Ариана Кох
Навязывание

© А. Кох, 2022

© С. Городецкий, перевод на русский язык, 2022

© Suhrkamp Verlag Berlin, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Гость сидит за столом и ест дольки мандарина. Увидев что-нибудь чересчур маленькое, я морщусь и кладу руку на сердце – или туда, где оно по моим представлениям находится. Меня всегда без труда отвлекали от всяких козней, показывая мне миниатюры.

Гость утонченный, настолько утонченный, что едва не растворяется в воздухе. Поначалу я этого не заметила, потому что он ловко умеет притворяться. Такие, как гость, находятся в большой опасности. Он легко может подпасть под влияние какого-нибудь одержимого. Например, мой прадед был признанным предводителем сектантов. К сожалению, мне не довелось познакомиться с ним лично. От него мне осталась одна-единственная фотография, на которой он сидит за своим письменным столом с ровным пробором в волосах и устремленным в будущее визионерским взглядом. Вдобавок меня поражает, что его проповеди были вольной импровизацией – он ронял на кафедру Священное Писание, раскрывавшееся словно по велению Всевышнего в произвольном месте и тем самым определявшее тему его выступления.

Прадед наверняка сказал бы, что надо знать содержание раскрывавшейся страницы, ведь человек – лишь раб Божий, которому не остается ничего, кроме как следовать Его воле.

Рядом с городком, в котором я располагаюсь, словно в саркофаге, стоит высокая гора, смахивающая на пирамиду, однако в отличие от чуда света внутрь войти нельзя и к тому же она покрыта снегом. Если уж очень хочется, можно на нее взобраться. Лично я пока с этим не спешу, мне даже думать об этом не хочется. Многого оттуда все равно не увидишь, так что я предпочитаю оставаться у подножия. Некоторые побаиваются отбрасываемой горой тени.

В городке я знаю всех, но обычно веду себя так, будто ни с кем не знакома. Что-нибудь да происходило со мной почти на каждом углу, одна жизненная пора наслаивается на другую. Люди собираются в баре «Ротонда», находящемся совсем неподалеку от моего дома. Изначально предполагалось, что он проработает всего сто дней, но из сотни получились тысячи. Официанты меняются еженедельно, один ужаснее другого, но волосы у всех затянуты в пучок, да и в остальном нельзя сказать, чтобы здесь хоть когда-нибудь происходило нечто интересное. Я всегда знала, что неблагодарна. Родители довольно рано сообщили мне об этом, и я никогда этого не отрицала.

Гость был кем-то неведомым, возник ниоткуда. Вышел из поезда, качнув чемоданом, и наши взгляды встретились. Уж не знаю, сам ли он додумался приехать сюда. Я стояла с другой стороны перрона, собираясь уезжать. Во всяком случае слонялась по вокзалу, присматриваясь к пунктам назначения, в которые я потенциально могла бы отправиться. Однако в поезд я никогда еще не садилась.

Не стану отрицать: гость показался мне знакомым, когда я впервые взглянула на него сквозь очки в золотистой оправе… или, быть может, он сам тепло посмотрел на меня сквозь линзы своих очков, стоя на другой стороне перрона, в то время как мы оба знали, что приехали из противоположных концов и завтра или, в крайнем случае, послезавтра снова разъедемся в разные стороны? Именно этот взгляд гостя и запомнился мне, теперь я ищу его в глазах других людей и порой нахожу, сегодня ведущий передачи по философии так же взглянул на молодого французского писателя.

По радио сказали, что звери в зоопарке отвыкли от людей и бросаются в бегство при малейшем движении со стороны человека, прежде всего фламинго. Мне понравилась мысль о том, что пока люди ходят по зоопарку, животные бегут куда подальше.

Потом началось интервью с руководителем туризма в городке – где я родилась не по своей воле и где не собираюсь умирать, – там говорилось о необходимости развивать туризм за счет позиционирования городка в качестве крупного города. Эта идея показалась мне до того бессмысленной, что я не знала, чем заняться. На покрытой искусственным мрамором стойке бара «Ротонда» щедро разложили крошки рогалика. На солнце они отливали золотом. Гора, продолжал руководитель туризма, конечно, привлекает многих, но канатная дорога уже старая, вагончики опасно покачиваются, необходимо поскорее все обновить.

В бар я захожу не каждый день, но в то утро краткая встреча с гостем заставила меня выйти из дому и отправиться на его поиски.

По улице двигались люди, которых я воспринимала лишь силуэтами. Увидела покорную мать, которую тянул за руку капризничавший ребенок. Скрестив ноги под стойкой из искусственного мрамора, я представила себе, что в городке живут только крошечные люди, ездящие на крошечных велосипедах и пьющие ристретти из малюсеньких чашечек. Саму «Ротонду» я могла бы легко положить на ладонь и, крутя, рассматривать со всех сторон, сидящие у стойки стали бы с криками хвататься за нее, их крохотные напитки попадали бы капельками на мои джинсы. Люди смотрели бы на меня, широко раскрыв маленькие глаза, когда я стану разламывать ротонду, как пончик. Я представила себе, что маленький городок будет все уменьшаться и уменьшаться, пока не превратится в крохотную точку, только я останусь большой и уже не смогу в нем уместиться. Тут я поняла, что так оно и есть.

По радио говорили о растущих случаях насилия против обслуживающего медперсонала. Официант сделал потише, и голосов не стало.

Люди лежат под козырьками крыш, кто в спальных мешках, кто в палатках, кто в спальных мешках и палатках. Вещи они обычно хранят в дорожных отверстиях, прикрытых небольшими люками. Мне нередко доводилось видеть, как они вылезают оттуда, таща за собой бесформенную поклажу. Люди приобрели тот же цвет, что и дома, у которых они лежат, стали серыми, как асфальт, а их палатки и спальные мешки переливаются неоновыми цветами по всему городу. Зимой появляются бригады в оранжевых жилетках, которые ищут бездомных и приносят им продукты, а иногда и хозяйственные тряпки.

Одна женщина часто попадалась мне на глаза. Днем она безупречно одета в светло-серое пальто и спешит по улице, словно идет на работу. С наступлением сумерек она в истрепанных тренировочных забирается в спальный мешок и смотрит оттуда на меня притупленным взглядом, а я смотрю на нее, когда перехожу улицу, направляясь из «Ротонды» домой или наоборот. Мы не разговариваем, объединяет нас только взгляд.

В конце улицы – где эта женщина иногда устраивает себе временное спальное место – стоит мебельный магазин, специализирующийся на диванах. Мебельный можно даже было бы назвать диванным, так тесно выстроены диваны на витрине. Часы работы продлили до позднего вечера, чтобы люди могли приходить после работы. Нередко туда заглядывают пары, посидят на одном диване, на другом и потом выходят из магазина, удивляясь сделанному приобретению. Уже скоро им домой привезут гору ваты. Скоро перед их домом остановится фургон. Скоро двое парней вытащат гору ваты из фургона, поднимут ее по лестнице, стукаясь то тут, то там. Скоро гора ваты встанет в квартире пары, которая с недоверием сядет и утонет в ней.

Порой мне не хотелось бы иметь такое хорошее зрение. Но тогда бы я, наверно, не увидела гостя, держащего чужие ему монеты в световом луче у круглой барной стойки «Ротонды». Мы сидели напротив на безопасном расстоянии, часами потягивая пиво. Один на одном конце «Ротонды», другая – на другом. Ось взгляда пересекала окружность и соединяла нас, как две точки, проходя через центр – официанта, переминающегося с ноги на ногу. Возможно, я не в первый и не в последний раз проводила в «Ротонде» такие линии. Вообще в этом городе уже не спят, большинство сидит у стойки, потягивает алкоголь из оловянных стопок и размышляет, с кем бы пофлиртовать. Я часто предчувствую линии, которые в будущем соединят сидящих у стойки, потенциальные точки пересечения секущих. Когда кто-то пытается приблизиться ко мне, я обычно перемещаюсь по кругу в противоположном направлении, чтобы мы никогда не встретились, всегда оставаясь на одинаковом расстоянии. Время от времени и мне приходят письма от незнакомых мужчин, где те сообщают, что обратили на меня внимание, хотя и не знают, кто я, дескать, поймали мою многообещающую улыбку и уверены, что она была адресована им. При всем желании не припоминаю, чтобы я когда-нибудь улыбалась.

Гость ходил кругами, напоминая клейкую ленту для ловли мух. Ему явно требовалось жилье, только он этого, похоже, не понимал. Сновал вокруг «Ротонды», спускаясь по улицам, забираясь на гору.

Во всяком случае мне было немного не по себе.

Внезапно я стала замечать его повсюду, словно никаких людей, кроме него, не было, словно он вечно будет бродить по городу, покачивая чемоданом, и наблюдать за разрывом в облаках, куда пробивается лунный свет. Останется серебристым силуэтом.

Я ненадолго отложила бинокль, чтобы этот образ запечатлелся на сетчатке, как гаснущая на ночном небе молния.

Дом у меня очень большой, хотя по внешнему виду не скажешь. Дом гигантский, пусть и меньше горы, четко вырисовывающейся против света. Дом мне не принадлежит, я лишь присматриваю за ним, чтобы он не рухнул. Когда-нибудь он перейдет моим брату и сестрам. Когда-нибудь мне придется оставить его, быть изгнанной, когда родственники заявят на него свои права. У родственников есть деньги, и они вправе говорить, что дом должен принадлежать им. Родственники могли бы стать крупными собственниками, а я только охраняю руину. Родственники въедут в дом, начнут реставрировать и перестраивать его, сделают его другим, нежели теперь. Возможно, он станет еще больше, выше и уж точно роскошнее. Его наверняка перекрасят в другой цвет.

Вообще этот дом менялся вместе со мной.

Когда родители несколько лет назад поселились в нем вместе с моими братом и сестрами, я соорудила небольшую канатную дорогу к соседнему дому и обменивалась письмами с соседским ребенком. Иногда мы показывали друг другу что-нибудь из окна – безмолвный разговор вещей, танцующих за стеклами. Например, я сначала увидела плюшевого белого медведя, потом ножницы. А ответила плюшевым осликом и не поддающейся описанию работой, сделанной мной в детском саду. Повзрослев, я перерезала веревку, так что она упала на кустарники, проведя по саду неровную линию. Меня гложет чувство, что никакого повода для этого не было, контакт с соседским ребенком прервался навсегда.

Кошки тоже появлялись и исчезали, их переезжали, откармливали, кастрировали. Помню Рембо, Цезаря и Наполеона. То один, то другой главенствовали над садом, гордо прохаживаясь средь листвы с поднятым хвостом. Вечно отстаивали свою территорию, в воздухе пахло их мочой, а попытки родителей передвинуть кошачьи туалеты с помощью высаживания перца успехом не увенчались.

Сегодня все кошки мертвы. Их жизни прошли в садах.

Я еще здесь. Живу, как кладбищенский сторож, среди не принадлежащих мне стареющих вещей. К стенам лучше слишком уж не прислоняться. С фасада падают камни, а палисадник покрыт листвой, грязью и снегом.

Что до меня, то мне не нужны ни дом, ни вообще архитектура, потому что я в ней не разбираюсь. Мне можно было бы просто что-нибудь показать, заявив, что это дом, и я бы поверила. Меня никогда не интересовала архитектура, хотя живу я в самом причудливом доме городка. В том, что касается стен, я прямо-таки слепа. Пока мне под ноги не упала штукатурка, я даже не замечала, что мой дом оштукатурен. Зато я умею смотреть сквозь стены на сидящих за ними людей, словно заглядывая в открытый с одной стороны кукольный дом.

Сидящих за стенами людей – в отличие от их дома – я всегда прекрасно помню. Их колоритность, их одежду, как они спускаются по лестнице или встают из-за стола и включают плиту. Должна признаться, что я редко впускаю людей к себе домой, но воспоминание об их пребывании тянется следом по всем комнатам. Хотя родители и уехали, но их способ заполнять пространство остался.

Дед однажды построил кукольный дом, в котором был и электрический свет, и выключатели. Когда я раньше гостила у дедушки с бабушкой, то одним из моих излюбленных занятий было касаться крошечных выключателей, освещая и затемняя кукольную гостиную с крошечными торшерами и люстрами с узорчатыми абажурами. Кукол я не трогала. Помню, они лежали под одеяльцами на деревянных кроватках, им полагалось спать. Потом выключатели сломались, ведь, кроме меня, у деда было еще девять внуков и внучек, не менее страстно жавших на них.

Интересно, почему людям нравится все маленькое. Боюсь, тут есть какая-то связь с тем, что у людей есть маленькие дети, за которыми надо присматривать, чтобы они не умерли с голоду.

Есть те, у кого нет дома, но хочется им обзавестись, и те, у кого он есть, но кому он не нужен. У некоторых дома некрасивые, у некоторых есть альтернативное жилье, например, жилой фургон, палатка или спальный мешок. Границы между категориями жилья подвижны, как и вообще все границы. Однако можно сказать, что кто-либо временно завладевающий – не принадлежащим ему – местом жительства, с одной стороны, переступает эту подвижную границу, и поэтому, с другой стороны, его можно назвать гостем.

Однажды у меня был друг, которому нравилось, что я постоянно начинаю предложения со слов «с одной стороны» и «с другой стороны», неправильно используя эти обороты. Вместо того чтобы представлять противоположные мнения, я все время утверждала одно и то же.

С одной стороны, «Ротонда» – это военное сооружение, с другой – оборонительное укрепление, из которого можно наблюдать за врагом с безопасного расстояния, например, в бинокль. Если, с одной стороны, нет никакого желания сблизиться с врагом, то, с другой стороны, можно выпустить в него стрелы. У стоящего в «Ротонде» открывается вид на всех врагов или подданных, если они у него есть. Стоя в «Ротонде», можно легко притвориться, будто они есть, даже если их нет. Вокруг «Ротонды» вполне можно представить себе наполненные водой рвы. «Ротонду» стоит посоветовать тем, кому надо уметь почувствовать себя выше других.

Официант «Ротонды» сейчас притворяется, будто не слышит, что я попросила очередное пиво.

Там, откуда приехал гость, его больше нет. Там, где он был, остался только негость. Там, где гостя больше нет, у кого-то образовалась пустота, возможно, звенящая пустота. Кто-то вынужден мириться с отсутствием гостя. Кто-то, вероятно, удивлен, кто-то опечален, а кто-то рад.

Все, чего гость мог бы добиться здесь, он, наверно, не добьется там. Здесь не было недостатка ни в чем. Здесь гостя никто не ждет. Здесь и так всего в изобилии.

Только «Ротонда» медленно разваливается. Приклеенные к стенам золотистые обои все больше отстают от них, да и у тех, кто пьет, сидя у круглой стойки, образуются морщины, сначала только у глаз, потом у рта. Когда-нибудь их второй подбородок дотянется до пивной пены. «Ротонда» все больше превращается в музей с окаменелостями. Иногда я представляю себе подписи, витрины, сосуды для этих окаменелостей: усатый художник; длинноволосая женщина с озабоченным лицом и платьем, похожим на рыбью чешую; женщина с волосами покороче, у нее из рук красиво падают напитки. Да, этим окаменелостям тоже нужен дом.

Всю свою жизнь меня одолевает страстное желание распрощаться, однако я так и не уезжаю. Всю свою жизнь я думаю и говорю об отъезде, но я по-прежнему здесь. Я – самая старая окаменелость и ненавижу этот городок настолько, что мщу ему, не уезжая отсюда, даже если постоянно притворяюсь, будто уеду. Я – самая старая окаменелость, и даже если меня будут коленопреклоненно просить уехать, я все равно останусь.

Может быть, гость – единственный, кто понял разницу между возможным и реальным. Может быть, ему никуда не хотелось ехать, и он хотел остаться на всю жизнь, но сумел предпочесть неизбежное нежеланию.

Я думала, мне надо сказать гостю, что он может гордиться собой, поскольку понял нечто, до чего ни за что не додуматься полному окаменелостей городку – даже если интерьер посыплется им на черепные коробки. Я думала, что могу рассказать гостю о своем возможном отъезде, чтобы он предсказал мне его выполнимость. Во всяком случае, я надеялась, что – если я сближусь с гостем – мне передастся немного его отстраненного бытия, и оно волной выплеснет меня из городка. Короче говоря, мне требовался специалист.

Порой я думаю, что мне больше не следует говорить об отъезде, поскольку я и так слишком много о нем говорила. Я говорю об отъезде каждый день и никогда не устаю от этого. Интересно, можно ли остановиться где-нибудь, если все время говорить об отъезде. А тот, кто все время собирается оставаться, внутренне давным-давно уехал, не так ли?

Можно и остаться с кем-нибудь, уехав с ним.

Все могли бы уезжать, нигде не оставаясь.

Все могли бы остаться, причем как раз там, где сейчас находятся.

Соскользнув с барного стула, я обошла половину стойки и остановилась перед гостем с противоположной стороны, но при всем желании не вспомню, как я прошла этот путь в половину окружности. Сделала я два или сто шагов. Я думала, что умру, когда дойду, или что гость исполнит танец, который меня рассмешит. Итак, я стояла перед ним, перед гостем, поднявшим проходивший сквозь очки взгляд и остановившим его на мне, так что я сразу попала в свет его зрачков. Его волосы, тогда еще короткие, стояли ежиком. Если б я только знала, как они способны отрастать. Когда я подошла, гость не затанцевал, а лишь спросил: «Хочешь детей?» Или, возможно, задал какой-то другой вопрос, найденный им на последних страницах небольшого, совершенно устаревшего разговорника. Смеяться мне не захотелось. Стоявший в центре круга официант повернулся к нам, держа по бокалу пива в каждой руке, и поставил их перед нами на стойку, так что пенные верхушки качнулись в нашу сторону.

На госте был дождевик без молнии – пончо, которое мне доводилось видеть лишь на детях. Я вспомнила, что, когда пытаешься надеть такой дождевик, некоторое время никак не можешь найти выход, то есть отверстия для головы и рук, поэтому машешь руками, не ориентируясь в пространстве, и только потом снова отыскиваешь свет. Во всяком случае, конечности гостя растерянно выглядывали из отверстий дождевика, а сам он, казалось, ждал моего ответа. Тогда я сказала, что он совершенно не понравится моим брату и сестрам. Он кивнул.

Ограниченность отведенного нам времени уже витала в воздухе над баром. Жаль, что начала событий всегда проходят незамеченными, а окончания стучат по всему телу. Последнее, о чем я подумала, прежде чем попасться в его лапы, что надо быть осторожнее и не попасться в них.

Я вела его по улицам без всякого поводка, тем не менее он добродушно шел за мной в развевающемся дождевике. И внезапно пути, которыми я ходила тысячу раз, стали другими. От его взгляда вещи сжимались или вырастали, пространственные перспективы и цвета менялись, как у хамелеонов, моих любимых животных. Ножки у них похожи на клещи, которыми они держатся, прямо-таки впиваются в ветки. Если они и двигаются, то словно на замедленном повторе, вращая глазами во все стороны. Я представила себе, что если б у меня был хамелеон, то он сидел бы на моем плече и распугивал прохожих, время от времени быстро высовывая язык.

Я показала на таблички с направлениями, по которым можно отправиться в путь, что я однажды и сделаю, сообщила я гостю. Гонконг, Париж, Будапешт. Мне показалось, что, когда гость взглянул на таблички, на него опустилась туча, но он лишь дружелюбно кивнул. Мне нравилось в госте то, что я никогда не знала, действительно ли он меня понимает.

Я показала на гору, он смотрел на нее, прикрыв глаза ладонью, пальцы-кисточки отбрасывали тонкие тени на его лицо. Взглянув на него сверху вниз, я подумала, почему у него под дождевиком, который при ближайшем рассмотрении напоминал палатку, такая легкая обувь, почти сандалии, хотя зима уже на носу.

Внезапно мне вспомнилось, как однажды мы с отцом вышли на улицу в сильнейший мороз, земля была покрыта льдом, и отец убежал, быстро надев на ботинки ледоходы, а мне пришлось скользить по льду за неимением надлежащей обуви. Мы бежали по лесу, он – уверенными шагами, а я рядом с ним размахивала руками в воздухе, едва удерживая равновесие. Отец ни разу не обернулся и, похоже. даже не замечал моего бедственного состояния.

Я сказала гостю: ты когда-нибудь приезжал туда, где ни разу не был, и чувствовал, что однажды уже бывал в этом месте? По крайней мере, у меня – куда бы я ни пошла – все время всплывают какие-то воспоминания. Поэтому мне приходится с большим разочарованием признать, что наш мозг все время ищет в незнакомом знакомое, вместо того чтобы целиком отдаться на волю неведомому.

Гость улыбнулся и образовал пальцами треугольник, однако я не разобрала, была ли то крыша или пирамида, или он просто слегка вытянул пальцы от скуки. Мы вошли в тень от горы, остановились у моего дома, самого большого в этом маленьком городке. Порой я подумывала поставить вокруг дома изгородь. Ничего, если я скажу, что даже размышляла об отпугивающей кошек сирене?

Я вовсе не собиралась приглашать его к себе. У меня и в мыслях не было превращать свою единственность и неповторимость в двойственность. Однако, согласно бытующему мнению, положено принимать гостей. Особенно если они слоняются, не зная, чем заняться. Сама я прекрасно знаю, чем себя занять. Фантазия у меня бьет через край, так что, подумала я, можно и поделиться ей в качестве исключения.

У моего дома стоят два льва-охранника, пасти обоих широко раскрыты, лапа у каждого покоится на шаре, но гость их не испугался. Я сказала ему: ты, конечно, можешь остаться у меня, но тебе придется принести себе матрас, если не хочешь спать на надувном, из которого постоянно выходит воздух, так что в итоге спишь на полу, точнее, не совсем на полу, потому что у меня есть однажды позабытый кем-то персидский ковер, который ты вполне можешь взять и спать на нем, если хочешь заработать себе ригидность затылка.

Так что гость понес через весь городок розоватый матрас. Предполагаю, что гостю его одолжила женщина в светло-сером пальто. Иногда он ставил матрас на парковую скамейку, немного отдыхал, снова посматривал на гору, которая, как и прохожие, отвечала ему безучастным взглядом.

Я была не настолько вежлива, чтобы помочь ему донести чемодан. Он справлялся с ним, тяжело дыша и слегка согнувшись, заваливаясь то налево, то направо. Затащил его вверх по лестнице, ступенька за ступенькой, сдирая кожу о стены и, наконец, вошел в квадратную комнату, заставленную сломанными пылесосами. Гость положил матрас между болтающимися хоботами пылесосов, которые ночью станут тайно принюхиваться к нему, о чем он тогда еще не подозревал.

Гостя я приняла, потому что живу в доме с десятью комнатами, располагаясь лишь в девяти из них, так что одна пустовала. Мне постоянно звонили интересующиеся ей, хотя я никогда не давала официальных объявлений. Потом я перестала отвечать на звонки. Комната покрывалась пылью, и я подумала, что ее надо переобустроить. В ней могли бы жить домашние животные или кочевники. Как-то раз я даже подумала о слуге. Раньше эта комната принадлежала человеку, который постоянно пребывал в разъездах, что хорошо мне подходило. Сначала она еще присылала регулярно фотографии и открытки. Потом связь с ней прервалась. Ее фамилия по-прежнему написана на почтовом ящике, однако она настолько выцвела и обветшала из-за солнца и дождей, что стала нечитаемой. А вот моя, наоборот, прекрасно читается.

Я никогда не задумывалась над тем, какую фамилию унаследовала. Никогда не удосуживалась узнать побольше о фамилии, которую мне суждено носить. Время от времени однофамильцы встречались мне в книгах, например, судья-женоненавистник, живший на стыке веков, одержимый исследователь паразитов или фирма, поставившая перед собой задачу производить оружие и рассылать его по всему свету.

Разумеется, и у гостя есть фамилия. Даже очень длинная. Настолько длинная, что ее не запомнить при всем желании.

Внезапно я снова вспоминаю историю, которую рассказывал за стойкой «Ротонды» усатый художник.

Однажды ему позвонил молодой человек и вежливо осведомился, можно ли бесплатно поработать у него подмастерьем на протяжении нескольких недель, мол, ему хотелось понаблюдать, как работает великий художник. Тот немного подумал и согласился. Подмастерье обрадовался и поинтересовался, есть ли гостиница неподалеку от места проживания художника. Художник сразу пригласил его к себе домой, поскольку жил на отшибе и никаких гостиниц поблизости не было. Подмастерье приехал уже на следующий день, в руках у него, когда художник открыл ему дверь, не было ничего, кроме маленького пластикового пакета. Подмастерье радостно обосновался в гостевой комнате и залез под одеяла, хотя они договаривались, что он привезет с собой спальный мешок. Художник немного удивился, но потом переключился на троих детей, которых воспитывал в одиночку.

На следующий день подмастерье хотел подняться в шесть утра, чтобы писать рассвет, но спустился вниз только в десять часов. Художник приготовил и предложил ему омлет из трех яиц, который тот принял, как нечто само собой разумеющееся. Поедая омлет, подмастерье изъявил-таки желание заняться живописью, но сообщил, что у него, к сожалению, нет никаких материалов. После чего художник освободил ему угол, поставил туда мольберт, холст и краски, чтобы угодить гостю. Тот сразу принялся писать, однако вскоре разочарованно сообщил, что среди красок нет черной. Художник объяснил ему, что редко пользуется черным, и на то есть особая причина. Подмастерье заявил, что эта причина его нисколько не интересует, ему просто нужен черный.

Художник отыскал для него драгоценный глубокий черный цвет, и подмастерье, выдавив весь тюбик на холст, принялся размазывать его руками.

Уже не помню, спала ли я в первые дни после того, как он у меня поселился. Помню, я дала ему полотенце, которое он неохотно взял своими когтями. Помню, он принес что-то из бесформенных пожиток, якобы нечто съестное, и отдал мне в руки взамен. Помню, я вздрогнула, когда меня коснулись его пальцы-кисточки, потому что подумала о том, как несколько лет назад упала в обморок, когда один юноша пытался взять меня за руку во время концерта. Помню, было приятно лежать среди множества человеческих ног.

Всю жизнь люди упрекали меня, что я слишком редко до них дотрагиваюсь. Хоть я и притягиваю людей, мне трудно от них избавиться. Пока все вокруг катапультируют толпы людей, легко поводя бедрами, я трясусь изо всех сил, но ни от кого не могу избавиться. Чаще люди смеются, когда я начинаю тряску. Или: именно тряска придает им смелости, чтобы больше не отходить от меня. Наверно, о моей тряске уже знает весь городок. В любом случае, тряску лучше совсем не забрасывать и продолжать трястись в профилактических целях, когда вокруг нет ни души.

Помню, в первое утро гостю не спалось, он сбежал на улицу, сделал несколько кругов, обошел дом и принюхался к нему. Я приготовила ему свое особое домашнее яство. Он сидел на балконе несмотря на стужу и поедал блюдо из яиц. Его глаза странно блестели, когда он благодарил меня.

Помню, он разговорился, сказал, что мой дом напоминает ему отцовский, который он со временем унаследует и перед которым тоже стоят две маленькие статуи львов. Помню, я ответила, что у меня львы не маленькие. Гость продолжил многословное описание отцовского дома. Голос его звучал громко и нежно, веки то открывались, то смыкались, голова покачивалась из стороны в сторону. Он описал мне подъездную дорогу, садовые домики, показывающиеся, когда сворачиваешь с проселка. За деревом виднеется главное здание, терпеливый дом, стоящий у обрыва и ждущий наступления лета и солнечного тепла. Дальше гость рассказал, что иногда он думает о том, каково было бы там жить, однако не сможет туда вернуться. Его отец потерял смысл жизни, и все его окружение тоже. Он сказал, что никогда не думал, будто потерянность настолько заразна, и ему очень жаль, но сейчас он больше не в состоянии говорить об отцовской потерянности.

Я сказала, возможно, все отцы – потерянные люди. Мой, например, никогда не искал чужого общества. В отличие от отца гостя вырос он не в доме с садом и статуями львов, а с тремя братьями и сестрами в небольшой городской квартире. У него никогда не было собственной комнаты, да и собственной кровати, ночевал он в гостиной на раскладывавшемся диване, опасаясь, что когда-нибудь диван внезапно сложится вместе с ним. В детстве ему не приходилось быть наедине с самим собой, и, возможно, по этой причине, сказала я, всю оставшуюся жизнь он искал и приветствовал уединенность, недолюбливая диваны.

Порой я не уверена, действительно ли говорила об этом. Ведь гость не понимает моего языка. Возможно, мы прочли наши истории в глазах друг друга.

Возможно, я рассмотрела потерянность в блеске его глаз. Земля на улице глубоко промерзла, как и время, все замерло, кроме гостя, поедающего блюдо из яиц.

В девяти комнатах, где не живет гость, порой скапливаются сундуки с моей фамилией. Некоторые я сложила, готовясь к отъезду. Теперь я забыла, что там внутри, и когда мне становится скучно, я начинаю фантазировать об их содержимом: гигантские торшеры, небольшой дрессированный медведь, пластмассовое ружье. Иногда мне кажется, что это вовсе не мои сундуки, что кто-то просто написал на них мою фамилию, чтобы не везти их с собой. Быть может их содержимое – словно по волшебству – превратится в нечто другое, стоит только как следует захотеть.

Гость предпочел бы немного подвинуть сундуки, чтобы в комнату пробивался свет. Ему нельзя менять обстановку, за исключением матраса, и лучше не дотрагиваться до моих вещей. Он должен платить за комнату, но ему нельзя приклеивать свою фамилию на почтовый ящик. Я не придаю значения интерьеру, но сохраняю его в точности таким, каким его оставили родители, даже если они давным-давно уехали. Дом они покинули едва ли не с легкостью, и теперь я живу, словно на болоте, среди оставленных ими вещей. Без особых проблем им удалось снять с себя ответственность за эти вещи, за меня. Вероятно, они просто очистили и утилизировали бы дом, если б я не настояла, что все должно остаться на своих местах. Мое существование никогда сильно не обременяло родителей, но и особо не обогащало. Возможно, порой им трудно было скрыть свое разочарование по этому поводу.

Если б дом загорелся, я не стала бы ничего выносить, но не покинула бы его.

Похоже, мой авторитет повысился, с тех пор как у меня поселился гость. Например, соседские дети, на которых я раньше не обращала никакого внимания, теперь – якобы по неосторожности – постоянно забрасывают мне в сад футбольный мяч, чтобы затем открыть входную дверь и поглазеть на гостя.

Гость сразу вскакивает и начинает предлагать им сладости, и я его не удерживаю. Какое мне дело, пусть травит соседских детей. Дети эти вполне нормальные, потому что маленькие, хотя не такие уж и маленькие – если как следует присмотреться, у них толстые ляжки.

Соседские дети глазеют, посасывая иностранные сладости, и не уходят с порога. Я подумываю прибегнуть к помощи метлы или жутковатых пылесосных хоботов. Но гость, опередив меня, со смехом старается взять детей на руки, отчего те разбегаются врассыпную.

Мой авторитет настолько возрос, что руководитель туризма написал мне письмо, сердечно поблагодарив меня за мой вклад. Он пишет, что отнюдь не все готовы заботиться о других, есть и некоторые жестокосердые одиночки, проживающие в огромных разваливающихся домах в ожидании смерти, которая часто приходит не сразу, отчего помещения в домах покрываются пылью, причем стены каждого помещения покрашены в свой неповторимый цвет – внимание, есть так называемые аферисты, которые ходят по городам, звонят в двери домов и предлагают бедным жителям чудовищные цветовые решения, – так вот в этих ярких и неиспользуемых помещениях скапливаются целые клубы пыли, а жестокосердые покупают один пылесос за другим, которые однако ломаются из-за огромного количества пыли, отчего у людей появляются коллекции сломанных, стоящих без толку пылесосов. Предполагается, что эти армии пылесосов все увеличиваются, и добром это не кончится. В любом случае, он чрезвычайно рад, что я вношу значительный вклад в борьбу с неподконтрольной популяцией пылесосов, давая приют бездомным, и люди с аллергией на пыль тоже будут мне благодарны.

Когда порой меня затягивает во тьму общемировых бездн, я звоню тому или другому знакомому и рассказываю ему, как живется с представителем дискриминированных маргинальных слоев, и когда у меня получаются особо яркие описания, я глубоко удивляюсь своей социальной и человеческой ангажированности, скрываемой мной за якобы скромным лицемерным покашливанием. Очень важно, чтобы гостю было хорошо, говорю я. Чтобы ему казалось, будто его несут на руках, будто он парит. Поэтому ни в коем случае нельзя жаловаться на привычки гостя или недоумевать по поводу его особенностей, а настоятельно приветствовать их и включать в распорядок дня, поучаю я по телефону.

А про себя думаю: пусть гость видится с другими людьми как можно реже. Он должен стать моим научным экспериментом, только моим. Нужно только как следует его кормить и дать понять, что я в доме хозяйка. И пусть не замечает, что платок у него выбился из-под куртки и тащится по полу наподобие хвоста.

Гостю со мной очень одиноко, успеваю подумать я, прежде чем лечь спать.

Поначалу человек еще старается, чистит зубы и закрывает крышку на унитазе. Поначалу человек делает вид, что здесь у него лишь временная остановка и скоро он отправится дальше. Поначалу человек ведет себя цивилизованно, как хорошо воспитанный родителями индивид. Мне с самого начала пришлось саму себя воспитывать и кормить – за исключением предоставленного мне дома, потому что доходов у меня никаких нет. Несмотря на это я целыми днями работаю. Иногда я даже не могу сказать, чем занимаюсь. Не то чтобы я искала работу, скорее, наоборот. С тех пор как появился гость, у меня полно дел, хотя хозяйством занимается он.

Когда он садится за стол со свежеприготовленным блюдом, мне хочется попробовать. Гость порывается вскочить и дать мне порцию, но я не возражаю против того, чтобы поесть прямо из его тарелки. Crema на приготовленном им кофе совершенно меня удовлетворяет, что я даю ему понять едва заметным кивком. Сам гость кофе не любит, он лишь ненадолго опускает в него язык и строит такую физиономию, что мне хочется усмехнуться.

Я приняла у себя гостя, потому что жизнь стала скучной, потому что на стенах скопилась пыль, потому что кому-то надо было ее убрать и потому что овощи в холодильнике могли испортиться. Гость занялся всем этим, как чем-то само собой разумеющимся. Я позволяю ему мыть все банки для консервирования, развешивать сушиться спортивные носки, отскребать от пола остатки воска. Гость чрезвычайно настойчив и выковыривает из щелей в паркете крупинки гречки.

Я управляю им с дивана. Диван здесь тоже кто-то забыл. Иногда я задаюсь вопросом, а не забыли ли здесь и меня.

Стоит мне поднять уголок рта, как гость приносит мне пива и открывает его на моих глазах, а потом задом – как настоящий дворецкий – удаляется из комнаты. И даже не спотыкается о персидский ковер. Должна признать, что меня это впечатляет. У меня и в мыслях нет приглашать кого-нибудь еще для уборки помещений, и еще я не собираюсь денежно вознаграждать гостя за его деятельность. Он мне ближе всех, мой единственный, услужливый. Мне даже не приходится повторять приказание дважды. Бокалы он моет до блеска, сдувает со стола крошки или выбивает диванные подушки. Гость полезен мне, не только потому что его рост позволяет снимать паутину, но и потому что я могла бы брать его – так я себе это представляю – на важные приемы, оставлять его у буфета и время от времени указывать на него, чтобы он с глупой улыбкой помахивал мне пальцами-кисточками.

У меня появилось подозрение, что гость красит себе ресницы естественным цветом. И кожу, чтобы она выглядела, как кожа. Ставит себе веснушки там, где у него веснушки. Моет волосы, чтобы потом снова их испачкать. Губы красит бесцветной помадой. Во всяком случае он часами занимает ванную, но в нем ничего не меняется.

Когда он устремляется к дивану, то заранее опускает руки и валится на мягкую обивку. Пластом лежит на фрейдовской кушетке, щеки свисают по сторонам, руки безжизненно падают.

Есть такие люди, по которым видно, что они пришлись к месту, хотя они только-только приехали. Есть такие люди, по которым не видно, что они не пришлись к месту, словно они придутся к месту везде. Интересно, можно ли настолько срастись с диваном, стать с ним одним целым, что нельзя будет сказать, где гость, а где диван. Наверно, гостю будет больно, если я сейчас упаду на диван. К тому же интересно, сколько он еще собирается отдыхать, то есть, когда он, наконец, поднимется и продолжит чистить пастернак.

Кстати, при ближайшем рассмотрении трудно сказать, не стоит ли счесть одежду гостя чрезвычайно вульгарной. Эти шнуровки на суставах вдоль и поперек, словно он какая-то Клеопатра. Я говорю лежащему на диване гостю: это отнюдь не брюки, это пижама.

Я все больше склоняюсь к мнению, что гостю лучше, когда им управляют твердой рукой и дают возможность вырасти. Сам по себе его рост не является моей первостепенной задачей, ну и ладно. Мне было бы приятней, если б он остался таким же маленьким, как теперь. Для этого придется наложить на него бандаж в надежде, что тот замедлит рост и облегчит переноску его маленького тела. Тогда я однажды смогу возить его по миру в чемодане, а если в качестве мумии он будет выглядеть особенно устрашающе, я смогу останавливаться на ярмарках.

Однажды я была на представлении блошиного цирка. Зрители сидели вокруг крошечного манежа, оснащенного лупами. Помню, во время завершающего номера блохи наперегонки тащили за собой мини-повозки, и одна блоха, пробежав полпути, внезапно перестала двигаться.

Еще мне нравятся усохшие головы и лягушки, забальзамированные в стеклянных бутылках.

Вообще-то я собираюсь странствовать по миру не вместе с гостем, а без него. Но и дом я не хочу уступать ему без борьбы. Пока у меня дома стоит диваногость, мне надо его использовать. К тому же он привносит в дом аромат странствий, мне даже радио включать не приходится. Гость для меня некое фоновое журчание, иногда я называю это мебельной музыкой

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.