настоящему творчеству». Оказывается, вокруг не было чего-то такого… «Понимаешь, Тонч, – так он называл жену, – я слишком хорошо знаю питерскую жизнь, я слит с нею. Но я не вижу себя. Мне нужно отойти далеко в сторону, оказаться на другом берегу».

Тоня, еще не так давно мечтавшая взлететь на вершину мужниной славы, начала смутно догадываться, что ей лучше готовиться не к захватывающим дух полетам, а к «прыжкам с мостов». Она уже не так усиленно искала логику в поступках мужа, замечая в нем определенную странность, которую ранее принимала за одержимость гения. «Ты просто не веришь в свой талант», – убеждала его Тоня, хотя, по правде, и ее вера в талант мужа заметно пошатнулась.

«Что ж, в конце концов, Америка – не худший вариант», – успокаивала она себя. Почему-то была уверена, что рано или поздно Осипа все равно куда-то понесет.

Переехав в Штаты, они поселились в провинциальном городке Пенсильвании, где жили Осипа родные. Жизнь там была смертельно скучна: Осип с Тоней получали государственное пособие и в каком-то захудалом центре для новоприбывших иммигрантов изучали английский язык. У обоих возникло ощущение тупика.

Все изменилось после того, как оказавшись на одном из нью-йоркских фестивалей, он встретил известного режиссера Славу Цукермана, создателя нашумевшего в Америке, даже культового фильма «Жидкое небо».

– Нью-Йорк – благодатный для кино город, сегодня это культурный центр мира, – говорил Цукерман, через несколько дней после фестиваля пригласив Осипа к себе в гости. – Жизнь здесь кипит, каждый день рождаются новые идеи. Думаю, сейчас в Нью-Йорке снимается больше независимых малобюджетных фильмов, чем в любом другом месте на земле. В Голливуде же может пробиться только тот, кто уже снял успешный фильм на английском и готов вписаться в их систему. Зато здесь люди более открыты для всего нового, чем в любом городе Америки, а может, и мира. В Нью-Йорке острее чувствуется тоска по прекрасному…

Было интересно слушать этого режиссера, еврея, «русского душой», так проникновенно влюбленного в Нью-Йорк.

– Но чтобы снимать американские фильмы, надо сначала понять американскую жизнь, а она очень сильно отличается от российской. Один мой знакомый на пути из России в Америку во время остановки в Италии написал сценарий об Америке и хотел мне его прислать. Я ему ответил, что читать этот сценарий не буду. К его талантам это никакого отношения не имеет. Человек из России, который никогда не жил в Америке, не может написать сценарий об американской жизни, даже если он гений. Жизнь познается только на собственном опыте; чтобы человек начал сносно ориентироваться в новой жизни, должно уйти несколько лет. Тяжелых лет, – тяжелых, несмотря на желание в эту жизнь вписаться. Хотите того или нет, но сперва нужно хорошенько потереться о колючий кустарник иммиграции. К тому же, профессия режиссера сама по себе требует безумного желания осуществить свою мечту, без этого желания, без этой одержимости режиссер состояться не может. Я видел много разочарований, видел и тех, кто в бывшем Союзе хотел стать режиссером, а здесь, в Штатах, решил пойти в программисты или в дантисты. Кстати, а что у вас за плечами, молодой человек? Какой жизненный опыт? Незаконченный институт, женитьба, год работы на студии документальных фильмов… – Цукерман на миг умолк, словно представил себе чашу весов с жизненным опытом Осипа. – Я, конечно, не пророк, но… Осип, а вы, случайно, не хотите стать дантистом? Пять лет учебы – и ваше американское будущее обеспечено. Будете ставить световые пломбы и фарфоровые зубы. Захотите – переедете в Голливуд, там хорошие дантисты всегда нужны, они там не менее успешны, чем режиссеры. Купите себе виллу с бассейном, телевизор на всю стену и машину для изготовления домашнего попкорна. Зачем вам эти творческие мытарства, неопределенность, бедность? Ну-ну, не сердитесь, шучу. Такое у меня чувство юмора.

И Осип внял совету коллеги. Тоне пришлось пережить очередное разочарование, когда, вернувшись от мэтра (Тоня втайне надеялась, что Цукерман предложит мужу работу в своем новом фильме), Осип заявил, что они переезжают в Нью-Йорк, и он идет «тереться боками о колючий кустарник и встраиваться в новую жизнь». Идет работать таксистом. Потом была работа санитаром в хосписе. Словом, его жизнь напоминала даже не захватывающие прыжки с мостов, а ползание на брюхе.

Зато карьера Тони, расставшейся с иллюзиями, потихоньку пошла вверх: начав с портнихи, Тоня доросла до должности менеджера в престижном ателье. Мужа она жалела изо всех сил, смирившись с мыслью, что вышла замуж за хорошего человека, но неудачника со странностями, которые когда-то ошибочно приняла за признаки таланта.

Как многие жены мужей-неудачников, груз ответственности за семью она взвалила на свои хрупкие плечики, при этом довольно сильно согнув свою лебединую шею. Тоня отвечала за финансовое благополучие семьи, медицинские страховки, уплату счетов. Каждый переход мужа на новую работу принимала уже спокойно, почти без нервов, расценивая как очередное шараханье.

***

Но больше всего огорчало Тоню безразличие мужа к сыну. Да, он проводил с Арсюшей время, но только, по ее мнению, для галочки, выполняя свой отцовский долг и при этом всегда поглядывая на часы. Постоянно забывал дату рождения сына, и Тоня пускалась на разные мелкие уловки, скажем, расставляла повсюду в квартире фотографии Арсюши или, где могла, вводила его имя и эту дату в компьютерные пароли.

Сын часто спрашивал: «Ма, а где папа? А когда он придет?» – и ей приходилось, улыбаясь, врать, что «папа на работе, он тебя очень любит и на уик-энд мы все вместе пойдем в парк и в магазин игрушек».

Наступал уик-энд, и папа, случалось, действительно шел вместе с ними и в парк, и за игрушками. Стоило Арсению попросить, чтобы ему купили какого-нибудь монстра, Осип тут же доставал кредитную карточку и, набив полную корзину этими пластиковыми уродами, скоренько шел к кассе расплачиваться, в чем, кстати, Тоня видела очередное подтверждение – отец не любит сына. Да что говорить! Когда он снимал Арсения на камеру, видео и фотоснимки сына интересовали его исключительно с эстетической точки зрения. Разве это настоящий любящий отец?

***

Арсюша каждый вечер с нетерпением ждет отца: вот, папа придет и расскажет ему какую-нибудь историю. Ведь никто, кроме папы, таких историй сочинять не умеет. Герои этих историй, и пираты, и путешественники, – все они папины друзья.

Папа обещает, когда Арсений вырастет, взять его с собой к пиратам на корабль. Поэтому Арсений спешит вырасти. Для этого он делает все возможное: прилежно учится в школе, писает прямо в унитаз, поднимая перед этим стульчак, и на ночь иногда аккуратно складывает всех своих монстров в коробку.

Но… папы часто до ночи нет дома. Иногда, когда Арсюша уже почти спит, он смутно, сквозь цветные круги, чувствует, как в комнату входит папа, накрывает его одеялом, гладит по голове. Арсюше хочется проснуться и папу обнять, но веки такие тяжелые, что их не поднимешь. Он нащупывает волосатую папину руку и, крепко обхватив, прижимает к себе.

***

К последней работе мужа – оператором в гостиничной охране – Тоня отнеслась уже почти благодушно, разве что уточнила, не опасно ли это для жизни, все-таки охрана гостиницы, мало ли что. Услышала в ответ, что более безопасного места быть не может: сидишь за стальной дверью в зале, управляешь скрытыми видеокамерами, установленными в разных точках гостиницы, смотришь на экраны и чуть что – докладываешь оперативному дежурному. Такое описание Тоню успокоило.

Осип уверял, что работа охранника даст ему возможность «уловить ритм столицы мира». К тому же у него будет прорва свободного времени, особенно по ночам, и он спокойно сможет заниматься своими творческими делами.

И все-таки Тоня ошиблась! Прожив с ним столько лет вместе и поставив на нем клеймо горемыки, она не замечала, как все эти годы в нем вызревал талант художника, направлявший неведомыми путями его судьбу.

К тому времени у него уже был написан сценарий, составлен бизнес-проект, и он занимался поиском спонсора. Прошло еще немного времени, и начались съемки.

Ночи напролет Осип сидел в операторском зале гостиницы «Мандарин», за стальными дверями, надежность которых обеспечивают секретные коды. Его напарник Уолтер, бывший коп, отвечающий за оперативное реагирование при любом ЧП, дремал, по старой полицейской привычке положив ноги на стол. Будучи очень разными, они с Осипом все же испытывали взаимную симпатию.

Уолтер в скором времени нашел себе подружку, жившую неподалеку от гостиницы. Перед тем как отправиться к ней, он вытирал свое гладкое мясистое лицо и шею влажной ароматизированной салфеткой, смотрелся в зеркало, подмигивал себе и уходил на несколько часов, а то и до утра. Он знал, что Осип никуда не денется, потому что занят своей картиной.

Осип монтировал фильм, подключив ноутбук к системе наблюдения отеля. Сверхчувствительная аппаратура оказалась тут нельзя более кстати, в первую очередь большие экраны.

Уолтер, возвращаясь от своей Лизы, добродушный, пахнущий духами и свободой, заставал Осипа в том же кресле, в той же позе, с включенным ноутбуком и тем же безумно напряженным взглядом. Фильм про писателей Уолтера интересовал мало, вернее, не интересовал вовсе, он любил передачи про животных или о торговле недвижимостью. Осипа, однако, уважал за добросовестность, считал его чудаком, который, чем черт не шутит, может, и разбогатеет когда-нибудь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.