Дарья Ивановская
Помост у реки Роны

© Д. Ивановская, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

* * *

Все события, имена и персонажи вымышлены и имеют лишь отдалённое сходство с реальными людьми.

Каждый человек рано или поздно выдумывает для себя историю, которую считает своей жизнью.

Макс Фриш, швейцарский писатель

Пролог. 1700 лет назад

Старуха неподвижно сидела на холме, вглядываясь в ночную тишину города Генава, где ныне смогли ужиться вместе и гельветы, и реты, и этруски, и завоевавшие их всех римляне.

Конечно, Генава была не таким большим городом, как Авентикум, вчерашний римский лагерь, ставший столицей на Швейцарском плато, окружённом Альпами с юга и востока, которые прячут за каменными заснеженными хребтами Женевское озеро и длинную быстротечную реку Рону. Но Генава, нынешняя Женева, была намного старше Авентикума, кельтские племена жили здесь еще за триста лет до прихода римлян.

У подножия холма под лунным светом переливалась серебром вода озера. Разрушенный и вновь восстановленный старый город кое-где освещался огнями и был тих и безмолвен. На лёгких волнах покачивались уже мирные триремы, их паруса были такими же белыми, как и лебеди, сложившие свои длинные шеи себе на спину во время сна.

В римских банках, спящих под звёздным небом, словно отражение небесных светил, покоились тускло поблёскивающие золотые, серебряные и медные монеты, за которыми присматривали отставные всадники. Там же были спрятаны от жадных глаз трофеи из Средиземноморья, Африки и Востока. Возможно, именно те, кто помнят историю, относятся с особым благоговением к гигантским швейцарским барахолкам, занимающим заброшенные железнодорожные станции в деревнях, где даже две тысячи лет спустя может кому-то случайно перепасть какая-нибудь таинственная вещица.

Воздух был остылый и влажный. Сырость тяжко пропитала отрепья старой женщины, ее почти выцветшие серые глаза смотрели вдаль, как будто она видела что-то такое, что не дано видеть простым смертным. Вокруг не было ни души. Пустота и темень окутывали таинственную женщину плащом ночи. Что она делала в этот час на холме, что пыталась разглядеть в сгустившемся мраке – на это не было ответа.

Она появлялась в неожиданных местах города, никто не знал, где ее дом и кто ее родные. Никто никогда не заговаривал с ней. Только лишь однажды на городском празднике, когда гельветские музыканты играли на карниксах, а из пастей медных драконов на верхушках труб исходил мрачный и резкий звук, оглушающий людей на площади, один мальчик, заметив в толпе старуху, которая не отрываясь пристально смотрела на него, испугался и закричал: «Эрикъюрэ! Смотри, мама, там Эрикъюрэ!» – дёргая мать за руку. Он словно узнал в оборванной женщине черты кельтской богини из подземного царства, которой преподносили жертвы римляне, выпрашивавшие для себя богатства.

Но мать лишь спрятала малыша под свой плащ, уводя в сторону.

В III веке нашей эры в Швейцарии расцветала эпоха мира и благосостояния. «Римский мир» гарантировал надёжную защиту дальних границ и мирную интеграцию населения в состав Римской империи: здесь строились лучшие на планете дороги, воспитывались высокие умы и одухотворённые души.

Гельветы пасли скот на альпийских лугах, славились как хорошие земледельцы и грамотные люди из аристократических республик. Столетия они терпели на своей земле то римлян, то французов, то странников, особо ни с кем не сближаясь, скорее даже брезгуя чужестранцами, но позволяя жить им рядом с собой, словно уже тогда гельветами управлял дух высококлассных отельеров, выставляющих соседям дорогие счета за свои молоко, хлеб, вино и воздух. Будто сказочные гномы, гельветы беспокоились только о безопасности своих железных сундучков, набитых чужими деньгами, и позволяли то одним, то другим завоевателям иллюзорно править своей землёй и охранять границы швейцарского плато от варваров.

Две тысячи лет Генава переходила от одних правителей к другим, ее бесконечно наполняла многоликая чужеродная толпа. Во все времена днем и ночью на озере раскачивались парусники и резали воду лебеди, грозные Альпы, подобно древним богам, обдавали холодом жителей своего подножия, банки у холмов меняли названия, обеспеченные люди приезжали в Женеву снова и снова, чтобы насладиться фантастически красивыми видами и своим богатством.

В Древнем Риме работники банкиров проверяли достоинство монет перед приёмом их на хранение, затем укладывали в специальные ёмкости, подзывая свидетелей, чтобы те приложили свои печати. Специальный служащий ставил особый знак, беря тем самым ответственность за хранение на себя.

Мало что изменилось за две тысячи лет.

Кассиры по-прежнему запечатывают пачки денег фирменной банковской бумагой, а в альпийских деревнях всё так же говорят на старороманском языке, который с лёгкостью разобрал бы древний римлянин. На лугах, как и прежде, звенят тяжёлыми колокольчиками дородные коровы, музыканты играют на летних фестивалях, гостей угощают густым расплавленным сыром, дети из далёких стран стараются найти на швейцарском плато свой дом и счастье, но всё так же внимательные зоркие таинственные глаза незаметно для окружающих наблюдают за жителями то с одного, то с другого холма.

Глава первая. Добро пожаловать в Женеву

Солнце заполняло комнату, от него было невозможно спрятаться. Через толстые стекла лучи нагревались и расползались горячими змеями по постели, касаясь сначала голых пяток, затем аппетитной попки, спины и наконец глаз, заставляя зажмуриться. Окна практически заменили стены – так строили фабричные здания, чтобы во время взрыва стекла могли взять на себя ударную волну, сохранив строение целым.

«Какой забавный факт – видимо, здесь можно устраивать бомбические вечеринки», – однажды прозвучало в местной курилке. Раньше здесь производили часы Rolex, а сегодня в этой общаге, залитые золотым светом, мотают студенческий срок детки из богатейших семей мира.

А еще из общаги открывается самый живописный вид в городе – прямо на женевскую реку Рону.

На первом этаже здания находятся: прачечная, офис надзирательницы, лаундж, на диванах которого в выходные можно застукать новоиспечённую парочку. Ну, и конечно же – царство всех грехов и обитель знаний – два в одном – местный бар «Этнос». Там студенты переписывают конспекты на свежем воздухе, едят что придётся и остаются за полночь, в дыму сигарет и травки иногда забывая вернуть официантам пивные бокалы, топая с ними, как с родными, к себе в комнаты. Поговаривали даже, что одна девушка, оканчивая последний курс, решила вернуть обратно всё наворованное. Так вот, набралось четыре икеевских коробки!

В гигантских окнах общежития Les Berges[1] виднелись симпатичные молодые люди с разными оттенками кожи, и звучали то японский рэп, то русская попса, то арабская молитва.

На подоконниках были выставлены собрания дизайнерских сумок, стоимостью в этаж самого здания, глянцевые учебники, макбуки и бутылки алкоголя, среди которых были и настойка из южноамериканской деревни – милый сувенир чьей-то бабушки, и нежно золотое шампанское Cristal, и просто как неотъемлемый атрибут – роднулечка виски Jack Daniels.

Как и положено всем драгоценным витринам, иногда на Le Berges покушались проходящие мимо албанцы, караулившие у входа девочек, вышедших «на сигаретку», а в прачечную умудрялись проникнуть преступники особого рода, исхитрившиеся красть одежду прямиком из барабана стиральной машины.

Валя обернулась к окну. Сквозь слипшиеся комочки вчерашней туши для ресниц и море света из прозрачных стен она заметила две фигуры, маячившие за стеклом. Это были два довольных промышленных альпиниста, подвешенных на верёвках. Они ползали вдоль окон, отмывая их до блеска.

Валя с интересом стала за ними наблюдать. Они тоже внимательно разглядывали Валю, лежащую на постели в одном нижнем белье. Альпинисты так красиво смотрелись на фоне зелёного холма у реки, что Вале подумалось: это же два человека-лемура! Такой гибрид водится в этом районе города, потому что на холме выросло слишком много новых домов. В Женеву зверушек завёз, скорее всего, бразилец Лукас с пятого этажа. Беднягам-лемурам ничего не оставалось, кроме как адаптироваться к окружающей среде. Да, и вот же – среди верёвок виднеются два огромных полосатых хвоста, с их помощью полуобезьянки получают конкурентное преимущество для работы альпинистами: им легче держать равновесие.

И тут один из хвостов опустился в ведро с водой и протёр Валино окно.

– Как интересно… Блядь, у меня же нет штор! – вскрикнула Валя, но русского за окном никто не знал.

В ответ протянулось приглушенное стеклом:

– Bonjo-o-o-ur!

Ну, то есть «Валя, с добрым утром!».

Завернувшись в одеяло вместе с айфоном, полуголая Валентино, как Валю называли в общаге, моментально оказалась в ванной. Загорелось время на экране телефона. Ну точно, проспала!

Валя была похожа на авторскую куколку из кукольного магазина: аккуратный пухлый бантик губ, оленьи глаза, тёмные длинные волосы и чрезмерно белая кожа. Ее сознание было еще детским, она все принимала близко к сердцу, часто бывала задумчива и любила рассказывать о своей семье: какая она у нее большая и как ее папа строит для всех новый дом, куда она уже заранее позвала погостить всех университетских друзей, с которыми, казалось, ей было просто необходимо постоянно говорить о любви и то и дело обнимать их, словно ей всего этого сильно недоставало. Окружающим хотелось о ней позаботиться, а ее порой странная манера одеваться означала лишь то, что Валя все еще в поисках себя. При этом от нее исходила изнуряюще манкая притягательность, но сама она этого не осознавала. Сложно точно объяснить, в чем был секрет. Может быть, хотелось разглядеть ее темные глаза, в которых мир отражался всегда волшебным, или не упустить возможность, приветствуя, обнять ее – когда она особенно ласково прижимала к себе. Она была как цветок, который просился в руки, готовый наполнить своим ароматом чей-то дом, способный ради этого даже умереть. Или, может, чувствовалось, что в этой девочке тикал атомный заряд, заложенный рукой ее отца, и никто не знал, в какой момент может произойти взрыв.

Но ядерное содержание и красота были присущи многим девушкам в университете Webster – американском университете со швейцарской аккредитацией, ведь все они были дочерьми отцов, сумевших сколотить колоссальные состояния. Хищничество и пока еще спящий криминальный ум передались им по крови. И хотя большинство их отцов уже давно были женаты во второй раз, их первые избранницы, мамы этих девочек, когда-то были редкими красотками.

Вале скоро должно было исполниться восемнадцать, но она уже оканчивала первый курс, будучи самой юной студенткой во всем университете.

После окончания московской школы у Вали состоялся разговор за ужином с отцом и его показательно чудесной юной женой. На вопрос, где Валя хочет учиться после школы, она четко ответила, что собирается поступать на режиссёрский факультет в Москве, но это означало бы, что придётся остаться под боком у семьи.

– Ой, милая, тебе этого совсем не нужно. Сейчас все хорошие дети из приличных семей едут учиться в Англию… или Швейцарию… – видимо, стараясь изобразить диалект кошачьего, рассказала о своих помыслах Любочка. И наверняка еще ни раз настоятельно повторила отцу Вали это наедине.

Короче, скоро Валю ждал самолет на Женеву. Она была зачислена на специальность «Фотография» в частный университет. Это, конечно, не режиссура, но хоть что-то. Творческая душа девочки как раз и была объяснением ее периодических видений. Но бывают просто «девушки-летяги», и была Валя, которая иногда могла так глубоко замечтаться, что на пару минут отключалась от реальности, зато рядом сразу появлялись лемуры-альпинисты, птеродактили в облаках и говорящие собаки.

Итак, урок фотографии сегодня был безнадёжно пропущен. Но на «адского маркетолога» успеть еще было можно. «Адским» учителя прозвали не только из-за его привычки рассказывать, что он мегабогат, а преподает только от скуки и странного желания поделиться опытом с безнадёжными мажорами. Им, кстати, по причине их почти клинической бездарности, он ни за что не поставит даже оценку «B», но всегда был рад унизить. Странно даже, откуда он находил столько времени на студентов, ведя такой успешный бизнес? Ну и под стать кличке, к университету он подъезжал на красном «хаммере», выпущенном лет десять назад, из которого выходил нервно, ни с кем не здороваясь. Ему буквально недоставало ореола из дыма и рогов, возвышающихся над головой на закатном фоне под песню «I’m a Man» Black Strobe[2].

В общем, было несложно ухудшить заведомо провальную дружбу с учителем, поэтому к нему на пары ходили все, даже самые отбитые нюхачи, в жизни которых кокс смешал дни недели, стерев такие условности, как понедельник или суббота. Какая, в общем, разница?

Чтобы собраться на занятия, Вале было необходимо вернуться в комнату, где за окном болтались альпинисты. Просто супер. Штор не было ни у одного окна в Les Berges, вместо них – серые тканевые жалюзи, которыми можно застелить не то что кровать, а поле.

Вытащив в ванной из корзины с грязным бельём топ с торчащими розовыми перьями, Валя прикрылась им и вернулась в комнату. Она принялась разворачивать жалюзи: долго, не теряя достоинства. За окном медленно исчезали мужики, что-то эмоционально вещая на французском. Не стоит даже переводить.

Шоу закончено, дорогие альпинисты, занавес.

Гардероб Вали в целом походил на склад карнавальных костюмов. Среди них иногда встречались почти неуместные здесь обычные вещи, типа джинсов или черного кардигана. И если из ее шкафа выхватить случайную пару вещей и, не думая, соединить их вместе – впечатление на окружающих можно было произвести сильное.

Сегодня финальный вид Вали походил на наряд бездомного хиппи, случайно нашедшего на тротуаре толстую пачку швейцарских франков, то есть вкус появиться еще не успел, и с любимыми странными шароварами расстаться не было сил, но купить кросс-боди из новой коллекции Chanel всё же удалось. И всё это было надето на весьма милое худенькое создание с детскими чертами лица. Возможно, лишь сумка от изысканного модного дома, опоясывающая цепочкой потомка «детей цветов», оставляла надежду, что это приличный человек, но лучше ей еще надеть тёмные очки. И вот наконец-то Валя открыла дверь в швейцарский город Женеву, на улицах которого цвела весна.

По крыльцу Les Berges буквально ходят трамваи. Они забирают студентов, чтобы отвезти в старый город по мосту через реку. На остановках собираются необычные компании: офисные служащие в недорогих костюмах, страшно несочетающихся с прошлогодними кроссовками, белокурая швейцарка, одной рукой придерживающая велосипед, другой – стряхивающая пепел сигареты, абсолютно сонный арабский юноша, решивший сегодня не умываться, но всё же застегнувший на запястье бриллиантовый Hublot – конечно же, житель Les Berges, и сумасшедшая женщина, разговаривающая сама с собой, – ее от греха подальше сторонятся все. С ними же – абсолютно идеальная нимфа на неприлично высоких для Швейцарии каблуках, мимо нее медленно курсирует шикарный суперкар, а с зелёных холмов за всеми внимательно наблюдают черные вороватые глаза цыган, которые живут на берегу Роны большой семьей и устрашающе гремят украденной тележкой из продуктового магазина Migros.

Ну, и конечно, нельзя забыть швейцарскую бабушку, сканирующую всех со своего балкона. Она не выпускает телефон из рук и готова срочно позвонить в полицию. Причиной для доноса могут стать вовсе не цыгане. С гораздо большим желанием она поведает полицейскому о студенте, неровно припарковавшемся напротив общежития Les Berges, которое считает адским местом в женевской идиллии и люто ненавидит всей душой.

Но, несмотря ни на что, этот город всегда наполнен свежестью. Наверное, из-за этого здесь частенько встретишь кого-нибудь с сигаретой со швейцарским табаком, потягивающего вино в разгар рабочего дня. Однозначно благополучием и красивым видом приятнее наслаждаться с дымящейся сигаретой Philip Morris между пальцев и бокалом белого из местных виноградников. Верится, что всегда прохладный лечебный воздух компенсирует все грешки.

За средней высоты зданиями с блестящими вывесками: Cartier, Chopard, Patek Philippe – со всех сторон видны Альпы. Город похож на чашу, наполненную женевским озером Леман. Оно напоминает гигантскую лагуну, в которую впадает по-горному быстрая Рона.

На водной глади озера качаются белые силуэты: это изящные парусники и гордые лебеди. Высоко в небо бьёт невероятных размеров столб воды – фонтан Jet d’Eau[3], способный своим напором оторвать руку.

Женевские лебеди, кстати, очень наглые. Если они учуют у прохожего еду, могут бежать с требованиями за ним до самой Франции.

Старый город Женевы – крошечный, его обойдешь за полчаса по кругу, но в нем уместились и штаб-квартиры знаменитых ювелирных домов, и страшные мировые секреты в сейфах многочисленных банков; а недалеко от центра расположился «городок, из которого все мужчины будто ушли на войну» – как писала одна популярная писательница из Москвы. Это виллы первых, пробных, жён, отправленных подальше.

Про Швейцарию говорят: здесь природу уважают больше, чем президента, педантично соблюдают законы, хранят невыдуманную демократию и испытывают здоровое чувство национальной гордости, считая иностранцев варварами, которые уничтожат их рай. И швейцарцев можно понять! При этом Женева – самый интернациональный город страны. До той степени, что где-нибудь в Берне или Лугано местные занудно скажут: «Женева уже не та, не называйте отныне этот город швейцарским!» Роковой ошибкой стало вступление Швейцарии в Шенген, ведь в Швейцарии всё было так благополучно, никто не закрывал ни дома, ни машины, ну просто ах какой лакомый кусочек для араба-нелегала из портового французского города Марселя и его друзей! И вот «французские чудеса» постколониальной жизни в виде беженцев, торговцев наркотиками, проституток, воров и насильников стали проникать через границу между Францией и Швейцарией, которая находится прямо посередине аэропорта Женевы.

Хотя к чему самолёты – эмигрировать можно пешком, пройдя между живописных холмов. Конечно, полиция ловит едва прибывших резидентов, но на следующий день, как новая волна из океана, в город приходят другие. При этом, словно противоречивая женщина с синдромом жертвы, Женева стремится приютить как можно больше беженцев, следуя политике ООН и Красного Креста. И как вишенка на торте – частные университеты, набитые чужеродными студентами, с наглым понтом расхаживающими по улицам, испытывают у женевцев последнюю каплю терпения, и даже свежий воздух уже не в силах утешить их.

Сегодня тратить время на трамвай было чревато еще большим опозданием, Валя взяла такси.

Университет находится на окраине города, в районе Bellevue, что переводится как «Красивый вид». Стоимость такси могла показаться немыслимо высокой не только для провинциального российского города, но даже для Москвы (там за эти деньги хотя бы можно было вызвать «майбах» с услужливым водителем, а не терпеть вредного швейцарца на старом «рено»). Хотя в Женеве могло и повезти – вдруг за тобой подкатит новенькая «тесла»? Но повлиять на тип транспорта могли только швейцарские небеса.

Сразу после скрытых за гигантскими заборами загородных вилл и турецкого ларька с круглосуточным кебабом открывал свои стеклянные двери университет. На его долю тоже нашёлся симпатичный зелёный холм, где возвышался каскад корпусов, окружённых лесом. Сердце универа – кафетерий с уличными столиками и гигантское ветвистое дерево, будто сошедшее с экрана из фильма «Сонная Лощина». Дерево – первая любимая модель всех студентов с курса фотографии.

Такси Вали прибыло к университетскому входу. «Ну что ж, с богом», – благословила сама себя Валя, посмотрев на уже припаркованный красный «хаммер».

Глава вторая. Они подожгли Фрэнсиса

– Какой же он мудак. Что у тебя за зачёт, Мусти?

– «C» с минусом, выведенная его ядовитой желчью.

Валя сидела за уличным столиком университетского кафе. Рядом негодовал из-за оценки маркетолога Мустафа – толстый юноша из Сирии и, прикрыв темными очками всегда довольное жизнью лицо, откинулся на спинку стула Алекс – красавчик из Нью-Йорка. Кажется, он загорал.

Валя, насупившись, рассматривала свой тест с жирной буквой D в финале страницы. «Да чтоб ты рухнул с Альп на своем “хаммере”…» Молчаливая злость была готова взорваться молниями из рассерженных глаз.

В кафетерии нельзя было сесть куда тебе захочется. Все столики были поделены между собой как государства, и за нарушения границ ногу чужака могла сожрать сумка Биркин по умопомрачительной цене из кожи кровожадного крокодила. Поэтому, держа кофе в руках, прежде всего нужно было найти своих.

Отдельно друг от друга обитали азиаты, европейцы, русскоговорящие, арабы и стол № 4 – там был микс отовсюду. К азиатам никто не совался, у них обычно происходило нечто странное. Всегда просто одетые европейцы снобливо фыркали в сторону расписанных лейблами русских и украинских див. Те же сидели у леса за большим столом и курили тонкие сигареты. К ним было разрешено подсаживаться: русскоговорящим мальчикам, отобранным по статусу, и арабам. Среди последних выбирать достойных не было нужды, Саудовская Аравия в целом внушала доверие.

Русско-арабская туса с четверга по субботу продолжала отдыхать вместе в самом крутом клубе города – «Ява», Java Club. В вип-секторе, разумеется. Европейцев там почти не было, они зависали на огромных террасах швейцарских друзей в старом городе, и тусовщиков в Java с презрением называли «недавние богачи». В Java у арабов стирался раздел памяти, отвечающий за исламские правила целомудренности, и они весело брызгали шампанским Moet на головы русским подружкам, а потом срывались вместе с ними на автопати, например в Париж. Валю тоже приглашали за русский стол. Дабы не играть с огнем, она иногда соглашалась, но больше ей нравилось сидеть совсем в другом месте.

Это был стол № 4. Здесь не делили по языку: все говорили на английском. За этим столом собиралась самая большая, разношерстная и дружная компания в универе.

Особенно Валя любила Мусти. Он был ей вроде старшего брата. В лаундже она просила его сыграть ей на гитаре, а еще он зачитывал крутые стендапы. Даже было трудно поверить, что в жилах этого простодушного арабского мальчика текла голубая кровь.

Всегда рядом с Валей садился Август. Валя ему очень нравилась, и сама она знала об этом. Он был сыном какого-то страшного человека из Сибири, разбогатевшего на нелегальных делах. О своей семье Август почти ничего не рассказывал, но все относились к его тайнам с уважением и любили его за оригинальный ум и хоть и скрытное, но доброе сердце.

Красавчик Алекс был красавчиком. Будучи американцем, он знал английский лучше всех, поэтому девочки текли по нему не только из-за смазливого личика, но и потому что он всегда умел сказать им что-нибудь этакое. Но это были девочки не четвёртого стола, где Алекса воспринимали просто как «бро», своего в доску, или как «эй, бро, заебал, выходи из образа». Всегда с кайфом можно было поржать вместе с Сельмой – аппетитной бразильянкой с секси-хрипотцой в голосе. Алекс иногда вкрадчиво шептал ей: «Всё неважно… Поехали разъезжать в Рио на кабриолете и попивать коктейльчики. Просто сиди рядом, Сельма, и рассказывай что-нибудь…»

Когда стол № 4 собирался весь целиком, за ним насчитывалось десять человек. И конечно, если Чёрный принц из Нигерии, японка Мария, чья мама прославилась своими романами с якудза, парочка испанских торчков и другие невероятные персонажи собирались вместе, всегда могло случиться что-то невообразимое. Как в тех анекдотах, которые начинаются с фразы: «Заходят они как-то в бар…» И все они жили в Les Berges, но среди всех совершенно необъяснимо Валю завораживала Сэм.

Полное имя Сэм – Саманта Норд. И несмотря на связь с Чили, по происхождению она американка.

Валя перевела взгляд на мрачное дерево, такое старое, что, возможно, вокруг него построили весь университет… Сэм… Сэм… Сэ-э-эм… – шуршали листья под ветром. Вдруг из коры дерева, пенясь, полилась вязкая жёлтая жидкость. Это была текила. Гигантский ствол закачался и стал со скрипом разделяться на две части. Из середины ствола вышла Сэм в рваных джинсах из H&M и с картонным стаканчиком из кафетерия в руках. Она налила текилу в стаканчик и сорвала крупный жёлтый лимон с ветки. «Лимонно-текиловое дерево… как же я раньше этого не замечала», – удивилась Валя.

За спиной Сэм ствол со стуком захлопнулся, дерево снова стало целым.

Ветер развевал короткие пламенные волосы Саманты, на больших пальцах сверкали чёрные кольца.

– Эй, Валентино, чё зависла? Держи кофе. – Сэм поставила стаканчик под носом у Вали.

Валя заморгала часто-часто и пришла в себя.

Сэм обратилась ко всем присутствующим за столом:

– У меня для вас супер новость. Помните, учитель по экономике постоянно нервничал, если на парту во время урока кто-то выкладывал свой блэкберри[4]? Ха-ха, я всё думала, почему именно блэкберри его так злят, а не айфоны, например? И вот я случайно выяснила: он так бесится, потому что его жена ушла от него к какому-то чуваку по фамилии Блэкберри! Не спрашивайте, откуда знаю! Охренеть, правда?

– No wa-a-ay! А если мы все купим себе по блэкберри, с ним случится паническая атака, и нам отменят экономику? – подхватила новость Сельма.

– Бедный учитель. Блэкберри здесь так популярны, ему, наверное, непросто, – сказала Валя.

– Валентина, да это же смешно! Подбери сопли. Короче, сегодня в десять p.m.[5] собираемся в «Этносе». Не забываем, что у Фрэнсиса сегодня дэрэ. Я заказала тортик, официанты его вынесут в полночь.

Сэм часто брала на себя инициативу организовать чей-нибудь праздник. Она была сердцем стола № 4, и, в отличие от большинства в Webster, одевалась как безнадёжная распиздяйка. Ей было глубоко плевать на брэнды, их сочетания и ценники, несмотря на то, что ее родители занимались добычей драгоценных камней в Чили, то есть эта девочка могла позволить себе очень многое. В Швейцарии она жила одна с семи лет. Ее отправили в местный пансионат, потому что дела ее семьи влекли за собой множество опасностей – это во-первых. А во-вторых, с ребенком строить крупный бизнес не так уж и удобно. Хотя с самого детства в альпийской стране жили многие студенты Webster. Август, к примеру, тусовался здесь с двенадцати. Такие дети с большей вероятностью получали швейцарские паспорта, а своих родителей видели довольно редко, в основном ощущая их присутствие лишь из «непонятно откуда» падающих на карту денег.

Детское одиночество сделало Саманту похожей на бесстрашного злобненького койота, страстно полюбившего шумные компании. Сэм знала в Швейцарии всех и все: подноготные учителей, нужного дилера, чтобы достать лучшую в городе травку, и кто в университете бесстыжая лживая шлюха. Как и почти все остальные за столом № 4, Сэм была старше Вали на три года и выступала в роли сестры, которую та слушалась.

На следующих парах в этот день в Webster не произошло ничего особенного. Парковка редела, наступал вечер. Протикал час грандиозного шабаша в «Этносе» – стрелки часов указали на 10 p.m.

Для того, чтобы студентов пустили в бар на нижнем этаже Les Berges, достаточно было просто прийти одетым. В одежду! Администратор бара просил выполнить хотя бы это правило, потому что бывали дни, когда пижамные шортики девочек ну уж совсем ничего не прикрывали, а мальчикам было лень переодеваться из своих домашних кигуруми, например, в виде розовой пантеры или тигра.

Валя спустилась только ближе к одиннадцати, потому что ей было важно красиво уложить волосы. С первого раза, на ее взгляд, вышло не ахти, потребовался дополнительный час.

В «Этносе» играли Cali Swag District – Teach me how to doggie. Очевидно, музыкой здесь заправляют наши. Хорошо, что хоть не песню «Colt 45» группы «Afroman», и удачно, что швейцарцы не знают английского. Пусть себе и дальше думают, что это просто позитивные американские песенки, и пусть не грустит бармен от того, что уже второй час ставит гостям Ethnos-рэпчик о том, как обкуренный нигер трахался так долго, что у него выросли африканские косички. В целом, конечно, выходцы из Les Berges были местными террористами размеренного чилла[6] у швейцарской реки, поэтому, если в бар и захаживали женевцы, то в первый и последний раз.

Банда была уже в полном составе. На середине стола возвышался гигантский бюст Фрэнсиса, сделанный из объёмной бумаги. Сам Фрэнсис его задумчиво разглядывал. Неизвестно, видел ли он в нем сходство с советскими бюстами Ленина, но было очень похоже. Это был подарок Сэм.

Между Мустафой в белом арабском одеянии и лишь с первого взгляда скромной японкой Марией, в самом центре дивана нельзя было не заметить Августа. Он смотрел исподлобья, одетый в рыжую шубу, которая на наследнике сибирской мафии выглядела, будто он только что замочил медведя и всем демонстрировал свой трофей. Это был шуба Сельмы. Август наблюдал за только что вошедшей Валей, не сводя с нее глаз от самой двери. Он оценивающе смотрел на ее стройненькие ножки, в то время как она аккуратно спускалась по лестнице. Валентина поймала его взгляд и с изумлением поинтересовалась:

– Что с тобой, Ави? Почему ты в шубе в середине мая?

– Потому что я pimp, – без намёка на улыбку ответил Август.

«Pimp» на русском означает «сутенёр». Валя изумлённо подняла одну бровь. Сегодня она натянула на себя пламенное обтягивающее платье с огромным декольте, но низ наряда отнюдь не компенсировал верх. Образ довершали пышные тёмные локоны. И вырви глаз – красная помада – тоже была на месте. В целом, сегодня Валя была очень похожа на Сельму.

– У-ля-ля, Валя-я-я… А вы с Августом хорошо смотритесь! – Из-за барной стойки появилась Сэм, намекающая на слишком вызывающий наряд Вали, который как раз подходил для деловых отношений с сутенёром. В руках Саманта держала большой поднос с многочисленными шотами с черно-белой жидкостью. – Всему местных барменов приходится учить! В Швейцарии совсем не знают, как пить Б-пятьдесят два. Мешают какой-то молочный коктейль и предлагают его просто выпить залпом. Без огонька! Настал час исправлять ошибки. Август, есть зажигалка?

Пока Валя укладывала волосы, все уже успели хорошо разогнаться. Детские прелюдии в виде пива с вином были преодолены. Поднос с шотами занял половину стола: сорок рюмок затаились, подозревая неладное, но любопытством и легким страхом наполнились все присутствующие за столом. Август передал зажигалку, Сэм чиркнула зажигалкой над одним из шотов.

– Горячо, блядь! И чё-то не горит. Тут это углубление в рюмках такое неудобное, огонь гаснет…

– Ха, смотрите-ка, в шубе есть спички! Гигантские какие-то. На, попробуй ими. – Август достал из кармана шубы каминные спички.

На вопрос, зачем они были нужны Сельме, она, как-то замявшись, рассказала про поход в гости к одному своему приятелю, и что у него в гостиной был камин, и всё это было very nice, очень хорошо, и чисто по-дружески. Аргументы обвиняемой были приняты к сведению, но без веры.

Август решил взять инициативу в свои лохматые медвежьи руки, но стало очевидно – это был его первый опыт.

– God dammit![7] Они все горят!

Спички оказались так хороши в деле, что огонь с первого шота молниеносно перешел на все соседние. Поднос заполыхал, и рядом с ним, грациозный и невозмутимый, загорелся бумажный Фрэнсис.

– Они подожгли Фрэнсиса!

– Моя шуба!

У стола начался суетливый движ. Со стороны это смотрелось так: толстый арабский шейх бил диванной подушкой гигантскую бумажную голову, вокруг в панике визжали две проститутки, сутенер тушил рукав своей шубы. Испанские торчки переворачивали четвертый шот, несмотря ни на что. На фоне распевалась строчка из My dick – Dirt Nasty, который весело заявлял, что у него член как у божества. Позади всех плакал Фрэнсис. В баре погас свет – к столу официант торжественно вынес торт.

«Oh mon Dieu, le feu!»[8] – на мелодичном французском это означало панику.

Из-за стойки бара выскочили еще два официанта, не соображая, как им остановить огонь. Быстрой уверенной походкой, держа в руках металлическое ведёрко для шампанского, наполненное водой, к столу подошел администратор. Одним движением он сумел потушить и то, что осталось от бумажного бюста, и поднос с шотами. Админ бара всегда был начеку.

– Значит, так, счёт за обугленный стол я предъявлю позже. А пока мне и бару нужно остыть от всего, что вы здесь устроили. Чтобы в ближайший час я вас здесь не видел!

В любом другом месте в Швейцарии разговор был бы намного-намного жестче. Красной карточкой, означающей невозможность вернуться, были бы награждены все присутствующие, и даже Фрэнсис. Но студенты американского университета делали для «Этноса» хорошую выручку: здесь они и завтракали, и обедали, и ужинали, отмечали свои дни рождения и все национальные праздники мира, и даже редкие тихие встречи с родителями проходили тоже тут.

Да благословит бог трудности перевода – про все проказы родителям все равно никто не мог доложить. Да, иногда в баре загорался стол, или на диване засыпал экзотического вида мальчик, могла случиться драка или вспыхнуть любовная страсть, но все грехи отпускали студентам и администратор, и официанты. Ну, во-первых, своими выходками гости из Les Berges вытравили остальных посетителей. А во-вторых, к студентам здесь относились как к детям и по-своему их любили. И даже когда у кого-нибудь кончались карманные деньги, здесь могли угостить бесплатным кебабом или кружкой пива.

Не желая больше расстраивать администратора, после небольшого пожарчика, вся тусовка двинулась к реке, манящей майской прохладой. Неугомонная и инициативная Сэм, пропавшая во время пожара, где-то уже успела намутить ящик вина.

Все разместились на деревянном помосте, и лёжа прямо у воды, продолжили отмечать ночь и свою беззаботную юность. Валя по привычке села рядом с Августом и, пытаясь не оголить свой зад, скрестила ноги.

– Дай мне вина, – попросила она.

– Конечно, держи. Ты вообще еще трезвая!

Валя взяла бутылку и затяжно глотнула прямо из горлышка. Если уж честно, ей бы хватило всего пару таких заходов, чтобы сравняться со своими друзьями. Август пялился на ее декольте. Немаленькая грудь, безусловно, казалась очень заманчивой, но в случае с Валей такой наряд смотрелся больше нелепо, хотя на Августа производил впечатление что надо.

– Какой кошмар, мы устроили настоящий пожар! Что это за странные спички? – спросила она.

– Да ладно тебе. Я уверен, мы для этих ребят – самые яркие вечерние впечатления, буквально скрашиваем скучную швейцарскую жизнь, хотя ведь даже не особо стараемся! К тому же знаешь, сколько чаевых я им всегда оставляю?

– Мы же им стол спалили, Август! Как дикие люди. На днях я разговаривала с барменом… с этим тёмненьким, как его зовут? Симон… или Саймон? Ну, в общем, он сказал, что его из-за нас чуть не уволили. Когда Алекс уговорил его разрешить курить прямо в баре, какие-то посетители с улицы зашли и пожаловались.

– Да, но… Бар зарабатывает на нас хорошие деньги, Валя.

– Нельзя просто взять и все ужасы засыпать деньгами. Мы иногда правда ведем себя как тупые мажоры!

Август посмотрел на Валю с умилением и заправил ее тёмный локон, упавший на возмущенное лицо, ей за ухо.

– Ну, во-первых, конечно, можно. Во-вторых, мы действительно мажоры. Ну и наконец, не все из нас могут похвастаться большим умом, – на этом слове Август почему-то глянул на Фрэнсиса.

– Ты мне сегодня не нравишься.

– Как скажешь, но монетки, Валечка, точно приятней вежливости.

– Ты просто меня бесишь!

Август пересел прямо напротив Вали и, даже не стараясь сдержаться и не скрывая взгляда, пару секунд смотрел на ее грудь, а затем собрался с мыслями и серьезно сказал:

– Тебя бешу не я. Знаешь, что на самом деле тебя злит? Вот скажи мне, сколько раз за весь этот год хоть кто-нибудь из твоей большой семьи, о которой ты постоянно всем говоришь, к тебе приехал? Давай посчитаем…

Большие глаза Вали вспыхнули, как бумажный Фрэнсис, и тут же налились слезами. Она схватила бутылку вина и встала.

– Ты просто придурок в женской шубе! С этой минуты не садись со мной больше рядом никогда!

Оставив обувь на каблуках, Валя босиком перебежала на другую сторону помоста. Август не пошел за ней, но обратил внимание на ее забытые туфли, их он решил занести ей в комнату позже. Валя подсела к Сельме, которая весело обсуждала что-то с Сэм.

Сельма ласково обняла Валю.

– Милая, ты чего такая грустная?

– Август напился и несет чушь.

– Ну это с ним бывает, не расстраивайся. У нас у всех есть эти свои, знаешь… моменты странностей. Ерунда!

В отличие от Сельмы, Сэм не была такой приветливой и просто внимательно наблюдала за ситуацией. Валя глотнула от души вина, и это был тот самый залп, после которого начинает мутнеть в глазах, и про изначальное наличие туфель уже бывает сложно вспомнить.

– Сельма, а ты вообще заметила, какая я сегодня горяченькая? Надеюсь, что да, ведь я так старалась… Знаешь, ты меня очень вдохновляешь тем, как умеешь одеваться. Ты всегда такая… невероятная! А я вот так не умею, но у меня вообще-то тоже есть сиськи, смотри какие! Хочешь потрогать?

– Ха-ха! Да, дорогая, ты очень красивая девочка. Все об этом знают.

– Правда? А я вот так давно ни с кем не целовалась! Сельма, я только что поняла – я всегда хотела поцеловать Алекса. Пожалуйста, найди его и приведи ко мне. Скажи ему, что меня надо поцеловать.

– Да чего его звать, он же вот сидит, через два метра от тебя. Алекс! Подойди к нам!

Красавчик Алекс пересел поближе к девочкам.

– Whats’up, ladies?[9]

– Тут для тебя от Вали важное сообщение.

Сельма томно подвела Алекса к диалогу с Валентино, которая схватила его за руку и потащила прямо к воде. Он не сопротивлялся. Высказать свое предложение Валя решила очень странным, совсем не свойственным ей голосом, напоминающим интонацию Gunter из его шуточных песен, только еще более смешную детскую версию.

– Алекс…

– Что, Валя?

– Нам надо поцеловаться…

– Что значит «нам надо»? Ха-ха! Малыш, может, ты просто пьяная?

– Ты всегда флиртуешь со всеми: с Сельмой постоянно, с Сэм, и даже с этой сивой ужасной губастой Бьянкой с русского стола. А со мной – никогда!

– Валя… ну, во-первых, я этого не делаю, потому что не хочу получить пизды от Августа. Знаешь ведь, что однажды сделал его отец с партнёром, к которому приревновал свою жену?

– Нет, не знаю. Что?

– А-а… Ну, тебе лучше не знать. А во-вторых, Валя, ты очень милая, ты мне очень нравишься, но ты сейчас очень пьяная. Давай сделаем так: завтра в обед я напишу тебе, и если ты всё еще будешь хотеть со мной целоваться, ты мне об этом скажешь. Идет?

Валя обиженно посмотрела на Алекса, но ничего ему не ответила. Красавчик предстал не таким уж бессердечным ловеласом, как могло показаться на первый взгляд. И пока Валя подбирала ответ на его, как ей думалось, странную реакцию, она увидела, что за его спиной, словно злой призрак, появилась Сэм.

– Алекс, оставь нас, пожалуйста.

Красавчик обменялся с Самантой многозначительным взглядом и как-то незаметно растворился у реки. Сэм повернулась к Вале.

– Ты пришла позже всех и нахерачилась раньше всех. Классика. И теперь тебе пора домой.

– Я не хочу домой. Мне там будет одиноко.

– Нет, тебе пора. Ты ведешь себя сейчас как маленькая пьяная шлюшка, ты это понимаешь?

Сэм потянула Валю ко входу в Les Berges, но у дверей та в голос зарыдала:

– Я не хочу домой, Сэм! Пожалуйста!

– Ладно! Значит, мы поедем ко мне домой. Я вызываю такси.

Сэм не жила вместе со всеми в Les Berges. Ей родители на восемнадцать лет подарили квартиру в центре Женевы, интерьер которой напоминал небольшой музей с самыми неожиданными экспонатами со всего света. Там были и чилийский идолы, и необычные подарки ее друзей, и предметы интерьера, которые выбрала сама Сэм: лаконичная мебель, футуристичные женские фигуры и причудливые пепельницы повсюду.

Такси в Женеве в любое время приезжало за пять минут (так всегда происходит в маленьких городах), поэтому печальная босая Валя с пышными локонами, торчащими во все стороны, сама не поняла как, но уже сидела на заднем сиденье машины рядом с Сэм. И надо отдать должное Саманте – несмотря на свою любовь к разгульному дебошу, она всё же оставила пятничную вечеринку, чтобы благополучно доставить русскую «chosen sister»[10] к себе домой.

– Ты же не бросишь меня дома одну? Давай посидим вместе, покурим, поболтаем…

– Я с тобой, не переживай.

Валя смотрела на лицо Сэм, которое было совсем близко. Ее голубые глаза излучали холодный свет, и его очень хотелось уловить, чтобы подольше полюбоваться им. Это было породистое умное лицо с красивыми очертаниями. Губы были почти сиреневыми от красного вина, и Вале даже показалось, что с них стекает виноградное варенье. «Наверное, оно очень вкусное», – подумала Валентино и потянулась к ним.

– Pineapples![11] – громко сказала Саманта и тут же дала Вале размашистую пощечину.

– Ты что?!

Сердце Вали почти остановилось от испуга.

– Ты опять начала зависать? Это чтобы ты очнулась! Каждый раз, когда ты будешь так делать, я буду говорить тебе «pineapples», чтобы ты пришла в себя. Что тебе там опять кажется?

Валя держалась рукой за свою горящую от удара щеку, но устроить Сэм дикую истерику, как бы она это сделала в случае с другим человеком, она не могла ни при каких обстоятельствах, поэтому тихо ответила:

– У тебя по губам текло виноградное варенье.

– Варенье? И что ты хотела сделать?

– И я хотела его попробовать.

Сэм пристально посмотрела на Валю пару секунд, молча, явно о чем-то размышляя, а потом, закрыв глаза, совсем близко подвинулась к ней и с чувством нежно стала ее целовать. Валя ощутила язык Саманты у себя во рту и сладкие от b-52 губы. Не в силах скрыть любопытство, за всем происходящим наблюдал в зеркало заднего вида водитель такси. Сэм сначала дотронулась до груди Вали, затем провела рукой по ее голому бедру и через зеркало встретилась взглядом с таксистом. Она одновременно хвасталась и защищала свою добычу. На заднем сиденье разгорался красивейший лесбийский петтинг.

Такси остановилось у дома Саманты. Продолжая целоваться и трогать друг друга, не выпуская из рук бутылку вина, девочки исчезли в подъезде высокого дома, откуда они не вышли до обеда следующего дня.

Глава третья. Вода разного цвета

«Сегодня утром стало известно, что Мария-Стефания покончила с собой. Хоть большинство из вас не были с ней особо дружны, объявляется памятный ужин в ее честь. В 7 p.m. собираемся на общей кухне третьего этажа в Les Berges. Ваша Сэм», – такое сообщение получили все резиденты стола № 4 около двенадцати дня.

Это означало, что каждый приготовит определенное блюдо. Ну, или купит что-нибудь к столу. Валя подошла к заданию ответственно и решила на всех сварить борщ, но ей захотелось смастерить не обычный борщ, а «борщ с сюрпризом», и для этого она отправилась в русский магазин.

С самого утра душа у нее пела и искрилась, как солнце на волнах Лемана. Люди и предметы вокруг то чрезмерно ее смешили, то заставляли замереть, закрыв глаза, будто напоминая о чем-то. Вот уже второй день она словно не могла отрезветь с пятницы. По всему телу снова и снова вспыхивали невидимые поцелуи Сэм.

Солнечный свет золотил темно-каштановые волосы Вали, она шла по площади старого города, где сказочные шатры приглашали детей и взрослых на новое шоу Cirque du Soleil[12]. Ей хотелось их фотографировать. Она представила… А что, если превратить шатры в гигантскую камеру-обскуру? Тогда облака укроют ковры, а старинные здания нависнут над зрителями крышами вниз, и, появившись высоко под самым куполом, гимнасты в блестящих одеждах осыпят всех разноцветными конфетти. Но тут же в голове Вали зашептал голос: «Pineapples… иди ко мне, я хочу сделать тебе приятно». Словно ледяные капельки воды покрыли кожу всего тела.

Валя застыла посреди улицы и чуть слышно, почти жалобно произнесла: «Сэм…» Куда бы ни шла, она была погружена в облако недавних прикосновений, влажных губ, стонов и запахов, и все это было с ней впервые. На дне ее эйфории ждал ответа вопрос: к чему всё это может привести? Валя запрокинула голову: там даже при дневном свете ярко мигала вывеска «La Berezka magasin».

Украшенная матрёшками и сушками «Берёзка» почти ничем не отличалась от других русских лавок в европейских или американских городах. Разве что цены указывались во франках. Названия магазинов варьировались из списка: матрешка, калинка, березка и славянка. Обычно это были места встречи русской диаспоры, так же, как и православная церковь, «Русский Дом» и пара кварталов, где жили только «наши». Еще русских объединяла газета и один-два ресторана, предлагающих исключительно борщи, селёдку под шубой и оливье – там у них был вечный Новый год, как ни зайдёшь.

Валя стала изучать ассортимент магазина. Дикое количество солений, водки, кваса, немыслимо дорогой икры и всюду распиханных матрёшек заполняли полки. Центральное место занимали совершенно литовские пряники. Они косились на покупателей, стараясь не спалиться. Это были не единственные продукты, существующие только в русском магазине Женевы и никому не известные в России. Видимо, привлекала стоимость транспортировки: а ля из Польши везти дешевле – а не найдется ли там хрустящих малосольных огурчиков как у наших бабушек под Рязанью?

Список продуктов Вали был прост: докторская колбаса, кусок говядины, бородинский хлеб и водка, в общем, классический набор небедного алкаша.

Валя подошла к хранительнице святой русской идеи на бездушной швейцарской земле (она же хозяйка и продавщица «Березки»), которая манерно запаковала Валины покупки в пакет. Цена вышла одиозная. Ну что же, добро пожаловать в Швейцарию, где всё, к чему привык в Москве, смело умножай на десять. Продуктовый шопинг хорошо отвлекал Валю от нагоняющих мурашки мыслей. По дороге в Les Berges она еще решила заглянуть в Migros,, где докупила свёклы, картошки и других обыкновенных продуктов, необходимых для борща.

Пакеты сильно потяжелели. В трамвай затащить их удалось, но при выходе на нужной остановке, как назло, самый толстый пакет отстегнул свои целлофановые ручки, оставив их в Валиных руках. Докторская дорвалась: весело покатилась изучать женевские окрестности.

– Мустафа! Help me![13] – закричала на всю улицу Валя.

Слава всему святому, именно в этот момент она заметила Мусти, который, докуривая сигарету, прогуливался вдоль реки. Возможно, отправляя Валю в Швейцарию, бог решил позаботиться о ней, отослав туда же и Мустафу. Во время всех ее бытовых неудач, морально-этических дилемм и нервных срывов он оказывался рядом, как по волшебству. Поняв, что произошло, прежде чем подойти к Вале, Мусти поймал сбежавшую колбасу.

– Мы это всё с тобой не донесём. Нужно найти пакеты. И вообще… ты зачем столько накупила?

– Ну ты же получил сообщение от Сэм? Знаешь жуткую новость про Марию-Стефанию?

– Знаю… poor girl…[14]

– Поэтому сегодня я буду готовить красный русский суп с сюрпризом. Мустафа, смотри, тут продуктовая тележка на улице! Ничья, вроде. Как нам повезло!

Особенно заинтригованный «сюрпризом», Мусти воровато посмотрел на берег реки, где действительно поблёскивала под солнцем большая металлическая тележка. Он знал, что она принадлежит местным цыганам, обитающим на холме. Но сейчас никого рядом с ней не бы-ло, и огромное количество продуктов Вали, разбросанных на остановке, заставило его принять решение: «надо брать». Озираясь по сторонам, он покатил тележку поближе к овощному хаосу. Валя радостно стала кидать картошку в тележку и, держа в руках бутылку водки и шматок сырой говядины, сама уселась туда же.

– Скорее поехали, Мусти! Мне ведь ещё всё это нужно долго готовить!

Это означало: «Покатай меня, Мустафа!» Мусти принялся управлять тележкой, из которой пятками к солнцу торчали ноги Вали. Всё это смотрелось весьма комично, поэтому на Мусти снизошло вдохновение.

– Это будет история про девочку Валю, которая решила накормить супом своих друзей, но перед этим она всех заставила пройти квест: сначала нужно было поймать морковь, потом отобрать у албанцев колбасу и не огрести люлей от цыган, у которых пришлось украсть украденную ими тележку, но Мустафу цыгане всё же нашли, и он благородно погиб, отбиваясь от них картошкой. Валя загрустила, но ненадолго – нужно было срочно готовить, времени оказалось в обрез, поэтому нарезать продукты она запрягла своих друзей, сама при этом с важным видом жарила колбасу и хрустела этими странными яблоками… или что это вообще? – Мусти ткнул пальцем в свёклу. – Их она запивала водкой, а потом еще немного водки для вкуса решила плеснуть в горящее на сковороде масло. Это был ее сюрприз, которого все так долго ждали. И вот когда расплавленный пластик кухонных шкафчиков, стекая в кастрюлю, становился новым ингредиентом супа, а сама кухня полыхала в огне, с нижнего этажа ада я все же услышал: «Мустаф-а-а-а!!! Помоги-и-и!» Ха-ха-ха-ха-ха!

Хоть в ироничной импровизации Мусти прослеживалось, что Валя его уже изрядно замучала, история ее очень рассмешила. Гремя тележкой и заливаясь смехом, они подкатили ко входу в Les Berges, где леденящим сердце взглядом их остановил Август.

– Вас за эту тележку цыгане медведям скормят.

Ави «приятно» начал беседу, но Валя всё еще не хотела с ним разговаривать.

– Вы все сказали, господин Август? – съязвила она.

– Почти. Еще я надеюсь, что тебе должно быть стыдно – разъезжать вот так по городу, словно ты чокнутая, зная, что сегодня утром умерла девочка! Мы вообще-то, если забыла, собираемся именно по этой причине. А ты, Мусти, прекращай ей подыгрывать, вечно идешь на поводу!

Видеть Августа таким серьёзным было неожиданно. Видимо, утренняя новость действительно сильно его расстроила. Вале и правда стало немножко стыдно, но и извиняться перед Ави она не хотела, хотя всё же водку она теперь держала в руках, словно ей ее подсунули – неуверенно и без восторга, и, опустив глаза, молча вошла в Les Berges.

На общей кухне смешивались запахи, которые нигде более в мире не могли встретиться вместе. Сельма заливала кокосовое молоко в кастрюлю с креветками, ей помогал Чёрный принц, выдавливая сок из лайма, заодно пытаясь выучить название нового блюда, тихонько бормоча: «Мокека, мокека…»

Вооружённая большим ножом Мария готовила сашими. Выглядело очень сексуально. Мустафа принялся заниматься салатом и начал расковыривать гранат. Испанские торчки готовили дорожку кокаина. Алекс оказывал всем моральную поддержку, уверяя, что ему нечего предложить столу. Август куда-то пропал. Валя стала раскладывать продукты для борща, и только она решила спросить: «А где же Сэм?», тут же увидела, как Саманта вошла на кухню. Вместе с ней словно влетели миллионы разноцветных бабочек, и счастье видеть их было столь велико, что сердце замерло. Сэм по очереди поцеловала своих друзей троекратно в щеки, следуя швейцарской традиции, а Валю еще нежно погладила по голове.

– Я взяла на всех профитролей и немного вина из французского ресторана. Ужасно узнавать такие новости… Бедную девочку нашли далеко не сразу… – начала беседу Саманта.

– Какие-нибудь подробности знаешь? – спросила ее Валя.

– Она снимала квартиру в городе. Ее родители прилетели из Венесуэллы после того, как долго не получали ответа на сообщения и звонки. Тогда и увидели ее. Я знала ее со школы. И вот неделю назад она перерезала себе горло ножом… Как страшно! Никто не знает причины, записку не нашли.

– А у нее был бойфренд? Может, он виноват? – поинтересовалась Сельма.

– А где она жила? – уточнил Мустафа.

– Последний раз я ее видел в кафетерии, она выглядела о’кей… – сказал Алекс.

– Сейчас я прочитаю вам стихотворение, которое я посвятил Марии-Стефании, – обратился ко всем только что вошедший на кухню Август.

Все замолчали в недоумении. У каждого возник вопрос: «Август и… стихи?» Он добавил, что сочинительство заняло у него несколько часов, поэтому не нашлось времени приготовить что-либо для ужина, а затем попросил не смеяться над ним. Никто даже не успел ничего сказать – поразивший всех до глубины души наследник сибирской мафии принялся зачитывать свой стих:

Мы почти не знали тебя,
Но ты была одной из нас.
Мы пьем сегодня за тебя,
Сегодня без веселых фраз.
Пусть будет пухом земля,
Мы грустим из-за тебя.
Зачем так рано ушла из мира,
Мария-Стефания…

Глаза Августа увлажнились, это заметили все. Сельма тоже прослезилась, но не от содержания стихотворения, а от того, что его написал сам Ави. Валя поняла, что больше на него не обижается. За спиной она уловила шепот Мустафы: «Что-то мне подсказывает, что его отец относится к смерти куда менее сентиментально…» Валя не смогла сдержать смешок, но, кажется, никто этого не заметил. Она тут же стала серьёзной, как того требовал момент, и сказала Августу:

– Ты такой молодчинка! Слушай, ты не так прост, как кажешься! Давно пишешь стихи?

– Спасибо. Это в первый раз. Ладно, не будем это долго обсуждать… Давайте ужинать.

Валя предложила Августу помочь ей в приготовлении борща, он охотно согласился. Кухня зазвучала сковородками, кастрюлями и бурлящей водой. Уже через час на столе выстроилась череда блюд: бразильская мокека, японское сашими, французские профитроли и арабский салат с гранатом. Возможно, еще стоило попросить подежурить врача за дверью, потому что никто ранее не смешивал всё это в одном желудке. В финале всех кулинарных экспериментов Валя объявила:

– А вот и мой сюрприз готов! Я предлагаю сегодня всем познакомиться с коронным русским блюдом, и борщ мы будем есть, запивая водкой. У каждого будет своя рюмочка. Только не переворачивайте ее разом, как б-52, а потя-я-ягивайте понемногу! Водка здесь нужна как специя – чисто для вкуса. На закуску у нас бутики со знаменитой русской «Докторской» колбасой на чёрном бородинском хлебе, натёртом чесноком!

– Звучит – класс! Зачёт тебе, Валя, – похвалил ее Август.

– Экстравагантно. Хотя я всё еще не могу понять, как суп может быть красного цвета, это очень странно… – с недоверием поглядывал на борщ Мустафа.

– А у меня идея! Давайте всё хорошенько упакуем, возьмём пледы и пойдём ужинать на помост! Суп можно пить из кружек, – предложила Сельма.

– Не суп, а борщ, – поправила Валя. – Есть разница. Это два разных блюда.

– А я намутил травки. Там мы и расслабимся, – оживился Алекс.

– У какого дилера брал? – тут же поинтересовалась Сэм.

– У чёрного Альфреда, – ответил красавчик.

Сэм одобрительно кивнула.

Помост был любимым местом всех обитателей Les Berges. Там они проводили летние вечера, а зимой кутались в самые теплые пуховики и все равно выходили завороженно наблюдать за рекой. Здесь взрослеющие дети делились своими мечтами и планировали открыть сообща бар, чтобы никогда не расставаться.

В тёплые дни мальчишки прыгали с моста в реку, хотя это и была рискованная затея. Мост был достаточно высок, а течение Роны по-горному быстрым, можно было случайно разбиться. Чаще всего все просто валялись на деревянных досках как морские котики на галечном берегу.

Сегодня вечер выдался прохладным. Укрывшись пледами, все жались друг к другу, словно бездомные кутята. Валя лежала на коленях Сэм. Ей хотелось поговорить с ней, но подходящий момент всё как-то не складывался. Саманта бережно перебирала Валины волосы, и для Вали эти минуты были молчаливым счастьем. Рядом с Валей лежал Август, касаясь своим телом ее ноги. Он старался не двигаться. Сельма кормила своей мокекой Алекса с ложки. Принц и Мария присматривались к водке как к специи. Мустафа походил на восточного мудреца, задумчиво втягивающего дым большущего косяка.

На другом берегу поблёскивали глаза цыган, шарящих в сумерках в поисках своей исчезнувшей тележки. Запах травки смешивался с ароматами разной еды, паром от горячего борща, разлитого в чайные кружки, и теплом тел.

«Как же я вас всех люблю…» – подумала Валя и закрыла глаза.

Ей представился выпускной, на котором все ее друзья будут потрясающе красивыми, а обворожительная Сэм в длинном платье даже похожа на невесту. Этот праздник будет самым шумным из всех! Тогда случится долгожданный приезд семей и… что же будет дальше? Ведь, следуя законам, почти каждый из студентов после завершения учебы будет вынужден вернуться в свое далекое от Швейцарии государство. Неизбежно ли это? Валентино стало не по себе. Ей показалось, что момент сегодняшнего счастья мог стать для всех последним, как неделю назад прошел последний день жизни загадочно ушедшей Марии-Стефании.

Внезапно Валя почувствовала руки Сэм на своем лице. Она трогала ее губы, а затем открыто, при всех, начала ее целовать. Первым это заметил Август. Что бы он ни подумал, но, видимо, его это возбудило. Он жадно заполнил свой рот пальцем Саманты и стал его облизывать. Не понимая, что происходит, Валя захотела позвать на помощь Сельму, но увидела, как ее уже раздевает Алекс. Они вот-вот начнут заниматься сексом! Испанские торчки сосались, втирая порошок языком друг другу в дёсны, рядом с ними принц пил водку из пупка Марии и звал присоединиться к ним Мустафу.

– Pineapples, pineapples, pineapples!!! – завизжала Валя.

– Господи, что с тобой? – забеспокоилась ошарашенная Сэм.

Валя ошалело осмотрелась вокруг. Финальная сцена оргии из «Парфюмера» ей просто привиделась. Слава, слава богу!

– Ничего… знаешь, мне нужно пройтись. Я побуду одна, не беспокойтесь.

– Опять тебе что-то мерещится… Держи телефон в руках, чтобы мы тебя не потеряли, – отпуская Валю, напутствовала Сэм.

Дорога у реки начиналась от помоста и уходила далеко вглубь берега, который в светлое время выглядел вполне себе мило – можно было даже устроить здесь пробежку. Но сейчас, в сумерках, наполненных шумом бурлящей реки, тенями и силуэтами гигантских холмов, царствовала могущественная природа Швейцарии, совсем не внушающая уюта. Валя шла вдоль берега уже час, пока не поняла, что оказалась очень далеко – там, где ранее еще не бывала.

Шум воды нарастал, в воздух пробивались брызги из ледяной пены – на горизонте выросла огромная дамба, а значит, Валя дошла до конца пути, оказавшись на краю бетонного обрыва. Ледяные выстрелы воды тонули в волосах, стекая по лицу и шее, Валя смотрела вниз на реку, освещённую фонарями, и не могла поверить своим глазам – падающая с дамбы вода Роны как по линейке разделялась на два цвета: прозрачно-голубой и мутно-рыжий, словно бедный портной не нашёл одной длинной ленты и сшил вместе два разноцветных лоскута. Явление предстало чётким и однозначно не являлось видением. «Как же мы сразу этого не заметили?» – прозвучало в голове Вали.

Она долго не могла оторваться от этого зрелища, совершенно околдованная им, пока не услышала звонок своего телефона.

Это была Сэм.

– Тебя нет уже два часа. Возвращайся.

– Иду, – ответила Валя.

Она отвернулась от воды и вошла в темноту сумеречного берега. «Все же любовь и смерть – это две женщины, которые держатся за руки. Отчего же ребёнок может захотеть перерезать себе горло?» – подумала она неожиданно.

В горах Швейцарии вечно лежит нетронутый снег и бродит ветер. Альпийский холод спускается с высоких вершин, наполняя тихие улицы города, как дно каменной чаши, проникая под свитер, касаясь сердца. Холод всегда был здесь, даже в самое жаркое лето, и особенно чувствовался в темноте.

В многоликой Женеве загорелись огнями окна домов. Наступила ночь.

Глава четвертая. Подо льдом

Зимние утренние часы всегда тёмные. Под толстое одеяло словно пробираются холодные пальчики, на коже проступают мурашки. То ли сквозняк нашёл лазейку-щель от неплотно закрытого окна, то ли это счастье скрежещет в сердце от первых открыток, найденных в почтовом ящике.

В шесть утра накануне европейского Рождества в калейдоскопе города сверкают украшенные фасады домов, пластиковые звезды отражаются на белом снегу всевозможными цветами, тысячи маленьких игрушечных Сант взбираются на балконы. Малочисленные в эти часы продавцы собирают свои сокровища в большие коробки, чтобы разложить их на прилавках знаменитой зимней ярмарки в Монтрё. Улицы наполняются прозрачной радостью, тишиной и праздником. Планета начинает своё новое путешествие: вскоре Солнце не спеша станет возвращаться в северные земли, но перед этим еще треть года ничто не сможет растопить снег.

В это темно-синее утро Валя уже не спала. Сегодня был день икс, она не могла думать ни о чем больше. И как всегда, сразу после сна ей страшно захотелось молока. Скользя по наливному полу бывшего завода в толстенных шерстяных носках, она направилась к общей кухне на своём этаже. На кухне могли долго и незаметно кормиться «севшие на мель». Носки, с которых хитро улыбался зелёный Гринч, оказались важным атрибутом худенькой воровки: делали шаги бесшумными, как у хоббита.

Валя поднесла электронный ключ к замку и осторожно проскользнула в приоткрытую дверь. На кухне мог кто-нибудь засидеться, ну, например, уже начав отмечать Рождество. Но удача – за столами было пусто! Значит, «банк можно брать».

Она открыла большой холодильник, который принадлежал сразу всем обитателям этажа. Они распределяли свои продукты по полкам или подписывали свои вкусняшки на стикерах. И вот долгожданный куш… Соблазнительную струйку отдала новенькая белая бутылка молока, на этикетке которой среди альпийских лугов щипали траву упитанные швейцарские коровы.

Валя, как ей казалось, была совестливой воровкой.

Сначала она взяла небольшую кружку и налила в нее немного молока, но затем прикончила молочное блаженство в два сладких холодных исцеляющих глотка. «Боже… какой кайф… – подумала она. – Ну никто же не заметит, если я возьму еще чуть-чуть?»

Бутылка опустела еще на одну кружку, но Вале этого явно было мало. «Завтра я точно куплю бутылку молока и долью в эту столько, сколько выпила», – пообещала она себе, убавив содержимое бутылки до половины. Но уже стало понятно – совесть покинула чат, и если воровать, так миллион!

Не владея собой, Валя схватила бутылку с «альпийскими коровками» двумя руками и, уже не думая, жадно осушила ее прямо из горлышка.

Но только она, словно вампир, напившийся крови, медленно открыла полные счастья глаза, как увидела перед собой испанца Пьеро. Точно грозное изваяние, он стоял перед ней в серой флисовой пижаме. Маленькие глазки метали гром и молнии, а остренький нос делал его похожим на разъярённую серую крысу.

– Так вот кто постоянно пиздит у меня молоко пока я сплю!

– Пьеро, ой! Привет…

Сохраняя злобное выражение лица, испанец молча требовал объяснений.

– Чувак, ну прости. Но это ведь всего лишь молоко, ха-ха! Я сегодня обязательно куплю тебе точно такую же бутылку!

– Что, скажи мне, ну что тебе мешает покупать себе молоко, чёрт тебя подери! Купи себе и пей сколько влезет!

Было очевидно, что он в бешенстве. Валя решила пойти ва-банк.

– Ну, Пьеро, ну, милый… Не злись на меня. Просто так получается, что к утру мое молоко всегда заканчивается, а сейчас ведь так холодно на улице, чтобы идти в магазин, но ты… ты всегда так любезно меня выручаешь. Как хорошо, что ты есть!

Тут Валя одной рукой погладила Пьеро по плечу, а другой исхитрилась стащить с его полки маленькую шоколадку, делая вид, что закрывает дверцу холодильника.

Жертва была нейтрализована. Сам не понимая как, Пьеро остался на тёмной кухне с пустой молочной бутылкой в руках.

Шустрые ножки в носках с зелёным персонажем из детской книжки пробежали по коридору в обратном направлении. Воровка шустро скрылась в своей комнате, электронный замок пискнул, оповещая, что дверь надёжно заперта.

Возможно, Пьеро всё это приснилось?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Крутые берега».

Вернуться

2

Black Strobe – дуэт, состоящий из продюсера и диджея.

Вернуться

3

Фонтан Же-До – достопримечательность города и один из самых больших фонтанов в мире. Высота фонтана составляет 147 метров. Скорость потока – 500 литров в секунду. Скорость струи составляет 200 км/ч.

Вернуться

4

Смартфон.

Вернуться

5

После полудня.

Вернуться

6

Чилл – беззаботный отдых.

Вернуться

7

Чёрт побери!

Вернуться

8

О мой бог, огонь!

Вернуться

9

В чём дело, девочки?

Вернуться

10

«Избранная сестра».

Вернуться

11

Ананасы!

Вернуться

12

Цирк Солнца. Известен принципиальным отказом от участия животных в спектаклях и своими синтетическими представлениями, в которых цирковое мастерство соединяется с музыкой, причудливым дизайном и хореографией. Считается, что он вдохнул новую жизнь в цирковое искусство.

Вернуться

13

Помоги мне!

Вернуться

14

Бедная девочка…

Вернуться