Галина Ергужина
Девочка в поле

Глава 1

– Расскажи мне, кто ты? – попросила Люська и уютно поёжилась в кресле, направляя на меня пузатый объектив своей новенькой камеры.

Я, едва сдерживаясь от смеха, сделала попытку состроить серьёзную умную моську, и вдруг мы обе рассмеялись, едва не падая с кресел. Но Люська быстро вернулась к своей идее.

– Ну, перестань, Алька, – взмолилась она, вытирая слёзы, проступившие на глаза, – соберись и дай мне интервью, как ты это будешь делать, если…

– Если что? – смеялась я.

Она продолжала смеяться, но всё же настраивала объектив на меня:

– Ну, расскажи о себе.

Я, всё ещё смеясь, вальяжно развалилась в кресле, скрестив руки на груди, и потёрла пальцами свой подбородок.

– Меня зовут Аля. По национальности я – русская. У меня два оконченных высших образования. Я педагог по русскому языку и литературе и режиссер телевидения. Восемнадцать лет проработала в шоу-бизнесе и теперь работаю преподавателем дополнительного образования в школе. К тому же я всесторонне развитая творческая личность: пишу музыку, довольно неплохо пою, создаю массу сценариев для театров и пишу литературные произведения. А ещё я всю жизнь занимаюсь созданием оригинальных кукол, которые нередко становятся персонажами моих мультсериалов. За час я научу вас погружаться в другой мир и чувствовать себя любой другой личностью. И за полчаса я способна объяснить вам суть любого литературного произведения.

Продолжая рассказывать о себе, я тогда выдала всю существующую положительную информацию, которую мог собрать мой собственный мозг, утаивая лишь то, что вовсе не было моей гордостью – хроническую неуверенность в себе.

Мой рост метр пятьдесят восемь, вес пятьдесят семь килограмм. Всегда ухоженная, стильная, яркая брюнетка, я вызываю у всех чувство восторга и растерянности, моя внутренняя сила подавляет людей прежде, чем они подумают мне перечить.

– Хорошо, я вижу, что ты справилась, – с удовлетворением начала было Люська в роли ведущего. Но, перебив её, я рассмеялась:

– Зачем тебе это? Мне на самом деле не очень нравится говорить о себе.

– Ты всё время убегаешь в тень, Алька! Такой человек, как ты должен жить вот с такенной звездой во лбу, – рассмеялась моя подруга.

– Ну, я сказала всё, как есть, – честно ответила я, – Ни словом больше и ни словом меньше.

– А вот тут ты соврала, целым томом меньше! – хохотала она в ответ.

В тот год мне было сорок восемь лет, и удовольствий впереди было ещё предостаточно. Но я уже считала себя женщиной, прожившей счастливую жизнь, и приготовилась к мирной старости. Я с удовольствием продолжала свою творческую деятельность, снимая свои забавные мультфильмы и замечательные ролики философского характера. Холодными зимними вечерами я писала рассказы, а летом плескалась в бассейне у себя на даче и предавалась полудетским мечтам. А ещё я часто развлекала своих близких занимательными историями и любила наблюдать за поведением людей, что в зрелости привело меня к психологизму. Моя подкожная привязанность к природе и ко всему дикому делала мою жизнь несколько уединённой, несмотря на мои когнитивные таланты, внутренне я всегда стремилась к уединению. Никогда не любила мест огромного скопления народа, но быть в центре любого сборища я всё – таки могла. Тем более, что я довольно искусно умела удерживать на себе интерес публики довольно долго.

Сказать к слову, я ненасытно обожала людей, их глупости и страсти, их поступки и проступки, и их присутствие всегда подталкивало меня к невероятным и почти безумным идеям. И всё же я никогда не доверяла никому из этих людей до конца. Знаете, было во всём этом отстранении некое тихое горе, не осознаваемое мною. Этакая пожизненная грусть. Я

будто бы нарочно развлекала себя, заполняя какую-то неведомую для меня печальную яму. А ещё, что будет важным упомянуть в самом начале моего повествования, у меня никогда не было друзей. Всякий, кто становился мне чуть ближе знакомого, становился мне родственной душой, а там и родственником. Я отдавала свою душу всем, кто появлялся на моём пути и, уходя, никогда не забирала её обратно.

Я на самом деле была везунчиком по жизни, самодостаточной и сильной женщиной. И всегда гордилась своими удивительными родителями, своим добрым мужем и благополучными, умными и здоровыми во всех отношениях детьми. А незадолго до этих событий я благоговейно написала о жизни своих упокоившихся родителях прекрасную, весьма трогательную повесть, в которой кратко, но довольно эмоционально рассказала о их не простой, но очень достойной жизни. Причём эпиграфом в этой книге выступила фраза: «Эту книгу я посвящаю своим дорогим родителям, но пишу её для своих детей. Чтобы знали и помнили свои корни».

В общем, моя жизнь протекала сравнительно обычно, со своими радостями и горестями равномерно.

Но в последнее время меня стала мучить какая- то странная тревога. Пока 1 декабря 2019 года не случилось это.

Сон в ту ночь был тяжелым, как и во все предыдущие ночи. В последнее время стало всё труднее уснуть и ещё более сложно проснуться. Хотя всё в жизни уже давно встало на свои места: дети выросли, нашли себе свои половинки и легко, бесхлопотно выпорхнули из гнезда. Знаете, у наступающей старости есть свои незаметные признаки. Всё меньше ты тоскуешь по вылазкам в свет и теперь довольно ревниво оберегаешь свой собственный покой. С удовольствием перебираешь в памяти пройденный путь и легко рассказываешь о нём своим детям. То самое время, когда ты, вполне удовлетворённый пройденным, достигший все поставленные цели, старательно собираешь силы, готовясь пожить для себя, в своё удовольствие. Кто-то сказал, что старость находит удовлетворение в собственной совершенности. Ты уже избавлен от хитрой алчности своего назойливого эгоизма, а душа, наконец-то ставшая свободной, радуется быстротечному мгновению и никуда не спешит. Так и я, довольная своим уже отплясавшим летом и, наконец, появившейся светлой мудростью, была согрета мягкостью вступившего осеннего периода своего существования и смотрела на мир спокойно и покровительственно, считая, что уже давно возвысилась над ним. Хотя теперь, несмотря на всё внешнее благополучие, на укоренившуюся во мне радость, спать всё же я стала очень плохо. Каждую ночь, ненадолго провалившись в неглубокий сон, я вновь открывала глаза, бессмысленно глядя в тёмное окно и лежала часами, пока снова не погружалась в тяжёлый сон.

Так и в эту ночь я почти до утра вертелась с боку на бок и вдруг услышала, как сквозь сон прозвучал невероятно отчётливо мой собственный голос: «Вставай. Ищи своих». Каждый раз, когда нам приходит что-то в голову, например, напоминание съездить в банк, убрать в чулане, перебрать шкафы, мы переворачиваемся на другой бок и спим дальше. Но в тот момент всё было не так. Я прислушалась к этому голосу. Эта странная фраза, сказанная холодным тоном моего собственного «Я», внезапно разбудила меня. Я вскочила с постели и, нащупав горячими ступнями остывшие за ночь тапочки у кровати, потихоньку вышла из комнаты. Осторожно, чтобы не разбудить мужа и, не включая свет, я прошла на кухню. Там я включила подсветку над плитой и села за стол. Время было довольно раннее, четыре утра. И я мысленно расстроилась, что снова на работу пойду, не выспавшись. Холодный мрамор стола не ласково оттолкнул мои сложенные руки, зато ехидно предложил покурить лежавшей прямо передо мной пачкой крепких сигарет. Я почти машинально взяла из пачки свою отраву и прикурила. «Вставай. Ищи своих», – мелькнуло как эхо в моём ещё не проснувшемся сознании. Теперь это уже было больше, как воспоминание, нежели как голос. Я снова втянула горячий дым губами и сдвинула брови. Затушив недокуренную сигарету, я медленно, всё ещё в полусне, вернулась в спальню. Включив ночник, я уставилась на портрет своего отца, поймав себя на мысли, что снова оказалась в своей спальне, рядом с этим портретом абсолютно бессознательно. На меня смотрели добродушные прищуренные карие глаза моего папы, глубоко посаженные под густыми толстыми бровями, и я невольно стала рассматривать его мягкую улыбку. Затем его широкое лицо, разделённое пополам довольно крупным носом, с тонкими и длинными губами. Его высокий широкий лоб, уходивший на затылок лёгкой залысиной. «Это не мой папа», – довольно спокойно шепнуло в голове. И моё сонное состояние рассеялось от внезапной ярости.

– Что за чушь?! – в голос возмутилась я. И мой взгляд тут же упал на портрет, стоявший рядом. На меня смотрела хрупкая девушка с тонким носиком – уточкой, маленькими шустрыми глазами и с такими же тоненькими длинными губами. Русые толстые косы гордо обвили её невысокую грудь.

И я снова ощутила странное чувство, которое жило со мной всю мою жизнь. Хроническая тоска по кому – то или чему-то в моей жизни. По чему-то такому, что неотторжимо было для самого моего существования или кому-то, кто был навсегда потерян мной. Но это чувство всегда было очень смутным, едва заметным. А теперь оно так ясно и близко толкало моё сердце из слабой груди. «Ищи своих!» – вновь холодно и надменно процедило моё сознание. Тогда я набрала в грудь побольше воздуха, будто собиралась погрузиться надолго в воду и вышла из спальни.

Привычка решать все проблемы на месте, а ответы получать сразу помогла дождаться семи утра, когда я дала себе моральное право позвонить двоюродной сестре.

– Привет, моя хорошая, извини, что так рано, – торопливо начала я нарочно деловым тоном, будто меня что-то торопит.

Та, нехотя буркнула в ответ, но что именно, я даже не уловила. Просто продолжила:

–Ты случайно не помнишь, в каком роддоме я родилась?

Ей шестьдесят лет, она всего на одиннадцать лет старше меня, она должна помнить о моём рождении. Ведь мы в то время жили в одном доме на две семьи. Но на другом конце провода была тишина.

– Ты меня слышишь, Галя? – я начала нервничать, и мой тон был почти приказным.

– Слышу, – отозвалась она, – Только я не знаю, в каком. Тебя привели совсем маленькую, годика три тебе было, и у тебя в руках была кукла, красивая такая, так я на неё смотрела. Нам сказали: вот, мол, это ваша сестрёнка Аля.

Я положила трубку и, оставаясь совершенно хладнокровной, вдруг ощутила злость. И, знаете, это была не просто злость, это была ярость, какой я ещё никогда не знала и в то же время страшная унизительная беспомощность, засевшая теперь где-то глубоко внутри меня. Что-то тягучее и горькое было подмешано к этим чувствам, но я ещё не понимала, что именно. Только теперь я курила одну за другой сигареты и бессмысленно смотрела прямо перед собой. Позже меня сотни раз спросят, что я чувствовала в тот момент?

Ничего не чувствовала, кроме того, что описываю. Не было у меня истерики, не было паники, не было ничего. В тот момент исчезли все мои чувства. Я даже не знаю, была ли я жива.

Помню, как стало зябко мне в тонкой пижаме в этой уютной кухоньке с каменными столами, как стало не комфортно и тесно в ней. Помню, как почему – то стала спешно собираться на работу, хотя до начала моих уроков оставалось ещё два с половиной часа, а идти до школы, в которой я работала всего минут десять. А вместо любимого строгого официального костюма я надела прямо на пижаму свитер, джинсы, толстый спортивный пуховик своего взрослого сына и выскочила из квартиры, не обращая внимания на собаку, путавшуюся под ногами.

Работала я тогда в школе, где преподавала театральное искусство для малышей и старшеклассников. Несколько лет назад я нарочно ушла из шоу-бизнеса и посвятила себя этому мирному добродушному ремеслу, в этом занятии мне было комфортно из-за массы свободного времени, которое весьма пригодилось мне при спасении от наркомании моего сына. К тому же эта работа приносила мне немалое удовольствие из-за неограниченности детского творчества. Директором в этой школе долгое время работала очень интеллигентная образованная женщина, превосходный руководитель и весьма утонченный творческий человек. Я любила работать с ней и часто радовала её необычайными проектами выступления детей. Но буквально перед всеми событиями, о которых пойдёт речь, она перевелась в другую гимназию и работать стало намного скучнее. И обычно, идя на работу, я мысленно строила свой урок, перебирая в голове все мелкие детали построения детского спектакля. Однако в то утро я вдруг поймала себя на том факте, что бессмысленно бродила вокруг школы кругами, совершенно не собираясь войти в неё. В голове было ощущение, что у меня высокая температура. В ушах шумело, мыслей не было, а где – то в горле неприятно и гулко бился пульс.

Было очень сыро. Уже отжившие, мокрые листья коричневым настом лежали под ногами, слегка припорошенные инеем и создавали довольно грязную картину. Чёрные, околевшие от внезапных заморозков ветви деревьев тонкими кривыми пальцами пытались потрогать тугое серое небо. А совершенно белое солнце было слишком далеко от поверхности земли и выглядело тусклым и бледным пятном.

Я почувствовала, как сырой холодный воздух повис на моих тонких джинсах, из-под которых торчали края пижамных брюк, и почувствовала лёгкое головокружение. Почти машинально, внезапно поняв, что я не одета подобающе и совершенно не собрана, я позвонила завучу школы и предупредила её об отмене уроков. И тут же мои пальцы набрали номер моей престарелой тётки, которую моя мать называла своей «душевной подругой». Бывший когда-то звонким и задорным, а теперь ставший скрипучим и сердитым, голос тёти коротко приветствовал меня. Она никогда не была нежна со мной, особенно после похорон моей матери, и потому сейчас также недовольно она буркнула:

– Здравствуй, Алечка.

Тогда я так же, как с сестрой, торопливо выпалила:

– Тётя, здравствуйте, скажите мне вы, чтобы не говорили чужие. Мои родители меня удочерили? Из какого детского дома они взяли меня?

Тётка слегка охнула, потом помолчала и вдруг взвыла, теперь уже слишком звонко и слишком горько:

– Да кто же это сказал тебе?! Что за люди?! Господи, дай Бог ей выдержать теперь всё это, дай сил этой девочке всё перенести!

И проголосив эти слова, она бросила трубку. Когда я перезвонила ей в ожидании хоть каких-то пояснений, она коротко ответила:

– Я не готова говорить с тобой об этом. Извини.

Я не могла давить на неё и требовать ответа, всё было и так понятно. Тем более отстаивать свои права именно на эту правду у меня не было желания. Скажем так, я хотела, чтобы это не было правдой. Руки мои тряслись, в голове бились мысли: «Ну, и что? Что это меняет? Пусть удочерили, зато любили всю жизнь, вырастили человеком. А кто мои биологические родители? И почему я оказалась в детском доме? Я ведь не больна, не уродлива».

Почему-то меня сильно затошнило от этих мыслей. Но поток их только усиливался: «Да не правда всё это. Бред какой-то. Я ведь так похожа на своего отца. И на маму. Хотя нет, на маму ни грамм не похожа. Надо идти домой. Выкинуть всё из головы и идти».

Но тут я заметила, что очутилась уже в другом районе города, совсем далеко от школы и дома. Быстрыми шагами я ходила вокруг какого-то магазина. И пальцы мяли сигареты в кармане куртки, нещадно ломали их и от этого сильно пропахли табаком. «Надо успокоиться, – уговаривала я сама себя, – ничего страшного. Всё хорошо. Я просто выросла в другой семье. Что здесь плохого? Мои мама и папа очень хорошие. Хотя и не мои. Как же так? Выходит, я жила в обмане?».

И теперь уже в моей голове летели эпизоды из детства: странная холодность братьев и сестёр, слишком наигранная вежливость тёток и дядек, вечная тихая грусть отца, и многие моменты моего бесценного детства, которые вдруг стали объясняться иначе. Слёзы, хотя и текли произвольно из моих глаз, слегка душили меня, будто они не успевали выливаться из меня. Я не чувствовала времени, я не осознавала, куда иду. И теперь уже, оказавшись на остановке, я беспомощно смотрела по сторонам. Мыслей больше не было. Я как будто бы застыла среди этого огромного города, потерявшись в нём. В разные стороны, как бесцветные тени, безмолвно пробегали мимо меня прохожие. Все они, будто нарочно, не смотрели в мою сторону. А мне так хотелось, чтобы они, эти незнакомые мне люди подошли ко мне. Мне так хотелось, чтобы они меня нашли. В этот момент я с горечью вспомнила, что ни разу не прошла мимо плачущих людей, никогда не делала вид, что не замечала лежавших на земле бродяг, и я с обидой, мысленно упрекала людей в бессовестном безразличии. Моё лицо приняло негодующее и брезгливое выражение. И вдруг мне захотелось громко закричать. Закричать так, чтобы мир вздрогнул. Вздрогнул и обернулся на маленького потерянного человека. Чтобы он, этот холодный мир непременно спас меня от этого дикого одиночества, разорвавшего меня пополам. Но здравый рассудок удержал меня от этого крика. «Держи себя в руках, – сказала я себе, – пожалуйста, держи себя в руках. Нам надо идти в тепло, я озябла, мне надо привести себя в порядок».

Я осмотрелась вокруг и, увидев крошечное кафе, объятое сухими кустарниками, быстро пошла к нему, чтобы выпить чашку горячего чая. В это время от остановки по направлению ко мне осторожно направился молодой парнишка. Я резко остановилась, а он виновато, но очень участливо спросил:

– Что с вами случилось? Вам чем – то помочь?

Всё. Спас. Слава Богу, на свете есть такие люди, которые видят слёзы. Я хотела обнять его крепко, зацеловать его юное отзывчивое сердце, и на моих глазах снова выступили слёзы. Но вместо этого визга благодарности, я ответила, с трудом шевеля губами:

– Я справлюсь, сынок. Спасибо, что спросил. Это очень помогает прийти в себя.

Больше я не могла говорить с ним, потому что очень хотелось разреветься и пожаловаться ему. А этого делать нельзя. Поэтому я, слегка кивнув ему, быстро вбежала в кафе.

День стал ещё темнее. За окном опустился густой туман, серый и вязкий. Крепкий, с терпким привкусом черный чай, налитый в потускневший от времени стакан, отрезвил меня странным вкусом, хотя и мгновенно согрел. И я немного успокоилась, хотя голова всё так же была горячей, и по-прежнему тяжёлой. Было миллион вопросов, не связанных между собой. И все они ползали по моему сознанию как паразиты, разрушая всю реальность, которой я когда-либо обладала. В голову вдруг пришло воспоминание о единственной фотографии моего детства, на которой мне было около двух лет. Я стою и рыдаю во весь голос посреди улицы с растрепавшимися наспех отрезанными волосами, в новом красном пальтишке, в новых колготках, и красных сапожках. Деревья с фотографии в моём сознании вдруг растворились, и теперь на фото осталась только я. Маленькая Девочка с растрёпанной шевелюрой посреди широкого пустынного поля с остатками сухой травы в промёрзшей бурой земле.

Глава 2

Теперь по всем законам последовательности любого потрясения мне хотелось, чтобы всё это оказалось неправдой. Но уже спустя часа три появилось дикое желание всё же найти «своих». И оно было настолько же сильным как голод. Мысли спутывались, потом рассеивались, глаза бессмысленно искали что-то вокруг. Всё, что было вокруг реальным, мгновенно потеряло цену. Всё, но не все. Образ матери и отца то и дело всплывал в голове. Боже, да как же я этого не видела раньше?! Столько подсказок.

– Мам, почему нет моих фотографий, где я совсем маленькая?

– Аля, доченька! – мама была растерянной, – Ты так часто болела в детстве, что мы боялись фотографировать тебя, чтоб не сглазить.

Мамины глаза слегка скользили в сторону, как это бывало, когда она смущалась.

– Мама, а как я родилась, расскажи!

– Ночью, Аля.

Короткие и часто невнятные ответы, суетливость и какая-то сердитость меня отпугивали. Я не любила расстраивать её, и сторонилась всегда. Она часто казалась мне далёкой, недосягаемой. Хотя она была чересчур заботливой матерью, предупреждая все мои выходки, вероятность заболеть или попасть в какую – либо беду. Общались мы мало, зато с отцом достаточно много и часто. Но ему я никогда не задавала этих вопросов. Потому что он заполнял мою голову рассказами о животных, о своем детстве и о героях войны.

Ноги мои категорически не хотели идти домой. Я всё бродила по улицам, не чувствуя холода, а память ехидно и скупо продолжала выдавать мне эпизод за эпизодом.

И теперь я не знала, с чего мне начать. Найти «своих» представлялось мне совершенно невозможным. Растерянность в рясе чёрного отчаяния размахивала перед моим сознанием своими прозрачными крыльями, сметая любую мысль, возникавшую в нём. Некогда мой живой и острый ум теперь вдруг притупился и совершенно не мог сосредоточиться ни на одной цели. И только навязчивый плач ребёнка прорывался сквозь моё сознание, заставляя меня прислушиваться к нему, но я не могла этого сделать. Я была похожа на человека, впавшего в глубокий транс. Домой я вернулась, отрешенная и дико уставшая. Рассказывать мужу или детям обо всём случившемся мне решительно не хотелось. А если быть точной, то на тот момент мои желания настолько сфокусировались на единственном из них, что остальные просто не производились разумом.

Мне вспоминался случай за случаем из моего детства. Они летели ко мне из глубины памяти, как вырванные листы из старой книги, которая очень долго лежала в старом чулане. Очень давно там, где только начиналась моя память, я находилась в каком -то большом здании. Не то больница, не то огромный детский сад. Мама ходила ко мне почти каждый день и носила мне передачи: конфеты, яблоки. А однажды принесла яркие железные значки. Их делал мой папа, он тогда работал на фабрике «Сувенир». Значки были так необычны. Каждый из них был персонажем советского мультфильма. У меня собралось их много, и ни у кого больше не было таких. Маленькая девочка с густыми светлыми волосами всё время просила их у меня. И мама однажды принесла ей значок и пристегнула на кофточку. Я тогда испытала какой -то странный страх и сильно расплакалась. Но мама обняла меня и, смеясь, сказала, что у этой девочки никого нет. И маме жалко её. А любит она только меня. Во взрослой памяти этот случай отпечатался так, будто я лежала в больнице. А потом они пришли с папой за мной нарядные и счастливые, и забрали меня оттуда. Я помню, как схватила папу за палец, и он повёл меня на улицу. Это был очень счастливый день в моей жизни. И я его до сих пор помнила со всеми запахами, цветами и настроением. Когда я стала говорить об этом дне маме, она сердито мотала головой:

– Аля, доченька, ты не можешь этого помнить! Ты была совсем маленькая! Тебе было-то все пару годиков.

Пальцы мои теребили сигарету, чай остыл, на улице стемнело, но свет я не включала. А память снова выдавила из своих залежей случай.

Когда я была совсем крохой, я проснулась от тоненького голосочка, звучавшего прямо над моим лицом. Худенькая девочка стояла надо мной, и писклявым голоском, стараясь походить на взрослую, протянула:

– Ой какая она хорошенькая!

Я открыла глаза и увидела высокую белокурую девочку с мелкими, но довольно правильными чертами лица. Это была моя двоюродная сестра Леночка. Именно так её называли все родственники и никак иначе. В то утро все собрались в нашем доме. Был какой -то праздник, и я с любопытством разглядывала своих родственников. Во взрослой жизни этот эпизод сохранился в моей памяти как день знакомства с ними. До этого я их не видела и не знала. Когда, вспоминая об этом дне, я спрашивала маму, мол почему мы знакомились именно тогда, она отвечала, что они все далеко жили от нас и почти никогда не приезжали. Я абсолютно верила ей. И так и считала всю жизнь. Но теперь эти два эпизода всплыли так отчётливо и стали настолько понятными мне, что моё лицо тут же стало мокрым от слёз.

Громко засвистел чайник, и я почти машинально налила себе чай. Где-то всё время плакал ребёнок, и я открыла окно, чтобы хлебнуть свежего воздуха. Замечая лишь краем сознания и не реагируя на то тихий, то вдруг нарастающий плач, я сразу же озябла и шумно закрыла окно. Мой муж Тлек вошёл в кухню, что-то говорил мне, потом спрашивал, и я вдруг впервые ощутила, как он раздражает меня. Его голос, его назойливые вопросы, и само его присутствие доставляли, как мне казалось, боль и сильное раздражение. Усилием воли я сдержала себя и дождалась, когда он вновь вышел.

Ребёнком я была довольно странным. И рассказывали мне, и сама помню. Лет до пяти я не говорила. Только наблюдала за всеми, молча и почти не выдавая своих реакций. Мама таскала меня по врачам, да по бабкам. Однако все разводили руками. Не хочет она говорить. Я могла часами находиться в собственных фантазиях, сидя в маленькой кладовочке, где моя мама хранила соленья. Я не играла в куклы там, а просто сидела. У меня не было желания бегать с детьми на улице, и мама всё твердила:

– Аля, доченька, иди поиграй с детками!

Но я ничего не отвечала ей. И оставалась на месте. Однажды, чтобы выманить меня на улицу мама позвала меня с собой. Всегда молчаливая, но послушная я побежала за ней. И вдруг сказала ей, крепко взяв её за руку:

– Пойдём, найдём мою сестрёнку?

– Найдём? – мама растерялась, – А где она?

– Не знаю. Мы найдём её.

И мы тогда бродили каждый вечер по улицам, и я подбегала ко всем детям, играющим на улице. Топталась вокруг них, неловко всматриваясь в их лица. А искала я тогда очень усердно девочку с тёмными волосами и карими глазами. Только вот мне попадались какие угодно, а темноволосой нигде не было. А мама садилась поодаль от меня на лавочку и молча следила за мной. Бедная моя мамочка, что творилось в её сердце в те минуты. Ведь я не просила: «Роди мне сестрёнку!». Я просила: «Найди!». Мне тогда было пять- шесть лет.

Сейчас сколько угодно можно ковыряться в себе. Но уже невозможно найти ответы, что творилось в моём детском подсознании, которое никогда, слышите, никогда не знало радости. Малое количество необъяснимых воспоминаний, хотя и очень ярких, о моём детском горе не может восполнить полной картины всего переживаемого процесса в моей психике и появляющемся суровом характере. Я никогда не была гордой девочкой, и бежала за всяким, кто бросал меня. Бежала сломя голову: не бросайте меня!

Ну почему меня все бросают?

Однажды в сердцах я сказала папе:

– Со мной не хотят дружить! Все меня бросают. Я плохая.

Он рассмеялся в усы и ответил, улыбаясь глазами и не глядя на меня:

– Каждому кусту свой куст, Аля. Для птиц только птицы. И ты однажды найдёшь свою стаю, и будут у тебя друзья. Не расстраивайся, дочка.

Но я не находила своих птиц, а только толкалась в чужие стаи и вновь возвращалась к себе.

Год за годом во мне укреплялось это странное, необъяснимое чувство одиночества, предательства, которого я не могла осознать полноценно. Никто не предавал меня и не оставлял одну, так откуда оно было во мне? И это чувство несмотря на то, что непрестанно отменялось мною, порождало во мне определённые черты характера: недоверие к миру, прежде всего, непринятие себя, низкая самооценка, депрессивность, раздражительность к окружающему меня миру, отсутствие всяких желаний и целей.

Эта тайна, неосознаваемая мною, но записанная где – то глубоко в подсознании создала непонимание себя. Непонимание и непринятие. И мне всё казалось, что я не такая, как все. Я какая – то другая. Только почему мне так казалось, я не могла себе ответить. Я всегда видела, как мама шепчется с врачами, учителями, что от меня что – то скрыто. Да, я не осознавала причин, ну и что? Ну и что от того, что весь мир скрывал от меня эту тайну, молчал, оставаясь преданным другом моим дорогим родителям. А кто был другом мне?!

Каждый, кто берется хранить тайну рассчитывает, что его тайна уж точно не будет раскрыта, потому что мы доверяем себе. Себе. Именно из этого доверия к себе, мы точно также доверяем своим собственным представлениям о том, как будет и что будет.

Вам кажется, что вы защитили ребёнка от боли, которая ему выпала судьбой. Он не будет переживать, горя из-за того, что его бросили. Не будет бороться с грузом тяжелых фактов своей истории, ему не придётся делать неимоверный эмоциональный выбор между своими и кровными. Однако выбор в сторону тайны усыновления, как ни крути, делается как форма защиты не ребенка, а усыновителя. Именно ему не хочется видеть всего этого и зависеть от выбора ребенка. Поэтому и надо лишить ребенка этого чёртова выбора. Ведь человек делает выбор, который лучший для него самого. И потому, лишив ребенка права выбирать, вы находите естественное успокоение во лжи.

И какое бы огромное «Царство Небесное» вы не построили своему ребенку, оно с грохотом развалится однажды, когда ваш ребенок узнает, что это обман. Мир вашего чада раскалывается на «до» и «после». На «правду» и «ложь». Обесценивается и исчезает в неизвестное всё, каждое ваше слово. Не вы сами! А сказанное и сделанное вами. Не блага ваши, а ваша честность в этих благах. Потому что вы лишили своего ребёнка права выбора. Лишили права знать, что тогда, когда другие отказались от него, вы сделали для него всё. И он одинок в этом горе. Вы скрываете, потому что боитесь, что он будет недостаточно любить вас. Такие родители скрывают эту тайну от всех от собственного стыда, от которого хотят избавиться путём забвения. И ребёнок остаётся одинок в своем горе. Потому что он НЕ ЗАБЫЛ. Он не осознаёт, но он не забыл. Печать печали так и останется в его глазах. На всю жизнь. И замкнувшись в этой печали, он останется печальным навсегда.

Спустя сутки после всего этого события моя душа будто бы замерзла. Мне вдруг захотелось всё оставить, как есть. Стало дико горько от появившегося чувства какой -то неполноценности, хотя почему оно появилось, это чувство, я не понимала. Настроение, мысли, слова. Всё остановилось. Ничего больше не было. Переживания, воспоминания, размышление, сопротивление. Всё остановилось. Шок парализовал меня.

Я помню, что испытывала сильный страх продолжения этой истории и стыд сказать о ней кому-либо. Такого дикого одиночества, какое было в те четыре дня, я не забуду никогда. Мир вокруг меня рассыпался, и это не просто слова. Странно замедлилась реакция на всё происходящее. А ещё это происходящее стало вдруг не важным. Вообще не важным. Это правда. Состояние больше напоминало ступор. Я молчала целыми днями, говорить не хотелось. Я в буквальном смысле выдавливала из себя каждое слово. Всё время сами по себе текли слёзы. Я не могла ни говорить, ни думать в этот момент. Девочка в моём сознании, потерявшаяся в холодном опустошённом поле, сбитая с ног вдруг накинувшимся сильным ветром падала и вставала, беззвучно открывая рот. И в этой немой картине самым ужасным было то, что её никто не слышал.

Никто, кроме меня.

Привыкший к моей открытости, Тлек с некоторым недоумением наблюдал за мной. Я поняла его позицию сразу. Мой муж просто ждал, когда я сама скажу ему о том, что происходит. Но я ничего не хотела говорить.

Мы никогда не знаем, чем удивит нас наша судьба. Никогда не узнаешь, что случится завтра, и что с тобой она сделает в итоге. Одарит ли счастьем или обернётся ужасом. Будет ли она счастливой или почему-то наполнится сплошными неудачами. И нет смысла пытаться разгадать жизнь, понять, предугадать или спланировать свою судьбу. Всё, что нам остаётся, это набраться мудрости и принять с благодарностью всё, что она преподнесёт. Но я этого ещё не понимала. И во мне рос страшный гнев, дикая обида на весь мир. Почему я?! Что со мной не так? Почему это случилось со мной?!

На тот момент я видела только факт, что я оказалась в приёмной семье. Стало быть, мои родители не так хороши, как я привыкла думать. Они лжецы, и вся моя жизнь соткана из их лжи, а те, кто меня бросил?

Кто они?!

Почему они отказались от меня? Кто эти люди? Кто я сама? Каковы мои корни? Корни подлых предателей? Я дочь кукушки?

Это были главные вопросы, которые подобно бульдозеру безжалостно крушили все мои прежние представления о моей семье, о моём происхождении, и даже обо мне самой. Алкоголики? Наркоманы? Кто они? Где я родилась? Как меня зовут?

Из тысячи детей, которые были когда-либо усыновлены, многие однажды узнают об этом. И что, скажете вы, в чём проблема? Проблема есть. В принятии факта, что один из них – это вы. Не переживёшь, не поймёшь. Узнай я об этом в пять-семь лет, я бы ничего тогда не поняла. Но со временем привыкла бы к этой мысли. И если бы мне вздумалось искать своих кровных родственников, скорее всего я бы искала так же, как и тогда в детстве, крепко держась за руку лучшего друга. За руку своей мамы. Может быть, она боялась, что я бы побежала к ним? И всё же. Всё последующее строилось бы логично. Не было бы этой двойственности, реальность не раскололась бы пополам.

Но теперь, в сорок восемь! Когда сложилась вся твоя картина мира, когда прошёл возраст принятия себя, возраст, когда человек строит свою идентичность, и когда ты уже давно знаешь, что адекватные люди не бросают своих детей, узнать такую правду – жестокий удар.

И вновь воспоминание холодно проплыло в сознании. Знаете, как я боялась остаться в детском саду? Чтобы я не плакала, мама купила мне мягкую игрушку – рыжую обезьянку с длинными лапами и хвостом. Она была очень милой, и я чувствовала себя защищённой с ней. И это была моя любимая игрушка. Но в день, когда мама опоздала забрать меня из детского сада, я утопила её в туалете. А потом молча сидела в подсобке со старенькой нянечкой и ломала пальцами всё печенье, которое она выложила для меня. Я просто ломала его пальцами и не ела. А когда мама прибежала за мной, я не хотела выходить. С того дня в детский сад меня просто тащили за шиворот. И чтобы уйти от меня надо было что-то оставить мне. Обычно это были мамин шарф или её варежка. И там в садике, я не искала себе друзей. Лишь тянула время дня и ждала. Ждала, когда меня заберут домой. А когда за мной приходили я больше не испытывала радости.

Чувство тревоги и страха никогда не покидали меня. Я не знала истинных причин своих страхов и никогда не могла избавиться от них всю свою жизнь. Отсюда чувство неуверенности в себе, чувство неполноценности, резкость, скрытность и вдруг вместе с тем чувство излишней деликатности, даже угодливости, если хотите. Отсюда некоторая инфантильность, острая эмпатия и замкнутость одновременно. И теперь, когда я медленно перемалывала своим мозгом ответы, они были слишком скудны, чтобы восполнить всю разбившуюся картину моего прошлого.

Я сидела на кровати, свесив ноги вниз. Рядом со мной тихо посапывал мой старый и преданный пёс Фрим. Дворняжка, он щенком попал ко мне в руки, больной и слабый. Я выходила его и с тех пор мы не расставались. В комнате было темно и меня не было бы видно, если бы не свет, сеющийся от небольшого аквариума в углу комнаты. Тлек осторожно вошёл в комнату, секунду постоял в дверях, затем пододвинул маленький стульчик и с тяжёлым вздохом сел напротив меня, поглаживая одной рукой лежавшего рядом пса.

– Что происходит? – наконец спросил он.

«Быть может, именно этот вопрос сейчас спасёт меня,» – пронеслось в голове. Но в груди всё сдавило, и губы словно слиплись между собой. Он внимательно и мягко смотрел на меня и молчал. Я отрицательно покачала головой, понимая, что не смогу произнести ни слова. И вновь где-то в пустом холодном поле тихо заплакал ребёнок.

– Что происходит? – в голосе Тлека зазвенела тревога, – Аля, ты должна попытаться сказать мне. Ты… сбила человека?

«Меня! Меня сбили, Тлек!» – мысленно закричала я и вновь беспомощно замотала головой.

– Тогда что случилось? Диагноз?..

– Нет.

Мой ответ подтолкнул его. Раз я смогла сказать: «нет», значит, смогу сказать остальное. Фрим с лёгким стоном встал с места, вопросительно глянул на меня и пошёл в кухню доедать свою вечернюю порцию. Тлек мягко взял мои руки в свои.

– Скажи мне, почему ты плачешь несколько дней подряд? Что происходит? У детей всё хорошо, ты здорова, я здоров, никто не умер, так что же? Что тогда?

– Я приёмный ребёнок в семье, Тлек, – выдавила я и он встал. Раздражённый смешок и я сжалась в комок.

– Чушь какая, Аля, – раздражённо выдохнул он и горячо продолжил: – как такое пришло в голову? Ты копия твоя мать по характеру и лицом вылитая отец. Что за бред ты несёшь!

А у меня не было сил доказывать мужу свою правоту, и я лишь заплакала, чем прямо-таки рассердила его. Тлек стал раздраженно ходить по спальне. Брал в руки всякие предметы, снова укладывал их на место и вопросительно смотрел на меня. Почти не глядя на него, продолжая заливаться слезами, я поняла, что он испытал беспомощность. Он искал в своей голове что-то нужное для такого момента, но не находил. И я сказала:

– Я сама подумаю над этим, Тлек, – прохлюпала я, – а ты не переживай. Ничего страшного не происходит. Я переживу.

Я всегда так делала. Мне и в голову никогда не приходило требовать любви и внимания к себе, я освобождала весь мир от хлопот напрягаться во имя меня, чем и пыталась заслужить любовь от всех, кто меня окружал. Я сама способна всех защитить и спасти от любой неловкой ситуации. И здесь я спасла своего мужа, где он на самом деле не знал, что делать, что сказать, как себя вести в конце концов.

Не давая себе права быть слабой, нуждающейся в помощи, я всегда могла положиться только на себя, доказывая миру, что я хорошая, я удобная. Может, хоть так пригожусь кому -то?

И Тлек с растерянным облегчением потоптался на месте и ушёл от меня. Конечно, он не безразличный человек и очень переживал, спрятавшись в своём кабинете. Когда я принесла ему кофе, он сидел в углу дивана и задумчиво курил. На компьютере крупным планом была развёрнута фотография моей мамы. Я постаралась не придавать этому значения, будто и на самом деле это было не столь важно для меня. Он остановил меня, мягко взяв меня за руку. Уставшая от слёз, но чувствуя, что теперь я всё же не одна в этом нескончаемом ужасе, я села на диван. Мы молчали. Нет, всё же мне было намного легче от этого молчания, чем от слёз в одиночку. Хотя мы с моим мужем совершенно не знали, что делать дальше.

– Ну, – тихо вздохнул он, – забыть об этом ты, конечно, не сможешь. Найти кого-либо после стольких лет тоже. Остаётся – смириться.

– Может быть, в «Жди меня» написать? – тихо предложила я.

Он покачал головой:

– И годами сидеть в печали в ожидании, когда они отзовутся?

И снова молчание повисло между нами.

Где-то за окном в глухой темноте спустившейся ночи снова захныкал ребёнок.

По утрам сомнения вчерашнего дня рассеиваются, и появляется некая особая вера в то, что всё будет хорошо. Но между тем, появившаяся вера в то, что у меня получится «найти своих ещё проще, чем я себе это представляю» никак не уживалась со странным чувством, которое я не могла стряхнуть с себя с самого утра. Оно определялось одной единственной фразой в моем сознании: «Я боюсь не успеть! Я так боюсь не успеть!». Я несколько раз повторила это вслух, чем весьма озадачила мужа и вдруг уверенно заявила:

– Я еду в ЗАГС, в тот самый район города, где родители поженились и где росла я сама.

– Тебе не скажут там ни слова, Аля, – попытался Тлек.

– Не может быть, – глухо ответила я.

В минуты любых колебаний смело следуй внушениям внутреннего голоса, если сможешь услышать его. Так всегда учил меня мой отец. А внутренний голос мне сказал: «Иди, ищи».

Ребёнок в поле плакал ещё больше, чем во все эти дни, раздражая моё сознание и сводя меня с ума.

Глава 3

Знаете, есть в таких ситуациях как будто бы два разных измерения. В одном ты сидишь в такси, и в твоей голове ничего нет, кроме шока, потрясения и слёз. А в другом измерении ты точно знаешь, что надо делать. И эти два измерения сейчас были вместе. Они соединились в какой-то незримой точке абсолюта и сосуществовали так ежеминутно, едва осознаваемые мной. Через полчаса я была на другом конце города. Растрёпанные неухоженные волосы, заплаканные и сильно опухшие глаза, бледная, одетая как бы наспех в то, что попало в руки, с трясущимися пальцами я походила на бродячую пьяную женщину, слегка покачивающуюся из стороны в сторону, потому как от нервного перенапряжения за все эти дни в меня вселилась устойчивая слабость. И вот такая я вошла в здание ЗАГСа. Сразу же сурово и оценивающе на меня глянули работники, снующие по своим делам в холодном пустынном коридоре. Тяжёлым, слегка вялым языком я спросила заведующую. Мне кивнули на дверь, и я вошла в кабинет. Сидящая за столом красивая, ухоженная женщина подняла голову и изумлённо застыла, глядя на меня.

– Что вы хотели? – звонко, но довольно сурово и холодно спросила она.

До тех пор, пока ты не знаешь конкретики своих предстоящих действий, ты будешь всё время помнить, что есть шанс повернуть обратно. Уйти отсюда и выбросить всё из головы. Но конкретика была. В том другом измерении моего сознания, которое привело меня сюда. И я, подчиняясь неведомой силе внутри себя, ответила сухо:

– Мне нужен мой первый акт, выданный мне при рождении.

– Зачем?

– Я хочу знать, кто я.

Я назвала свои данные: фамилию, имя, отчество. Имена своих приёмных родителей. Но она стала ещё холоднее и безразличнее.

– Мы не выдаём такой информации физическим лицам. Существует закон о сохранении тайны усыновления. Так что, ничем не могу помочь.

По моим щекам полились слёзы, голос мой стал жёстким, на слух я даже не узнала его. Я не моргала и даже не шевельнулась. Просто процедила:

– А ваш закон сохраняет спокойствие только одной стороны?

Она стала что-то писать в своих бумагах.

– Как мне теперь жить? – едва слышно, почти одним дыханием спросила я.

Она подняла голову и посмотрела мне в глаза. Это был долгий взгляд человека с красивыми умными глазами. В тот миг я увидела, что моя невероятная боль поселилась и в её глубоких синих глазах. И моё измерение, которое всё знало и не было растерянным, как я, дало мне знать, что передо мной человек не без сердца.

– Вы же можете ошибаться, – мягко заговорила она и открыла что-то в своём компьютере.

– Не могу, – печально ответила я.

Она взяла несколько бумаг и вышла из кабинета. Где-то вдалеке Девочка в пустынном поле вдруг перестала плакать, и я, едва доверяя своему внутреннему голосу, всё же поднялась со стула и заглянула в монитор её компьютера. С экрана на меня желто – зелёным бланком смотрела бумага, на которой я не могла прочитать ни единого слова из-за застилавших глаза слёз. Тогда я достала телефон и еле удерживая сильную дрожь в руках, сфотографировала этот бланк.

Еле как я смогла прочитать и выговорить фамилии и имена, аккуратно перечёркнутые в бланке. Бакиева Гузель Иркеновна. Перечеркнуто и справлено – Григорьева Алина Васильевна. Садыкова Халида Иркеновна. Бакиев Адилжан, в графе отец -прочерк.

Теперь мой мир окончательно треснул и с грохотом падающего стекла разделился пополам.

Я стояла на улице, дрожа больше от слёз, чем от холода. Тряслась всем телом и искала глазами, сама не зная кого. Не знаю, хотите ли вы такого горя своему чаду. Но то, что происходило со мной в тот момент, я даже не смогу вам описать. Конечно, люди на такие вещи реагируют по-разному. И шок у всех разный. Но будучи человеком, глубоко привязанным к своим родителям, к своему роду, к своему прошлому, человеком, для кого семья – значимое место в сознании, я была полностью разбита. Окончательно.

Сейчас вы будете со мной спорить, зачем придавать такое глобальное значение таким простым вещам? А что в этом плохого, в усыновлении? Зачем так остро реагировать и закатывать истерику? Но я вам скажу одно. Именно для того, чтобы вы не задавали этих вопросов и не спорили о том, чего сами не можете испытать, именно для этого я пишу эту книгу.

В нашем мозгу живёт рациональное и эмоциональное. Они всегда находятся в разных измерениях. Но не живут сами по себе, независимо друг от друга. Они постоянно взаимодействуют. И если эмоциональное вырубается каким-либо потрясением, то рациональное сразу же начинает делать ошибки. И человек, находящийся в такой ситуации, начинает вести себя довольно странно.

Дав волю моему настоящему измерению выплакаться и прокричать мысленно всю свою горечь, обращённую к своим умершим родителям, моё второе методичное сознание усадило меня в такси и натолкнуло на мысль набрать имена из бланка родства в поисковике в телефоне. Теперь действовало только второе моё сознание. Я набрала в интернете имя Садыкова Халида Иркеновна. Замелькало множество фотографий с соответствующими именами. Но год рождения и национальность были схожими только у двоих. Полная круглолицая, с маленькими глазками. Нет, не она…

А эта, яркая, с длинными распущенными смоляными волосами, красивая, молодая. Медийная личность. Я включила один из роликов. Медицинский туризм. Она заговорила и по повороту её головы я сразу поняла: вот это точно она.

И уже через десять минут в телефоне протяжно гудел мой исходящий звонок в моё прошлое.

– Алло! – звонкий и яркий голос женщины на другом конце провода напугал меня. Я тут же поймала себя на мысли, что не знаю, что говорить. Но методичное рациональное само решило за меня.

– Здравствуйте, это Халида?

– Да, -немного протяжный, но очень приветливый голос очаровал меня. Это была моя младшая сестра. Та самая, которую я так долго скала в своём далёком детстве, оставляя свою маму на лавочках во дворах. Халида родилась именно тогда, когда мне было пять лет и я в поисках её блуждала с мамой по дворам.

– Мне хотелось бы встретиться с вами, как мне вас найти?

– Вы по поводу лечения?

– Да, – соврала я, – куда можно мне подъехать, чтобы увидеть вас?

– Ну, приезжайте в офис, – вежливо ответила Халида и тут я учудила. Я назвала один из полученных в интернете адресов. И она вдруг замолчала, а потом закричала на меня:

– Кто вы такая?! Вы называете не адрес офиса. Откуда вы знаете, мой домашний адрес? Отвечайте мне, кто вы?

– Я… я, наверное, родственница, – тон у меня стал суровым, будто я рассердилась на ёё крик.

– Родственница? – растерянно переспросила она, и через паузу спросила: – С какой стороны?

– С обеих, – грустно ответила я.

– Гузель! – закричала она, – Гузя, это ты! Гузечка!

Гузель?! Кто это? Это моё имя?.. Какое странное имя…Голос её смеялся, она была потрясена своей непонятной радостью, а меня словно вдавило в сиденье машины от её радости. Я опешила не то от имени, которым она меня назвала, не то от её радости, потому как я ожидала другой реакции. И уже через полчаса мы взахлёб говорили друг с другом. То, что для меня было тяжёлым горем, для неё было огромной радостью. Она тут же сказала мне, что они с братом Ахатом несколько дней назад провели сорок дней со смерти матери. И то, что я появилась сейчас, было ничем иным, как чудо. Ведь никто и никогда не надеялся встретить меня, и уж тем более никто не ожидал, что я найду свою семью сама. Мой брат Ахетжан младше меня на три года, и его сокращённо все зовут Ахатом, а она младше меня на пять лет. То есть тогда в 1976 году, когда я таскала маму по улицам в поисках сестрёнки, она родилась. Халида болтала без умолку, была радостной и спокойной одновременно. Она всю жизнь знала обо мне и мечтала найти. Так почему не нашла? Мама была против. Даже постарев, она закрывала руками глаза и горько плакала:

– Не надо, Халидка, что я скажу ей?!

Почему -то мне был понятен этот страх. И я тут же простила ей это.

К тому моменту я уже приехала к дому, но выйдя из такси, я и не собиралась идти домой. Я брела вокруг дома в несколько кругов, продолжая говорить с ней.

– Почему я оказалась в детском доме, Халида?

Её голос снова зазвенел на другом конце, и я отметила про себя, какой он звонкий и жизнерадостный в сравнении с моим низким и глубоким.

– На этот вопрос тебе никто не ответит. Мама не любила на эту тему говорить, а отец вообще не говорил. Только когда мне было семнадцать лет, мы как-то поругались с родителями, я спросила их, где моя сестра? Мне эту тайну открыл мой брат старший. И отец меня ударил. Даже наш брат Ахат сейчас переживает, что я ей скажу, говорит. Он плачет. А я говорю, а что ты скажешь? Мы такие же дети, как она. Но я чуть-чуть жёстче, чем он. Он намного мягче. Ты сейчас увидишь всё сама. А насчёт тебя мы с мамой разговаривали потом долго и часто. Она часто говорила, сейчас Гузели столько-то лет, сейчас столько. Но она была уверена, что тебя удочерили кавказцы. Потому что, когда они пошли тебя забирать, им сказали, что теперь это тайна о неразглашении. Ты удочерена, а вы, мол, опоздали. У родителей был очень тяжелый период. Но они…родители у тебя порядочные люди. Они не алкаши, не пьяницы, не наркоманы. Они опоздали, ошиблись в нескольких днях или неделях. Это была версия моей мамы. Папе было больно говорить о тебе. Я была бунтарка. В юности стала упрекать их тобой. И он ударил меня. Тогда мне стало стыдно, и я больше не поднимала эту тему. Ахат был очень близок с отцом, они много говорили. Может, он знает об этом больше.

Слушая её, я заливалась слезами, как ребёнок и практически ничего не слышала, всё сильнее сжимая трубку обмёрзшими пальцами, чтобы не потерять звук её голоса. Тогда она почти по-детски протянула мне:

– Ну не плачь, ты мне была очень нужна. Я всегда завидовала тем, у кого были сёстры. Характер у меня очень тяжелый, очень творческий, прямой. Таких людей не все любят. Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я уверенна, что мы будем счастливыми сёстрами. Я счастлива.

Тогда я ещё больше стала плакать. И Халида торопливо продолжила:

– Я не помню, какое это было число, но знаю, что в октябре она накрывала стол. Это были твои дни рождения. Она очень стыдилась этой темы и избегала всех разговоров. Но твоя мать была очень хорошим человеком. Это правда. Она была молодая и очень глупая. Она поверила словам работников детского дома, что можно оставить ребёнка и через неделю забрать его. Они хотели найти работу и жильё. На руках тогда был ещё ребенок. Твой старший брат, ему было около пяти лет.

Я услышала, как гулко с грохотом тяжёлых металлических ворот захлопнулось моё сердце. Я не поверила ни одному её слову, сказанным только что. Где -то в жизни мне приходилось столкнуться с информацией об усыновлении, и я знала, что ребенка усыновить процесс не простой. И он должен быть отказником. То есть должен быть документ, подтверждающий или лишение родительских прав или отказ. А Халида продолжала:

– Бахытжана, твоего старшего брата на тот момент отдали старшей сестре. И он тоже очень долго жил у этой сестры. Когда я узнала об этой истории, я была очень обижена. Я тоже сильно обиделась, что у меня такие родители. И мама мне всё объяснила. Отец не смог. Просто ударил, заплакал и вышел из комнаты. Они по – своему страдали и помнили о тебе. Мы все про тебя знали. Все знали: и Ахат, и я, и Баха. Баха тебя помнил. Жалко, что ты его не застала. Он умер. Уже давно, в 2006 году. А вообще я ничего не знаю. Знаю только то, что сказали. Может быть, что-то утаили, не досказали. Я не знаю. Но я знаю точно, что тебя помнили.

Мне не было никакого толку от её рассказа, от того, что они помнили меня. Я понимала, что это не правда. Это была отчаянная попытка Халиды защитить родителей. Мой мозг кричал. Почему они меня не искали?! Ведь помнят умерших детей, а живых… живых ищут и возвращают в семью, чтобы ни случилось! И тем не менее, какая-то сила внутри меня толкала меня вперёд, я просила о скорой встрече, говорила, что не проживу и ночи, если не увижу её. И она несмело пообещала мне, что поговорит с братом. Мне вдруг показалось в её испуганном тоне, что она негласно отстраняется от меня. Они с братом не хотят видеть меня также немедленно, как этого хотела я. Значит, всё правильно. Я не была потеряна. Меня отдали, я просто не была нужна. Да и дату моего рождения Халида помнила бы очень хорошо, если бы на самом деле каждый год её отмечали в семье.

Я стояла на улице, промёрзшая насквозь. Но лицо моё горело от слёз. Я ждала, когда она позвонит мне и скажет о своём решении. Телефон засветился, и я увидела звонок своего сына.

– Мама, ты где? – голос его был встревоженный, он пытался казаться непринуждённым.

– Я? – я была очень растерянной, как будто меня поймали на чём-то не хорошем, – я здесь, у магазина. Я говорила со своей сестрой.

– Мама, иди домой, родная! – взмолился мой сын, – Что ты придумала? Какая сестра? Папа сказал мне, мама. Но это же бред какой – то.

– Это не бред, Еркен, – устало ответила я, – Это правда. Я нашла их. Съездила в ЗАГС по месту жительства своих родителей и теперь у меня на руках документ.

– Мама, – он был ошарашен не меньше меня и вдруг стал говорить со мной, как с ребёнком: – Тогда говори мне всё, будет происходить дальше, ладно? Я на работе сейчас, но ты мне звони. Если надумаешь ехать к этим людям, я прошу тебя, сообщи мне адрес, хорошо?

Я хорошо понимала его панику. Мысленно поблагодарила его и ответила:

– Конечно, сынок. Не волнуйся. Я о каждом своём шаге буду тебе сообщать.

Он положил трубку, а я снова стала озираться по сторонам. Где-то хныкал, словно умирая от голода, ребёнок. Но тут зазвонил телефон, и Халида сказала адрес, на который мне надо приехать, чтобы увидеть и её и моего младшего брата Ахата. Я тут же позвонила сыну, повторила адрес, влетела в магазин, купила торт и уже через минуту сидела в такси.

В голове стояла холодная ветреная картина серых декабрьских дней. В отсыревшем и уже успевшем промёрзнуть поле среди окоченевших палок травы стояла Девочка двух – трёх лет в красном пальто с растрёпанными кое-как обрезанными волосами. Она испуганно смотрела по сторонам и плакала, искривив маленький, слегка посиневший рот. Она стояла в сумерках холодного чёрного поля и отчаянно кричала, оглушая моё сознание, и мне дико захотелось найти её и спасти, только где это поле? Почему я вижу теперь себя такой маленькой и беспомощной?

Машина легко вывернула на обочину и остановилась. Я выскочила из неё на улицу и, озираясь по сторонам, увидела, как напротив, по ту сторону дороги притормозила машина моего сына. На мгновение я почувствовала облегчение. Я не одна, но Еркен вышел из машины и занял наблюдательную позицию. Поняв, что сын не собирается присоединиться ко мне, я снова стала озираться по сторонам в поисках сестры. И вдруг из темноты вывернула крупная фигура, стройно шагающая по тротуару. Она была в тёмном пальто, длинные черные волосы рассыпались по её плечам, а полные стройные ноги вышагивали в аккуратных дорогих туфлях. Рост её был около сто семидесяти пяти против моих полутора метров. Крупные восточные черты лица, большая грудь и тёмное слегка отёчное лицо показались мне настолько чуждыми, что я усомнилась в том, что это именно тот человек, которого я жду. Но она, увидев меня, тут же подбежала ко мне и крепко обняла, накрыв меня полностью собой.

Отстранясь от меня всего на мгновенье, она заглянула в моё лицо.

– Пацанка, – ласково определила она меня, -так сильно похожа на Бахытжана, на старшего брата, который умер. И на маму.

И она с новой силой прижала меня к себе. От неё сильно пахло дорогими духами, и её объятия были настолько крепкими, что я на какое-то время перестала слышать раздражающий меня плач. Я стиснула свои руки на её спине и вслепую целовала её куда попадя, ощутив вдруг внезапный прилив счастья. Но в тот же момент я почувствовала чей-то пронзительный взгляд в спину. Я думала, что это мой сын и обернулась, оторвавшись от сестры. Но передо мной стояла маленькая сгорбленная фигура мужчины с костылём. У него были длинные курчавые волосы, рассыпанные по худощавым плечам и лицо стареющего индуса. «Господи, – пронеслось в голове, – кто они по нации?!» Но моё рациональное снова было отброшено эмоциональным сознанием, и я крепко обняла его, краем глаза видя, как мой сын перебегает через дорогу. Волосы «индуса» были свежевымытыми и ещё влажными, а от одежды неприятно и сильно пахло чем-то, очень знакомым мне. Он тихо расплакался в моих объятиях, чем подтолкнул мои слёзы в ответ.

– Мы с Ахатом решили сегодня встретиться у него дома, Гузечка, – услышала я за спиной голос Халиды.

И всё-таки в этой встрече она была несколько холодна. И если не считать её крепких объятий, можно было бы подумать, что она считает нашу трогательную сцену встречи с братом Ахатом слишком преувеличенной. Я мельком глянула на Халиду, было в ней что-то тревожное, глубоко расколотое, скрытое за звонкими интонациями и натужной улыбкой. А мы с Ахатом плакали и обнимались, отрывались друг от друга и снова обнимались. А потом почти бегом все вместе пошли к подъезду высоченного дома. И уже очень скоро поднимались на лифте. И знаете, в этот момент я напрочь забыла о сыне.

Мы вошли в просторную улучшенную квартиру, довольно дорого, хотя и безвкусно обставленную мебелью. Потолки были немыслимо высокими, стены покрыты дорогими обоями, однако всё это жилище было наглухо забито какими-то коробками, мешками, пакетами, что сразу дало мне понять об отсутствии хозяйки в этом доме. Но вопросов об этом у меня не возникало, потому что сознание было притуплено эмоциями встречи. Ахат деловито, прошёл вперёд меня и галантно снял с меня пуховик сына, который я так и не снимала все эти дни.

– Это моя квартира, Гузель, – как бы между прочим сказал он, -есть ещё одна, но та стала моей мастерской.

Я почувствовала, некое плохо прикрытое хвастовство, но подумала, что ему сейчас важно себя показать. А наличие хорошего жилья – это всегда статус. Хотя мне всегда на это было совершенно наплевать, особенно сейчас. Но бывают же люди, помешанные на мнении о себе, желающие демонстрировать свои богатства и достижения всем, и я отнесла его слова именно к этому и почти не придала значения столь неуместному явлению. Халида, молча поджав тонкие губы, самостоятельно сняла своё пальто и туфли, а потом оставалась стоять на месте, пока мы с братом не прошли в просторную кухню. Ахат по-хозяйски расставил на столе кое-какие сладости и поставил чайник. Он смотрел только на меня, будто совершенно не видел Халиду. Я села за стол, так как другого места для приземления не видела. Халида села рядом. Он расхаживал по кухне с сигаретой в зубах и соображал, что ещё поставить на стол. Он был маленького роста, точно такого же как я, только сгорбленный почти пополам и очень худой. На нём была модная приталенная футболка, брюки с железной цепочкой, от которой пахло девяностыми и массивный ремень. На руках болталась чёрная фенечка, а на шее маленький мусульманский амулет. Он почти демонстративно собрал курчавые волосы в резинку, ловко уложив их в сложенный хвост и мельком взглянул на меня. Большие, почти навыкате темно-карие глаза, длинный рот с узкими губами и большой крылатый нос с высокой горбинкой. Я ещё раз подумала, что он индус, ни как иначе, и перевела взгляд на молча открывшую пачку тонких сигарет сестру. По сравнению с нами она была высокой и крупной, но совсем не толстой. Изящные руки с маникюром были белыми в отличие от нас с Ахатом, но нос и подбородок были очень схожи с братом. Густые, красивые, длинные волосы послушно лежали на плечах, хотя довольно сильно подчёркивали её возраст. Я всегда консервативно считала, что женщина после тридцати не должна носить волосы распущенными, так как какими бы красивыми они не были, из -под них на людей всегда смотрело стареющее лицо. Отёкшее и одутловатое оно имело нездоровый вид, и сильное глубокое напряжение не спадало даже тогда, когда она выдохнула первый затяг сигареты. Часто она вытаскивала баллончик сальбутомола и впрыскивала ингалятором глубоко в глотку. То же самое делал и Ахат. Я поняла, что они астматики.

Глава

4

Высокие, чёрные, дугообразные брови правильной формы делали взгляд Халиды очень лёгким и прямым в отличие от моего из-под коричневых «птичек» бровей. Тёмные глаза тоже были слегка отёчными, веко, сильно нависшее над совершенно азиатским глазом, имело несколько мелких складочек. Но при всём этом она умудрялась выглядеть очень красивой и обаятельной женщиной. Да, очень красивой, только очень напряжённой и чересчур прохладной.

«Я не похожа на них, – пронеслось в моей голове, – совсем не похожа!»

Ахат поставил на газ маленькую измученную турку и заговорил, старательно и деловито проговаривая слова так, как говорит человек не ожидающий, что кто-то будет говорить, кроме него.

– Чтобы ты понимала, Гузель, ты относишься к роду князей из Кашгара, – с королевской гордостью произнёс он, не оборачиваясь на нас. В моём мозгу быстро мелькнула оценка его общения спиной. Так искусно умеют это делать только актёры. И я нахмурилась, услышав о Кашгаре. Кашгар? Это в Китае? Я что, я из Китая?! Я перевела взгляд на Халиду, её взгляд был остановившимся, куда – то в сторону, безразличный и лишённый всякого интереса к нам обоим.

«Странная дама», – едва ощутимо пронеслось в голове.

А Ахат продолжал непринуждённо и гордо:

– Твоя мать настоящая княгиня, имеющая собственный дворец в этом древнейшем городе. А отец учёный, переводчик из рода знаменитого Саади. Он знал восемнадцать языков и преподавал в Китае в университете. У них было пятеро детей. Адыл, Бахытжан, ты, я и Халида.

Он сказал это таким тоном, что я почувствовала потребность изогнуться перед ними обоими в глубоком поклоне перед их величием. Мои плечи припустились и руки задрожали. Но мой рациональный, зловредный мозг тут же грубо выпалил:

– И что заставило этих почтенных людей отдать одного из детей в детский дом?

Ахат обернулся с чашкой кофе и горячо воскликнул:

– А никто тебя не отдавал, Гузель! Они тебя потеряли.

«Что за хрень?! – возмутилась я про себя и снова посмотрела на сестру. Халида сделала выдох ароматным дымком тоненькой сигареты и жестко несколько раз ткнула её в пепельницу. Затем она встала и налила нам обеим чай. А Ахат без остановки, не прерываясь даже на дыхание, рыдая навзрыд, начал печальную историю о том, как на границе Китая советские чекисты остановили караван с маленькой княжной и её попечителями и заставили отдать всё добро, которое они везли из Кашгара. Причём старший из них, муж сестры матери заставил всех их проглотить алмазы, которые были целым состоянием. Я визуально представила себе бедную девочку тринадцати лет, не говорившую по – русски, которую отдали в русскую школу, а после выдали замуж за местного уйгура. Этот плохой дядя заставил её в первую же брачную ночь снимать ему сапоги, и она, гордая княжна ответила:

– Чтобы я княжна снимала сапоги батраку, не бывать этому!

Девочку звали Фатима Ханум. Но здесь в Советском Казахстане её назвали Патигуль. В казахском языке нет буквы «Ф», и Ханум никак не нравилось советским чиновникам: нет у нас и уже не будет ханов! Потому не Фатима Ханум, а Патигуль. К тому же её заставили отречься от ислама.

В ту же брачную ночь её изнасиловали и, как только она родила сына Адыла, выселили в другой дом. Бедная девушка могла только кормить новорожденного ребенка и, не сумев смириться с такой судьбой, она бежала, отказавшись от сына, с молодым переводчиком Иркеном, моим биологическим отцом. Времена для них были тяжелые, но в этой любви она родила Бахытжана, нашего старшего брата. Молодой паре нечего было есть и негде было жить, и в страхе, что ребенок умрёт Патигуль вернулась к своей сестре, которая была намного старше её и чей муж выдал замуж Патигуль из своих корыстных соображений. Те приняли их к себе, но недолюбливали и обижали обоих.

– А когда родилась ты, Гузель, – продолжал свою историю Ахат, то успокаиваясь, то снова рыдая, – родители сильно поссорились. И мама в отчаянии в отместку отцу отнесла тебя к реке, чтобы утопиться вместе с тобой. Но её спасли, а тебя… ты попала в детский дом.

Потом он предположил, что скорее всего отец заподозрил маму в неверности, потом вспомнил вдруг, как отец нещадно ругал мать за то, что она отнесла меня в детский дом сама. Потом были ещё какие-то версии, но я уже перестала понимать их.

Халида выкурила пятую или шестую сигарету и вдруг резко перевела тему:

– А чем ты занимаешься, Гузя?

Скажем так. Я сидела, пребывая в полном шоке. Все эти версии в голове у меня ни в какую не связывались, и я просто отупела от всех линий рассказа Ахата. Я встала, достала из кармана пуховика свои сигареты и тоже закурила. Я решила больше ни о чём не спрашивать, только слушать. А брат, вальяжно и гордо, внезапно перестав рыдать, с невкусно наигранным пафосом рассказывал мне о князьях, коими являлись мои родители, растерявших всё своё имущество и алмазы, тогда как сестра, перебивая его, кстати довольно бесцеремонно, всё время пыталась перевести тему с родителей на меня. Но Ахат настолько явно не давал никому из нас говорить и спрашивать, что я всё же решила, что тут что-то не так. Тем более, истории, которые он мне поведал более, чем театральны. Всего за тот вечер не расскажешь, но я увидела, как сильно разнятся брат и сестра. Как откровенно Халида не уважает Ахата, и как брату совершенно наплевать на сестру. Между делом, Ахат постоянно называл меня «Эдя», что означало на их языке, как он пояснил, старшая сестра. И делал Ахат это так подчёркнуто, что мне делалось слишком уж не хорошо.

Раздался резкий звонок на моём мобильнике, и я взяла трубку.

– Номер квартиры, в которой ты сидишь, скажи.

Голос сына был суровым. Я растерянно посмотрела на брата, потом на сестру.

– Это твой сын? – спросила она.

– Восьмая, – ответил брат и тут же побежал встречать его.

– Кем работает наш брат? – спросила я, пользуясь минутой его отсутствия.

– Он актёр, но это в прошлом. А сейчас он ивентом занимается.

Актёр?! Так вот откуда эта жажда всеобщего внимания и умение держать внимание на себе. Постановка голоса и мизансцены, хотя довольно неловкие и неуместные. Чрезмерная эмоциональность и некоторая напыщенность.

– А ты? – спросила я её.

– Медицинский туризм. Я волонтёр. Директор ТНТС по Казахстану.

– У него нет жены? – торопилась я, ясно понимая, что, когда Ахат вернётся мы уже не поговорим.

– Они не женаты. Она сейчас тоже придёт. Её зовут Бота. Он живёт у неё с осени.

– Живёт у неё? – переспросила я.

– Да, это её квартира. Она здесь хозяйка.

В прихожей появилась понятная возня, и Ахат вошёл, громко рассказывая о встрече с моим сыном:

– Я выбегаю ему навстречу, а он мне: «О! Мама, только мама -мужик!». Такой милый человечек.

Несмотря на открытую театральность сказанного, мы все рассмеялись, и Еркен заглянул в комнату. Первым делом он внимательно вгляделся в моё лицо и, убедившись, что я в порядке, поздоровался с Халидой. Еркен выглядел слегка растерянным, но счастливым. Я поняла, что он тоже погрузился в счастливое потрясение этого вечера, увидев нас троих воочию. Его страхи тут же рассеялись, но пронзительное нескрываемое изумление не сходило с лица. Я с гордостью и любовью наблюдала за своим сыном. Высокий, красивый, крепкого телосложения с явными буграми крепких мышц. Лицо у него полудетское, изумлённое с красивыми миндалевидными чёрными глазами под густыми выпирающими бровями, нос с легкой горбинкой и широкой космической улыбкой маленьких припухлых губ. От него всегда веяло удивительным обаянием, которое тут же отметила моя сестра. Мой сын был уверенным и предельно вежливым. И только его никому незаметные короткие взгляды на меня поясняли о его страшном потрясении, с которым он боролся достойно. Я вяло улыбалась, глядя на него. Надо сказать, что его присутствие всегда вселяло в меня силы.

И теперь Ахат переключился на Еркена. Я видела, как мой брат снова рыдал и смеялся, и всё старался понравиться моему вконец растерявшемуся сыну. Ахат был нежен и весел с ним, однако по дрожи его рук я понимала, что ему это нелегко даётся. Халида снова брызнула баллончиком себе в глотку и закурила. Я видела, что она не может справиться с напряжением и предложила ей сфотографироваться. Она с удовольствием сделала «счастливую моську», и я щёлкнула для нас обеих пару снимков.

Но тут пришла Бота. Очень грузная женщина в очках с плотно сжатыми тонкими губами и сердитым взором. Увидев её, я отметила про себя, что это довольно странный выбор для такого франта, каким являлся мой маленький щёголь – брат. Что-то недоброе было в этой женщине, она вела себя так, будто она мать Ахата, почти не глядела на нас всех, и только указывала моему брату на грязную посуду и накуренные пепельницы. Он тут же послушно принялся мыть посуду и проветривать комнату, время от времени плача, как ребёнок. Скажем так, Бота мне не понравилась и вызвала у меня какое-то странное чувство. Она вела себя довольно – таки бестактно и холодно.

«Зачем он женат на ней? – пронеслось в голове, – Она не просто не пара ему, но даже не подруга». Однако я не позволила себе развивать эти мысли, и довольно скоро мы с сыном уехали восвояси.

По дороге мы с сыном ни о чём не говорили. Уже почти подъехав к моему дому, Еркен спросил:

– Как ты себя чувствуешь, мам?

Я заплакала, и он замолчал.

Когда я вошла домой, меня с нетерпением ждал муж. Тлек волновался больше обычного, и только теперь я поняла, что он позвонил нашему сыну, потому что не на шутку боялся за меня.

– Как всё прошло? – спросил он.

И я, стараясь показать всё наилучшее, рассказала только, что я дочь потомков Кашгарских князей, потерявшаяся по случайности. Тлек взглянул на меня как на безумную, но тут Еркен сбил его с толку, рассказывая о смешном, маленьком, плаксивом дядьке, похожем на знаменитого персонажа из «Алладина», колдуна Джафара, и который выпендривался перед ним своим княжеским происхождением, не подозревая, что Еркен очень хорошо знал и помнил его.

Как я говорила раньше, в юности мой сын был наркоманом. И мы с Тлеком боролись с мыслью, что наш сын в беде, как все созависимые люди, не желая верить, что эта беда коснулась и нас. И тем не менее с четырнадцати до двадцати четырёх лет мой сын был наркозависимым.

Всё это происходило будто в другой жизни. Я уже и думать – вспоминать о ней забыла. И лишь однажды, устав искать его по подвалам и подворотням, истощённая слезами и горем, я отдала его в центр реабилитации наркозависимых, откуда он вернулся, слава Богу, здоровым человеком. Мы немало сил вложили в его выздоровление и ещё больше молитв, поэтому Еркен не просто вернулся здоровым, но и поступил в университет и остался работать в этом центре. По истечении нескольких лет мой сын стал заведующим отделением, а потом и региональным директором.

Так вот, оказалось, что Еркен хорошо знал Ахата, так как они в те времена не раз пересекались на тропах наркомании.

Я с изумлением глянула на сына. Так вот что это за запах, так хорошо знакомый мне, который исходил от одежды моего брата! Огорчение тихо укололо моё сердце.

– И дядька этот, пап, как видно просто в край обкуренный явился маме, -продолжал, смеясь, Еркен, – он такое кино гонял, плакал и плясал, такую бредятину плёл про князей и их род, что у меня крыша чуть не съехала! Представляешь, пап, он никого из нас не видел, а его сестра чуть не сгорела от стыда. Бедная, она бледнела при каждом его выпаде.

Он рассмеялся, и в глазах его блеснули слёзы. Мне бы тоже засмеяться с ним, но я не смогла. И правда, версий моего исчезновения из семьи потомков князей было около пятидесяти. И все они были довольно красочными, экспрессивными и очень трогательными. Каждую из историй Ахат сопровождал горючими слезами и молитвами на арабском, постоянно подчёркивая, что он добрый мусульманин.

– А ещё, пап, они все трое, просто ужас как похожи! – продолжал мой сын, – Мама, кто они по нации? Индусы?

Сейчас он был, как ребёнок. Баловался и смеялся, но я понимала – это тоже шок. При всём том, что он увидел в квартире Ахата, он не мог справиться с шоком. Но это и всё остальное, что я слышала, теперь проплыло мимо меня, я уселась на диван, расслабив все свои части тела. В голове стучало, она будто наполнилась водой.

– Уйгуры, – коротко ответила я, и мои мужики в один голос воскликнули:

– Уйгуры?!

О, почему мне так трудно было произнести это слово? И почему они так восклицают?!

– Ты моя сладкая, – ещё больше рассмеялся Еркен, обняв меня, как младшую сестру.

– Еркенчик, хватит, сынок, – попыталась я успокоить его, боковым зрением глядя на своего растерянного мужа.

– Ты моя русская уйгурочка! – не унимался сын. И вновь он стал прыгать как ребенок вокруг отца, рассказывая ему о тонкостях разговора с Ахатом, о напряжённой Халиде, и о странной даме, по имени Бота, которая, не сказав ни слова, выгнала нас всех.

Еркен только дома был таким. На работе только при его виде все вытягивались в струночку, его очень боялись, и всем вокруг он казался очень уж суровым Еркеном Тлековичем. А здесь, в своём доме, он всегда был дурачок. Игривый, ласковый баловень, прыгающий так, что половицы пола едва выносили это дитятко.

Я закрыла глаза. Где-то далеко гудел ветер, сильный и порывистый, он почти сбивал с ног ребёнка, чуть присевшего на корточки в пустынном поле. Девочка крутила головой по сторонам и искала глазами хоть кого-то, кто услышал бы её. А рядом с ней развалилась на чёрной промерзшей земле высохшая намертво чёрная коряга. Тогда Девочка встала и, слегка покачиваясь, подошла к этому иссохшему во времени своего прошлого корню мёртвого дерева. Затем она снова посмотрела по сторонам и беспомощно присела на колени, опираясь на корягу маленькими ладонями.

Тлек взял тонометр, и Еркен, быстро сообразив, измерил мне давление.

– На сегодня хватит впечатлений, – слегка нахмурившись, сказал Тлек, глядя на цифру сто восемьдесят на сто.

Сын сразу притих, дал мне лекарство, сложил тонометр, положил мне под голову подушку и укрыл пледом.

На следующий день Халида улетела в Стамбул по работе, а я осталась домысливать нашу довольно странную встречу.

Мы все думаем, что живём, как нам нравится. А вот и нет. Мы все создаём себе то, что как нам кажется, спасёт нас от наших страхов. Боясь одиночества, я создала себе крепкую и сильную семью. Тлек, среднего роста пожилой человек, старше меня на семнадцать лет. Он казах, глубокий, думающий, с круглым благородным лицом и копной серебряных прядей на большой голове. Сын Еркен. Дочка Эрика. Она среднего роста, стройная, длинноногая, с высокой грудью и кудряшками вокруг круглого миловидного личика. В день смерти моей биологической матери она вышла замуж за низкорослого коренастого спортсмена с маленькими зелеными глазами и кучей комплексов. Влад – добродушный и тихий, на фоне её был как младший братишка, но она выбрала его, и я настояла на свадьбе. Они хотели съехаться и просто так жить вместе. А я испугалась, что Эрика чуть позже будет покинута им, и мне не хотелось, чтобы она жила с мужчиной без брака. Скорее всего я чувствовала, что их связь не будет долгой. В день их скромной свадьбы 11 октября 2019 года около одиннадцати часов по полудню было довольно пасмурно, и я вышла самостоятельно наряжать лентами свою машину, так как молодые захотели ехать в ЗАГС на моей машине. Несколько раз я с недоумением повертела в руках яркие ленты, прикидывая, как их крепить и ощутила дикую тоску. Что-то глубокое и горестное разрывало в то утро мою душу, и я подумала, что мне так горько за скорую свадьбу. На часах было одиннадцать двадцать и там, в другом измерении моей жизни Халида в слезах каталась меж стен в коридоре больницы, где только что умерла наша мать. Но я этого не знала и медленно стягивала розовые ленты на высоком белом капоте, старательно крепя к ним могучие коралловые розы степлером. А Халида трясущимися руками набрала номер Ахата и сквозь слёзы сухо сказала:

– Ахат, мама умерла. Приезжай.

А по одинокой сырой улице под серым окоченевшим небом к той же больнице шёл высокий молодой юноша с глубокими карими глазами, как у оленёнка. Волнистые тёмные густые волосы, коротко остриженные, гордо несли на себе бархатный пяс, этакую маленькую круглую шапочку, которую носят именно ингуши. Это её старший сын. Сын Халиды Ислам. Ему шестнадцать. Младший Али четырнадцати лет оставался в тот день дома. Я тогда ещё не знала этих ребят. Как не знала и Халиду, и Ахата. Тогда только начинало плавиться моё прошлое тонкой прозрачной перегородкой в двух таких разных измерениях.

Крепко стянутые розовые и коралловые ленты с розами празднично заиграли на мельком выглянувшем солнце, и я улыбнулась. Лёгкий ветерок, как прикосновение Бога, коснулся моих волос, и на глаза проступили слёзы. «Что со мной? Что за тоска?!» – подумалось мне тогда. Но ответа на свой вопрос я не знала, и я натянула между двумя конусами ярких лент белый треугольный кружевной платок, в центре которого умостила яркий весенний букет маленьких полевых цветов. Совсем скоро приехали молодые и несколько машин с родственниками и друзьями жениха. Я наспех влетела в дом и, как истинная христианка, взяла в руки материнские иконы Христа Спасителя и Божьей Матери. Вошла сватья Елена, и я дала ей в руки икону Божьей Матери. Мы вдвоём с ней встали перед нашими детьми. И я произнесла недолгую, праведную речь родительского благословления, окрестив иконой Христа Спасителя Влада, в тот момент, как Елена окрестила иконой Божьей Матери мою дочь.

Глава 5

Ночь тянулась долго. Я то спала, то всхлипывала. Вставала, пила воду, курила и снова ложилась. Из головы не шли лица брата и Халиды, рассказы о родителях, о брошенном Адыле, о горе матери, которое она прятала всю жизнь от своих детей, накрывая стол каждый год в день двадцать восьмого октября. Мозг тщетно пытался собрать всю информацию в кучу, чтобы создать хоть какую-то историю случившегося в далёкие семидесятые.

Я была единственным и часто одиноким ребёнком у своих родителей. Часто слонялась между взрослыми тётками своей матери Полины, слушала их рассказы о жизни в годы войны, о голоде, о их собственной жизни. Мои старшие двоюродные брат и сестры были хорошими няньками мне, когда я была крохой. Но когда я стала постарше, им не было до меня дела. И я тогда бредила о сестрёнке. Чтобы она была неразлучно со мною, чтобы говорила со мной обо всём на свете, и чтобы в её лице я всегда могла видеть своё лицо. Чтобы было кого любить бесконечно долго. Мы бы любили одни и те же фильмы, вместе гоняли бы на велосипеде, и она обязательно бы помогала мне делать разные поделки на праздники. Я бы водила её за руку по улицам и следила, чтобы сандалики не расстегнулись случайно или же чтобы она не споткнулась. А ещё у нас бы был один на двоих любимый цвет – лиловый, и на двоих одна мама.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.