Джованни Боккаччо
Филострато. Охота Дианы

© А. Триандафилиди, В. Ослон. перевод на русский язык, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Памяти отца

Предчувствие «Декамерона»

I

Из трех великих флорентинцев, «трех корон» итальянской литературы, Джованни Боккаччо, пожалуй, более всех нуждается в том, чтобы современные переводчики уделили ему должное внимание. Усилиями мастеров слова в XX веке на русском языке воссоздан корпус Данте, над переложениями стихотворений Петрарки трудились литераторы разных эпох и направлений, и только у Джованни Боккаччо остается немало произведений, в плане перевода совершенно не освоенных нашей культурой, не предпринимавшей даже попыток донести их до читателя средствами художественного перевода. Разумеется, здесь речь идет о его так называемых «малых» произведениях, написанных на итальянском языке. Как известно, главной заслугою Данте, а затем Петрарки и Боккаччо, было создание итальянского литературного языка, называвшегося «volgare» (народный), который сохранился и поныне без коренных изменений. Боккаччо традиционно отводится роль зачинателя европейской классической прозы, несмотря на предшествующие ему «Новую жизнь» и «Пир» Данте. Вместе с тем, если судить по количеству написанного, стихов у него больше, чем у Данте или Петрарки.

Знаменитый писатель, оставивший после себя огромное творческое наследие, может рассматриваться в трех ипостасях: прозаик (автор произведений на народном языке), поэт и ученый-гуманист. В последнем качестве он до сих пор не представлен у нас ни одним целым произведением. Ждут своего воплощения его латинские труды по истории, мифологии и философии, такие как энциклопедическая «Генеалогия языческих богов», «О несчастьях знаменитых мужей», «О знаменитых женщинах». Эти пробелы оставим на совести наших латинистов. Более благополучно обстоит дело с его художественной прозой на итальянском языке: не хватает одного «Филóколо». Трудами русского ученого, профессора Александра Николаевича Веселовского (1838–1906) еще в 1892 году вышел в свет образцовый перевод «Декамерона», ему же принадлежит авторитетная монография «Боккаччьо, его среда и сверстники», одно из лучших достижений мирового боккаччоведения. В разгар Серебряного века, в 1913 году, русская культура обогатилась «Элегией мадонны Фьямметты» в мастерском переводе Михаила Кузмина. Отголоском Серебряного века в советское время (1932) стали октавы «Фьезоланских нимф» в переводе Юрия Верховского. Наконец, к 600-летию со дня смерти классика русский читатель получил буколический роман «Амето», повесть-инвективу «Корбаччо» и трактат «Жизнь Данте», который является лишь частью того, что Боккаччо посвятил памяти автора «Божественной Комедии». У русского читателя может возникнуть вполне закономерный вопрос: всё, что осталось за рамками «русского Боккаччо», достойно ли вообще внимания, или же это всего лишь ученические попытки, неудачные пробы пера на великом пути к грандиозному «Декамерону»? Обстоятельное знакомство с его произведениями показывает, что среди них нет слабых, проходных, каждое, какие бы недостатки ни содержало, уникально и, более того, может рассматриваться как определенный этап творческого развития писателя, определившего пути, которыми пойдет литература не только Возрождения, но и дальнейшая. Всё, что литературоведы обычно относят к недостаткам Боккаччо, есть лишь неизбежные ошибки первопроходца. Если это ошибки, то такие, что свойственны гениям. Совершенство прозы «Декамерона» было бы невозможно без «Филоколо», масштабного любовно-авантюрного романа, богатого новеллистическим материалом, и «Филóстрато», где с такой психологической глубиной и тонкостью переданы движения души молодого человека, охваченного любовью.

Оба произведения, одно в прозе, другое в стихах, создавались одновременно, когда Боккаччо находился в Неаполе при дворе короля Роберта Анжуйского, обоим присущи автобиографические черты. Многие исследователи связывают их с Марией д’Аквино. Неаполитанскую красавицу, которой легенда и сам Боккаччо приписали королевское происхождение, молодой Джованни встретил в Страстную субботу 11 апреля 1336 года в церкви Сан-Лоренцо и полюбил с первого взгляда. Мария поначалу не отвечала поэту взаимностью, лишь постепенно их отношения переросли в роман, длившийся недолго, но оставивший в душе Боккаччо неизгладимый след на всю жизнь. Светская дама быстро охладела к купеческому сыну, а тот сделал ее своей музой, увековечив под звучным прозвищем Фьямметта, что в переводе с итальянского означает «огонек». Некоторые сомневаются в самом существовании донны Фьямметты, считая ее вымышленным персонажем, собирательным образом, порождением литературной традиции. Как бы то ни было, в европейской культуре она по праву стоит в одном ряду с Беатриче и Лаурой. Среди ученых нет согласия относительно того, что было начато раньше, «Филострато» или «Филоколо». Одни критики, в их числе такой авторитет, как Витторе Бранка, полагали, что «Филострато» был начат в 1335 году, еще до встречи с Марией, другие же, среди которых Лучия Батталья Риччи, относят «Филострато» к 1339 году, максимально сближая во времени с «Тезеидой» в силу некоторого композиционного сходства. Если исходить из первого предположения, неизбежен вывод, что первоначально вдохновительницей романа в стихах была не Мария, а некая другая неаполитанская дама, которой в письме-посвящении автором было дано имя Филомена[1]. Одни даже видели в ней Джованну I, будущую королеву Неаполя. Со временем эта любовь затмилась более сильным чувством к Марии-Фьямметте, и произведение оказалось адресовано ей. Так ли было на самом деле, определенно сказать нельзя, но такая возможность не исключена, учитывая обстоятельства жизни и характер автора, чрезвычайно склонного к любовным авантюрам. В любом случае не подлежит сомнению тот факт, что «Филострато», роман молодого Боккаччо, был его первым законченным крупным произведением.

Российские литературоведы, и первый среди них А. Н. Веселовский, отдают первенство во времени «Филоколо», который, как достоверно известно, автору долго не удавался и был закончен лишь годы спустя, уже по возвращении во Флоренцию. Веселовский пишет: «[„Филоколо“] сочинялся медленно, „Филострато“ вылился зараз в минуты аффекта, от которого Боккаччо пытался освободиться, художественно изобразив его вне себя. Это изображение дает нам меру его таланта; „Филострато“ заставляет предчувствовать „Декамерон“: это уже новелла, хотя еще в формах рыцарского романа; тот же реализм, тот же психологический анализ с его тонкостями и недочетами, то же отношение к источникам»[2]. Нельзя не согласиться со столь емкой характеристикой.

Вслед за Витторе Бранкой допустим, что «Филострато» был начат в 1335 году – это самая ранняя из возможных датировок. Боккаччо двадцать два года, пять из которых он уже провел в Неаполе, в те годы крупном культурном центре Италии, которым правит просвещенный монарх, друг Петрарки. Позади остался период ученичества, впереди – необъятный простор для литературной и гуманистической деятельности.

Напомним читателю в общих чертах биографию автора в юности. Он был побочным сыном богатого флорентийского купца Боккаччино да Челлино родом из Чертальдо и француженки, с которой тот сошелся, будучи в Париже по торговым делам. По некоторым сведениям, Джованни именно там и родился. Это случилось 16 июня 1313 года. Мальчик рос при отце, любившем его наравне с законными детьми. Как всякий отпрыск почтенного купеческого семейства, Боккаччо должен был пойти по стопам отца, заняться банковским делом и приумножать родовые капиталы. Уже шести лет отец отдал его к местному купцу для обучения торговому делу, а в пятнадцатилетнем возрасте отправил в Неаполь. Видимо, Боккачино, поставщик королевского двора, хотел, чтобы сын со временем стал его постоянным представителем в Неаполе, укрепил нужные связи и развивал дело. Джованни, от природы отличавшийся острым, прозорливым умом, не проявлял ни малейшей склонности к коммерции, зато жадно предавался занятиям поэзией. Стихи он начал писать, едва изучив буквы, как напишет он впоследствии (Генеалогия языческих богов, XV, 10). Вместе с тем он внешне покорствовал отцу, от которого всецело зависел материально. Следствием увлечения поэзией явился его огромный интерес к римской классике. Рано освоив латынь, международный язык ученых того времени, он совершенствовался в ней уже в Неаполе, обучаясь у знатных наставников, придворных короля Роберта. Здесь он получил базовые знания по риторике, астрологии, астрономии, истории, географии, а главное, доступ в «святая святых» – королевскую библиотеку. В Неаполе, на могиле великого Вергилия, он принес клятву верности поэзии. Одержимый неутолимой жаждой знаний, Боккаччо ревностно изучал манускрипты, конспектировал, выписывал цитаты и даже переписывал различные сочинения, итальянские и латинские, формируя тем самым свой кругозор. Эти конспекты, именуемые в Италии «zibaldone», многое могут дать для понимания всей широты круга его интересов, который сопоставим с его интеллектом.

В круг чтения юноши, помимо любимого Овидия, входили латинские эпиграммы, Вергилий, Гораций, Квинтилиан, Сенека, Стаций, Боэций, а также многие средневековые латинские авторы, старофранцузские романисты, итальянские поэты «нового сладостного стиля». Намного раньше Петрарки он стал почитателем Данте, произведения которого в Неаполе были в большом почете уже тогда. Данте он выделял особо и был многим обязан ему в своем творчестве. В свою очередь мировое дантоведение обязано Боккаччо еще большим. Именно Боккаччо первый провозгласил Данте величайшим поэтом Италии. Лишь богословские сочинения не вызывали в нем интереса.

Привольная жизнь в богатом городе, загородные прогулки, морские путешествия, поездки на курорты (знаменитые со времен римских императоров Байи), забавы, любовные диспуты, дружеская атмосфера светского общества, куда был вхож молодой поэт, умевший нравиться дамам, все влияло на его восприимчивый ум и характер, отличавшийся легкостью, и дало почву для того мира, в котором будут жить герои его первого романа: троянский царевич и его неверная возлюбленная.

Самые ранние произведения (предшествующие «Филострато») – с одной стороны, результат его научных штудий, с другой – дань интересам общества, ценившего всё изящное и прекрасное. К первым относится датируемая 1332 годом «Элегия Констанцы», сохранившаяся в черновой тетради Боккаччо «zibaldone Laurenziano». Темой этого поэтического сочинения на латыни (134 стиха) стало отчаяние влюбленного, оплакивающего смерть возлюбленной. Будучи переделкой латинской эпитафии Омонеи[3], «Элегия» отличается изысканной риторикой, в большой степени отмеченной влиянием Овидия, а также Сенеки, Боэция, Алана Лилльского, Джузеппе Эксетерского и др. В древнеримском источнике (I век н. э.) вольноотпущенник кесаря Августа Атимет Памфилий оплакивает свою любовницу, может быть, жену, с которой был связан еще в пору своего рабства, на что указывает прозвище «конюх», данное Омонеей Атимету. Боккаччо, полностью опуская социальный статус героя, напротив, сосредоточен на психологическом портрете протагониста, человека, чьи чувства крайне обострены из-за постигшего его горя. Таким образом, древняя эпитафия превращена в «любовный роман, диалог между мертвой девушкой и ее возлюбленным, где классическое ядро, воззвание молодого влюбленного смешивается с темными красками и могильным колоритом в средневековом вкусе»[4]. Уже в этом ученическом опыте были заложены те приемы, которые Боккаччо скоро применит в своем «Филострато». Среди сочинений на родном языке выделяется «Охота Дианы» (1334), первая итальянская поэма Боккаччо[5]. Для нее он выбрал форму терцин, позаимствованных у Данте, и разделил на восемнадцать частей (песен) по пятьдесят восемь стихов. Поэма почти бессюжетна, дано описание охоты неаполитанских аристократок в образе нимф под предводительством Дианы. Все они перечислены поименно в первой песне. Всего тридцать одно имя. Такая точность неслучайна. Здесь не только желание автора лишний раз заслужить признательность светских дам, но и следование античной традиции каталогов, идущей от знаменитого гомеровского списка кораблей и широко распространенной в древнеримской, а затем в средневековой литературе. Так, Овидий в «Метаморфозах» перечисляет клички тридцати четырех псов, растерзавших Актеона. Прием соответствует раннеренессансному жанру триумфов, предполагавшему перечисления. Боккаччо позже создаст в этом жанре «Любовное видение» (1341), из всех его поэм наиболее приближенную к Данте. Последнюю даму, призванную на охоту богиней, он не называет по имени, объясняя это тем, что «в ее честь подобает хвала более высокая, чем та, что он способен ей воздать» (I, 53–55), поскольку она «дама, чтимая Амором / За добродетели превыше всех» (I, 46–47)[6]. Кто же это, Джованна или, может быть, Фьямметта? Точного ответа нет. Мотивацией для умолчания, несомненно, послужила последняя глава «Новой жизни» Данте. Действие «Охоты» разворачивается в долине, окруженной четырьмя холмами, напоминающей ту, где нам предстают рассказчики новелл «Декамерона». Финал поэмы несколько неожиданный. Боккаччо пожелал придать своей истории форму овидианских превращений. Мертвая добыча, которую дамы отказываются посвятить Юпитеру и Диане, превращается в живых юношей благодаря вмешательству богини Венеры. Возможна аллегорическая интерпретация данного эпизода: противостояние чувственной любви холодному целомудрию.

К ранним произведениям Боккаччо также можно отнести его лирику, близкую к «новому сладостному стилю». Большинство стихотворений написано в Неаполе, они отличаются тонкой передачей любовного чувства, яркой образностью и вместе с тем простотой, иногда юмором. Адресатами самых ранних стихов были различные неаполитанские дамы, но вскоре их место заняла одна Фьямметта. Вернувшись во Флоренцию, поэт, занятый крупными произведениями, а также гуманистической деятельностью, видимо, отошел от лирики. И только получив известие о смерти Фьямметты, он создал ряд сонетов, проникнутых горечью утраты и желанием покинуть грешный мир. Незадолго до смерти им был написан знаменитый сонет CXXVI на смерть Петрарки. Восхищаясь творчеством своего великого друга, уже в преклонном возрасте, Боккаччо сжег свои юношеские стихи, но они успели распространиться в списках. Отсюда отсутствие датировки, лакуны в некоторых текстах и спорность авторства ряда сонетов. Корпус лирики Боккаччо издатели обычно делят на две части. Первая включает в себя сто двадцать шесть стихотворений с закрепленным порядковым номером, несомненно принадлежащих Боккаччо, преимущественно, сонетов. Во вторую часть входит ряд сонетов, приписываемых Боккаччо, а также другие формы: канцоны, баллаты, мадригалы.

II

Поэму или роман в стихах «Филострато» относят к так называемым «малым произведениям» Боккаччо неаполитанского периода его творчества. Название образовано автором от сочетания двух слов, греческого «filos» и латинского «stratus», что должно было означать «поверженный или сраженный от любви»[7]. В основе романа лежат личные обстоятельства жизни автора, о чем заявлено в прологе, написанном как послание к возлюбленной. Филострато – сам Боккаччо, который страдает в Неаполе, покинутый дамой, внезапно уехавшей в Санта-Кроче-дель-Саннио. Страдания молодого поэта – от любви, а в большей степени (о чем он не сообщает, но дает понять) – от ревнивых подозрений. Чтобы передать свое душевное состояние, облегчить боль, «выплеснуть ее из своей томящейся груди в некоем благочестивом плаче», он обращается к творчеству, начинает «с тщательностью перебирать в уме различные древние истории» (Пролог) и в конце концов останавливается на юном Троиле, сыне царя Приама. Трагическая любовь благородного юноши к даме, полюбившей его, но быстро оставившей ради Диомеда, в качестве сюжета как нельзя лучше подходила Боккаччо, который вознамерился «свои страданья передать / Чрез боль чужую, пусть же гнет сердечный / Внимающих заставит сострадать» (I, 5, 4–6).

Тема Троянской войны в Средневековье была не менее популярна, чем в эпоху Возрождения. Однако авторы той эпохи ограничивались латинскими версиями сюжета. При жизни Боккаччо в Италии и в остальной Европе еще не существовало кафедр эллинистики, поэтому ученым и просто пытливым умам постигнуть язык Гомера было негде и не у кого[8]. Не читал Гомера и сам Данте, что не помешало ему назвать его «высочайшим поэтом», «превысшим из певцов всех стран» (Ад, IX, 79, 88; перевод М. Лозинского). К тому же у Гомера не стоит искать ничего подобного: в «Илиаде» имя Троила даже не упоминается. В отличие от латинских источников, в греческих оно появляется лишь у поздних продолжателей Гомера, и то эпизодически. Так, живший предположительно в IV веке н. э. Квинт Смирнский всего раз упоминает его, при перечислении воинов, убитых в бою Ахиллом (После Гомера, IV, 155)[9].

Подробно о ходе Троянской войны средневековые европейские читатели знали по двум прозаическим латинским сочинениям, пользовавшимся огромной популярностью: «Истории о разрушении Трои» Дарета Фригийца[10] и «Дневнику Троянской войны» Диктиса Критянина[11]. Оба автора считались участниками той войны. Дарет якобы воевал на стороне троянцев, а Диктис – на стороне греков. Эти произведения, близкие по форме средневековым хроникам, воспринимались как латинские переложения подлинных свидетельств современников тех событий, тогда как поэмы Гомера считались всего лишь позднейшей поэтической интерпретацией. Предполагалось существование их греческих оригиналов, которые, кстати, действительно существовали, как выяснилось в XVIII веке: Диктиса – в IV-м, Дарета – в VI веке н. э. У Дарета приводятся Каталоги портретов, где, среди других троянцев, Троилу дана следующая характеристика: «Высокий, очень красивый, насколько позволяет возраст сильный, мужественный, стремящийся к доблести» (История о разрушении Трои, XII). Далее Дарет говорит о подвигах Троила в битве. Он рассеивает мирмидонян, и потому Ахилл вступает в битву и наконец убивает его (Там же, XXX–XXXII). У Диктиса мы находим несколько иные сведения о судьбе Троила. Вместе со своим братом Ликаоном он захвачен в плен греками, и негодующий на Приама Ахилл казнит его на глазах у троянцев, которые громко оплакивают участь Троила, любимого ими с детских лет за почтительность, скромность и вообще красоту (Дневник Троянской войны, IV, 9).

Третьим, менее популярным, источником сведений о Троянской войне в средние века была гекзаметрическая «Латинская Илиада», относимая учеными к I веку н. э. Это емкий пересказ гомеровской «Илиады», сокращенный до 1070 стихов, именовавшийся «Латинским Гомером». О Троиле здесь не сообщается. Поэтические воплощения сказаний о Троянской войне принадлежат двум эпикам, выдающимся представителям «Ренессанса XII века». В начале 1180-х годов в Реймсе была написана на латыни «Илиада» Иосифа Эксетерского, эпическая поэма в шести песнях[12]. Здесь Троил, «душой неистов, алчен до брани», насмехается над своим братом, предсказателем Геленом, когда тот осуждает поход Париса в Грецию (Илиада, III, 65–73); доблестно воюет, руководя троянцами наравне с Гектором: «Отличиться они во славе ревнуют, / И, в сомненье, Молва разделяет меж них благосклонность» (IV, 29–30). Следуя Дарету, Иосиф приводит Каталог портретов предводителей, где гиперболизирует воинственность Троила: «Думой Гигант, летами дитя, никому не уступит / В доблести дерзких делах» (IV, 61–64). В последней книге поэмы подробно, красочно описана героическая смерть Троила: в смертельном бою он дважды легко ранит Ахилла, но тому помогает Афина Паллада, Ахилл убивает коня противника и когда тот, придавленный конем, оказывается на земле, отрубает ему голову. Ахилл мстит за смерть Ипарка, убитого перед тем Троилом. Троила патетически оплакивает сам автор (VI, 283–330).

Примерно за двадцать лет до «Илиады» Иосифа при дворе Генриха II Плантагенета был создан знаменитый «Роман о Трое», принадлежащий перу французского трувера Бенуа де Сент-Мора (ум. ок. 1173 года). Используя все основные латинские источники, но также не зная Гомера, Бенуа дал грандиозное описание в стихах всей Троянской эпопеи, начав с похищения Золотого Руна Ясоном и закончив падением Трои. Любовные эпизоды, которых немало, отправлены на периферию сюжета, а на передний план выдвинуты военные действия, которым уделены самые подробные описания. Мир романа чрезвычайно медиевизирован. Троя у Бенуа представлена как средневековая крепость, подвергнувшаяся осаде, а воины показаны рыцарями, блюдущими куртуазные обычаи. Отголоски такого ви́дения присутствуют и у Боккаччо, но менее заметны. Среди женских персонажей в романе Бенуа есть Брисеида[13], дочь троянского прорицателя Калхаса, перебежчика на сторону врага. Бенуа впервые изобразил Троила влюбленным, сделав Брисеиду его любовницей, чего не было ни у Дарета, ни у Диктиса. В целом эпизод любви Троила и Брисеиды у Бенуа сводится к следующему. Между троянцами и греками происходит обмен пленными («Роман о Трое», стихи 13065—13120); горе влюбленных Троила и Брисеиды из-за предстоящего ее отъезда в стан греков; Брисеида в сопровождении Диомеда едет к своему отцу, Диомед начинает за ней ухаживать (13261—13866); в одной из схваток Диомед сбрасывает Троила с седла и, по рыцарскому обычаю, передает его коня в подарок Брисеиде (14268—14352); в ответ на ухаживания Диомеда Брисеида дарит ему свой рукав (15001—15186); вторая (15617—15658) и третья стычка Троила с Диомедом, в которой первый ранит второго и упрекает в том, что тот отнял у него Брисеиду (20057—20118); Брисеида жалеет раненого и отдает ему свою любовь (20193—20340); Троил негодует на легкомыслие Брисеиды и вместе с ней проклинает всех троянских молодых дам (20666—20682); Ахилл предательски убивает Троила и волочит по полю его труп, привязанный к хвосту коня (21242—21512).

Итак, весь изначальный сюжет состоит из девяти разрозненных эпизодов и умещается в 1370 стихов «Романа о Трое» из общего их количества 30316. На этом материале Боккаччо создаст свой первый роман. Остальные источники практически не давали ему никакого дополнительного материала. В 1287 году сицилийским писателем Гвидо делле Колонне была составлена латинская «История разрушения Трои». Никаких новых трактовок событий этим автором не давалось. Как добросовестный компилятор, в изложении он верен Дарету и Диктису, но в большей степени зависит от Бенуа де Сент-Мора, у которого без изменений заимствует фабулу истории Троила и Брисеиды. Неизвестно, насколько хорошо Боккаччо знал французский роман, но, безусловно, он был обстоятельно знаком с его итальянской версией Бендуччо делло Шельто и книгой Гвидо делле Колонне.

III

Роман Бенуа де Сент-Мора в ту эпоху был еще популярен. Он входил в круг досужего чтения неаполитанского общества, тяготевшего ко всему французскому, и считался развлекательной литературой, а не серьезным источником. В качестве последнего прекрасно подходила книга Гвидо делле Колонне, которую не связывали тогда с «Романом о Трое», ошибочно считая написанной ранее. Выбирая чужой сюжет для себя, Боккаччо остановился на этом достаточно сыром материале, вероятно, видя в нем большой потенциал для себя. И не прогадал. Ему удалось создать цельное, до мелочей продуманное повествование, сделав протагониста своим alter ego. «Поэма имеет важное автобиографическое значение, потому что автор любовь своего героя к героине изображает параллельно своей собственной любви к той даме, которую намерен почтить этим сочинением», – пишет английский переводчик «Филострато» Натаниэль Э. Гриффин[14].

Как мы уже говорили, роман открывается прологом-посвящением даме, написанным уже после его завершения. Прологу предшествует эпиграф, объясняющий значение названия, а сразу затем Боккаччо себя называет Филострато, адресуя произведение некоей Филомене. Конечно, имя фиктивное. Как предположил Пьер Джорджо Риччи[15], оно было выбрано в качестве аллюзии на мифологическую Филомелу, которая превратилась в соловья, следовательно, намек на певческий дар адресата. То, что Фьямметта хорошо пела, подтверждает сам Боккаччо в ряде сонетов.

Пролог, важный для понимания замысла, начинается с упоминания «двора любви». Это один из главных элементов куртуазной культуры позднего Средневековья. Знатные юноши и молодые дамы собирались для своеобразной интеллектуальной игры в вопросы и ответы относительно различных любовных казусов. Во Франции наиболее известные «суды любви» практиковались при дворах Алиеноры Аквитанской и Марии Шампанской и были описаны в знаменитом латинском трактате XII века «О любви» Андрея Капеллана. Аналогичные проводились и в Неаполе при дворе просвещенного короля Роберта Анжуйского. Непременный участник «судов», Боккаччо оставил яркое описание их в четвертой книге своего «Филоколо». Но в «Филострато» эта тема служит лишь для экспозиции. Автор обсуждает на диспуте, что предпочтительней: увидеть даму, беседовать с ней или только воображать себе ее. Через осознание своего заблуждения он приходит к истинным страданиям из-за отъезда дамы. Он понимает, что образ, создаваемый поэтическим воображением, не способен заменить реальный, зримый. Уже здесь, может быть невольно, Боккаччо противостоит концепции любви стильновистов и Данте. Его Фьямметта не отстраненная аллегория, не идеал, а женщина из плоти и крови. Ее поэтическое воплощение, Крисеида, по словам Франческо де Санктиса, «сменила Беатриче и Лауру, любовь чувственная любовь платоническую, раньше главным было стремление души улететь на свою родину, на небо, теперь – это радости плоти. Переворот совершился. На смену Данте пришел Боккаччо»[16].

Во второй части пролога сообщается содержание книги и причина, побудившая к ее сочинению.

После второго, стихотворного, посвящения даме автор приступает к рассказу. Мы узнаем, что прорицателю Калхасу, жившему в Трое, открылось пророчество о скором падении города и гибели его жителей. Поступив малодушно, он тайно бежит к врагам, бросив свою дочь на произвол судьбы. Первоначально Крисеида показана в отчаянном положении: как отнесутся соотечественники к ней, дочери предателя? Великодушие Гектора избавляет ее от тревог, она живет тихо и скромно в собственном доме. Она бездетна и вдова, значит, опытна в любви и одновременно свободна. Мужа она потеряла недавно, поскольку носит траурное облачение. В храме на празднике Афины Паллады Крисеиду замечает юноша Троил, один из сыновей царя Приама, и моментально влюбляется. Возможно, Боккаччо здесь вдохновился описанной у Стация сценой первой встречи Ахилла с Деидамией, как раз на празднике в честь Афины (Ахиллеида, I, 285–306). Как и в античной поэме, героя привлекает сперва внешний облик дамы, ее одежда, поза, поведение в толпе празднично одетых красавиц. И лишь затем пламя проникает глубоко ему в сердце. По такому же сценарию создавался миф о зарождении любви Боккаччо к Фьямметте: в храме в Страстную субботу при большом стечении народа поэт видит прекрасную даму в темном облачении, с белым платком. Для Троила, который, напомним, alter ego самого Боккаччо, это месть бога любви Амора, чьим противником он был еще недавно, когда насмехался над влюбленными, играя роль разочаровавшегося знатока женщин. Отныне у Троила одна забота: скрыть любовное чувство от своих же товарищей, а, главное, от тех, над кем еще недавно он потешался. В следующем веке этот сюжет с блеском использует Полициано в начале «Стансов на турнир». Во второй части в повествование введен выдуманный самим Боккаччо персонаж, Пандар, двоюродный брат Крисеиды. Характер Пандара раскрывается почти сразу, в диалоге с Троилом. Это жизнерадостный, добрый человек, готовый поступиться любыми принципами во благо ближнему. Он действует решительно, обладает остроумием и житейской рассудительностью. Образ, близкий Дионео из «Декамерона». Пандаром движет не столько возможная выгода от союза царского сына с его родственницей, сколько искреннее желание помочь в беде другу, чье отчаянное положение он не может не заметить. Троил раскрывается перед ним не сразу, лишь благодаря доброжелательности и логике проницательного друга.

Все диалоги, которыми изобилует эта часть, построены Боккаччо с необыкновенным мастерством, позволившим представить героев выпукло и психологически убедительно. Выяснив обстоятельства, Пандар действует незамедлительно, и можно лишь восторгаться тем, как ловок он в обращении с Крисеидой, которая «строга в вопросах чести», безошибочно находит к ней подход. Свою речь он предваряет молчаливой паузой, возбуждая тем самым в кузине интерес, и затем, играя на женском любопытстве, в непринужденной беседе начинает расхваливать Троила, как опытный купец дорогой товар. Один из самых веских его доводов: «Лови момент, покуда не стара / Красу утратишь как придет пора» (I, 58, 7–8). Наконец, не без труда, он вызывает в собеседнице жалость к Троилу и сомнения насчет обета целомудрия, который она должна соблюдать как подобает недавней вдове. Пандар возвращается к Троилу, оставив героиню в раздумьях, колеблющуюся между долгом и заманчивой перспективой любовного приключения. Не жалость к Троилу, а забота о самой себе, желание устроить свою жизнь наилучшим образом заставляет ее в конце концов ответить взаимностью, при этом и для чести найден компромисс: их отношения будут держаться втайне. Память о покойном муже ее не беспокоит, она заключает (I, 74, 1–5):

Как хитростью добытая вода
Обильных вин нам слаще и дороже,
Так и любовь, украдкою когда,
Отрадней, чем супружеское ложе,
Что под рукой.

Запретный плод всегда сладок. Даже мысли о том, что их любовь может зайти слишком далеко, что Троил охладеет к ней и что она неравна ему по положению, не останавливают Крисеиду. Между тем Троилу мало одних мимолетных встреч с возлюбленной, он ждет большего и просит у Пандара содействия. По совету последнего следует традиционный обмен письмами между влюбленными. Крисеида начинает игру с целью показать Троилу через Пандара, сколь она строга, чтобы тем самым еще больше привязать его к себе. Игра ее настолько убедительна, что даже искушенный Пандар верит ей. Она сначала отклоняет письмо, а затем, как бы проявляя снисхождение, охотно соглашается его прочитать. И читает в «жгучем нетерпенье». Искренность признаний Троила ей по душе, в ответном письме она дает ответ уклончивый, но такой, в котором было бы завуалированное «да». Вскоре Пандар уговаривается с Крисеидой о тайной ее встрече с Троилом.

В первых двух частях романа повествование придерживалось сценария любви самого Боккаччо к Фьямметте, то есть носило автобиографический характер. Далее, как сообщается в прологе, автор дает своему герою кратковременное счастье в любви, которого не имел сам. Вместо воспоминаний здесь ему приходится подключить свое пылкое воображение.

Первая октава третьей части вводит нас в атмосферу любовного таинства, главной цели стольких душевных мук влюбленного. Встреча героев описана во всех деталях выразительно и красочно, не без той интимности, которая должна была вызвать у читателя улыбку. На Троиле сказывается благотворная сила любви. Обретя счастье и исполнение желаний, он преображается в своих душевных качествах, в мужестве и доблести, в нем пробуждается поэтический дар. Тема любви, облагораживающей человека, будет раскрыта Боккаччо во всей полноте в повести «Амето», написанной несколько лет спустя уже во Флоренции. Но всё это лишь недолгое затишье перед бурей страстей и несчастий, выпавших на долю его Филострато.

Начиная с четвертой части, Боккаччо следует канве романа Бенуа де Сент-Мора. Прежде в разработке сюжета он был самостоятелен.

Калхас, вспомнив о своей дочери, воспользовался ситуацией на войне и требует выдачи Крисеиды. Он убеждает греков не брать выкуп золотом за пленных, так как всё им и так скоро достанется, когда Троя падет, а обменять ее на Антенора, очень нужного Приаму советника и воина. События складываются не в пользу Троила, и он, присутствуя на совете, где решалась судьба его дамы, сквозь величайшие страдания вынужден уступить. Даже своей пылкой любви он предпочитает вопрос женской чести. Боккаччо подробно описывает внутреннюю борьбу своего героя, потому что это созвучно тем чувствам, которые он сам испытывал. Троил готов на всё – даже поступиться честью и бежать, похитив Крисеиду, даже убить собственных братьев; только страх запятнать честное имя дамы останавливает его. Очень живо и драматично описана последняя ночь влюбленных перед расставанием. Сперва сильно переживавшая Крисеида, видимо, втайне смирилась, не желая перечить царской воле, хотя отец ей совершенно безразличен. Перспективы дальнейших отношений с Троилом она не видит, он сам ей говорит, что Приам никогда не позволит ему взять ее в жены. И потому, будь что будет. Она успокаивает друга, пообещав вернуться через десять дней. Длиннейшая часть романа, сто шестьдесят семь октав, посвящена состоянию героев перед разлукой.

Далее события развиваются достаточно быстро. Троил, будто бы выехав на охоту, провожает Крисеиду до ворот, где ее встречает Диомед. Это один из самых видных героев среди греков. Он внук царя Оилея, участника знаменитой охоты на Калидонского вепря, и сын Тидея, отличавшегося храбростью и жестокостью. В «Илиаде» Гомера подвигам Диомеда посвящена отдельная песнь, сообщается, что в бою он даже ранил вмешавшуюся было Афродиту. У Дарета он охарактеризован так: «Мужественный, крепкий, статный, крупный, с суровым лицом, яростнейший в сражении, громкоголосый, с пылким умом, нетерпеливый, дерзкий» (История о разрушении Трои, XIII). Достойный соперник Троилу. Последние слова Троила Крисеиде перед расставанием звучат как заклинание: «Вернись, иль не найдешь меня живого» (V, 12, 8). Опытный Диомед отмечает про себя любовную связь между ними. Дальше идет подробное описание того, как Троил проводил десять дней ожидания.

В короткой шестой части мы переносимся в греческий стан, где видим Крисеиду как бы отстраненной от общего фона. Наедине с собой она вся во власти переживаний из-за разлуки с Троилом. В ее искренность можно верить и ее можно понять, ведь здесь ей не на кого опереться, нет рядом близкого человека, отец не в счет. Боккаччо не сообщает, как ее встретил отец и какими были его доводы, обращенные к ней, он сосредоточен на своей героине, и Калхас, выполнявший по ходу действия служебную роль, бесследно исчезает из повествования. Впрочем, скорбит дочь его недолго. На четвертый день к Крисеиде приходит искуситель, Диомед, неравнодушный к ней еще с момента первой их встречи. Для него завоевать Крисеиду не столько потребность души, сколько эгоистическая цель, желание испытать себя в искусстве обольщения. Диалог между Диомедом и Крисеидой – одно из лучших мест романа. Дерзость и самоуверенность воина, зрелого мужчины, оказывают на нее куда большее и скорейшее воздействие, чем робкая и деликатная, но гораздо более сильная любовь юного Троила. Мы видим, как от презрения, почти ненависти, она приходит к противоположным чувствам, являя своему напористому искусителю благосклонность в столь же уклончивом ответе, как тот, что недавно дала Троилу. От желания иметь сильного защитника в сложившейся ситуации в ней зарождается любовное чувство к Диомеду, столь же искреннее, что и к Троилу, и к этому чувству примешивается ее очарованность мужественностью грека. Она говорит ему, что никого не любила, кроме мужа. И действительно, Троил сразу стирается у нее из памяти, его место занимает Диомед. Здесь мы расстаемся с героиней и дальше видим ее глазами Троила.

В седьмой части необыкновенно трогательно передано, как Троил ожидает возлюбленную после окончания назначенного ею срока. Он стоит у городских ворот, пристально смотря на дорогу. Всякий раз обманываясь в своей надежде, Троил придумывает для себя оправдания даме, порой столь наивные, что это вызывает у Пандара скрытую улыбку. Пандар подозревает неладное, но молчит из жалости к другу. Когда все оправдания, питавшие его слепую надежду, теряют силу, Троил постепенно впадает в отчаяние. Этот переход опять-таки последовательно и подробно показан автором, детально разработавшим психологию героя. Троилу снится кошмарный сон: кабан терзает сердце его любимой, и ей это по нраву. Мотив вкушения сердца возлюбленной или возлюбленным восходит к провансальским трубадурам и был использован Данте в первом сонете «Новой жизни». В романе Боккаччо он играет заметную роль. Именно с этого сна начинается прозрение Троила. Его отчаяние достигает своего пика, когда приходит Пандар, который уже не в силах его утешить. Это объясняет, почему Троил не пытался покончить с собой раньше, во время своего одиночества. Он хватается за нож в присутствии Пандара, угрожая его убить, если тот ему помешает. Из последних усилий друг не позволяет Троилу совершить самоубийство, и тот, сломленный, уходит в себя, уже не проявляя агрессии. Троил сдержал слово, данное Крисеиде и Пандару: о любви его в Трое узнают лишь случайно, от его брата Деифоба, невольного свидетеля его жалоб на Крисеиду. Перемирие в войне закончено, и Деифоб вместе с Гектором зовет Троила на бой. Отныне борьба и месть грекам становятся главной целью Троила. Именно это и придает ему силы, а не лживые письма, неизвестно с какой целью присылаемые Крисеидой. И только Кассандра, предсказаниям которой никто не верит, снова выводит его из обретенного было душевного равновесия. Троил обращает к ней страстную апологию Крисеиды, хотя сам уже не верит в порядочность своей дамы. Он впервые раскрывается перед всеми, как бы противопоставляет себя обществу близких ему людей, а те только жалеют его как безнадежно больного.

Развязка истории наступает в восьмой части. Троила приводит в бешенство внезапное подтверждение крепнущих в нем подозрений. Впервые он осознает всю подлость Крисеиды в отношении него, и никакое прощение уже невозможно. Его подарок, врученный ей перед расставанием в залог любви, она цинично передарила новому любовнику, Диомеду, привидевшемуся Троилу в образе кабана. Эта деталь введена Боккаччо. У Бенуа уликой служит рукав Крисеиды. Тем самым итальянский поэт значительно усиливает психологическое давление событий на героя. Троил яростно вступает в битву, но судьба не позволяет ему отомстить, он гибнет от руки Ахилла. Бросается в глаза то, что финальный эпизод излишне ускорен, что не соответствует неспешной, продуманной до мелочей манере повествования. Неблагосклонный современный критик назвал бы такой финал «смазанным». Создается впечатление, что автор устал от своего героя. Его гибель описана буквально одной строкой: «Но жалко пал он от руки Ахилла» (VIII, 27, 8). На обстоятельства смерти Троила, известные нам по другим источникам в подробностях, Боккаччо намекает всего одним наречием «жалко» («miseramente»), которое может означать как чувство, вызываемое в нас его гибелью, так и сам способ убийства, недостойный великого Ахилла. Краткость финала, на наш взгляд, объясняется тем, что после того, как у Троила не осталось сомнений в предательстве, любовный сюжет Боккаччо посчитал исчерпанным. После такого «прозрения» Троилу в его положении остается лишь одно: смерть. То, что Боккаччо намеренно избегал описаний батальных сцен, не проявляя к ним интереса, характерно для всего романа. Здесь он также не хотел углубляться в подробности.

В последних строфах восьмой части низкая сущность Крисеиды разоблачается автором. Он осуждает ее, давая ей нелицеприятное определение «villana», «подлая» (VIII, 28, 8), и в той же строфе любовь к ней называет «необдуманной», то есть несчастной («mal concetto amore»). Более того, в одной из последних строф восьмой части, где поэт обращается к юношам от своего имени, светские гордячки определены им более грубо, «bestie» (нами переведено – «стервы»). Так как, по замыслу произведения, Троил и Крисеида должны олицетворять автора и его даму, такая перемена в отношении к героине может быть соотнесена с адресатом романа. Чтобы избежать нежелательных для него уподоблений, Боккаччо вынужден объясниться. В последней, самой краткой девятой части он прибегает к традиционному приему напутствия книге, восхваляя свою даму на куртуазный манер и намекая, что она не Крисеида. На этом «Филострато» завершается.

IV

Повесть о любви троянского царевича к Крисеиде в изложении Боккаччо пользовалась успехом несколько веков, правда, переменным, а сегодня привлекает исследователей прежде всего своими автобиографическими мотивами. Однако отделить реальные подробности жизни знаменитого автора от поэтического вымысла не так уж просто; даже в вопросе датировки произведения ученые не пришли к согласию. Роман рассматривают как важный этап на пути к «Декамерону», потому что зерно новеллы содержится уже здесь, в центре сюжета: отношения между любовниками устраивает проворный сводник, отсутствуют какие-либо побочные линии повествования. И для самого Боккаччо «Филострато» был не менее значим как в личном плане, так и в литературном. Всё, созданное им раньше, в той или иной степени отдавало дань ученичеству, а «Филострато» уже вполне зрелое произведение, первая среди его крупных работ, ряд которых завершается «Декамероном». И то мировосприятие, которое мы видим в его opus magnum, формировалось именно здесь, в октавах «Филострато». Можно сказать, что с этого начался европейский Ренессанс.

Относительно литературных достоинств романа исследователи единодушны. Даются высокие оценки. Это мнение разделяла и советская критика. Александр Смирнов определил «Филострато» как «мнимоэпическую поэму, по существу являющуюся наброском психологического романа», отметив глубину раскрытия характеров героев и персонажей. Как на реалистическую тенденцию Боккаччо ученый указал на «полное отсутствие вмешательства богов в судьбу любящих»[17]. Помимо того, на протяжении всего достаточно длинного повествования (5704 стиха) мы не встретим столь любимой гуманистами и самим Боккаччо мифологической образности и реминисценций из античных авторов. В этом плане стиль «Филострато» можно назвать умеренным, даже аскетическим. Лишь в наиболее лирических местах, таких, как гимн Венере (III, 74–89) и последнее письмо Троила (VII, 52–75), содержатся отсылки к стихам других поэтов, прежде всего, Петрарки[18]. Отсутствие каких-либо проявлений мифологической, географической учености автора в этом романе указывает на то, что он предназначался не для ученых, а для светского общества.

Античные классики мало интересовали придворных дам, плохо знавших или вовсе не знавших латинский язык и предпочитавших куртуазную литературу, живую и актуальную в то время. Чтобы угодить вкусам общества, требовалось жертвовать гуманистическими пристрастиями, чего Боккаччо, однако, не стал делать в «Филоколо» и, быть может, потому работал над ним слишком долго. Тех же принципов он придерживался в ранней «Охоте Дианы», а в его лирике мифологические образы не более чем поэтическая игра.

Обстановка романа, как справедливо подметил Ф. де Санктис, сходствует с той, которая окружала автора. Это «страницы из закулисной жизни неаполитанского двора, картина жизни городского сословия, протекающей где-то между грубой наивностью простонародья и идеальной жизнью феодалов и рыцарей»[19]. Ученый называет любовные отношения в романе буржуазными, воспитанными культурой и искусством, при этом отмечая, что они лишены чести и религиозного чувства.

Де Санктис подчас бывал резок в утверждениях, и это его высказывание необходимо пояснить. Честь герои романа понимают по-разному. Для Крисеиды это внешние приличия, ее доброе имя во мнении людей, о чем она заботится больше всего. Она любит Троила, но ее чувство преходяще. Понятия верности, любовного долга ветреная героиня лишена. Для Троила же честь состоит в том, чтобы оберегать доброе имя возлюбленной. Ради нее он даже предал бы отечество и родню. Когда он разочаровывается в Крисеиде, в нем пробуждаются остывшие было родственные чувства: Троил искренне скорбит со всеми о смерти Гектора.

Мир романа чужд религиозности, несмотря на то, что слово «бог» так часто встречается на его страницах. Здесь это лишь речевая формула. В итальянских изданиях «бог» (Dio) и «божество» (Iddio) даны в единственном числе с заглавной буквы. Что это – желание Боккаччо привить героям, живущим в далекой языческой древности, христианские ценности или же ревностная набожность переписчиков? Сам поэт в «Генеалогии языческих богов» выдвигает теорию о нескольких смыслах поэзии, считая, что первоначально древние верили в единого бога, а многобожие возникло впоследствии благодаря философам и поэтам[20]. Эти идеи в «Филострато» намечены лишь пунктирно, тогда как в «Филоколо» проходят красной линией. В нашем романе есть и антиклерикальные ноты. В реплике Пандара о венце целомудрия (II, 135) слышится ирония Боккаччо в отношении священников, развернутая в «Декамероне» (вспомним десятую новеллу шестого дня). К тому же единственное в романе духовное лицо, Калхас, жрец Аполлона, персонаж отрицательный. Важный аспект рассмотрения «Филострато» – его форма. Октаву Боккаччо применил впервые, позаимствовав у бродячих площадных певцов кантасториев, чего не делали ни Данте, ни Петрарка. Народные стихотворцы изобрели эту строфу в качестве альтернативы старинным лассам и восьмисложным стихам с парной рифмовкой, уйдя тем самым от монотонности, свойственной французской средневековой эпике. Безусловно, созданию октавы способствовало влияние изысканной строфики провансальцев. Боккаччо первый ввел октаву в классическую литературу, оценив широту ее повествовательных возможностей. То, насколько верным был его выбор, подтверждает чрезвычайная популярность этой строфической формы: в Италии она господствовала вплоть до XVIII века, став обязательной для рыцарских и комических поэм. Однако раскрыть весь потенциал октавы поэту здесь еще не удалось. Строфы «Филострато» зачастую тяжеловесны из-за постоянных дроблений стихотворной фразы, так называемых анжамбеманов. Усложненный синтаксис фраз, не укладывающихся в строку, сближает стихотворную речь с прозаической, лишая ее ритмичности и пластики. Вместе с тем построение фраз в стихах значительно проще, чем в прозе, отличающейся у Боккаччо чрезвычайно сложными периодами, что можно видеть на примере пролога-посвящения. Неудивительно, ведь Боккаччо в прозе был новатором-зачинателем, а в поэзии намеренно шел по пути предшественников и современников. Октава, по замечанию А. Н. Веселовского, придает всему произведению оживленную интонацию, не позволяет отклоняться от предмета повествования, создает впечатление «чего-то живого, спешащего, целого»[21]. Что касается упомянутой косности, то Боккаччо частично ее преодолел уже в «Тезеиде», а во «Фьезоланских нимфах», самой зрелой из его поэм, октава зазвучала почти в полную силу.

Винченцо Перниконе, в первой половине ХХ века изучавший рукописи «Филострато», оказал неоценимую услугу позднейшим исследователям, дав научное описание сорока восьми манускриптов из итальянских и французских собраний. Из его работы видно, что в том виде, в каком роман известен сейчас, он был задуман изначально. Это касается и деления на девять неравных частей, прозаических изложений содержания каждой части, а также рубрик внутри стихотворного текста, выдержанных, как мы видим, в едином стиле. Анализ показал, что текстовые различия заключаются в написании имен героев Troilo и Troiolo, Griseida и Criseida, а также в рубриках и эпиграфе, которые в рукописях имеются в двух видах. И это вовсе не по вине переписчиков, у которых и без того хватает различных ошибок и пропусков, а, вероятно, вследствие авторской воли. На основании этого ученый предположил, что изначально существовало несколько автографов, в которых Боккаччо намеренно допустил небольшие разночтения. Однако подтверждений тому нет: автографы «Филострато» не сохранились.

О востребованности романа в эпоху Возрождения говорит не только значительное количество дошедших до наших дней рукописных копий, но и ранняя первопечатная версия (Венеция, ок. 1480). За ней в XV веке последовало еще два издания; следующее вышло уже в 1501 году. Примечательно, что пролог и деление на части в первопечатных изданиях отсутствовали.

Рецепция в зарубежных странах не заставила себя долго ждать. Первым, кто тому поспособствовал, был французский переводчик романа Жан де Бово, живший во второй половине XIV века. Стихи Боккаччо он переложил прозой, полагая, что они принадлежат Петрарке. Через Бово или непосредственно в оригинале роман хорошо знал основатель английской литературы Джеффри Чосер. Есть мнение, что и он считал «Филострато» творением Петрарки. В своей самой крупной законченной поэме «Троил и Крессида» (ок. 1385) английский поэт близко следует Боккаччо, местами строфа в строфу, но нигде не сообщает об истинном своем источнике, ссылаясь на придуманного им Лоллия. Благодаря Чосеру сюжет прочно вошел в английскую и шотландскую литературу, как в поэзию (Р. Хенрисон «Завещание Крессиды»), так и в драматургию. В XVI веке было несколько английских драм на этот сюжет (несохранившихся), пока в 1602 году Шекспир не написал одну из самых оригинальных своих вещей, трагикомедию «Троил и Крессида».

«Филострато» отдали дань и выдающиеся поэты итальянского Возрождения. Первым был, как уже говорилось, Полициано. Реминисценции из романа встречаются у Саннадзаро в «Аркадии». Ариосто в «Неистовом Роланде» использовал мотив из седьмой части, переадресовав муки Троила своей Брадаманте в той трогательной сцене, когда она тщетно ожидает любимого в назначенный им десятидневный срок (песнь XXXII).

Затем популярность романа падает и в истории его публикаций наступает пауза длиной в два с лишним столетия. Только в 1789 году парижский издатель Дидо выпускает его в свет, причем в предисловии сообщает, что делает это впервые. Невостребованность «Филострато» у издателей и читателей того времени итальянские историки литературы Сальвини и Дзено объясняли всеобщим восхищением прозой Боккаччо и невосприятием его как поэта. Первые издания к тому времени стали недоступны, а многочисленные рукописи никем не разбирались.

В XIX веке картина изменилась. В 1831 году во Флоренции выходит основанное на рукописях издание Мутье, по сути открывшее читателю роман заново. В немецком переводе он вышел в 1884 году, а в английском только в 1928-м с исследовательской статьей большой научной ценности. В России «Филострато» не переводился даже фрагментарно. Подробное исследование его принадлежит академику А. Н. Веселовскому.

* * *

Переводить «Филострато» я начал спонтанно в июне 2014 года после того, как шестого числа умер мой отец. Работа приносила некоторое утешение и до самого конца доставляла мне удовольствие, которое, надеюсь, разделит со мной читатель. Свое обращение к Боккаччо я не хотел бы ограничивать только этим романом, но осуществление других замыслов во многом будет зависеть от того, как читатель примет эту книгу.

Александр Триандафилиди

Филострато – заглавие сей книги; а потому оно такое, что это превосходно соответствует содержанию. Филострато называют человека, побежденного и сраженного любовью; как можно видеть, что стало с Троилом, побежденным любовью, пылко любящим Крисеиду даже после ее ухода.

Пролог

Филострато приветствует обожаемую свою Филомену

Не раз уже, блистательная донна, так случалось, что я, кто почти с детских лет по сей день усердно служит Амору, находясь при его дворе в кругу учтивых господ и любезных дам, посещавших двор наравне со мной, слышал, как обсуждался такой вопрос: юноша страстно любит даму и не обретает иного счастья, кроме как ненадолго увидеть ее или вступить с ней в беседу, или же предаться грезам о ней наедине с собой. Какая из трех услад высшая? И не было там, чтобы в защиту той либо другой ревностно не высказывались бы хитроумные доводы. И потому как любовь моя была более пылкой, нежели счастливой, казалось мне очевидным превосходство третьей услады; и я, как вспоминаю, склонялся к ложному мнению, когда, присоединившись к спорящим, поддерживал и отстаивал то утверждение, что наивысшая радость в сладких помыслах о возлюбленной, а не в двух других случаях; убежденный в том, среди прочих представленных мной доказательств, я утверждал, что немалая часть блаженства влюбленных состоит как раз в том, чтобы воображать любимую такой, какой желаешь, соответственно, благосклонной и отзывчивой, но только на время своей грезы, чего обычно не происходит при разговоре либо при встрече с ней. О, неразумное утверждение, о, нелепый предрассудок, необоснованное суждение, как далеко это от истины! На горьком опыте я, несчастный, сам убедился в этом. О, сладостная надежда изнуренного ума, единственное утешение пронзенного сердца; мне не стыдно сообщить вам, с какой силой в мой помраченный ум вошла та истина, против которой я по ошибке ребячества поднимал оружие. И кому бы еще я мог это поведать, перед кем еще я облегчил бы постигшее меня наказание – не знаю, по вине Любви или же Фортуны – не будь вас?

В этой истине я убедился, донна совершенной красоты, после того, как вы, уехав в самое благоприятное время года из восхитительного города Неаполя и направившись в Саннио, внезапно скрыли от взоров моих, более всего желавших лицезреть ваш ангельский лик, то, что я должен был узнать в вашем присутствии и чего не узнал в противном случае, ибо тем самым был лишен возможности сего познания; и это паче всякой меры так опечалило мою душу, что стал я отчетливо понимать, какова была радость, прежде недостаточно ценимая мною, которую доставлял мне ваш грациозный и прекрасный облик. Но поскольку эта истина кажется достаточно ясной, не желаю умалчивать и не в тягость мне поведать о том, что произошло со мной после вашего отъезда, когда я осознал свою ошибку.

Посему скажу, – если будет угодно Богу явлением вашего прекрасного лика вернуть моим глазам утраченный покой, – что вскоре после того, как мне стало известно об отъезде вашем, направился я в то место, куда ни одна благая причина вас увидеть не приводила меня раньше; и они, проводившие усладительный свет вашей любви в мой разум, сверх всякой уверенности, которую могут внушать мои слова, много раз и столь обильно омывали горькими слезами лицо мое и переполняли страждущую грудь, что не только дивно то, как такое количество влаги может изливаться из них, но еще и то, что не только у вас, кого считаю сколь куртуазной, столь и милосердной, мои слезы вызвали бы жалость, но и у врага моего, будь даже у него железная грудь. И это происходило со мной не только всякий раз, как воспоминания о том, что лишен я вашего приятного общества, заставляли их печалиться, но и от того, что им представало к вящему уязвлению моему. Увы, сколько раз, испытывая меньшие страдания, они сами по себе отвращались от созерцания храмов, галерей, площадей и других мест, где прежде с нетерпением и тревогой стремились вас увидеть, и порой им это удавалось; и сколько раз, сокрушаясь, они вынуждали сердце повторять про себя этот стих Иеремии: «Как одиноко сидит город, некогда многолюдный! он стал, как вдова…»[22]. Не скажу, что всё их огорчает в равной степени, но утверждаю: только одно могло бы несколько облегчить горе моих глаз – когда они обозрят ту страну, те горы, ту часть небес, среди которых и под которыми, я убежден, вы находитесь[23]. Каждому ветерку, любому нежному дуновению оттуда я подставляю лицо, словно бы оно и вас овевало. И вместе с тем это облегчение длится не слишком долго; и как порой над предметом, чем-либо помазанным, мы видим мерцающее свечение, так и над угнетенным сердцем моим разливается нега, которая мгновенно пропадает от одной мысли, что видеть мне вас не дано, а желание мое от этого чрезмерно распаляется.

Что скажу о вздохах, которые в прошлом отрадная любовь и сладостная надежда пылко извлекали из моей груди? В самом деле, нечего о них поведать, кроме того, что, множась и усиливаясь от величайшей тоски моей, теперь они по тысяче раз в час насильственно исторгаются из уст моих. И слова мои подобным же образом, что в прошлом от неведомо какой потаенной радости, навеянной вашим ясным обликом, преображались в любовные песни и полные страстного огня суждения, теперь только взывают к вашему изящному имени и любви к милосердию либо к смерти, концу этих мучений, к тому же в отчаянных сетованиях, которые могли бы смутить каждого, кто находится поблизости.

Так и живу я от вас далече и тем лучше понимаю, каковы были счастье, благо и услада, дарованные вашими очами, и как мало я ценил это прежде. И как только слезы и вздохи предоставляют мне достаточно времени, я рассуждаю о вашем достоинстве, размышляю о вашем изяществе, благородных обыкновениях, женской гордости и облике краше всякого прочего, созерцая их очами разума во всей полноте; и хотя я не говорю, что мой ум не испытывает удовольствия от подобных рассуждений и размышлений, всё же к этой усладе примешивается лихорадочная страсть, которая распаляет во мне все иные желания жаждой видеть вас в такой мере, что я едва ими управляю внутри себя несмотря на подобающее благочестие и разумное суждение о том месте, где вы пребываете; но, связанный стремлением больше заботиться о вашей чести, нежели о своем преуспевании, я их обуздываю и, поскольку иные пути навстречу к вам для меня закрыты по сказанной причине, возвращаюсь к своим безудержным слезам. Как же, увы, жестока и враждебна к моим удовольствиям Фортуна, вечно строгая наставница и исправительница моих ошибок! Теперь-то я, несчастный, знаю, теперь я чувствую, теперь как нельзя яснее представляю себе, насколько больше благости, насколько больше наслаждения и насколько больше нежности обреталось мною в подлинном сиянии очей ваших, обращенных к моим, нежели сейчас в обманчивой лести моих мыслей. Так и выходит, о ясный светоч моего ума, что Фортуна, лишив меня вашего возлюбленного лика, рассеяла туман заблуждения, окружавший меня прежде. Но, право, не было надобности в столь горьком снадобье для излечения от невежества, ибо и более мягкое наказание вернуло бы меня на путь истины. В нынешних же обстоятельствах все силы, какие есть у моего разума, не властны сопротивляться воле Фортуны. Как бы там ни было, благодаря вашему отъезду, я пришел к тому, о чем сказал выше в этом своем послании, и через свою глубочайшую муку убедился в правильности того, что прежде отрицал на диспуте. Но теперь я должен подойти к той цели, ради которой пишу всё это, и говорю, что, видя себя в столь плачевном состоянии из-за вашего случившегося отъезда, я положил перво-наперво удержать тоску мою в опечаленном сердце, дабы она не могла в будущем, будь по случайности обнаружена, возыметь куда большее действие. Она, насильственно удерживаемая, очень близко подвела меня к смерти от отчаяния, которой я непременно обрадовался бы, если бы та пришла. Но после, не знаю уж, благодаря какой тайной надежде когда-нибудь вновь увидеть вас, прежнее счастье предстало моим очам, породив не только должный страх пред смертью, но и жажду долго жить, хотя и несчастной следует признать такую жизнь, когда не вижу вас. И понимая совершенно ясно, что если, как предполагал, я удержу боль в своей груди, то невозможно, чтобы, изобилуя и превосходя все возможные границы, она однажды не сломила бы силы моей защиты, и без того уже иссякающие, так что смерть непременно воспоследовала бы, и я бы вас не увидел более, я затем воспользовался более здравым соображением; передумав, я решил выплеснуть ее из своей томящейся груди в некоем благочестивом плаче для того, чтобы жить, еще увидеть вас и, живя, дольше оставаться вашим. Тогда начал я с тщательностью перебирать в уме различные древние истории, чтобы найти такую, которая могла бы служить мне могучим щитом от моей тайной любовной боли. Ничего более подходящего для этой цели я не нашел, чем пример доблестного Троила, сына Приама, досточтимого царя троянского, юноши, жизнь которого из-за любви и разлуки с любимой женщиной была тяжкой, если только доверять старинным сказаниям, после того, как страстно любимую им Крисеиду выдали ее отцу Калхасу; моя жизнь после вашего отъезда стала похожей. Посему и от него самого, и от того, что с ним произошло, получил я в превосходном виде тему для своего сочинения, где поведал в изящных стихах на моем флорентийском наречии в достаточно пристойном стиле его горести так же, как и свои; и когда я пел их, раз за разом находил в них пользу согласно моему изначальному замыслу. Правда, еще до того, как речь пойдет о его горчайших слезах, сходным стилем будет описана та часть его жизни, что была счастливой; она представлена мной не из желания заставить кого-нибудь поверить, будто бы я могу похвалиться подобным счастьем, – Фортуна никогда не была ко мне столь милостивой, и я, принуждая себя надеяться, не могу, однако, поверить никоим образом, что сие случится когда-то, – нет, я писал это затем, чтобы понаблюдать со стороны за чужим счастьем, гораздо лучше понимая при том, какой силы и какого рода несчастие ждет его впереди. И всё же его счастье до такой степени соответствует моим обстоятельствам, что я почерпал из ваших очей не меньше удовольствия, чем Троил, получив от Крисеиды плод любовного увлечения милостью Фортуны.

Итак, достопочтенная госпожа, эти мои стихи в виде маленькой книжицы послужат вечным свидетельством тем, кто в будущем их прочтет, как вашего достоинства, которое стороннему взгляду покажется большей частью приукрашенным, так и моей печали; и, собрав их, я подумал, что будет нехорошо, если они попадут прежде в чужие руки, а не к вам, единственной и подлинной вдохновительнице их. Посему, хотя это и слишком ничтожный дар, преподносимый такой благородной даме, как вы, всё же самоуверенность дарителя столь велика и сильна своей искренностью, что я осмелился послать их вам, зная, что не по моим заслугам будут приняты стихи, а по вашей благосклонности и куртуазности. Если случится, что вы это прочтете, сколько раз найдете Троила плачущим и страждущим из-за ухода Крисеиды, столько же раз будете иметь возможность ясно понять и распознать мой собственный голос, слезы мои, вздохи и страдания; и сколько восхвалений красоты и благородных обыкновений другой дамы, сиречь описанной Крисеиды, встретите здесь, всё сказанное сможете отнести и на свой счет. Что же касается всего прочего, оно, как я уже говорил, относится не ко мне, а к истории благородного влюбленного юноши, представленной вам. И если вы столь проницательны, какой я вас считаю, вы сможете понять, каковы мои желания, где им предел и чего они больше всего взыскуют, и заслуживают ли некоторой жалости.

Пока не знаю, окажутся ли стихи мои столь действенными, чтобы затронуть целомудренный ум ваш состраданием, когда их прочтете, но прошу Амора даровать им таковую силу. И если сие свершится, со всем возможным смирением прошу я вас позаботиться о своем возвращении, чтобы жизнь моя, висящая ныне на тончайшей нитке и с трудом удерживаемая надеждой, быть может, при виде вас стала бы радостной, возвратившись к прежней самоуверенности; и если это не может случиться так скоро, как я бы того хотел, то, по крайней мере, слабым вздохом или жалобной мольбою к Амору за меня сделайте так, чтобы он дал некоторое умиротворение моим печалям и унял тревоги моей жизни. Моя долгая речь сама по себе просит завершения и, давая его ей, молю я того, кто отдал в ваши руки жизнь и смерть мою, чтобы он в вашем сердце возжег тот пыл, что послужит единственным средством моего благополучия.

Часть первая

Здесь начинается первая часть книги, называемой «Филострато», о любовных невзгодах Троила, в которой рассказывается, как он влюбился в Крисеиду, о томных вздохах и слезах о ней, изливаемых им перед тем, как его тайная любовь открылась; и прежде всего прочего воззвание автора.

1

Иные к Зевсу, властелину неба,
В зачине добрых дел возносят клик,
Иные просят доблести у Феба,
А я сестер парнасских звать привык,
Когда мне в том случается потреба;
Но властный бог Любви в единый миг
Переменил мои обыкновенья:
Влюбленный, даме шлю я восхваленья.

2

Мадонна, вы красой своей всегда
Сияете мне в сумраке вселенной,
Как вышняя Полярная звезда,
Меня ведете к гавани блаженной,
И через вас беда мне не беда,
Я вами утешаюсь неизменно;
Вы для меня и Зевс, и Аполлон,
И также муза, так я убежден.

3

Но разлученный со своей богиней, —
Разлука эта смерти тяжелей, —
Я о Троиле повествую ныне,
Который Крисеидою своей
Покинут был и маялся в кручине,
А прежде та к нему была добрей,
Как будете ко мне, я верить смею,
Коль эту повесть завершить сумею.

4

Итак, мадонна, призываю вас,
Кому всегда я верен и покорен,
О нежный светоч ваших дивных глаз,
В которых моего блаженства корень;
Надежда, луч которой не погас
В любви моей, чей жар так благотворен,
Направьте ум и длань мою, прошу,
В той повести, что я для вас пишу.

5

В груди моей, где мрак тоски кромешный,
Ваш лик оставил крепкую печать,
Направьте ж так мой голос безутешный,
Чтоб мне свои страданья передать
Чрез боль чужую, пусть же гнет сердечный
Внимающих заставит сострадать.
Вам честь, мне труд, когда мои реченья
Чьего-либо достойны восхваленья.

6

Влюбленные, прошу вас в свой черед
Внимать стихам, где место токам слезным,
И коль вам милосердья дух войдет
В сердца, склонитесь пред Амором грозным,
Молитесь за того, кто днесь живет
Сродни Троилу в бедствии несносном,
Далек от величайшего из благ,
Что чтимо так у смертных бедолаг.

Как и почему бежал Калхас из Трои.

7

Цари ахейцев Трою окружили
Могучей ратью, каждый воин там
Являл себя и в доблести, и в силе,
Горя отвагой; и росли по дням
Дружины, что ко граду подступили,
Намеревались мстить они врагам
За выходку Париса дерзновенну,
Ведь тот украл царицу их, Елену.

8

Тогда Калхас, чье знанье велико,
Который Феба тайные воленья
Мог понимать и постигал легко
Грядущее способностью прозренья,
Прозревши греков доблесть глубоко,
Как и сограждан долгое терпенье,
Смекнул, что после длительной войны
Трояне гибели обречены.

9

Себе провидец чаял оберега
И тайно порешил покинуть град.
Он час и место выбрал для побега,
Направившись туда, где супостат.
Его встречали радостно средь брега,
Всяк перебежчику такому рад,
Ждал от него советов мудрых, дельных
В случайностях, в опасностях смертельных.

Как Крисеида пришла извиняться перед Гектором за поступок своего отца.

10

По городу пронесся шум и крик,
Едва об этом сведали трояне;
Почто в бега ударился старик,
По-разному судили горожане,
Но все недобро; ропот тут возник,
Изменник-де теперь во вражьем стане,
И в Трое многие сошлись на том:
Пойти предать огню Калхасов дом.

11

В такой невзгоде дочь сего провидца
Одна в дому оставлена была
Без вести об отце; а та вдовица
Красой сугубо ангельской цвела,
Как из людей никто на свете, мнится;
Звалася Крисеидой и слыла
Пригожей, честной, мудрой, кроткой нравом,
Под стать троянским женам величавым.

12

Как только шум услышала она
Из-за отцова бегства, вся в тревоге,
В отчаянье и в ужасе, бледна,
Помчалась прямо в царские чертоги,
Слезами всех разжалобив сполна,
Там Гектору она упала в ноги,
Вину отца ей отпустить прося,
О милости моленье вознося.

13

Тот милосерд, однако грозен с виду;
Увидев плачущую красоту,
Стал утешать воитель Крисеиду
И молвил, проявляя доброту:
«Хоть и нанес нам твой отец обиду,
Бежав к врагам, забудь про маяту,
Ты не тревожься, пребывай в покое
И сколько хочешь оставайся в Трое.

14

Ты чести удостоишься от нас
И милости такой, как подобает,
Как если бы и не бежал Калхас;
Пусть по заслугам Зевс его карает».
Она благодарит его тотчас,
Еще раз хочет – Гектор возбраняет.
Поднявшись, возвратилась в свой чертог,
Найдя успокоенье от тревог.

15

Жила в том доме скромно и счастливо
Покуда в Трое быть ей довелось.
В привычках, в жизни благостной на диво,
Ей хорошо с соседями жилось,
К тому же, честной и благочестивой,
Заботиться о детях не пришлось —
Их не было; людьми была любима,
Кто знал ее, и повсеместно чтима.

Принося жертвы в храме Паллады, Троил насмехается над влюбленными и в тот же миг влюбляется сам.

16

Война утихла между тем едва ль,
И греками теснимые трояне
В свой город отступили, как ни жаль,
А те в бою отважней были, рьяней;
И коль не лжет истории скрижаль,
Чрез рвы перебирались ахеяне,
Грабеж чинили, лютый произвол,
Ни замков не щадя, ни мирных сел.

17

Хоть стиснула троян в тисках осады
Врагов немилосердная орда,
Свершались в граде должные обряды
Торжественно и пышно, как всегда,
Но почитали алтари Паллады
Премного больше, как пришла беда,
Чем остальных богов, и сей богине
Усердно приносили жертвы ныне.

18

И было так, что благостной порой,
Когда вокруг всё полнится цветеньем,
И каждый зверь любовною игрой
Натешиться стремится с упоеньем,
Старейшины Палладиум святой
Пришли почтить смиренным подношеньем;
На этот праздник, столь желанный, в храм
Стеклось немало рыцарей и дам.

19

И там же Крисеида молодая
Была в наряде траурном своем,
Всех прочих дам красою побеждая,
Как роза, что затмит весенним днем
Фиалку, дивной прелестью сияя,
Она на этом празднике святом
Стояла в храме возле врат смиренно,
Изящна, величава, несравненна.

20

Троил бродил, слонялся тут и там,
Как то у праздных юношей обычно,
С товарищами озирал он храм,
Туда, сюда поглядывал привычно,
Похваливая тех иль этих дам,
Иных бранил, но так, чтобы прилично,
Кто менее понравился ему,
Был рад свободе, судя по всему.

21

Пока блуждал, увидел он кого-то,
Кто пристально за девушкой следил
И воздыхал, томим своей заботой.
Смеясь, сказал товарищам Троил:
«Несчастный, видно, угодил в тенета
И сам себя ярмом отяготил,
Отдавшись добровольно даме в руки;
Увидите, что тщетны будут муки.

22

Зачем нам женщинам дарить любовь?
Как листья на ветру, так сто раз на день
Меняются сердца их вновь и вновь,
А наш кошмар им вовсе не досаден,
Не знают, как кипит влюбленных кровь,
Что в них огонь жесток и беспощаден.
О, счастлив тот, кто воздержаться смог,
Себя от власти чар их уберег!

23

Имел я глупость испытать доселе,
Насколько этот пламень лют и зол,
И коль скажу, что я в нем ни веселий,
Ни вежества в то время не нашел,
Солгу, конечно; но на самом деле
Я радость лишь ничтожную обрел
В сравненье с пыткой и тоской страдальной,
Что получил от той любви печальной.

24

Я спасся и того благодарю,
Кто больше, чем я сам к себе, участья
Явил ко мне – о Зевсе говорю,
В нем благо всё, и он вернул мне счастье.
На пользу мне, что я на тех смотрю,
Кто страждет от любви как от ненастья,
Они в ловушке по своей вине;
Разинями назвать их впору мне».

25

О слепота, мрачащая наш разум!
Как часто замыслам людским вразрез
Идет всё то, что приключится разом!
В Троиле дух злословия воскрес,
Трунил он над любовью, но тем часом
Всё на него же волею небес
Обрушилось, поскольку в эту пору
В тот храм пробраться довелось Амору.

26

Итак, то над одним, то над другим
Троил смеялся с едкими речами,
И зачастую спутникам своим
Он толковал о той иль этой даме,
Но взгляд его, что был в толпу стремим,
Заметил Крисеиду в этом храме:
Вся в черном, лишь покров белел, как снег,
Она одна стояла среди всех.

27

Была она и рослою, и статной,
Притом весьма отменно сложена,
В ней красота сияла благодатной
Небесной силой; вся она полна
Достоинства и грации приятной,
Где сила женских чар воплощена;
Рукой покров держала пред собою,
Дабы не быть ей стиснутой толпою.

28

Жест оценил Троил, смотрел, как та
С чуть видимым ему негодованьем
Пеняла словно: «Что за теснота!»
Он дальше наслаждался созерцаньем,
Считая, что такая красота
Хвалы достойна высшей; со вниманьем
Он вглядывался зорко, напрямик
В лучисты очи и в небесный лик.

29

И где же мудрость вся его былая,
Когда он незадолго до того
Корил влюбленных, не предполагая,
Что в тех очах Амора торжество?
Припомнилась ему обида злая,
Что он нанес служителям его,
Но стрелы ощутил лишь в то мгновенье,
Когда уж не было от них спасенья.

30

Под белым покрывалом взор его
Черты лица улавливать старался,
Не замечая больше ничего;
Так издали он ею любовался
На протяженье праздника всего
И сам себе б, наверно, не признался,
Что пламя страсти разгоралось в нем;
С товарищами вышел он потом.

31

Беспечным и свободным в эти двери
Входил Троил, но вышел не таким:
Влюбился вопреки недавней вере,
И пламень был им тщательно таим,
Чтоб не узнал никто ни в коей мере
Из тех, кого обидел он пред сим,
И не корил тем самым же упреком,
Коль выдаст сам себя он ненароком.

Троил, покоренный Крисеидой, в размышлениях с самим собой решает следовать своей новой любви и быть благодарным влюбленным.

32

Из храма вышла и Калхаса дочь,
Царевич же с товарищами всеми
Вернулся во дворец, где в эту ночь
В пирах веселых проводил он время;
Смеяться над любовью был не прочь,
Чтоб спрятать лучше собственное бремя,
И с напускной беспечностью друзьям
Он говорил, что волен, дескать, сам.

33

Как все ушли и он один остался,
Побрел в покои, сел там на скамью
И, тяжело вздыхая, замечтался,
Припомнив то, как словно был в раю,
Когда красою дамы услаждался,
Он вспоминал прелестницу свою,
Не упустив детали ни единой,
И каждую почтил хвалою длинной.

34

Хвалил ее походку он и стать,
Повадки, благородство в каждом жесте
И думал, что любовью к ней пылать
Он удостоился великой чести
И что ответную завоевать
Трудом лишь сможет с долгим тщаньем вместе,
Тогда его полюбят иль хотя б
Не будет он отвергнут, верный раб.

35

Воображал, что вздохи и терзанье
Из-за такой красавицы едва ль
Способны в людях вызвать порицанье,
Напротив, им Троила станет жаль,
Узнай они, какое в нем желанье
И какова любовная печаль.
Так рассуждал юнец неискушенный,
Предвидя плохо жребий предрешенный.

36

И пожелав добиться своего,
Он действовать задумал осторожно,
Скрывать тот пыл, которым ум его
Тем временем терзался безнадёжно,
Не посвящать в ту тайну никого,
От всех таиться, сколько то возможно,
Ведь если о любви узнают вдруг,
Не будет радости, но больше мук.

37

Так положив, стал размышлять влюбленный,
Как лучше ей открыться, как суметь
Привлечь вниманье несравненной донны;
И между тем попробовал запеть
В надежде, что веселою канцоной
Любовь пробудит в Крисеиде впредь,
Ведь ни одной он так не увлекался,
Как той, которой утром восхищался.

38

С благоговеньем речи обратил
К Амору он: «Душа моя отныне
Твоя, мой господин, ты посвятил
Меня служенью даме – нет, богине,
И мне приятен сей душевный пыл,
Ведь нет прекрасней дамы, господине,
Под белым платом в трауре своем,
Чем та, кого я видел этим днем.

39

В ее очах, Амор, твоя обитель,
Достойней ты бы места не избрал,
И коль тебе угоден твой служитель,
Молю, чтоб исцеленье даровал
Душе, простертой пред тобой, властитель,
В которую вонзил ты столько жал
Каленых стрел, направленных тобою
Из лика, что сияет красотою».

Как Троил был одолен любовью паче чаяния и какой стала его жизнь.

40

Не посчитавшись с кровию царей,
Ни с благородством, ни с телесной силой,
Ни с мудростью, в расцвете жизни дней
Столь возвышавшей славного Троила,
Любови пламя вспыхнуло сильней,
Как дерево сухое, охватило
Его всего, познавшего любовь,
Хоть юноше то чувство было вновь.

41

День изо дня он обретал повсюду
Усладу в думах, что, как трут, поджечь
Могли бы сердце, гордое покуда;
Из тех очей прекрасных мнил извлечь
Благую влагу, пламени остуду,
И хитростью искал он с нею встреч,
И если мельком видеть удавалось,
То пламя в сердце паче разгоралось.

42

Гулял везде, болтал и то и се,
И восседал один или со свитой,
И пил и ел, но дни и ночи все,
Где б он ни находился, в грезе скрытой
О Крисеиде думал, о красе,
Воображал глаза ее, ланиты
И мнил: ей Поликсена не чета,
Елене лишь подобна красота.

43

Ни часу между тем не проходило,
Чтоб не твердил по сотне раз себе:
«О светочей губительная сила,
О Крисеида, видно, бог тебе
Дал доблесть, чтоб меня она пленила,
Так милостива будь к моей судьбе;
Никто иной не возвратит мне счастья,
Лишь ты одна, которой принял власть я!»

44

В нем не было ни мысли о войне,
Что длилась в это время, ни о здравье;
В его груди, томящейся в огне,
Слова звучали, доблесть дамы славя
И красоту; тем занятый вполне,
О ране только думал он, растраве
Своей крови; и посвящал свой ум
Заботе и усладе – этим двум.

45

Жестокость браней, тягость положенья
И Гектора, и братьев остальных
Почти не вызывали в нем смущенья,
От грез не отвлекали потайных;
Но в самые опасные сраженья
Вступал он и пред взорами других,
И греков, и троян, прослыл героем,
И ужасались, и пленялись коим.

46

Не ненависть его стремила в бой,
Не цель спасенья отческой державы,
Великой Трои, кою ворог злой
Осадой стиснул, – только жажда славы,
Чтоб видели, каков он был герой;
Ради любви (вы мне поверьте, право)
Свирепым, сильным он прослыл в войсках,
Во всех врагов, как смерть, вселяя страх.

Троил пылает пуще прежнего; первое сомнение, не любит ли Крисеида другого, вовлекает его разум в любовные скорби.

47

Как от любви он не имел защиты,
Так был и сна и отдыха лишен,
В нем яства не рождали аппетита,
И был он бледен с виду, изможден,
Но всё скрывал под речью деловитой
Иль под притворным смехом ловко он,
И каждый, видя, мнил, что, безусловно,
То от страды военной, не любовной.

48

И так умело прятал он свой пыл,
Что Крисеида или же не знала,
Что с ним творится, ибо он таил,
Иль притворялась, мол, не угадала,
Но было очевидно, что Троил
И вся его любовь, что в нем пылала,
Ей безразличны, и она была
Тверда и непреклонна, как скала.

49

Какая боль в царевиче, обида,
Не высказать, боялся он порой,
Что не его любила Крисеида,
И ей по нраву кто-нибудь другой,
А с ним она любезна лишь для вида
И не считает преданным слугой;
И так и сяк он прилагал старанья
Открыть ей жгучее свое желанье.

50

И потому, как выпадал досуг,
Своей любви пенял он с грустным взором:
«Ну что, Троил, и ты был пойман вдруг,
Как те, кого ты сам язвил укором!
Ты паче их познал всю горечь мук,
Попал в силки, сплетенные Амором,
Винил других, себя не уберег,
Предвидеть собственной беды не мог.

51

Каков же будет приговор влюбленных,
Едва они узнают о тебе?
Они, смеясь, в речах непринужденных
Наверно скажут: “Тот, кто в похвальбе
Острил о наших жалобах и стонах,
Теперь такой же обречен судьбе,
Как мы; восславим же Амора, други,
Раз он строптивых обращает в слуги”.

52

Каков же будет приговор царя
И иже с ним воителей и знати?
“Вон тот, кто спятил, проще говоря, —
Они самодовольно скажут, кстати, —
В лихое время тратя силы зря,
Попался на крючок сродни дитяти!
Кто должен быть грозой врагов в бою,
Тот силу в грезах расточил свою“.

53

Троил несчастный, всё это прими,
Ведь выпала судьба тебе влюбиться,
Ты от любви хоть толику возьми,
Чтоб сладким утешеньем насладиться,
Но та, о коей плачешь ты, пойми,
Сурова так, что со скалой сравнится,
Так холодна, как затвердевший лед,
А я – как снег, коль солнце припечет!

54

Достигну вскоре я той меты крайней,
Куда меня ведет моя беда!
Смерть будет милостью необычайной,
Ведь боли сей избегну я тогда.
А коль болезнь, что остается тайной,
Меня исполнит горя и стыда
И тысячей обид мне жизнь отравит,
Пусть как глупца весь свет меня ославит.

55

На помощь поспеши ко мне, Амор,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Позже это имя он дал одной из рассказчиц в своем «Декамероне». Там же мы встречаем и Филострато.

Вернуться

2

Веселовский А. Боккаччьо, его среда и сверстники: В 2 т. СПб., 1893–1894. Т. 1. С. 127.

Вернуться

3

См.: Branca V. Giovanni Boccaccio. Profilo biografi co. Firenze: Sansoni, 1997. Р. 40.

Вернуться

4

Battaglia Ricci L. Boccaccio. Roma: Salerno, 2008. Р. 67–68.

Вернуться

5

В Приложении к наст. изданию мы помещаем первый русский перевод «Охоты Дианы», выполненный в 2021 году.

Вернуться

6

Giovanni Boccaccio. Caccia di Diana, a cura di Vittore Branca // Tutte le opere. Vol. I. Milano: Mondadori, 1967.

Вернуться

7

Таким же образом Боккаччо дал греческие названия в итальянской транскрипции и другим своим произведениям: «Филоколо» – труд (испытания) ради любви, «Тезеида» – поэма о Тезее, «Амето» (греч. admetos) – дикарь, человек неразвитый. Слово «Декамерон» можно перевести как «десятиднев».

Вернуться

8

Впоследствии, уже во Флоренции, Боккаччо предпримет попытку изучения языка, поселив у себя в доме грека Леонтия Пилата, преподававшего в 1341–1342 годах греческий язык Петрарке.

Вернуться

9

См.: Квинт Смирнский. После Гомера. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2016.

Вернуться

10

См.: Дарет Фригийский. История о разрушении Трои. СПб.: Алетейя, 1997.

Вернуться

11

См.: Вестник древней истории. 2002. № 1–4; 2003. № 4.

Вернуться

12

См.: Иосиф Эксетерский. Илиада / Перевод Р. Шмаракова. М.: Водолей, 2013.

Вернуться

13

Имя этого персонажа восходит к гомеровской Хрисеиде, дочери прорицателя Хриса, жреца Аполлона. Хриса Бенуа перепутал с Калхасом. Однако у Гомера также есть и Брисеида, наложница Ахилла. И Хрисеида и Брисеида – это отчества (дочь Хриса, дочь Бриса).

Вернуться

14

The Filostrato of Giovanni Boccaccio, a translation with parallel text by Nathaniel Edward Grififn and Arthur Beckwith Myrick. N. Y.: Biblo and Tannen, 1928. P. 1.

Вернуться

15

Giovanni Boccaccio. Opere in versi. Corbaccio. Trattatello in laude di Dante. Prose latine. Epistole. A cura di Giorgio Ricci. Milano, 1965. P. 167.

Вернуться

16

Де Санктис Ф. История итальянской литературы. М., 1963. Т. 1. С. 365.

Вернуться

17

Смирнов А. Боккаччо // Джованни Боккаччо. Фьямметта. Фьезоланские нимфы. М.: Наука, 1968. С. 271.

Вернуться

18

Строфы 83–84 третьей части – парафраз знаменитого 61-го сонета Петрарки.

Вернуться

19

Де Санктис Ф. История итальянской литературы. С. 363.

Вернуться

20

По этому вопросу см.: Смирнов А. Боккаччо С. 269

Вернуться

21

Веселовский А. Боккаччьо, его среда и сверстники. С. 149.

Вернуться

22

Иер. 1:1.

Вернуться

23

Ср. Филострато, VII, 64–65.

Вернуться