Тимофей Требла
«Клоун», или Я падаю к себе

Не мы ищем истину,

а истина ищет нас.

Часть 1

Рок пульсировал, в очередной раз отмерил свой ритм. Гравитационное поле вывернулось наизнанку, процессы мироздания зеркально оборотились. Подброшенная вращающаяся в воздухе пятикопеечная монета встрепенулась и отпечаталась на тыльной стороне ладони решкой вверх.

Мир перевернулся.

ГЛАВА 1

Солнце повесилось. Рейсовый городской автобус прибыл на остановку «конечная». Сквозь черную щелку на синем полотне неба проскользнул и покатился по ступеням пятачок. Мальчишка продавил таки острым ребром монеты тонкий холст картины, всю дорогу терзавшей его плечо. Пятачок выскользнул, попрыгал по ступеням и зазвенел на тротуаре. Следом вышел художник с прорванным холстом и автоматически поднял еще звенящую монету. О чем успел прозвенеть пятачок….

Мелкий паршивец. Ах, негодяй! Недавно такой же паршивец натер меня ртутным порошком, решил, видите ли, сделать из меня полтинник. Такой позор! До сих пор лживый блеск на моих боках. А я терпеть не могу лжи. Спросите меня, подбросьте…. Всегда скажу правду: орел – да, решка – нет. И в истории, которую я вам расскажу, ни слова лжи. А что и выдумал, то, тоже, правда.

Хочу представиться… Я Пятачок. 1957 года рождения. Пол – круглый. Образование плоское, по национальности – медный. Могу вертеться во все стороны сразу! И еще много-много всего очень важного…, люблю поболтать.

Художник тем временем стоял на остановке. Он не переносил весну. Солнце яркое, ноги промокшие. Все звенит, скрежещет, блестит. В глазах рябь и чернота. Хочется сдавить виски ладонями, закрыть глаза, вообще исчезнуть, заплакать. Он не знал куда идти. Весной он никогда не знал что делать, а сейчас, кроме всего прочего, У НЕГО НЕ БЫЛО ВЫХОДА.

От рези в глазах, от тошной тоски он впал в ступор, и поплыло видение….

Солнце повесилось. Да так и застыло посреди пустого синего неба, вызывая озноб и градины пота на теле стоящего с сачком против бабочек 3-х летнего мальчика.

Мальчик замер посреди зеленой, жужжащей оводами, шершнями, стрекозами, лужайки. Он не знал, куда делать следующий шаг босой ножки, от чего та застыла полусогнутая, едва касаясь кончиками пальцев густой опасной травы, из которой с периодичностью салюта в большом городе выстреливались и летели вникуда сумасшедшие кузнечики. Он не знал, что делать с сачком и что это такое. С неотвратимостью черной грозовой тучи на него надвигалась воспитательница, чтобы через секунду склониться над ним с разверстым ртом и выплеснуть непонятные слова. Она схватила сачок, замахала им и задергалась всем своим огромным телом. Мальчик расплакался, так плохо ему еще никогда не было. Маленького Сему трясло.

Семен стоял на площади автобусной остановки. Жизнь его закончилась 4 дня назад, он явственно это осознавал. Ему было 25 лет. Узор его жизни распался.

Четыре дня назад Семен пришел в студию, посмотрел на автопортрет и понял, что все кончено. Энергия отчаяния, вложенная в работу, подавила его. В глазах изображенного человека отражалась пропасть. Он стоял на вершине горы, над опустошенным мертвым миром и терял опору, был обречен и панически боялся падения. Семен понял, что больше не возьмется за кисти. Все существо его наполнилось страхом. Страхом, которого он так искал последнее время….

Семен шел в студию со смутным предчувствием беды. Автопортрет завершен. Необходимо было убедиться в этом достоверно, взглянув на картину, как зритель, который не в праве что-то изменить. Он вложил в картину все силы и сомнения. Это лучшая его картина. На такое нервное напряжение он больше не способен. Любое прикосновение кисти к портрету будет во вред. И что…? Где возвышенная гордость, вожделенный восторг творца, счастье созидания…? Нет ничего! Он пуст. Пуст он сам и пуст мир, его окружающий.

Дом Культуры, по ступеням которого Семен поднимался в мастерскую не одну тысячу раз, в одночасье стал враждебен, чужд. Семен шел по ступеням. Взгляд его цеплялся, выискивал мельчайшие признаки привычной, такой прежде желанной жизни. Скол на ступени, отполированные до воскового блеска на изгибах поручни, царапина на стене…. Все морщинки и родинки на лике жизни, все ранее привычное, уютное, стало чуждым. Грязные стены, пыльные стекла окон, стылый гнилостный запах разложения. И мертвенный свинцовый свет. Новое лицо мира всматривалось в упор без пощады и сострадания. Жизнь рушилась.

Семен отворил дверь в студию, по инерции сделал несколько шагов по направлению к портрету. Портрет стоял в центре студии на расчищенном для лучшей экспозиции пространстве. Все в нем кричало о безысходности. Семен почувствовал зарождающийся ужас. Человек на холсте цеплялся за кисти, словно они могли спасти его от падения в пропасть. Он еще боролся. Боролся судорожно.

– Да! портрет завершен. И что теперь? Куда деться…, куда бежать!? – вдруг он понял, что это не человек на холсте, а он – живой Семен – оказался в тупике. Это у него нет сил. Оглушенный Семен развернулся и пошел прочь, спиной ощущая тяжесть, запнулся от пробежавшей по телу дрожи.

Семен понял, что попал в ловушку, и у ловушки есть название – Жизнь.

Из студии Семен вышел на залитую солнцем, искрящуюся капелью улицу, бродил по улицам, тщетно пытаясь обрести покой. Яркий свет затмил разум. Снег чернел, асфальт искрился, контрастно слепил глаза. Семен растратил силы. Энергия, полыхавшая пожаром, опустошила. Он утратил цель жизни.

Чувство это не было для Семена новым. Всегда в нем все умирало весной. Как-то, будучи школьником, он ехал в переполненном людьми утреннем вагоне метро на занятия. Они с матерью переехали жить в другой район города, и он не хотел менять школу в выпускном классе. Семен стоял, прижавшись спиной к подрагивающей, ерзающей из стороны в сторону вагонной двери, мчащегося в тоннеле поезда, и вдруг понял, что в его голове нет ни одной живой мысли. Вчера он так же ехал в школу, и позавчера. Возможно, прислонялся к этой же самой двери и так же вспоминал, какой у него первый урок, и знал заранее, как на выходе из метро увидит острые стрелки в серой шайбе уличных часов и погоняемый ими, полубегом поспешит остаток пути.

Мозг метался в раскрасневшейся голове Семена, душно стегаемый пустыми мыслями. Пустота оглушила. Остановившееся время вбивало секунды. Семен терял себя, терял равновесие, падал, сползал вниз по двери. От испуга вздрогнул, выпрямил свое, в миг покрывшееся липким потом, онемевшее тело. Оставшуюся часть перегона до остановки заставлял себя глубоко дышать. Ватные ноги вывели из вагона. Струящийся, шипящий шум в ушах слился с гулом мраморного зала. В банном эхо метро визгливо дребезжали скачущие вагонетки, басовитый зев тоннеля заглатывал гирлянду поезда. Пыхающие усердием пресса двери выдавили Семена, лязгнув, хлопнули в спину – «ВЫХОДА НЕТ».

Семен трясся на отбойнике эскалатора. Изогнутая шея лестницы вынесла прочь на улицу к первому глотку свежего воздуха. Он не поехал в школу, рука его сжимала ручку отяжелевшего портфеля – муравей нарушил инстинкт, бежал со своей тропы.

Семен шел по мокрому асфальту, не разбирая дороги, болезненно, надрывно опустошенный. Жила, натянутая внутри его выхолощенной утробы, дергала истощенный мозг и низ живота. Мысль, что «все наладится», умирала.

Только спустя четыре дня Семен набрался мужества снова подойти к портрету. Краски высохли. Не надо на него смотреть. Оставлять надолго в студии холст нельзя. Семен зачем-то бессознательно боролся за сохранность картины. На улице огромный холст рвался из рук, терся о штанину брюк и болтался на ветру поверженным воздушным змеем.

Надо отвезти портрет к Аркаше. Аркаша был армейским приятелем Семена. Семен и Аркаша поддерживали отношения после армии. Оказавшись снова дома, Семен растерялся, внезапно обнаружив, что прошлого, в которое он так рвался из армии, нет. Но был Аркаша. Аркаша был актером и играл в театре. Аркаша всегда знал, что надо делать. У Аркаши были настырные крепкие скулы, белые ровные зубы, бесшабашный задиристый смех и соболезнующий взгляд любителя катастроф. Аркаша учил Семена, как жить, считал его «идиотом несчастным». Он мечтал разбогатеть… – занимал деньги, влезал в аферы. Тратился и прогорал. Оставался без денег, без жилья, без ботинок. Он брал у своих знакомых старые башмаки, влезал в них и шел на новую аферу. Долги росли. По мере их роста, росло его самоуважение и презрение к деньгам. Аркаша был мелкий жулик, он мог обмануть, но не мог предать – Семен не понимал, как такое возможно, но… доверял ему. У Аркаши было жилье, временное, но с перспективой на фиктивный брак и прописку – комната в квартире номер 100. Больше нести портрет некуда. Другого варианта нет. Семен знал, что не сможет смотреть на портрет, это вызывало у него физическую муку.

Была еще причина, по которой нельзя было везти портрет к себе домой – у него теперь не было дома. В конце осени тому полгода как Семен ушел из дома. Жена обвинила его в неверности и сказала, что разводится с ним. Ему того только и надо было. В их жизни все было очень хорошо, но Семен не выносил постоянства, ни в чем. Взбудораженный возможностью все разрушить, он без раздумий пошел в открывшуюся дверь. На ходу придумывал оправдания – что, топит «Му-Му»…, …что необходим Марии.

– Ты же сможешь одна. А она нет! – от этих слов Семена плечи его жены опали. Он и сам испугался сказанного.

Последнее что Семен запомнил в своей домашней жизни – глаза детей. Им было по полтора года. Они сидели с очень взрослыми лицами на горшках, словно два клоуна на перевернутых шляпах. Сын внимательно всматривался, чуть исподлобья. Лицо дочери, которое всегда было обращено к нему с вопросом: «Ну! Что ты еще придумал?» – с удивлением и укором кричало, – «Что же ты делаешь?!» В прихожей с кухни жарко пахнуло ароматом шипящих на сковороде котлет.

Сейчас, кроме работы, дома и котлет Семен терял еще и живопись.

Семен стоял на автобусной остановке. Очнулся он от веера брызг, из-под колес промчавшегося автомобиля, и пошел, в полузабытьи – сначала к Аркаше, оставить портрет. А дальше? За город. Купить кипу старых газет, постелить в лесу на снег, ими же укрыться и попробовать хоть на мгновение забыться.

Внезапно с шумом весны на него обрушилась действительность. Горы страха падали глыбами греха, полня им людное море отчаяния. Машины с шипением мазали шинами асфальт. По небу плыли надувные розовые, синие, малиновые свиньи. Литаврами громыхала жесть на стройке. Солнце село на крышу дома, обмякло потным телом и слезливо сморгнуло. Никто из прохожих на небо не смотрел. У всех прохожих на лбу была печать страха, отчаяния, несвободы. Больше находиться среди людей Семен не мог. Даже в пустой комнате на него давили не стены, не одиночество, нет, он не выносил людей за стеной с их агрессией, ложью, тоской. Он почти бежал скорее в лес, в ельник, головой в сугроб.

Уважаемые люди!

В эту солнечную минуту предвесенних праздников мне с особым чувством вопиющей радости хочется отметить непреодолимую пропасть между вами и нами. Я расскажу вам повесть о человеке, который дружил только с пятачком и пятачке, который дружил с этим человеком. То есть о себе. Мои папа и мама учили меня, когда я еще не был пятачком. «Пятачок», – говорили они, – «будь умницей. Звени всегда честно! Где бы ни валялся, помни наши слова и катись своей дорогой». Что ж, это правда, позвенеть я люблю и, хоть, не знаю своих папу и маму, но слова их помню.

Я Пятачок! Рост 1 мм, вес 5 гр., семейное положение – публичный. Шутка. Дело в том, что мы рождаемся сразу и мужчиной, и женщиной. Женщина с одной стороны – решка, она всегда говорит «нет», мужчина с другой – орел, он говорит «да». В-общем, все то же что и у вас. Дети у нас общие, потому что все мы одновременно и взрослые, и дети. А человек…? Он им стал, когда подобрал меня. Он еще не знает, но уже началась его новая жизнь.

ГЛАВА 2

Родился Семен утром недоношенным на два месяца раньше срока, очень маленьким, в 9 час 15 мин; в школах зазвенел звонок, возвестивший окончание первого урока; на соседнем дереве встрепенулась и каркнула ворона. Донашивать Семена стала сама жизнь.

Тащили Семена на свет щипцами, отчего голова его вытянулась и сделалась похожей на яичко. Его положили на столик, и он так лежал, без крика и движения. Это было самое счастливое мгновение его жизни, все было так, как было. В мире, в котором он очутился, надо было кричать, чтоб жить. Но он не закричал, и ему сразу попало. Он закричал и затаил свою первую обиду и страх. И стал ждать. Он был слишком глуп и слаб и все чего он ждал, в конце концов, случалось. И не всегда он знал толи то, что случилось, уже было, толи это и есть то, чего он ждал. Не хотел он от этого, чтобы время двигалось, а наоборот, чтоб как-то остановилось. Так однажды и произошло. А еще он хотел научиться летать.

Перед самыми летними каникулами, когда Сема учился во втором классе, его родители уехали на выходные дни отдохнуть к друзьям. Папа не был Семе родным отцом. Мама говорила, что он много для них делает, но продолжалось это не слишком долго.

О Семе в эти выходные дни заботилась соседка, Юлия Ивановна Родионова. Юлия Ивановна была очень живая сухонькая старушка, добрая и гордая. Семе с ней было лучше, чем с родителями. Она разговаривала отчетливо и неторопливо. Семе нравилась ее просторная комната, большой круглый стол, на котором лежал чистый белый альбом для рисования, акварельные краски и цветные карандаши. Пойманный ее спокойным голосом, Семен переставал болтать ногами, застывал в случайной позе и вслушивался. Ее строгие глаза всегда улыбались. Юлия Ивановна и Сема гуляли, говорили, дружили. С Юлией Ивановной было хорошо друзьям, многочисленным родственникам, и даже среди обитателей огромной коммунальной квартиры у нее не было недоброжелателей.

Юлия Ивановна работала главным фармацевтом в больничной аптеке. Она изобрела чудо мазь, залечивающую раны, защитила диссертацию, но из-за приготовлений к полагающемуся в таких случаях банкету занемогла. С высокой температурой она слегла в свою же больницу. Дело шло на поправку, но появились боли в животе. Обследование выявило рак. Из больницы она так и не вышла.

Ну а в те выходные дни все было еще очень хорошо. Сема отсыпался двое суток кряду. Он спал и смотрел сны. Он просыпался, если его зачем-нибудь звала Юлия Ивановна. Его сон прерывался на интересном месте. Сема вставал поесть, или, если не хотел, говорил что у него все в порядке, опять ложился на матрац на пол головой на подоконник (подоконники в доме бывшем ранее монастырем были чуть выше щиколотки) и продолжал смотреть прерванный сон. Лежа на подоконнике, он видел, как его друзья играют в штандр, в ножички или вышибалы. На высоте низенького второго этажа Семену думалось, что он лежит на палубе шхуны, которая плывет по его двору. Он одновременно находился и во дворе, и в комнате. Детские голоса доносились со двора, звонко и бесформенно. Сема закрывал глаза, вспоминал окончание сна и смотрел дальше.

Проснувшись среди ночи, Сема видел опрокинутый оконный проем и глубокое изумрудное небо. Было тихо. Молчали даже листья на березе, одиноко замершей посреди голого двора. Ему становилось страшно. Небо дышало и смотрело на него. Сема боялся упасть в небо и заблудиться в его зеленой гуще. Внутри неба нет снов.

В конце второго дня в воскресение вечером Сема с радостью откликнулся на зов сверстников. Он здорово по ним соскучился.

В прежние времена, когда лето набухало зрелостью, вдруг, будто выдохнувшие все свои печали, начинали благоухать кусты жимолости и акаций. Густыми, будто нарисованными сажей вечерами они в один миг насылали на мир ряды серьезных сердитых разведчиков – майских жуков. Жуки тяжеловесно и прямолинейно чертили пространство всегда на одной высоте, высоте лба второклассника. И когда бегущий мальчик и жук сталкивались лоб в лоб, мальчик останавливался, проверял свой лоб ладонью и озирался по сторонам пока не находил жука, что бы убедиться, что с тем все в порядке. Жук тоже озирался, он некоторое время летал вокруг себя и мальчика, иногда даже сталкиваясь вновь, пока не вспоминал о своих делах. Он тоже не таил обиды на мальчика.

Мир, в котором очутился Семен, был квадратным, и правили в нем мудрые горбатые люди. Чтобы не плакать, люди смеялись над другими; те в свою очередь таили злобу и все, что было светлым и чистым было в неизвестности. А неизвестность была огромна.

Утром и весь день люди хохотали и ругались, работали и хохотали. Вечером пили и хохотали. А когда приходила ночь, зачинали новую жизнь и плакали.

Город был пропитан едким туманом вражды, который не рассеивался даже в солнечный день, а лишь превращался в ленивую дымку. Земля была квадратной с множеством квадратных зданий на ней. И на этой квадратной земле росли горбатые люди, которым часто приходилось сгибаться, чтобы посмотреть, что там за углом. И дети у тех людей тоже были горбатыми. А самые горбатые, кто лучше всех умел заглядывать за угол, правили миром.

По соседству с Семеном в самой большой комнате второго этажа их деревянного дома жили тетя Шура и дядя Саша. Всего в огромной коммунальной квартире жило четверо мужчин. Старшим был дядя Саша. Он был почти стариком. В соседней с Семеном комнате жил дядька Вася «тронутый». Вася сутками крутил на патефоне пластинки Козловского, ходил полубоком животом вперед, размахивая при ходьбе одной рукой, и гортанно с повизгом ныл арии. Еще жили отчим и в дальнем малом коридорчике грузный Степан. Степан водил большие фуры заграницу, пользовался импортным одеколоном, делал в коридоре зарядку (поднимал гири), сотрудничал с органами и хорошо питался. Когда он приезжал на короткое время из рейса огромная кухня, расположенная на стыке большого центрального коридора и первого малого, по нескольку раз за день наполнялась ароматами жареного мяса и другими густыми запахами. Коридоры были разделены высокой в восемь ступенек лестницей, являющейся местом для курения. Жильцы выходили из комнат томимые ароматами, у лестницы останавливались и обсуждали…. Степан был уверен, что его семья живет лучше других, и считал себя культурным человеком. Был еще взрослый парень Толик, но его видели редко. Толик избегал милиции, и жители гадали, куда он попадет, в армию или тюрьму.

Комната двух Саш – тети Шуры и дяди Саши – располагалась в дальнем конце большого центрального коридора. По соседству в начале второго малого коридора за лестницей из трех ступеней в своей комнате жил Семен. Комната дяди Саши была огромной, светлой, с высоченными потолками. Дядя Саша был электриком. Наличие тока в розетке он проверял, трогая пальцами оголенные провода. Пальцы его были заскорузлые, а напряжение в сети – 127 вольт. Длинный стол, стоящий вдоль стены с тремя окнами, освещался люминесцентной лампой, диковиной того времени. На столе дымился паяльник. На застеленной газете стояла бутылка вина, жестянка из-под килек, лежала пачка беломора с коробкой спичек. Стол был завален грудами разобранных радиоприемников, спутанными пучками проводов и прочим радиохламом.

Тетя Шура и дядя Саша пили. Всегда. Портвейн. Тетя Шура становилась крикливой, и дяде Саше приходилось хранить покой за двоих. Открытая дверь в их комнату означала, что пьют они уже давно. У них были две дочери. Взрослая – Зоя, похожая внешне и своей разумной неторопливостью на отца. Ей было пятнадцать, она была вдвое старше Семена. Ходили слухи, что она уже вела взрослую жизнь с мужчинами. Зоя покровительствовала коридорной малышне, дарила конфеты. Маленькая младшая дочь Любочка была похожа на тетю Шуру. Любочка была кругла лицом с темными сверкающими глазками. Любочка недовольно складывала губки и сердилась.

Семен вышел из комнаты и остановился на верхней ступени лестницы. Дверь в комнату дяди Саши была распахнута, а по коридору медленно шел он сам. Дядя Саша до рези в глазах был сосредоточен. Он нес с кухни сковороду, в которой шипели и скворчали в масле жареные котлеты. Будучи отчаянно пьяным, он взял сковороду с плиты голыми руками. Скрюченными пальцами сжимая раскаленное железо, дядя Саша преодолевал коридор шаг за шагом и беззвучно плакал. Казалось, что шипят в сковороде не котлеты, а слезы дяди Саши и сама его жизнь.

ГЛАВА 3

В детстве маленький Семен слушал взрослых. Спрашивал их, – «Это что?» – ему отвечали. Он спрашивал снова. И однажды, ему сказали, – «Отстань!» Семен удивился и спросил, – «Почему?» Взрослые смеялись, путали его, в ответ сами спрашивали, – «Почему?! Почему…. Почему!» Семен задумался и объяснил им «почему», наступил их черед удивляться. Теперь Семен устал, испытал отчаяние и впервые сам спросил себя, – «Зачем?» Он испугался…, но снова и снова думал, – «Зачем…?! Почему…?!»

Страх был всегда, темный и всегда внезапный. И рождался в самой глубине плоти. Однажды жена рассказала Семену историю о том, как ее сестра в игре, в шаловливом баловстве, возможно чуточку намеренном и злом, нагнала на нее животный гипнотический страх. История понравилась Семену. «Если можно внушать страх другому человеку, значит можно внушить страх и самому себе?!» – подумал он. «Все новое неожиданное непонятное вызывает безотчетный страх. А если вызвать самому у себя чистый, ни чем не мотивированный страх – может быть это позволит познать тайну, изведать необъяснимое, откроет дверь окружающей бездны?» – рассуждал он.

Семен стал искать страх.

Семен получил ответ и очень скоро. Да….

Начал Семен с самого простого. Он вспоминал страшные события и чувства, которые при этом испытывал. Потом отбрасывал события и старался проникнуть только в чувство. Конечно, нелегко по-настоящему переживать чувство, не думая о событии, и он вспоминал, чем сопровождается внезапный испуг, превращающийся в цепенящий страх. Он представлял, как холодеет лоб и от затылка ползут мурашки, тело становится ватным безвольным. Вспоминал сухость во рту, спазм, одышку, резь в груди. Оживлял ощущения, и временами испытывал страшное затмение чувств.

Семен вспоминал свой первый детский страх….

Ему три года он сидит в своей кроватке в дальнем от окна углу освещенной солнцем комнаты, а перед окном громадной тенью мечется большой человек. Человек громко говорит, в отчаянии выкрикивает слова, ломая свет поленьями рук. С мукой, со стоном, со слезами в голосе он будто жалуется…. Жалуется, что меченосцы убивают всех, кого только могут убить, а ненасытные телескопы жрут глупых гупей… – ВСЕ ЖРУТ ДРУГ ДРУГА. Аквариум, смахнутый с окна его тяжелой рукой, летит с подоконника на пол и разбивается вдребезги. Человек ушел, а на полу в осколках стекла в луже воды шлепаются об пол рыбки. Человек тот отец Семена.

Ночью Семен остался один. Мама уложила Сему в постель, поправила одеяло, погасила свет и ушла на работу. Сема понял, что он такая же рыбка. Он закрывал глаза, но во тьме падал в черный колодец и цепенел от ужаса. Он старался держать глаза открытыми и смотрел на плывущую в молочном свете ночи мандолину, пришпиленную гвоздиком к темной фанере шифоньера. Но все равно проваливался в колодец и летел. Сема почувствовал, что такое смерть и впервые на следующий день не играл с соседской девочкой.

Первый страх не стал нужным невообразимым ужасом, в теплых глубинах памяти воспоминания потекли покойной рекой.

…Гигантской заводной игрушкой по проспекту прожужжал троллейбус. Прохладу осени умягчил шоколадный сумрак вечернего города. Согретая сиянием фонарей бездонная чернота неба заползала в каменные дворы вишневыми тенями, замершие деревья блистали жемчужной наготой. Смущение и восторг неизведанности смешались в глазах ребенка. Впервые он был так поздно и далеко от дома. Они с мамой ушли из дома; мама привезла его к себе на работу, на электроподстанцию.

Сема обеими руками толкает скрипучую чугунную калитку, идет по усыпанной цветастыми хрусткими камушками дорожке, узко зажатой стеной из булыжников и высоченным зданием без окон, круто нависшим с самого неба серыми гранитными блоками. Внутри здания неожиданно неприютно, зябко. По гулким, не выдающим из-за неизмеримости пространства своих истинных размеров залам они с мамой ходят смотрят и слушают работу стоящих бесчисленными рядами, огромных электрических щитовых. Железные шкафы мерцают зелеными и красными глазками, потрескивают, притягивают к себе пульсирующей мощью. Сема пугается гудящего в них электричества, отшатывается…, а за спиной еще, такие же, может и еще более опасные. И хотя все шкафы огорожены железными перилами с металлической сеткой, кажется, что опасность дотянется.

Какое-то время Сема жил на маминой работе; в детском саду; у бабушки; в комнатушке тетки, с маминой сестрой, младшим братом и его отчимом. Семе исполнилось шесть лет, он считает дни, еще тридцать дней…, они с мамой поедут к новому папе и будут жить своей семьей.

Во дворе мальчишки; у нового папы приятели; в длиннющем коридоре их нового дома множество соседей и соседские дети, с которыми можно играть.

Проходит неделя, …другая – папу и маму приглашает на день рождения дядя Митя, по прозвищу «Юрзик», приятель нового папы. Сема тоже хочет пойти в гости, но его укладывают спать. Сема радовался, что у мамы и папы есть друзья, с которыми можно быть компанией, лежал и думал, как им сейчас должно быть весело. «Раз папа и мама пошли в гости, значит, они не могут быть далеко!» – Сема встал с постели и пошел их искать.

Он вышел из дома и очутился в вечереющем городе на малознакомых кривых улочках. Пройдя полулицы, остановился в раздумье, и как бы толкнув себя в спину, сделал шаг, осторожно двинулся дальше. Как угадывал куда идти, сам он не понимал, и на всякий случай, стал спрашивать людей, где живет приятель его нового папы, у которого сегодня день рождения. Прохожих было мало в поздний час, а в домах, на первых этажах, уже кое-где светились окна. Сема вскарабкался на низкий карниз под окном, одной рукой схватился за подоконник, другой постучал по стеклу. Окно открыла круглолицая приветливая женщина. Семе трудно было говорить, вися на карнизе, он не мог придумать нужных слов, торопился – боялся, что тетя не выслушает его и закроет окно – и вместо нужных слов произносил бессвязно, что-то невнятное, не понятное ему самому. Женщина успокоила. Он слез с карниза и сбивчиво, нарочито громко стал объяснять, что ищет своих папу и маму, что они в гостях у папиного друга дяди Мити. Сема был очень толковым мальчиком, он понимал, что имени не достаточно, что дядь-мить много, но как назвать его фамилию не знал. Прозвище «Език» говорить стеснялся, он полагал, что прозвищами называют только взрослые взрослых, и придумал ему фамилию Езиков. Откуда Семе было знать, что шуточное «Език» производное от фамилии Дерябин, и что и то и другое – по представлениям отчима – какой-то огромный напильник.

Подкралась ночь. Рыхлая земля под окнами домов запахла старой плесенью, прохладой. Сема шел от дома к дому от окна к окну. Не везде его выслушивали, ему было странно, как взрослые люди могли не знать, где сейчас, именно в эти минуты празднуют день рождения. Очутившись на вовсе неосвещенной улице, он заплакал…. Ему стало стыдно измазанных слезами глаз. Но, слезы скоро подсохли, он набрался храбрости, стал заходить в подъезды, звонил в квартиры во все подряд без разбору – где-то обязательно будет день рождения! Сема почуял вдруг, там его не ждут.

Вжившись в сумрак ночи, с едва слышимым пришлепом ступал Сема тонкими подошвами сандалий в чернильное молоко мостовой. Шары света уличных фонарей парили над улицей, их очертания делали извивы улиц, угадываемо знакомыми. Город был, тих и пуст. Густо крашеная коричневой краской дверь дома, в котором он теперь жил, натужно проскрежетала ржавой пружиной. По коленам деревянной лестницы, он поднялся на второй этаж, прошел по широченной средней половице коридора, зашел в незапертую комнату и лег в постель.

На следующий день, когда вернулись папа и мама, Сема не расстраивался. Он понял, что жить на новом месте не веселее, чем у бабушки, у тети, и в детском саду.

Невероятные события происходили в жизни Семена, сколько он себя помнил и, если их долго не было, начинал беспокоиться. Самое первое произошло, когда ему было полтора года. Мама вела его за руку, они шли по тротуару, вдруг она выпустила его руку, и в мгновение ушла вперед. Она уходила все дальше, их отдаляли растущие вдоль тротуара деревья, одно, потом два…. Сема смотрел на дерево, мимо которого проходил, с каждым шагом оно чуть отодвигалось назад, смотрел на дерево, растущее впереди, но то дерево от сделанного шага не становилось ближе. Шаг, еще шаг – оно там же. И все же, как-то, он проходил мимо него, смотрел, оглядывался, спотыкался. Мама окликнула Семена, и взяла за руку.

По-настоящему странное событие произошло с Семеном в школе на выпускном экзамене по математике в 10-м классе. Разное случалось и раньше. Вурдалаки в поле за деревенским кладбищем. Охающий, поскрипывающий половицами домовой в комнате старого монастырского дома, в котором по ночам трясся от страха маленький Семен. Стоны одной из ведьм – их в доме барачного типа было две: маленькая полная беспокойная и длинная сухая страшная. «Длинная» весь день, не переставая, курила одну папиросу за другой, сидя на деревянных ступенях коридорной лестницы и одним своим видом приводила в трепет многочисленных соседей барачной из 23-х комнат коммуналки. Она сгорела от оброненной на одеяло папиросы в одну из ночей. Когда она уходила в свою комнату на ночь, в коридор выходила стонать и охать «беспокойная». Это все вызывало в детской душе страх, но не было чудом. Случившееся в школе, было не страшно. Происшедшее обрадовало простотой и тайной.

Так вот. Учился Семен не лучше всех, но технические предметы любил и знал, поэтому накануне выпускного экзамена по алгебре и геометрии просто посмотрел билеты, которых было 23. Каждый билет состоял из 2-х вопросов, где первым шла алгебра, а вторым – геометрия. Оказалось, что он не знает по одному вопросу и в алгебре и геометрии, и эти вопросы находятся в одном 17-ом билете. Странно. Может быть это вызов? – подумал Семен и учить билет не стал.

На следующий день, ясный летний день… все выпускники нарядные, тревожно торжественные, почти сплошь девочки – большинство ребят оставили школу после 8-го класса. Семен подошел и сделал заявление: «17-й билет мой! Можете его вычеркнуть. Я его достану!» «Откуда такая уверенность!?» – усмехнулась одна из девочек. Он объяснил свои доводы – ведь верно же, все это нарочно? Поспорили на шоколадку. Семен мало чем рисковал, он не сомневался, что, в крайнем случае, все спишет, шпаргалка найдется у любого соседа. Пожалуй, он и поспорил, чтобы подстраховаться – хотел проспорить.

Семен зашел с первой группой выпускников человек из пятнадцати, примерно половиной класса и одним из первых вызвался тащить билет. Он долго искал. Примеривался к одному билету, к другому – ему приятно было быть объектом внимания, пусть все вспомнят – он должен достать именно 17-ый! Однако, когда он взглянул на поднятый билет, лицо его обмякло в глупой ухмылке, и в голосе, произносящем номер билета, звучало сомнение. Да, это был билет №17. Семен оказался наедине с самим собой, и он точно не выигрывал….

Учительница математики любила Семена за его желание решать задачи и еще за то, что Семен не стеснялся показывать ей нарисованные на нее карикатуры. Это была маленькая полная с кривыми носом и ногами и очень живыми глазами пожилых лет лысая еврейка. Она вытерпела концлагерь во время войны, осталась жива, и любые события в школе доставляли ей неизменную радость. Она сказала Семену сразу идти к доске – что зря время тратить. Она была уверена, что Семен знает все. Какой стыд!!!

Семен вышел к доске, взял мелок, а что делать дальше не знал. Он переписал на доску исследуемое уравнение и стал размышлять, следуя за мелком, исписал полдоски. Учительница улыбалась, в комиссии она одна знала и любила математику. Со вторым вопросом по геометрии помогли одноклассники с первой парты. Комиссия единодушно поставила Семену пять.

Свой первый по-настоящему страшный страх Семен испытывал в десятилетнем возрасте, когда их семья захватила освобожденную по смерти владельца комнату и его одного поселили жить в ней.

Все жильцы огромной коммуналки мечтали о расширении жилплощади. Дом предназначался на снос и на расселение, новых жильцов в дом не селили. Многие претендовали на освободившуюся комнату, но у семьи Семена было зыбкое преимущество – пустующая комната находилась напротив их законной. Мама с отчимом остались в комнате № 130, а Семена поселили одного в такой же маленькой восьмиметровой комнате под номером 134. /Номер этот «134» будет преследовать его на протяжении всей жизни. Будет повторяться в номерах машин, в телефонных номерах, номерах квартир, в которых он будет жить, всегда будет на виду. Жизнь, как скудные номера, скупа была к Семену. Может оттого что родился недоношенным, или какой еще причине…, но волосы на его голове были редки, одежда тесновата, и люди, оказывающие влияние на его судьбу, сплошь были тезками. Да и сама судьба в каком-то смысле была не его Семена судьбой, а воплощением прочитанных им книг, написанных о других когда-то уже живших людях/.

Страх вызывал поселившийся в комнате Домовой. От грузных шагов Домового скрипели половицы. Домовой глухо покашливал в тишине залитой лунным светом комнаты. Домовой старался не смущать Семена. Он полночи мог простоять, не шевелясь, на одном месте, что бы Семен забыл о его присутствии, но, забывшись, сам, вздыхал. Вспомнив что-то печальное, он охал и переминался с ноги на ногу, а пересушенные старостью половицы звонко стонали в замершем доме. Семен в такие моменты не считал себя полноправным жильцом комнаты. Он прятался, укрывшись с головой под одеялом, и старался дрожать, как можно не заметнее, но все равно понимал, что Домовой знает о его присутствии.

Семен искал страх и теперь стал представлять именно тот страх, пережитый им в маленькой комнате №134 огромной коммунальной квартиры старого монастырского дома.

Семен рос, и был будто уже не ребенок, но по-прежнему невысок, полноватый, с большим носом и грустным лицом. И если б не нос…, фигурой был похож на матрешку. А если матрешку разобрать, в ней окажется еще одна значительно большая первой, а там еще, еще больше и сколько их всего не знает и сам Семен, но порой ему кажется, что и последняя самая большая матрешка, если конечно такая есть, пустая изломанная кукла. …Куклы не знают боли, и мучаются, не понимая этого, хохочут, когда их ломают. Пытаясь исправить, их изламывают все больше. Самое тяжелое в мире том – время. Но век не долог, завод пружины кончается.

В мире кукол нет сочувствия.

ГЛАВА 4

Не всегда то, что делал Семен, было понятно ему самому. Самостоятельная воля жила в Семене. Порой совершал он глупые стыдные поступки и в нелепом упрямстве блуждал, ища им оправдания. Неведомая воля вела, хранила его. Он бывал, смешон, над ним смеялись…, но он замирал, гордо и важно изрекал ему самому неведомые истины, озадачивая серьезностью и бессмысленностью сказанных слов. Задумавшись странно, сам он и люди, слушавшие его, вспоминали что-то давно намертво забытое и готовы были поверить в ту минуту, но забывали все просто, как забываются чувства.

Не в силах был он бороться с окружавшей его ложью и горем, и чем сильнее ложь эта мучила его, тем упорнее он становился. И стал искать он свою ложь недоступную людям и способную его погубить. Все громче кричали люди свои проклятия. Все быстрее шел от них Семен.

Монастырский дом расселили. С отчимом расстались.

По окончании десятилетней школы Семен стал жить слишком быстро, как любые юноша и девушка его возраста, увидевшие себя взрослыми, но еще не умеющие ими быть. Он не знал, чего хотеть – ему все было любопытно. Увлекался он легко и легко бросал свои увлечения. Он поступил в институт на математический факультет. Математика – «царица наук» – думал он, научит мыслить четко, правильно. Но вскоре он увидел, что лучшие умы ВУЗа его учителя, познавшие в современной математике все, не ушли от сомнений, а напротив, страдают и мучаются больше других.

Первое время Семен ходил на занятия, упиваясь званием студента. Его радовал мир ищущих знаний людей. Стройотряд, песни у костра, КВНы, фестивали, концерты, закрытые просмотры новых художественных фильмов, выставки в ДК института. Все было ново. Интересны были люди, мир их тревог. Семен искал свое место среди этих людей, свою сокровенную суть.

Через год восторг прошел. Вдруг обнаружилось, что ничего не происходит…, математические формулы, как жухлые листья, красиво улетали мимо.

В институте была изостудия. Семен иногда заглядывал в приоткрытую дверь и пытался угадать, что чувствуют сосредоточенные люди, что выискивают в ярком свете софитов. И однажды зашел. Шуршание карандашей по ватману, свежий запах красок, серьезность рисовальщиков и величественность гипсовых голов, торжественность и покой, царившие в студии, пленили Семена. Его стала раздражать суета душных аудиторий и заковыристые игрушечные формулы.

Настала зима. Была середина ночи одной из последних зим правления генералиссимуса. Ночь холода и опустошенности. В онемевшем доме не оставалось ни крошки. Пусто было, подозревал Семен, не только у него. В «коммуналке», где сейчас он жил, жили еще старик и две старухи. У старика водка водилась чаще, чем хлеб. Старухи прятались каждая в своей тишине….

Мать снова вышла замуж, отчим поначалу поселился в их комнате, но месяц, как из интерната взяли дочь отчима, маленькая Алла пошла в школу, за ней необходим был уход, вчетвером в одной комнате им было не ужиться, мать уехала жить к отчиму. Семену не нравился новый отчим, неожиданная свобода не нравилась тоже. Семен сидел на не застеленном диване. Терпеть учебу, как обязанность он не желал, в нем крепло намерение не сдавать зимнюю сессию, бросить институт, и сейчас он это решение принял.

…Тьма дрогнула, в завывании дребезжала оконными рамами – небо качалось от ветра. Завтрашнее утро без института увиделось опасно пустым, молчащая комната вмиг стала тесной, он оделся и вышел из квартиры.

Мраморной лестницей в колодце выпачканных неряшливым временем стен спускался Семен, впервые быть может за время жизни в этом доме, без спешки, был уверен – никто в доме не чувствует уюта, не спит в эту невероятно холодную ночь. Массивный куб векового здания кренился, опрокидываясь в эфир, стыл, как и его обитатели, коченея изнутри. Дверь парадного громыхнула с тяжким прихлопом, метущийся ветер толкнул настырно, ожалил льдистым крошевом.

Город этот год не освещался вовсе. В белом мраке в гуще ветра Семен наискось пересек площадь Садового кольца, не осматриваясь по сторонам – машины редки стали в ночную пору. Шел по улице старого города прямо к центру. Он был плохо одет. Серая дерматиновая куртка скрипела даже на небольшом холоде, а на морозе, как в ту ночь больше студила. Но он не мерз, стужа города уравновешивалась холодом внутри него самого, и чтобы еще усилить чувство отчужденности, он шел на «лубянку».

Возле спящей мертвецким сном витрины книжного магазина, буран, тесно зажатый домами, был не такой колкий и напористый, но за углом на площади едва не сшиб с ног. Цель достигнута. Внутренним чувством, проникая во чрево здания, Семен исследовал его глухое нутро, содрогнувшись, тронул камень черного льда. Из ниши высоченного дверного проема отделилась грузная фигура. Постовой в тулупе подошел вплотную, оглядел невесть откуда забредшего коченеющего студента и спросил,

– Что ты здесь делаешь?

Семен не торопился с ответом. Острые льдинки лупили по туго натянутому кожуху тулупа, его ненастоящая куртка звенела противной трескотней,

– Гуляю.

Постовой согласно кивнул.

Обратный путь домой пролегал в гору, но идти было легче, ветер толкал в спину. В конце улочки, на исходе пути в голову полезли противные мысли: «Что он будет делать завтра? Что он будет есть?»

В волнении, не от самих мыслей, а от состояния безысходности, тело покрыла испарина, и в тот же миг уголком глаза он заметил скребущую по инею мостовой, гонимую в припрыг ветром мятую бумажку. Семен догнал и выгреб из поземки негнущейся пятерней комканый рубль, сложил вдвое, положил в карман. Утром будут хлеб, картошка и молоко.

Семен бросил учебу и оказался во взрослой жизни. Оказалось, что он совсем не умеет жить….

Без сожаления Семен принял неизбежность армейской службы. В армии с ним произошел второй невероятный случай.

ГЛАВА 5

В армии я был единственным другом Семена. Он часто много разговаривал со мной. Он меня подбрасывал и думал, – «Как там у него сейчас дома?» Я летел, звенел…. Я отвечал на его вопросы. Я всегда знаю, что сказать. Я знаю, что думает он. Он, конечно, тоже, знает, что будет и что есть, но ему было грустно! Вот я и отвечал на его ненужные вопросы. Мы с ним болтали. Однажды ему надо было подумать самому, а он подбросил меня. Я честно встал на ребро! Я не лгал. Друга нельзя обманывать, когда он этого не ждет. Я был до блеска натерт его руками. Он называл меня талисманом!

В армии я почти всегда был в его кармане один. Я люблю компанию. Небольшую, когда звенишь, и никто тебя не перебивает. Пригоршню терпеть не могу, особенно если в нее влезут гривенники, пятнашки. Железным рублям вообще место только в свиньях-копилках. А как я презираю бумажные! Рваные вечно мятые грязные и, так… дурно пахнут!

У нас есть достоинство! Конечно, не все одинаковы. Ну что копейка? Пустозвонка – стакан газировки выпить, да спичек купить. Вытаращится, звенит противно, …рубль уберегла!? Тьфу…, гадость! Я видел копейку вообще без достоинства! Ее переехал трамвай. Видели бы вы ее – длинная, гладкая, гадкая. А двушки…? От того, что их используют только в телефоне-автомате, они сами с собой разговаривают, шизы. Трешки? Так…, на трамвае можно прокатиться. Вообще-то они симпатичные. Да и …вода с сиропом. А со мной советуются в трудный час – я предрекаю жребий! Пятачком быть очень достойно. Да…! у нас есть свой собственный самостоятельный разум! Так и написано – С С С Р. В армии все люди, как та копейка из-под трамвая – раздавленные и блестящие, да еще в пригоршне.

В одну воинскую часть с Семеном попал некий Лященко. Лященко был худой, слабый, долговязый и беззащитный. И свора назначила его жертвой – кто его пнет, тот с ними. Лященко вызывал чуть брезгливую жалость.

Лященко застрелился. Брезгливость стала постыдством.

Из армии Семен вынес два наблюдения: когда людям плохо, они становятся скотами, и еще – хорошо людям не бывает, по крайней мере, в армии.

Воинская часть стояла в сопках. В сопках водились звери. Солдаты ставили петли на звериных тропах, офицеры стреляли из карабинов.

Попался в петлю барсук. Мясо барсука мало пригодно для еды, но он был добычей. Барсук бегал по «караулке», прятался под столом и топчанами. Солдаты гоняли его с улюлюканьем шваброй. Они загнали барсука в пустую комнату-сушилку. Барсук прижался к стене и затих, вздрагивая всем тельцем.

Сделать «это» вызвался Васька-сибиряк. Добрейший парень с лицом «лесовика» и душой младенца. Васька мог в любой момент даже разбуженный среди ночи, не раздумывая сказать время с точностью до минуты. Он был уникум. Служить Ваське оставалось не много. Он мечтал вернуться домой, уйти в тайгу и там жить. Его судили за издевательства над инородцами из младшего призыва. Васька не был злодеем. Ему казались хитрыми дети, прибывшие из Азии, и он не мог терпеть их хитрость. Те дети просили за Ваську, им было жаль его, но процесс состоялся показательный, и запутавшегося Ваську отправили в дисбат.

Васька решил убить барсука ударом приклада автомата в лоб. Он медленно подходил, а барсук метался. От удара барсук упал, боднув головой и дернув ножками. Реальность отрезвила и разочаровала, все стали разбредаться, переговариваясь, как приготовить мясо барсука и готовить ли вообще. Но барсук встал, прошел, цокая коготками по дощатым половицам несколько шагов, стал посреди комнаты. Ваське пришлось поднять автомат снова. Барсук не метался, он медленно пятился, пока не наткнулся на стену и уставился на Ваську маленькими злобными глазками. Васька ударил второй раз. Он не хотел убивать барсука. Барсук вскоре опять ожил, в его глазах теперь уже не было злости. Кто измерит чужую боль? Зверек стоял посреди комнаты и смотрел мимо всех, а на глазах его навернулись слезы и поползли по волосатой мордочке.

Дверь «караулки» распахнулась, с проверкой пришел взводный «старлей». «Старлей» сказал, чтобы барсука подняли за задние лапы. Барсук выгнулся свесившимся тельцем. «Старлей» ударил барсука по затылку прикладом автомата.

Для Семена все это было не так важно, потому что накануне он смотрел по телевизору тираж спортлото и угадал 5 номеров из 6-и. И еще он уже научился в особенно трудные минуты жить немного в будущем, недалеко, всего на пол мига, но от этого все происходило с ним чуточку в прошлом.

Иногда старослужащие напивались, догонялись анашой и… ехали на танцы. Они запрягали водовозку, сбрасывали бочку, вваливались в телегу и по главной аллее части с песнями под гармошку мимо офицерских домиков через центральный КПП уносились в деревню. Офицеры задергивали шторы, гасили свет и, наверное, вздрагивали со своими женами.

В части служили 120-ть солдат, по 30-ть от призыва. По двое солдат в каждом призыве не доживали до конца службы, или пытались не дожить. Один солдат бежал, но его поймали и отправили в дисбат.

Самым большим наказанием стало лишение человека воли. Человек становился обреченным кричать. Люди делали плохие дела, как работу. Людям не оставалось пути к счастью, ноги сами шли путем несчастья, а руки его творили. Воля оставалась у очень злых, и очень добрых людей. Семен не был ни тем, ни другим, он ждал и терпел.

АРМЕЙСКИЙ ПОКЕР.

В караульной избе пятеро «старослужащих» солдат и один «молодой», только что из карантина в первом караульном наряде Семен. Играют в покер. Правила игры примитивные. Ставка – удары картами по ушам проигравшему. Пятеро «старослужащих» против Семена. Он обречен. К середине игры набегает ударов по 50 от каждого. Все заинтересованы, – как поведет себя «молодой»?

А «молодой» начинает вести себя странно.

Семен понял, что победит – есть лазейка! Бить должны столькими картами, какого достоинства карту он достанет из колоды. Достанет короля – четырьмя, девятку – 9-ю…, но если достанет валета пик, не бьют вообще – амнистия. Семен понял, что достанет этого валета. Он перестал сопротивляться, проигрывал, заказывая взятки наобум. Это не осталось незамеченным, появилась интрига.

Игра закончилась. Посчитали удары. Перемешали на столе закрытые карты. «Тащи», – ребята посмеивались над глупой бравадой Семена. Они желали ему вытащить даму, или десятку. Удары тремя картами сушат уши, а десятью – размолачивают. Уж они то из собственного опыта знали, что и то и другое плохо.

Семен не спешил.

Каждому, наверное, человеку довелось хотя бы однажды испытать внезапную, безотчетную уверенность и совершить в тот миг неповторимое действо – не раздумывая открыть книгу на нужной странице или щелчком пальца послать окурок точно в маленький круг урной – не размышляя и не стараясь. Семен стоял у края стола, возвышаясь над сидящими перед ним партнерами-соперниками, и намеренно ждал этого мига безотчетной уверенности.

Семен слышал раздраженные восклицания сослуживцев, совершенно неизвестных ему еще незнакомых солдат, – «Тащи! давай. Что стоишь…?» – и сосредоточенно ждал. Он навис над картами, замер.

Постепенно голоса смолкли. Семен водил рукой над картами, ища ту одну. Уверенность его росла. И чем больше росла его уверенность, тем слабее опустошеннее становились они. Настал момент, когда они сидели, не понимая, что происходит. Уверенность достигла предела, словно пронзила, и… Семен взял карту. Поднял. Даже не глянув на нее, он проносил карту мимо каждого лица сидящих за столом сослуживцев, уверенный, что это валет пик, – «Вот она!»

И только после посмотрел карту сам.

Да!!! Это был валет пик!

Семен хохотал безудержно, упиваясь восторгом.

Люди почему-то решили, что они добрые. А что значит «добрые»? Если монстр хочет откусить Вам голову, не ждите, открутите ее себе сами, протяните ему, – «На! Кушай». Вдруг он действительно голоден? Вы добры?

В армии хорошо жилось одному только человеку. Его звали Саша Свинарь.

Саша Свинарь был добр.

Саша был небольшой и ладный. С небесной синевы глазами, будто опаленными солнцем ресницами, светлыми волосами и радушной улыбкой. Улыбкой, которой в армии быть нельзя.

Саша Свинарь стрелялся. Пуля прошла в миллиметре от сердца. Его спасли. И он начал жить. Саша лучше всех в части играл в уголки и шашки и когда проигрывал, улыбался. Семену странна была и приятна улыбка Саши. Саша гулял по части, поднимаясь с рассветом, когда все еще спали. Повара находили для него что-то вкусное. Он всем платил своей улыбкой. Кроме офицеров, но и те знали, что он не их.

Он не служил, он просто жил.

Саша был свободен.

ГЛАВА 6

Окончился срок, Семен возвратился домой из армии и ошалел от восторга – вся жизнь принадлежит только ему! Никто никогда не скажет ему, что он должен делать. Он сам будет решать куда идти и что делать! Он будет спать до немоты в теле. Сколько угодно может стоять под теплым душем, вода льется только для него. И Солнце сияет для него.

Семен купил себе джинсы. У Аркаши. У Аркаши можно было купить все – в его институте учились студенты из всех стран мира. У Аркаши были джинсы, …были связи, знакомства, контрамарки на любые спектакли, каждый вечер веселые компании, несусветные идеи и безудержный цинизм. Еще у него была обожаемая девушка родом из загадочной непонятной Венесуэлы. Она почти не говорила по-русски, он совсем не говорил по-испански, но иногда Аркаша, забывшись, вторил ее гортанному, гудящему низко, как гул ветра в горах голосу, – «БЭНЭЗУЭЛЛА…»

Аркаша присел, раскинул руки и, приветствуя Семена, проскрипел, сверкая ядреными зубами,

– КАР-Р-РАКАС…, ДРУЖИЩЕ!!!

Летели радужные дни. Семен проснулся удивительно выспавшимся. Сразу встал, умылся, натянул джинсы, оделся и вышел на залитую солнцем улицу. У Семена теперь были джинсы, но не было денег. У него были блокнот и карандаш, желания и настроение. Он думал, что все знакомые и встречные люди разделяют его желания и настроение. Он шел по улице и улыбался.

На перекрестке улиц работала палатка моментальной денежной лотереи. Две худые старухи с испитыми лицами стояли у открытого окошка, скребли мелочь в жестких ладонях и спорили друг с другом. Они не сомневались в проигрыше, но не пойманная птица в глубине души представлялась им важнее не выпитого вина.

«Интересно!», – подумал Семен о еще не выигранной им десятирублевке, – «Положу я ее в карман, или проиграю?»

Он решительно подошел к киоску.

– Смотрите бабки. Как надо червонец выигрывать!

Семен легко отодвинул рукой невесомых старух, рассмеялся и протянул в окошко рубль.

– Да ну тебя, сынок! Ерунду болтаешь.

Семен развернул, как фантик купленный билет и сунул в нос подслеповатым старухам,

– На те. Вот!

Бабки вытянули шеи – «10 рублей»!

Еще 10 билетов, …еще 2. Бабки смотрят ему вслед и протягивают в окошко рубль. У него по-прежнему нет денег, но и он ничего не должен судьбе.

Семен не был приспособленным человеком. Он был безыскусен и прост. Когда от него ждали жаркой лжи, он говорил смешную правду. Он многих раздражал. Но была одна девочка. И он спрашивал ее: «Как ты думаешь?», а она с неизменной улыбкой отвечала, – «Ты мужчина, тебе решать».

Души их озарились теплом дорожащих друг другом людей. Но не видел Семен тепла и света. Не мог он ценить дарованного ему счастья. Покорность ее он принимал за растерянность, а тихость ее светлого мира – за нерешительность.

Пошел дождь. Не просто дождь, а замечательный летний ливень. Пошел и кончился, и налил огромную лужу. Лужу похожую на пруд. Семен подхватил девочку на руки. Он пронес ее уже половину огромной лужи, и руки ее обвивали его шею все крепче. Но на середине лужи в самом ее центре Семен оступился. Они сели в лужу и… не рассмеялись. Девочке нравился Семен, когда он был нерешительным веселым студентом. Сейчас в нем зрело темное желание. Было холодно.

В детстве и юности чувства живут сами, не зависимо от желаний человека. Дети очень ценят способность хохотать всем сердцем, откинув голову и прикрыв глаза. Они эту способность безошибочно угадывают даже в очень грустном человеке. Семен эту способность потерял. В нем набухал, чернел, тяжелел эгоизм. Девочка была красивая умная и чистая и, еще, очень взрослая. Девочка заплакала.

Хрустальный замок доверья хрупок и тверд. Он возвышается до небес. Достаточно одного неосторожного движения, слова, мысли, замок начинает рушиться. Его падение продолжается вечность. Мириады солнц, восторг, восхищение блистают в его мерцающих осколках. Замок нельзя построить вновь. Может быть, через много лет вы посмотрите на замок и обнаружите, что его нет. Что он весь лежит у ваших ног и осколки в пыли. На его месте за ним откроется зияющая пустота. И как знать, может быть, пустота окажется притягательнее колдовского замка.

Было раннее летнее утро ясное тихое. Пробудившись в его прозрачном жемчуге, Семен открыл глаза. Семен лежал, всматривался в безмолвные предметы, наполняющие комнату. Комната этим утром не казалась уютным тесным мирком. Она обретала рельефную плотность. В дальних ее плохо освещенных углах притаилась тишина. Вещи перестали скрывать обособленную самостоятельность и жили каждая своей жизнью. Пыль на графине стала его, графина пылью. Фарфоровые слоники, ранее бессмысленно расставленные на серванте, сейчас шествовали обремененные каждый собственной судьбой. У каждого слоника были свои отметины времени – царапины, отколотый хобот, еле приметные чернильные пятна на спине оттого, что маленький Сема старался сделать из слоника божью коровку.

Мир ожил.

Новое чувство подняло Семена с постели. Оно преследовало его, когда он причесывался. Отражение жило собственной жизнью. Он не мог отождествить себя с человеком, глядевшим на него из зеркала. Себя Семен мог видеть сейчас только изнутри, как человек, стоящий в светлый день у открытого окна воображает за спиной темную комнату. Он ощупью пробирался, искал из нее выхода.

На улице было безлюдно. В предчувствии жаркого дня люди уехали из города, а оставшиеся прятались от разгорающегося ярила. Семен пошел в парк. Он устроился в тенистой аллее на скамейке с журналом и блокнотом для рисования. Не смотря на ранний час в лесу не было прохлады. На одной из скамеек сидела девушка. Семен стал рисовать ее.

Девушка видела Семена. Она пришла в парк раньше и уже вслушалась в лес. Она слышала запахи леса, пение птиц и шелковый утренний ветерок, пришедший сразу вслед за падающей с неба серебристой манной, предвестницей жаркого дня. Теперь в ее аллее появился молодой художник. Когда он подошел знакомиться, она похвалила рисунок и сказала свое имя. Ее звали Лена. Семену передалось ее спокойствие, они разговорились и гуляли весь день вместе.

Девушка не выделялась особенной красотой или манящей нежностью. Она была женственная, обычная. Семену была приятна, ее отстраненная и ненарочито естественная манера держаться. Взгляд ее был задумчив. В ее широко открытых слегка навыкате глазах темные зрачки казались непропорционально малы, как у вглядывающейся слепой. Она вслушивалась в происходящее. Родинка довольно заметная на правой стороне ее носа смотрелась особенностью внешности Лены и не портила ее лица. Семен и Лена гуляли по улицам полупустынного города до позднего вечера. Семен узнал, что Лена студентка и не поехала на лето в стройотряд.

В конце дня с сумерками город окутала темная томность теплого вечера. Город наполнился огнями фонарей, фар, глубоким черным небом и неясными звуками. Семен и Лена решили передохнуть на скамейке городского бульвара.

Днем прошел дождь. Зелень благоухала, скамьи светились молочной чистотой. Семен сел, с наслаждением потянулся. Лена наклонилась, и чуть сгорбившись, мерными, обстоятельными движениями стала отирать скамью. Движения ее руки были выверены, неторопливы и совершенно не нужны. «Странная», – безрадостно усмехнулся Семен.

Теплый августовский вечер топил в темноте горечь людской суеты. Волшебство жизни еще не раскрытое дышало рядом. Семен обнял Лену. Лена не препятствовала и склонила голову к его голове. Волны сладостной неги пеленали и таяли. Семен искал ее губы с нарастающей твердостью. Лена не шла навстречу, не раскрывала губ и даже сказала, что ничего не получится, но уже через миг, отдавшись внезапному порыву, вплелась в его объятия.

И, тем не менее, что-то было не так.

Целый день Лена и Семен были вместе, ходили, говорили и ни разу за все это время не посмотрели друг другу в глаза. Сейчас настал подходящий момент. Семену хотелось видеть взгляд, улыбку Лены. Он отклонился, посмотрел Лене в лицо. Лена отвернулась. Она ждала этого.

– Лена! Ты что!? Где ты…?

Пауза затягивалась. Он мягко, но настойчиво взял ладонями, повернул ее лицо. Она отводила взгляд.

– Почему ты не смотришь мне в глаза?

– Люди не любят моего взгляда.

Семен не верил в то, что слышал. Он знал, что от его взгляда тоже неуютно бывает другим. Но здесь было иное. Пытаясь сохранить доверительную близость, Семен снова просил Лену не отворачиваться, нес околесицу: как в армии гипнотизировал армейских товарищей, что никогда не сдается в противоборствах взглядов в метро. Они шли какими-то переулками. Он требовал. Пропасть становилась все больше. Когда подошли к ее дому, Семен последний раз выдохнул, остановил Лену и предложил пойти к ней в гости.

– Я живу с бабушкой одна, а бабушки сейчас нет дома. По этому ко мне нельзя.

Семен отчетливо осознавал нелогичность ее фразы. Но еще отчетливей он понимал, что она знает, что говорит. Он услышал в интонациях ее голоса муку и растерялся. Он взял номер ее телефона, и они договорились встретиться завтра в 3 часа дня на месте знакомства.

Тишина. В тишине мы общаемся друг с другом. Тишина бездонна. Умолкая, мы видим другого человека и можем знать о нем то, что он не знает про себя сам. Я вещь.

Я сам тишина. Я знаю все.

Завтра опять была жара. Часов в 12 пополудни Семен сидел на скамейке крайней в длинном ряду скамеек, расположенных на бульваре, тянущемся от кинотеатра, в котором он решил уничтожить бессмысленно замершее время.

На противоположном конце бульварной аллеи показалась фигура человека. Семен привычно раскрыл блокнот для рисования. Фигура приближалась. Это была аккуратно причесанная среднего роста в меру полная на вид не слишком старая женщина. Она была одета в чистое некогда дорогое и добротное, но теперь лоснящееся от старости потерявшее свой первоначальный цвет зимнее пальто. Пальто длинное, как скафандр, футляр, приросшее отвратительно чуждое в этот очередной невыносимо душный день. Женщина прошествовала мимо, но на другом конце скамейки, вдруг остановилась, подошла к скамье, наклонилась и мерными обстоятельными движениями руки стала отирать место. …Ее движениями!

Женщина сидела на другом конце скамейки, и Семен не сомневался – на обращенной к нему правой стороне ее лица на носу выпуклая родинка. Чтобы удостоверится, он заставлял себя повернуть голову, но тело не повиновалось ему. Он изо всех сил поворачивал голову – шея каменела, не желала подаваться, и казалось, сейчас сломается от распирающего ее напряжения, но вдруг… его голова, сама, неправдоподобно легко повернулась, и Семен увидел: родинку, знакомый взгляд, черты лица. Женщина поднялась, медленно уходила. Семена парализовало. Он пытался кричать, – «Лена!»

В голове его звенел не рожденный крик. Шею разрывало судорогой. Он был нем.

В 3 часа Лена не пришла. Семен звонил ей весь вечер. Лена не отвечала. Семен звонил всем подряд своим знакомым, он не мог оставаться один, но никого не было дома. Пошел непрекращающийся дождь. В горячечном бреду в телефонной будке Семен забыл записную книжку. Номер ее телефона семь цифр не ужились в его больной памяти. Он не нашел ее дом в чужом незнакомом районе.

Осталась только фраза, пульсирующая метрономом,

– «Я ЖИВУ С БАБУШКОЙ ОДНА, А БАБУШКИ СЕЙЧАС НЕТ ДОМА. ПОЭТОМУ КО МНЕ НЕЛЬЗЯ».

Люди видят то, что хотят видеть. Хотят то, что видят. Лишь немногим дано видеть то, что видеть не хочется. И совсем немногие хотят то, что видеть не дано. Я ничего не хочу.

Я вижу все.

ГЛАВА 7

Семен женился и зажил с любимой женой, маленькой дочкой и сыном. Он устроился на интересную, но не очень хорошо оплачиваемую работу, а живопись осталась главным занятием. Семен считал, что все в жизни сложится само собой. Его же окружали близкие люди!

Живопись завладела Семеном целиком. Во время работы над холстом мир замирал, останавливалось время – кисть творила новый мир. Семен погружался во чрево палитры в густое соцветие красок внутрь мига отвердевшего времени и в них искал суть мироздания.

Семен торопился с работы домой, что бы скорее спешить в студию. На заднем дворе соседнего дома его остановил незнакомый парень. Один из подъездов того дома был общежитием и парень, похоже, был из него.

– ЭЙ! – окликнул парень полубегущего Семена.

«Что еще за эй?!» – вздрогнул Семен, но все же остановился. Он не понимал, что тому парню от него нужно и, нахмурившись, ждал.

– Пиво, будешь? – парень протягивал бутылку. Семен теперь увидел в руках парня две бутылки «жигулевского» и самого парня.

– Я не пью! – ответил Семен и нервно переминулся с ноги на ногу, сделал шаг.

– Что, бежишь по жизни?! – одернул парень Семена. Запнувшись от неожиданности, Семен недоуменно возразил,

– Нет. Живу я здесь.

Семен сообразил, что сказал совсем уж что-то «не то». Только теперь он расслышал грустную насмешку парня. Семен остановился, повернулся к парню: «Я спешу в студию», – хотел пояснить он, – «Я художник!…», – и наткнулся на соболезнующий взгляд, краткое протяжное, – «Понятно…».

Семен ехал после работы в студию. Во время пути он готовился к занятию. Семен смотрел в окно автобуса и запечатлевал проплывающую мимо панораму. Он закрывал глаза и рассматривал пойманную действительность. Выхваченные из мира сцены вспышкой оживали и, случалось, когда Семен открывал глаза, совпадали с реальностью. Иллюзия только походила на сон и не давала сил, как их не давал краткий ночной сон после позднего возвращения из студии домой к молодой жене, нестиранным пеленкам и трезвону будильника.

В один из обычных дней Семен приехал в студию. Там его ждала мадонна. Настоящая «эль-грековская» мадонна. Семен был в студии один. Занятия в тот день по неизвестной причине были отменены. На холсте одного из студийцев в подмалевке он увидел ее. Круша пределы и условности, сквозь толщу лени и пошлости рвалось яростное величие… МАДОННА. Семен не встречал человека, который с большим отвращением относился бы к жизни, чем она.

Она стала его второй женой. Семен не смог написать ее портрет. Он написал стих.

ПРО БОГА, РОК И ДЬЯВОЛА.

Я вам скажу сказку старую

Про бога, рок и дьявола.

Как глупый Христос распеленный

Был богом брошен на землю угарную.

Затравленный мудрой сволочью

Младенец, побитым облачком,

Шатался по краю горькому,

По солнышку плача яркому.

И плакали юродивые,

Встречая его одинокого

И скалили пасти радостно,

Избивая его как равного.

А он все ждал, надеялся,

Он верил солнцу ясному.

Но злоба, оставшись слабостью,

От них возвращалась яростью.

И встретил он друга страстного —

Рысь от смерти жадную.

Была рождена она дьяволом,

Но с ней он связался правдою

Раскололось тельце боженьки,

Разрывалась криком страшная.

А солнце всходило снова,

Заведенное роком однажды.

Развод с первой женой проходил нелепо, как и полагается. Там было главное – недоверие, крик раненной женщины, отчаяние и обреченность.

Семен искал страх, и страх не замедлил явиться. Сначала в виде эмбриона, краткой вспышкой наготы мира. Затем больше, больше. Вначале страх приходил, когда его звал Семен, раз за разом все легче. Когда Семен хотел от него избавиться, он отогревал пушистый комочек счастья и добра у себя в груди, страх оставлял его. Однажды страх пришел сам внезапно, неприятно, и прогнать его стоило большого труда. Отогреть пушистый комочек не было возможности, в груди полыхал пожар. Пожар выжигал душу, а обожженная душа стыла в леденящем мраке.

Семен научился переносить свой страх на других людей. Мысленно он надувал вокруг себя прозрачную вакуоль, вычленял страх из своей утробы, помещал отлученный страх в вакуоль и на пуповине надвигал на свою жертву. Он мог переместить вакуоль на расстояние до 50-и метров на любого другого человека. Человеком тем овладевали беспокойство, паника. Это не избавляло самого Семена от страха, напротив, он все больше увязал в его кабале. Удивительные, необычные тайны загадочного мира уже не прельщали Семена, им все больше овладевала тревога, и недоумение, – «Да, что же это?!»

Семен очутился в беспощадном мире.

В мире враждебном, имеющем волю. Злую волю. В мире способном погубить из прихоти, и спасаясь, необходимо было быть все время настороже.

Ни на что Семен больше не уповал.

ГЛАВА 8

Человек закричал, оглушил себя криком и сказал – Это Жизнь!

Обман стал законом жизни. И чем больше было обмана, тем полнее казалась жизнь. Люди собирались в стаи, что бы обманывать других, лучшие обманщики возглавили стаю, и сами собрались в свою стаю. Человеку некого стало обманывать, и он умер, ибо понял все.

Каждый миг умирает человек, которому удалось обмануть всех, а следующий уже ждет своей очереди и тут же… наступает Его Час.

Автопортрет был закончен. Семен увидел это и понял. Понял, что синее небо не такое уж синее, оно похоже на жалюзи – потяни веревочку, а там чернота. Мир предстал красочным мертвенным панно, и по миру застывших красок блуждало его изнуренное сознание.

Стеклянный мир необходимо было разбить.

Семен бежал из студии, наваждение преследовало. Семен закрывал глаза, но мир не исчезал, он проникал в сознание сквозь закрытые веки. Семен не мог укрыться во тьме. Красочный мир пылал и даже в темноте ночи свет не гас ни на секунду. Что-то испортилось в Семене – он разучился спать.

Из студии Семен пошел в «сотую»…. Оставив в начале зимы свой дом, он пришел жить к матери. Мать выслушала его и сказала, чтобы он возвращался в семью. Семен переночевал на вокзале. Некоторое время прожил у своего родного отца…, у отца самопроизвольно воспламенилась люстра, отец запил. Отец отдал Семену все свои еще не пропитые деньги и сказал, что бы он шел обратно жить к матери. После нескольких бессонных ночей на вокзалах и чердаках полуразрушенных замерзших зданий он пришел в «сотую», прожил у друзей почти всю зиму, но ему в любом доме становилось душно, и последнее время, уже месяц как, опять жил, где придется.

…Он устал, и вернулся к друзьям.

«Сотая» была хорошей квартирой не в пример «50-й», как шутили случайно загостившие в ней люди – актеры, художники, студенты и прочие. У всех этих людей были проблемы, и преодолевать их им помогал Вадим.

Вадим был единственным коренным обитателем коммунальной квартиры владельцем одной из трех комнат. Он был безработным режиссером. Некогда в компании сподвижников Вадим создал театр абсурда, но театр закрыли. В театре рождались странные идеи, а странные идеи не удобны властям. Вадима лишили работы и грозили привлечь за тунеядку. Но Вадим был дипломированным режиссером, и власти обязаны были обеспечить его работой, которой лишили. Игра длилась много лет. Участковый приходил, грозил, вежливо выслушивал объяснения и уходил на год, оставляя в покое беспокойную квартиру.

Вадим отлично жарил картошку с румяной поджаркой без масла. Огромная чугунная сковорода была фетишем в его хозяйстве. Она была пропитана маслом, как смыслом. Все, кто находился рядом с этой сковородой, были сыты.

Вадим был очень длинным и внимательным, как все очень длинные люди. Высоким его назвать было бы не правильно, он лежал большую часть своей жизни на диване и говорил. Он был мудрым.

Вадим рассказал Семену об испещренной скале страха в горах Тибета. О том, как учитель на веревке спускает по лабиринту ученика в пещеру в глубь скалы. Туда, где нет ни света, ни звука, ничего кроме биения собственного сердца, дыхания в груди и страха. Там достаточно тепла и воздуха, но больше ничего нет. И нет возможности выбраться. Учитель сажает ученика в тесную пещеру не для того, что бы тот начал испытывать страх. Ученик уже его испытывает. В пещере он должен избавиться от страха. Учитель приходит, спускает на веревке в пещеру хлеб и воду. Ученик теряет ощущение времени. Он не знает, сколько дней или недель сидит в пещере. Учитель высвобождает ученика из заточения, когда страх проходит. Он точно это чувствует. Бывает, страх не проходит. Тогда учитель говорит ученику, что тот, сам, должен стать учителем.

В большинстве своем «сотую» населяли сверстники Семена, его друзья. Один из них заблудился ночью в облаке на вершине горы. Его нашли на рассвете умершим. В застывшем взгляде его читался ужас. Решили, что его напугал зверь.

Другой… – красавец, умница, спортсмен. «Почему?» – спрашивал он, – «Выпью 100 г – страха нет?! Через два часа опять…». Так он и пил каждые два часа днем и ночью не пьянея уже несколько месяцев. Семен знал, что такое страх и еще знал, что если задуматься всерьез, то можно найти ответ на любой вопрос, нужно только время. Семен понимал точно, пить нельзя —

НЕЛЬЗЯ БЕЖАТЬ, ДАЖЕ ЕСЛИ ВЫХОДА НЕТ.

Но как избавиться от страха, не знал.

Приятель его повесился.

Семен пришел в «сотую». Вадим принял хорошо, он видел состояние Семена и хотел помочь. Аркаша жил в той же квартире, снимал в «100-й» одну из комнат. Аркаша жил обособленным хозяйством, у него уже была невеста и громадный шкаф. В комнате Аркаши на шкаф поставили портрет. К Аркаше Семен не заходил, портрет свой не видел. Аркаша спросил Семена: «Неужели живопись для тебя важнее жизни твоих детей?» Семен не ответил. Он подумал, что не знает, что такое жизнь и есть ли она вообще, но этот ответ вряд ли был нужен Аркаше, а другого ответа у Семена не было.

Вадим изменился, похудел. Вадим улыбался своей доброй и, как казалось Семену, еще чуть более внимательной улыбкой. Вадим жарил картошку, конечно же, без масла и рассказывал очередную историю своей жизни. Семен знал эту историю. Семен знал, какая история будет рассказана следом за этой – у Вадима был четко очерченный круг событий его жизни. Память грустно ходила по этому кругу. Новых событий Вадим не хотел. Периодически он пускался в воспоминания и пару месяцев кряду в хронологическом порядке говорил свои истории. Менялись слушатели, истории – нет.

Сальные стены кухни крашенные липкой ядовитой масляной краской; паутина на черном от копоти потолке кухонного колодца; массивные каменные стены «сталинского» дома, улыбающийся Вадим – все говорило Семену, что он не у себя дома, что у него нет дома. В духоте кухни внезапно навалилась усталость. Семен слышал спертый запах газа, капающий кран и с трудом сидел на стуле. Спина надламывалась. Безысходность кольнула в сердце. Он мог бы, наверное, сказать Вадиму, – «Прости, Вадим. Я очень устал. На улице холодно. Позволь, я отдохну у тебя». Вадим, конечно, сделает все, чтобы ему было удобно. А завтра? Что изменится через месяц? Стать обузой, приспособиться? …Нет. Полупрозрачные в пыльных разводах окна седьмого этажа, нависшие над каменным дном, показались ненадежной преградой. Мысль о суициде крепла. Из первоначальной идеи познания скончавшегося мира она выросла в настырное самостоятельное существо. Жить, ни на что не уповая, ежесекундно укрываясь от всевидящего ока кары, Семену не удалось. Он придумал хитрость, надо быть готовым к смерти. Там интересней, чем в жизни. Там или есть ответ, или нет. Смерть была рядом, он носил ее в кармане всюду при себе. Он говорил себе – станет невмоготу, есть выход. Сам построил себе западню. Смерть ожила. Сначала страхом, а потом настойчивой силой. Эта сила толкала Семена на последний шаг. Страх стал сменяться паническим ужасом перед неведомой волей, живущей внутри него, перед последним шагом. Ежесекундно Семен боролся с собой, не доверял себе. Хотел от себя спрятаться, бежать. Но как? Куда?

Ко времени обеда «сотая» оживала. Приходили завсегдатаи. Витал нерв. Все предвещало пьянку, но денег хватало либо на закуску, либо на бутылку вина. Необходимо же было бутылок, как минимум, …пять.

Семен сгреб в пригоршню собранную на столе мелочь и сказал, что деньги добудет. В конце концов, он обязан был проставляться за новоселье, а своих денег у него не было. Был день заездов на ипподроме. Воскресенье. Если поторопится, он успевал на последние три или четыре заезда.

Он знал, что делает.

Семен вышел из дома, не торгуясь, заплатил таксисту рубль из собранных четырех и через двадцать минут уже делал ставку в кассе ипподрома. Времени было мало, он старался максимально вырастить оставшуюся трешку.

Два рубля Семен поставил на комбинацию в «длинном одинаре» – здесь максимальная выдача – и рубль в «паре», чтобы в случае удачи иметь возможность поставить еще и на последние два заезда в «двойном». Он выиграл во всех четырех заездах. Через полтора часа он уносил с ипподрома 32 рубля – студенческую стипендию! – и отталкивал прицепившегося к локтю ипподромного «жучка», настойчиво добивавшегося от него, – «Где ты узнал выигрышных лошадей?!»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.