# Копи царя Соломона / King Solomon's Mines

Генри Райдер Хаггард

Неадаптированный текст произведения приводится вместе с классическим русским переводом. После каждого абзаца оригинала дается его русский аналог, который поможет не просто понять смысл прочитанного, но и перевести незнакомые слова, конструкции и идиомы на литературный язык. К сложным словам, встречающимся в тексте, даны транскрипции. Лингвострановедческие реалии снабжены комментариями на русском языке.

Этот метод позволяет обходиться при чтении без словаря, эффективно расширять свой словарный запас, лучше чувствовать и понимать иностранный язык.

Учебное пособие предназначено для широкого круга лиц, изучающих иностранный язык.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

> © ООО «Издательство «Эксмо», 2012

## Introduction. Предисловие

Now that this book is printed, and about to be given to the world, a sense of its shortcomings both in style and contents, weighs very heavily upon me. As regards the latter, I can only say that it does not pretend to be a full account of everything we did and saw. There are many things connected with our journey into Kukuanaland that I should have liked to dwell upon at length, which, as it is, have been scarcely alluded to. Amongst these are the curious legends which I collected about the chain armour that saved us from destruction in the great battle of Loo, and also about the “Silent Ones” or Colossi at the mouth of the stalactite cave. Again, if I had given way to my own impulses, I should have wished to go into the differences, some of which are to my mind very suggestive, between the Zulu and Kukuana dialects. Also a few pages might have been given up profitably to the consideration of the indigenous flora and fauna of Kukuanaland[1]. Then there remains the most interesting subject – that, as it is, has only been touched on incidentally – of the magnificent system of military organisation in force in that country, which, in my opinion, is much superior to that inaugurated by Chaka in Zululand, inasmuch as it permits of even more rapid mobilisation, and does not necessitate the employment of the pernicious system of enforced celibacy. Lastly, I have scarcely spoken of the domestic and family customs of the Kukuanas, many of which are exceedingly quaint, or of their proficiency in the art of smelting and welding metals. This science they carry to considerable perfection, of which a good example is to be seen in their “tollas,” or heavy throwing knives, the backs of these weapons being made of hammered iron, and the edges of beautiful steel welded with great skill on to the iron frames.

> scarcely ['skeǝsli]

> indigenous [ɪn'dɪʤɪnǝs]

> Теперь, когда эта книга напечатана и скоро разойдется по свету, я ясно вижу ее недостатки как по стилю, так и по содержанию. Касаясь последнего, я только могу сказать, что она не претендует быть исчерпывающим отчетом обо всем, что мы видели и сделали. Мне очень хотелось бы подробнее остановиться на многом, связанном с нашим путешествием в Страну Кукуанов, о чем я лишь мельком упоминаю, как, например: рассказать о собранных мною легендах, о кольчугах, которые спасли нас от смерти в великой битве при Луу, а также о Молчаливых, или Колоссах, у входа в сталактитовую пещеру. Если бы я дал волю своим желаниям, я бы рассказал подробнее о различиях, существующих между зулусским[2] и кукуанским диалектами, над которыми можно серьезно призадуматься, и посвятил бы несколько страниц флоре и фауне этой удивительной страны. Есть еще одна чрезвычайно интересная тема, которая была мало затронута в книге. Я имею в виду великолепную организацию военных сил этой страны, которая, по моему мнению, значительно превосходит систему, установленную королем Чакой[3] в Стране Зулусов. Она обеспечивает более быструю мобилизацию войск и не вызывает необходимости применять пагубную систему насильственного безбрачия[4]. И, наконец, я лишь вскользь упомянул о семейных обычаях кукуанов, многие из которых чрезвычайно любопытны, а также об их искусстве плавки и сварки металлов. Это искусство они довели до совершенства, прекрасным примером которого служат их толлы – тяжелые металлические ножи, к которым с удивительным искусством приварены лезвия из великолепной стали.

The fact of the matter is, I thought, with Sir Henry Curtis and Captain Good, that the best plan would be to tell my story in a plain, straightforward manner, and to leave these matters to be dealt with subsequently in whatever way ultimately may appear to be desirable. In the meanwhile I shall, of course, be delighted to give all information in my power to anybody interested in such things.

> Посоветовавшись с сэром Генри Куртисом и капитаном Гудом, я решил рассказать простым, безыскусственным языком только наши приключения, а обо всем прочем поговорить как-нибудь в другой раз, если, конечно, это явится желательным. Я с величайшим удовольствием поделюсь сведениями, которыми располагаю, со всеми, кто этим заинтересуется.

And now it only remains for me to offer apologies for my blunt way of writing. I can but say in excuse of it that I am more accustomed to handle a rifle than a pen, and cannot make any pretence to the grand literary flights and flourishes which I see in novels – for sometimes I like to read a novel.

> accustomed [ǝ'kʌstǝmd] accustom

> flourishes ['flʌrɪʃǝz] flourish

> Теперь осталось лишь попросить читателя извинить меня за мой неотесанный стиль. В свое оправдание могу лишь сказать, что я больше привык обращаться с ружьем, чем с пером, и потому не могу претендовать на великолепные литературные взлеты и пышность стиля, встречающиеся в романах, которые я иногда люблю почитывать.

I suppose they – the flights and flourishes – are desirable, and I regret not being able to supply them; but at the same time I cannot help thinking that simple things are always the most impressive, and that books are easier to understand when they are written in plain language, though perhaps I have no right to set up an opinion on such a matter. “A sharp spear,” runs the Kukuana saying, “needs no polish”; and on the same principle I venture to hope that a true story, however strange it may be, does not require to be decked out in fine words.

> Allan Quatermain

> spear [spɪǝ]

> Вероятно, эти взлеты и пышность стиля желательны, но, к сожалению, я совсем не умею ими пользоваться.

> На мой взгляд, книги, написанные простым и доходчивым языком, производят самое сильное впечатление, и их легче понять. Впрочем, мне не совсем удобно высказывать свое мнение по этому поводу. «Острое копье, – гласит кукуанская пословица, – не нужно точить». На этом основании я осмеливаюсь надеяться, что правдивый рассказ, каким бы странным он ни был, не нужно приукрашивать высокопарными словами.

> Аллан Квотермейн

## King Solomon’s mines. Копи царя Соломона

> This faithful but unpretending record of a remarkable adventure is hereby respectfully dedicated by the narrator,

> ALLAN QUATERMAIN, to all the big and little boys who read it.

> Эту необычайную, но правдивую историю, рассказанную Алланом Квотермейном, он с чувством глубокой симпатии посвящает всем прочитавшим ее мальчикам – большим и маленьким…

### Chapter I. I meet sir Henry Curtis. Глава I. Я встречаюсь с сэром Генри Куртисом

It is a curious thing that at my age – fifty-five last birthday – I should find myself taking up a pen to try to write a history. I wonder what sort of a history it will be when I have finished it, if ever I come to the end of the trip!

> curious ['kjʊǝriǝs]

> Может показаться странным, что, дожив до пятидесяти пяти лет, я впервые берусь за перо. Не знаю, что получится из моего рассказа и хватит ли вообще у меня терпения довести его до конца.

I have done a good many things in my life, which seems a long one to me, owing to my having begun work so young, perhaps. At an age when other boys are at school I was earning my living as a trader in the old Colony. I have been trading, hunting, fighting, or mining ever since. And yet it is only eight months ago that I made my pile. It is a big pile now that I have got it – I don't yet know how big – but I do not think I would go through the last fifteen or sixteen months again for it; no, not if I knew that I should come out safe at the end, pile and all. But then I am a timid man, and dislike violence; moreover, I am almost sick of adventure. I wonder why I am going to write this book: it is not in my line. I am not a literary man, though very devoted to the Old Testament and also to the “Ingoldsby Legends.”

> violence ['vaɪǝlǝns]

> Оглядываясь на прожитую жизнь, я удивляюсь, как много я успел сделать и как много мне пришлось пережить. Наверно, и жизнь мне кажется такой длинной оттого, что слишком рано я был предоставлен самому себе. В том возрасте, когда мальчики еще учатся в школе, я уже вынужден был работать, торгуя всякой мелочью в старой колонии[5]. Чем только я не занимался с тех пор! Мне пришлось и торговать, и охотиться, и работать в копях, и даже воевать. И только восемь месяцев назад я стал богатым человеком. Теперь я обладаю огромным состоянием – я еще сам не знаю, насколько оно велико, – но не думаю, что ради этого я согласился бы вновь пережить последние пятнадцать или шестнадцать месяцев, даже если бы заранее знал, что все кончится благополучно и я так разбогатею. Я скромный человек, не люблю крови и насилия, и, откровенно говоря, мне изрядно надоели приключения. Не знаю, зачем я собираюсь писать эту книгу: это ведь совсем не по моей части. Да и образованным человеком я себя не считаю, хоть и очень люблю читать Ветхий завет[6] и легенды Инголдзби[7].

Let me try to set down my reasons, just to see if I have any.

> Все же попробую изложить причины, побудившие меня написать эту книгу.

First reason: Because Sir Henry Curtis and Captain John Good asked me.

> Во-первых, меня просили об этом сэр Генри Куртис и капитан Гуд.

Second reason: Because I am laid up here at Durban with the pain in my left leg. Ever since that confounded lion got hold of me I have been liable to this trouble, and being rather bad just now, it makes me limp more than ever. There must be some poison in a lion's teeth, otherwise how is it that when your wounds are healed they break out again, generally, mark you, at the same time of year that you got your mauling? It is a hard thing when one has shot sixty-five lions or more, as I have in the course of my life, that the sixty-sixth should chew your leg like a quid of tobacco. It breaks the routine of the thing, and putting other considerations aside, I am an orderly man and don't like that. This is by the way.

> liable ['laɪǝbl ]

> mauling ['mɔ:lɪŋ]

> routine [ru:'ti:n]

> Во-вторых, я сейчас нахожусь у себя в Дурбане, и делать мне все равно нечего, так как боль в левой ноге снова приковала меня к постели. Я страдаю от этих болей с тех самых пор, как в меня вцепился этот проклятый лев; сейчас боли усилились, и я хромаю больше чем обычно. Вероятно, в львиных зубах есть какой-то яд, иначе почему же совсем зажившие раны снова открываются, причем – заметьте! – ежегодно и в то же самое время.

> На своем веку я застрелил шестьдесят пять львов, оставшись живым и невредимым, и не обидно ли, что какой-то шестьдесят шестой изжевал мою ногу, как кусок табака! Это нарушает естественный ход вещей, а я, помимо всех прочих соображений, люблю порядок, и мне это очень не нравится.

Third reason: Because I want my boy Harry, who is over there at the hospital in London studying to become a doctor, to have something to amuse him and keep him out of mischief for a week or so. Hospital work must sometimes pall and grow rather dull, for even of cutting up dead bodies there may come satiety, and as this history will not be dull, whatever else it may be, it will put a little life into things for a day or two while Harry is reading of our adventures.

> satiety [sǝ'taɪǝtɪ]

> Кроме того, я хочу, чтобы мой сын Гарри, который сейчас работает в лондонской больнице, готовясь стать врачом, читая этот рассказ, отвлекся хотя бы на некоторое время от своих сумасбродств.

> Работа в больнице, вероятно, иногда надоедает и начинает казаться довольно скучной – ведь можно пресытиться даже вскрытием трупов.

Fourth reason and last: Because I am going to tell the strangest story that I remember. It may seem a queer thing to say, especially considering that there is no woman in it – except Foulata. Stop, though! there is Gagaoola, if she was a woman, and not a fiend. But she was a hundred at least, and therefore not marriageable, so I don't count her. At any rate, I can safely say that there is not apetticoat in the whole history.

> queer [kwɪǝ]

> fiend [fi:nd]

> Во всяком случае, рассказ мой Гарри скучным не покажется и хоть на денек-другой внесет немного разнообразия в его жизнь, тем более что я собираюсь рассказать самую удивительную историю, которая когда-либо случалась с человеком. Это может показаться странным, так как в ней нет ни одной женщины, за исключением Фулаты. Впрочем, нет! Есть еще Гагула, хотя я не знаю, была она женщина или дьявол. Но нужно сказать, что ей было по крайней мере сто лет, и поэтому как женщина особого интереса она не представляла, так что в счет идти не может. Во всяком случае, могу с уверенностью сказать, что во всей этой истории нет ни одной юбки.

Well, I had better come to the yoke. It is a stiff place, and I feel as though I were bogged up to the axle. But, “sutjes, sutjes,” as the Boers say – I am sure I don’t know how they spell it – softly does it. A emphasis team will come through at last, that is, if they are not too poor. You can never do anything with poor oxen. Now to make a start.

> yoke [jǝʊk]

> axle ['æksl ]

> Но не пора ли мне впрягаться в ярмо? Почва тут трудная, и мне кажется, будто я увяз в трясине по самую ось. Однако волы справятся с этим без особого труда. Сильная упряжка всегда в конце концов вытянет, со слабыми же волами, конечно, ничего не поделаешь! Итак, я начинаю!

I, Allan Quatermain, of Durban, Natal, Gentleman, make oath and say – That’s how I headed my deposition before the magistrate about poor Khiva’s and Ventvögel’s sad deaths; but somehow it doesn’t seem quite the right way to begin a book. And, besides, am I a gentleman? What is a gentleman? I don’t quite know, and yet I have had to do with niggers – no, I will scratch out that word “niggers,” for I do not like it. I’ve known natives whoare, and so you will say, Harry, my boy, before you have done with this tale, and I have known mean whites with lots of money and fresh out from home, too, who are not.

> «Я, Аллан Квотермейн из Дурбана, в Натале[8], джентльмен, приношу присягу и заявляю…» – так начал я свои показания на суде относительно печальной кончины Хивы и Вентфогеля, но, пожалуй, для книги это не совсем подходящее начало. И вообще, могу ли я назвать себя джентльменом? Что такое джентльмен? Мне это не совсем ясно. В своей жизни я имел дело не с одним ниггером[9]. Нет, я зачеркну это слово, оно мне совсем не по душе! Я знал туземцев, которые были джентльменами, с чем ты согласишься, Гарри, мой мальчик, прежде чем прочтешь эту книгу до конца. Знавал я также очень скверных и подлых белых, которые, однако, джентльменами не были, хоть денег у них было очень много.

At any rate, I was born a gentleman, though I have been nothing but a poor travelling trader and hunter all my life. Whether I have remained so I know not, you must judge of that. Heaven knows I've tried. I have killed many men in my time, yet I have never slain wantonly or stained my hand in innocent blood, but only in self-defence. The Almighty gave us our lives, and I suppose He meant us to defend them, at least I have always acted on that, and I hope it will not be brought up against me when my clock strikes. There, there, it is a cruel and a wicked world, and for a timid man I have been mixed up in a great deal of fighting. I cannot tell the rights of it, but at any rate I have never stolen, though once I cheated a Kafir out of a herd of cattle. But then he had done me a dirty turn, and it has troubled me ever since into the bargain.

> innocent ['ɪnǝsnt]

> wicked ['wɪkɪd]

> bargain ['bɑ:gɪn]

> Во всяком случае, я родился джентльменом, хоть и был в течение всей жизни всего-навсего бедным странствующим торговцем и охотником. Остался ли я джентльменом, не знаю, – судите об этом сами. Богу известно, что я старался им остаться! На своем веку мне пришлось убить много людей, однако я никогда не запятнал свои руки невинной кровью и убивал, только защищаясь. Всевышний даровал нам жизнь, и я полагаю, что он имел в виду, что мы будем ее защищать; по крайней мере, я всегда действовал на основании этого убеждения. И я надеюсь, что, когда пробьет мой смертный час, это мне простится. Увы! В мире много жестокости и безнравственности! И вот такому скромному человеку, как я, пришлось принимать участие во многих кровавых делах. Не знаю, правильно ли я сужу об этом, но я никогда не воровал, хотя однажды обманом выманил у одного кафра[10] стадо скота. И несмотря на то что он тоже подложил мне свинью, я до сих пор чувствую угрызения совести.

Well, it is eighteen months or so ago since first I met Sir Henry Curtis and Captain Good. It was in this way. I had been up elephant hunting beyond Bamangwato, and had met with bad luck. Everything went wrong that trip, and to top up with I got the fever badly. So soon as I was well enough I trekked down to the Diamond Fields, sold such ivory as I had, together with my wagon and oxen, discharged my hunters, and took the post-cart to the Cape. After spending a week in Cape Town, finding that they overcharged me at the hotel, and having seen everything there was to see, including the botanical gardens, which seem to me likely to confer a great benefit on the country, and the new Houses of Parliament, which I expect will do nothing of the sort, I determined to go back to Natal by theDunkeld, then lying at the docks waiting for the Edinburgh Castle due in from England. I took my berth and went aboard, and that afternoon the Natal passengers from the Edinburgh Castle transshipped, and we weighed and put to sea.

> diamond ['daɪǝmǝnd]

> ivory ['aɪvri]

> Итак, с тех пор как я впервые встретил сэра Генри Куртиса и капитана Гуда, прошло примерно восемнадцать месяцев. Произошло же это следующим образом. Во время охоты на слонов за Бамангвато[11] мне с самого начала не повезло, и в довершение всего я схватил сильную лихорадку. Немного окрепнув, я добрался до Алмазных россыпей, продал всю слоновую кость вместе с фургоном и волами, рассчитался с охотниками и сел в почтовую карету, направляющуюся в Кап[12]. В Кейптауне я прожил неделю в гостинице, где, кстати сказать, меня здорово обсчитали, и осмотрел все его достопримечательности. Видел я и ботанические сады, которые, по моему мнению, приносят стране огромную пользу, и здание парламента, который, полагаю, никакой пользы не приносит. В Наталь я решил вернуться на пароходе «Данкелд». Он в это время стоял в доке в ожидании «Эдинбург Кастла», который должен был прибыть из Англии. Я оплатил проезд, сел на пароход, и в тот же день пассажиры, направляющиеся в Наталь, пересели с «Эдинбург Кастла» на «Данкелд». Мы снялись с якоря и вышли в море.

Among these passengers who came on board were two who excited my curiosity. One, a gentleman of about thirty, was perhaps the biggest-chested and longest-armed man I ever saw. He had yellow hair, a thick yellow beard, clear-cut features, and large grey eyes set deep in his head. I never saw a finer-looking man, and somehow he reminded me of an ancient Dane. Not that I know much of ancient Danes, though I knew a modern Dane who did me out of ten pounds; but I remember once seeing a picture of some of those gentry, who, I take it, were a kind of white Zulus. They were drinking out of big horns, and their long hair hung down their backs. As I looked at my friend standing there by the companion-ladder, I thought that if he only let his grow a little, put one of those chain shirts on to his great shoulders, and took hold of a battle-axe and a horn mug, he might have sat as a model for that picture. And by the way it is a curious thing, and just shows how the blood will out, I discovered afterwards that Sir Henry Curtis, for that was the big man’s name, is of Danish blood.[13] He also reminded me emphasisly of somebody else, but at the time I could not remember who it was.

> curiosity [,kjʊǝri'ɒsɪti]

> Среди новых пассажиров на борту нашего парохода два человека сразу же привлекли мое внимание. Один из них был джентльмен лет тридцати. Я никогда не встречал человека такого богатырского сложения. У него были соломенного цвета волосы, густая борода, правильные черты лица и большие, глубоко сидящие серые глаза. В своей жизни я не видел более красивого человека, и он чем-то напоминал мне древнего датчанина. Это, конечно, не значит, что я много знаю о древних датчанах; я знал только одного современного датчанина, который, кстати сказать, выставил меня на десять фунтов. Я вспомнил, что однажды где-то видел картину, изображающую несколько таких господ, которые, мне кажется, очень похожи на белых зулусов. У них в руках были кубки из рога, и длинные волосы ниспадали им на спину. Смотря на этого человека, стоявшего у трапа, я подумал, что если бы он немного отрастил себе волосы, надел стальную кольчугу на свою могучую грудь, взял бы боевой топор и кубок из рога, то вполне смог бы позировать для этой картины. И, между прочим, странная вещь (как сказывается происхождение!): позже я узнал, что в жилах сэра Генри Куртиса – так звали этого высокого джентльмена – текла датская кровь. Он очень напоминал мне еще кого-то, но кого – я не мог вспомнить.

The other man, who stood talking to Sir Henry, was stout and dark, and of quite a different cut. I suspected at once that he was a naval officer; I don't know why, but it is difficult to mistake a navy man. I have gone shooting trips with several of them in the course of my life, and they have always proved themselves the best and bravest and nicest fellows I ever met, though sadly given, some of them, to the use of profane language. I asked a page or two back, what is a gentleman? I'll answer the question now: A Royal Naval officer is, in a general sort of way, though of course there may be a black sheep among them here and there. I fancy it is just the wide seas and the breath of God's winds that wash their hearts and blow the bitterness out of their minds and make them what men ought to be.

> stout [staʊt]

> profane [prǝ'feɪn]

> Другой человек, который стоял, разговаривая с сэром Генри, был совсем другого типа. Я сейчас же подумал, что он морской офицер. Не знаю почему, но морского офицера сразу видно. Мне приходилось с ними ездить на охоту, и должен сказать, что они всегда оказывались необыкновенно храбрыми и симпатичными людьми, каких редко можно встретить. Одно в них плохо: уж очень они любят ругаться. Несколько раньше я задал вопрос: что такое джентльмен? Теперь я на него отвечу: это офицер Британского Королевского флота, хотя, конечно, и среди них иногда встречаются исключения. Я думаю, что широкие морские просторы и свежие ветры, несущие дыхание Господа Бога, омывают их сердца и выдувают скверну из сознания, делая их настоящими людьми.

Well, to return, I proved right again; I ascertained that the dark manwas a naval officer, a lieutenant of thirty-one, who, after seventeen years’ service, had been turned out of her Majesty’s employ with the barren honour of a commander’s rank, because it was impossible that he should be promoted. This is what people who serve the Queen have to expect: to be shot out into the cold world to find a living just when they are beginning really to understand their work, and to reach the prime of life. I suppose they don’t mind it, but for my own part I had rather earn my bread as a hunter. One’s halfpence are as scarce perhaps, but you do not get so many kicks.

> ascertained [,æsǝ'teɪnd] (ascertain)

> lieutenant [lef'tenǝnt]

> Но вернемся к рассказу. Я опять оказался прав. Действительно, этот человек был морским офицером. Безупречно прослужив во флоте Ее Величества семнадцать лет, неожиданно и вопреки его желанию он был зачислен в резерв с чином капитана. Вот что ожидает людей, которые служат королеве[14]. В полном расцвете сил и способностей, когда они приобретают большой опыт и знания, их выбрасывают в холодный, неприветливый мир без средств к существованию. Возможно, что они и примиряются с этим; что же касается меня, я все же предпочитаю зарабатывать на хлеб охотой. Денег у тебя будет так же мало, но пинков ты получишь меньше!

The officer's name I found out – by referring to the passengers' lists – was Good – Captain John Good. He was broad, of medium height, dark, stout, and rather a curious man to look at. He was so very neat and so very clean-shaved, and he always wore an eye-glass in his right eye. It seemed to grow there, for it had no string, and he never took it out except to wipe it. At first I thought he used to sleep in it, but afterwards I found that this was a mistake. He put it in his trousers pocket when he went to bed, together with his false teeth, of which he had two beautiful sets that, my own being none of the best, have often caused me to break the tenth commandment. But I am anticipating.

> Его фамилия – я нашел ее в списке пассажиров – была Гуд, капитан Джон Гуд. Это был коренастый человек лет тридцати, среднего роста, темноволосый, плотный, довольно оригинальный с виду. Он был чрезвычайно опрятно одет, тщательно выбрит и всегда носил в правом глазу монокль. Казалось, что этот монокль врос ему в глаз, так как носил он его без шнура и вынимал, только чтобы протереть. По простоте души я думал, что он и спит с ним, но потом узнал, что ошибался. Когда он ложился спать, то клал монокль в карман брюк вместе со вставными зубами, которых у него было два прекрасных комплекта, что часто заставляло меня нарушать десятую заповедь[15], так как своими я похвастаться не могу. Но я забегаю вперед.

Soon after we had got under way evening closed in, and brought with it very dirty weather. A keen breeze sprung up off land, and a kind of aggravated Scotch mist soon drove everybody from the deck. As for theDunkeld, she[16] is a flat-bottomed punt, and going up light as she was, she rolled very heavily. It almost seemed as though she would go right over, but she never did. It was quite impossible to walk about, so I stood near the engines where it was warm, and amused myself with watching the pendulum, which was fixed opposite to me, swinging slowly backwards and forwards as the vessel rolled, and marking the angle she touched at each lurch.

> pendulum ['pendjʊlǝm]

> Вскоре после того, как мы снялись с якоря, наступил вечер, и погода неожиданно испортилась. Пронизывающий ветер подул с суши, спустился густой туман с изморосью, и все пассажиры вынуждены были покинуть палубу. Наше плоскодонное судно было недостаточно нагружено, и потому его сильно качало – иногда казалось, что мы вот-вот перевернемся. Но, к счастью, этого не случилось. Находиться на палубе было невозможно, и я стоял около машинного отделения, где было очень тепло, и развлекался тем, что смотрел на кренометр. Стрелка его медленно раскачивалась взад и вперед, отмечая угол наклона парохода при каждом крене.

“That pendulum's wrong; it is not properly weighted,” suddenly said a somewhat testy voice at my shoulder. Looking round I saw the naval officer whom I had noticed when the passengers came aboard.

> – Ну и кренометр! Он же не выверен! – послышался рядом со мной чей-то раздраженный голос.

> Оглянувшись, я увидел того морского офицера, на которого уже раньше обратил внимание.

“Indeed, now what makes you think so?” I asked.

> – Разве? Почему вы так думаете?

“Think so. I don't think at all. Why there” – as she righted herself after a roll – ”if the ship had really rolled to the degree that thing pointed to, then she would never have rolled again, that's all. But it is just like these merchant skippers, they are always so confoundedly careless.”

> – Думаю? Тут и думать нечего! Как же, – продолжал он, когда наш пароход снова восстановил равновесие после очередного крена, – если бы судно действительно накренилось до того градуса, который показывает эта штука, – тут он указал на кренометр, – мы бы перевернулись. Но что еще можно ожидать от капитанов торгового флота! Они чертовски небрежны.

Just then the dinner-bell rang, and I was not sorry, for it is a dreadful thing to have to listen to an officer of the Royal Navy when he gets on to that subject. I only know one worse thing, and that is to hear a merchant skipper express his candid opinion of officers of the Royal Navy.

> Как раз в этот момент прозвучал обеденный гонг, чему я очень обрадовался, потому что если офицер Британского флота начинает ругать капитанов торгового флота, то слушать его невыносимо. Хуже этого только одно – слушать, как капитан торгового флота выражает свое откровенное мнение об офицерах Британского флота.

Captain Good and I went down to dinner together, and there we found Sir Henry Curtis already seated. He and Captain Good were placed together, and I sat opposite to them. The captain and I soon fell into talk about shooting and what not; he asking me many questions, for he is very inquisitive about all sorts of things, and I answering them as well as I could. Presently he got on to elephants.

> Мы с капитаном Гудом спустились в кают-компанию и там застали сэра Генри Куртиса уже за столом. Капитан Гуд сел с ним рядом, я же занял место напротив. Мы с капитаном разговорились об охоте. Он задавал мне много вопросов, и я старался давать наиболее исчерпывающие ответы. Вскоре разговор перешел на слонов.

“Ah, sir,” called out somebody who was sitting near me, “you’ve reached the right man for that; Hunter Quatermain should be able to tell you about elephants if anybody can.”

> – Ну, сэр, – сказал кто-то из сидевших недалеко от меня, – вам повезло: если кто-нибудь может толком рассказать вам о слонах, то это только охотник Квотермейн.

Sir Henry, who had been sitting quite quiet listening to our talk, started visibly.

> quite [kwaɪt]

> quiet [kwaɪǝt]

> Сэр Генри, который все время молча прислушивался к нашему разговору, при последних словах заметно вздрогнул.

“Excuse me, sir,” he said, leaning forward across the table, and speaking in a low deep voice, a very suitable voice, it seemed to me, to come out of those great lungs. “Excuse me, sir, but is your name Allan Quatermain?”

> – Простите меня, сэр, – тихо сказал он низким басом, именно таким, какой должен был исходить из таких могучих легких, – простите меня, сэр, вы не Аллан Квотермейн?

I said that it was.

> Я ответил утвердительно.

The big man made no further remark, but I heard him mutter “fortunate” into his beard.

> fortunate ['fɔ:tʃnǝt]

> Сэр Генри больше ко мне не обращался, но я слышал, как он тихо произнес про себя: «Какая удача!»

Presently dinner came to an end, and as we were leaving the saloon Sir Henry strolled up and asked me if I would come into his cabin to smoke a pipe. I accepted, and he led the way to theDunkeld deck cabin, and a very good cabin it is. It had been two cabins, but when Sir Garnet Wolseley or one of those big swells went down the coast in the Dunkeld, they knocked away the partition and have never put it up again. There was a sofa in the cabin, and a little table in front of it. Sir Henry sent the steward for a bottle of whisky, and the three of us sat down and lit our pipes.

> После обеда, когда мы выходили из кают-компании, сэр Генри предложил мне зайти к нему выкурить трубку. Я принял приглашение, и мы с капитаном Гудом пошли в его каюту, которая выходила на палубу. Это была прекрасная просторная каюта, когда-то состоявшая из двух. Когда кто-то из наших важных франтов совершал поездку на «Данкелде» вдоль побережья, перегородку сняли, а на прежнее место так и не поставили. В каюте был диван, перед которым стоял маленький стол. Сэр Генри послал стюарда за бутылкой виски, мы втроем сели и закурили трубки.

“Mr. Quatermain,” said Sir Henry Curtis, when the man had brought the whisky and lit the lamp, “the year before last about this time, you were, I believe, at a place called Bamangwato, to the north of the Transvaal.”

> – Мистер Квотермейн, – обратился ко мне сэр Генри, когда стюард принес виски и зажег лампу, – в позапрошлом году, примерно в это время, вы, кажется, были в поселке, который называется Бамангвато, к северу от Трансвааля?

“I was,” I answered, rather surprised that this gentleman should be so well acquainted with my movements, which were not, so far as I was aware, considered of general interest.

> acquainted [ǝ'kweɪntɪd] acquaint

> – Да, был, – отвечал я, несколько удивленный, что этот незнакомый джентльмен так хорошо осведомлен о моих странствиях, которые, как я полагал, особого интереса представлять не могли.

“You were trading there, were you not?” put in Captain Good, in his quick way.

> – Вы там торговали? – с живостью спросил меня Гуд.

“I was. I took up a wagon-load of goods, made a camp outside the settlement, and stopped till I had sold them.”

> – Да, я взял туда фургон с товаром, остановился у поселка и пробыл там, пока все не распродал.

Sir Henry was sitting opposite to me in a Madeira chair, his arms leaning on the table. He now looked up, fixing his large grey eyes full upon my face. There was a curious anxiety in them, I thought.

> anxiety [æŋ'zaɪǝti]

> Сэр Генри сидел против меня в плетеном кресле, облокотившись на стол. Он смотрел мне прямо в лицо своими проницательными серыми глазами, и казалось, что его взгляд выражает какое-то странное волнение.

“Did you happen to meet a man called Neville there?”

> – Вы случайно не встречали там человека по фамилии Невилль?

“Oh, yes; he outspanned alongside of me for a fortnight to rest his oxen before going on to the interior. I had a letter from a lawyer a few months back, asking me if I knew what had become of him, which I answered to the best of my ability at the time.”

> – Ну как же, конечно, встречал! Он распряг упряжку рядом с моим фургоном и прожил там две недели, чтобы дать возможность отдохнуть волам, перед тем как отправиться в глубь страны. Несколько месяцев назад я получил письмо от какого-то стряпчего, который просил меня сообщить, не знаю ли я, что сталось с Невиллем. Я сразу же написал ему все, что знал.

“Yes,” said Sir Henry, “your letter was forwarded to me. You said in it that the gentleman called Neville left Bamangwato at the beginning of May in a wagon with a driver, a voorlooper, and a Kafir hunter called Jim, announcing his intention of trekking if possible as far as Inyati, the extreme trading post in the Matabele country, where he would sell his wagon and proceed on foot. You also said that he did sell his wagon, for six months afterwards you saw the wagon in the possession of a Portuguese trader, who told you that he had bought it at Inyati from a white man whose name he had forgotten, and that he believed the white man with the native servant had started off for the interior on a shooting trip.”

> – Да, – сказал сэр Генри, – он переслал мне ваше письмо. В нем вы сообщили, что джентльмен по фамилии Невилль уехал из Бамангвато в начале мая в фургоне с погонщиком, проводником и охотником-кафром по имени Джим. Он говорил, что намеревается добраться, если будет возможно, до Айнайти, конечного торгового пункта Земли Матабеле. Там он предполагал продать свой фургон и отправиться дальше пешком. Вы также сообщили, что он действительно продал свой фургон, потому что шесть месяцев спустя вы видели его у какого-то португальского торговца. Этот человек рассказал вам, что он купил его в Айнайти у белого, имени которого он не помнит, и нужно полагать, что белый со слугой-туземцем отправился в глубь страны на охоту.

“Yes.”

> – Совершенно верно, – подтвердил я.

Then came a pause.

> Наступило молчание.

“Mr. Quatermain,” said Sir Henry suddenly, “I suppose you know or can guess nothing more of the reasons of my – of Mr. Neville’s journey to the northward, or as to what point that journey was directed?”

> – Мистер Квотермейн, – неожиданно сказал сэр Генри, – я думаю, что вы ничего не знаете и не догадываетесь о том, каковы были причины, заставившие моего… мистера Невилля предпринять путешествие на север?

“I heard something,” I answered, and stopped. The subject was one which I did not care to discuss.

> – Кое-что я об этом слышал, – ответил я и замолчал. Мне не хотелось говорить на эту тему.

Sir Henry and Captain Good looked at each other, and Captain Good nodded.

> Сэр Генри и Гуд переглянулись, и капитан многозначительно кивнул головой.

“Mr. Quatermain,” went on the former, “I am going to tell you a story, and ask your advice, and perhaps your assistance. The agent who forwarded me your letter told me that I might rely on it implicitly, as you were,” he said, “well known and universally respected in Natal, and especially noted for your discretion.”

> rely [rɪ'laɪ]

> – Мистер Квотермейн, – сказал сэр Генри, – я хочу рассказать вам одну историю и попросить вашего совета, а возможно, и помощи. Мой поверенный передал мне ваше письмо и сказал, что я могу вполне на вас положиться. По его словам, вас хорошо знают в Натале, где вы пользуетесь всеобщим уважением. Кроме того, он сказал, что вы принадлежите к людям, которые умеют хранить тайны.

I bowed and drank some whisky and water to hide my confusion, for I am a modest man – and Sir Henry went on.

> Я поклонился и отпил немного разбавленного виски, чтобы скрыть свое смущение, так как я скромный человек. Сэр Генри продолжал:

“Mr. Neville was my brother.”

> – Мистер Квотермейн, я должен сказать вам правду: мистер Невилль – мой брат.

“Oh,” I said, starting, for now I knew of whom Sir Henry had reminded me when first I saw him. His brother was a much smaller man and had a dark beard, but now that I thought of it, he possessed eyes of the same shade of grey and with the same keen look in them: the features too were not unlike.

> features ['fi:tʃǝz] (feature)

> – О! – промолвил я вздрогнув.

> Теперь стало ясно, кого напоминал мне сэр Генри Куртис, когда я его впервые увидел. Мистер Невилль был гораздо меньше ростом, с темной бородой, но глаза у него были такие проницательные и такого же самого серого оттенка, как и у сэра Генри. В чертах лица также было некоторое сходство.

“He was,” went on Sir Henry, “my only and younger brother, and till five years ago I do not suppose that we were ever a month away from each other. But just about five years ago a misfortune befell us, as sometimes does happen in families. We quarrelled bitterly, and I behaved unjustly to my brother in my anger.”

> quarrelled ['kwɒrǝld] (quarrel)

> – Мистер Невилль – мой младший и единственный брат, – продолжал сэр Генри, – и мы впервые расстались с ним пять лет назад. До этого времени я не помню, чтобы мы разлучались даже на месяц. Но около пяти лет назад нас постигло несчастье: мы с братом поссорились не на жизнь, а на смерть (это иногда случается даже между очень близкими людьми), и я поступил с ним несправедливо.

Here Captain Good nodded his head vigorously to himself. The ship gave a big roll just then, so that the looking-glass, which was fixed opposite us to starboard, was for a moment nearly over our heads, and as I was sitting with my hands in my pockets and staring upwards, I could see him nodding like anything.

> Тут капитан Гуд, как бы в подтверждение этих слов, энергично закивал головой. В это время наш пароход сильно накренился, и изображение капитана Гуда, отчаянно кивающего головой, отразилось в зеркале, которое в этот момент оказалось над моей головой.

“As I daresay you know,” went on Sir Henry, “if a man dies intestate, and has no property but land, real property it is called in England, it all descends to his eldest son. It so happened that just at the time when we quarrelled our father died intestate. He had put off making his will until it was too late. The result was that my brother, who had not been brought up to any profession, was left without a penny. Of course it would have been my duty to provide for him, but at the time the quarrel between us was so bitter that I did not – to my shame I say it (and he sighed deeply) – offer to do anything. It was not that I grudged him justice, but I waited for him to make advances, and he made none. I am sorry to trouble you with all this, Mr. Quatermain, but I must to make things clear, eh, Good?”

> intestate [ɪn'testeɪt]

> – Как вам, я полагаю, известно, – продолжал сэр Генри, – если человек умирает, не оставив завещания, и не имеет иной собственности, кроме земельной, называемой в Англии недвижимым имуществом, все переходит к его старшему сыну. Случилось так, что как раз в это время, когда мы поссорились, умер наш отец, не оставив завещания. В результате брат остался без гроша, не имея при этом никакой профессии. Конечно, мой долг заключался в том, чтобы обеспечить его, но в то время наши отношения настолько обострились, что, к моему стыду (тут он глубоко вздохнул), я ничего для него не сделал. Не то чтобы я хотел несправедливо поступить с ним, нет, – я ждал, чтобы он сделал первый шаг к примирению, а он на это не пошел. Простите, что я утруждаю ваше внимание всеми этими подробностями, но для вас все должно быть ясно. Правда, Гуд?

“Quite so, quite so,” said the captain. “Mr. Quatermain will, I am sure, keep this history to himself.”

> – Само собой разумеется, – ответил капитан. – Я уверен, что мистер Квотермейн никого в это дело не посвятит.

“Of course,” said I, for I rather pride myself on my discretion, for which, as Sir Henry had heard, I have some repute.

> – Конечно, – сказал я, – вы можете быть в этом уверены.

> Надо сказать, что я очень горжусь тем, что умею хранить тайны.

“Well,” went on Sir Henry, “my brother had a few hundred pounds to his account at the time. Without saying anything to me he drew out this paltry sum, and, having adopted the name of Neville, started off for South Africa in the wild hope of making a fortune. This I learned afterwards. Some three years passed, and I heard nothing of my brother, though I wrote several times. Doubtless the letters never reached him. But as time went on I grew more and more troubled about him. I found out, Mr. Quatermain, that blood is thicker than water.”

> paltry ['pɔ:ltri]

> – Итак, – снова продолжал сэр Генри, – в это время у моего брата было на текущем счету несколько сот фунтов стерлингов. Ничего мне не говоря, он взял эту ничтожную сумму и под вымышленным именем Невилля отправился в Южную Африку с безумной мечтой нажить себе состояние. Это стало известно мне уже позже. Прошло около трех лет. Я не имел никаких сведений о брате, хотя писал ему несколько раз. Конечно, письма до него не доходили. С течением времени я все более и более о нем беспокоился. Я понял, мистер Квотермейн, что такое родная кровь.

“That’s true,” said I, thinking of my boy Harry.

> – Это верно, – промолвил я и подумал о своем Гарри.

“I found out, Mr. Quatermain, that I would have given half my fortune to know that my brother George, the only relation I possess, was safe and well, and that I should see him again.”

> – Я отдал бы половину своего состояния, чтобы только узнать, что мой брат Джордж жив и здоров и я его снова увижу!

“But you never did, Curtis,” jerked out Captain Good, glancing at the big man's face.

> – Но на это надежды мало, Куртис, – отрывисто сказал капитан Гуд, взглянув на сэра Генри.

“Well, Mr. Quatermain, as time went on I became more and more anxious to find out if my brother was alive or dead, and if alive to get him home again. I set enquiries on foot, and your letter was one of the results. So far as it went it was satisfactory, for it showed that till lately George was alive, but it did not go far enough. So, to cut a long story short, I made up my mind to come out and look for him myself, and Captain Good was so kind as to come with me.”

> enquiries [ɪn'kwaɪǝrɪz] (enquiry)

> – И вот, мистер Квотермейн, чем дальше, тем больше я тревожился, жив ли мой брат, и если он жив, то как вернуть его домой. Я принял все меры, чтобы его разыскать, в результате чего получил ваше письмо. Полученные известия были утешительны, поскольку они указывали, что до недавнего времени Джордж был жив, но дальнейших сведений о нем до сих пор нет. Короче говоря, я решил приехать сюда и искать его сам, а капитан Гуд любезно согласился меня сопровождать.

“Yes,” said the captain; “nothing else to do, you see. Turned out by my Lords of the Admiralty to starve on half pay. And now perhaps, sir, you will tell us what you know or have heard of the gentleman called Neville.”

> – Видите ли, – сказал капитан, – мне все равно делать нечего. Лорды Адмиралтейства выгнали меня из флота умирать с голоду на половинном окладе. А теперь, сэр, вы, может быть, расскажете нам все, что знаете или слышали о джентльмене по фамилии Невилль.

### Chapter II. The legend of Solomon's mines. Глава II. Легенда о копях царя Соломона

“What was it that you heard about my brother's journey at Bamangwato?” asked Sir Henry, as I paused to fill my pipe before replying to Captain Good.

> Я медлил с ответом, набивая табаком свою трубку.

> – Так что же вы слышали относительно дальнейшего путешествия моего брата? – спросил в свою очередь сэр Генри.

“I heard this,” I answered, “and I have never mentioned it to a soul till to-day. I heard that he was starting for Solomon's Mines.”

> – Вот что мне известно, – отвечал я, – и до сегодняшнего дня ни одна живая душа от меня об этом не слышала. Я узнал тогда, что он отправляется в копи царя Соломона[17].

“Solomon's Mines?” ejaculated both my hearers at once. “Where are they?”

> ejaculated [ɪ'dʒækjʊleɪtɪd] (ejaculate)

> – Копи царя Соломона! – воскликнули вместе оба мои слушателя. – Где же они находятся?

“I don't know,” I said; “I know where they are said to be. Once I saw the peaks of the mountains that border them, but there were a hundred and thirty miles of desert between me and them, and I am not aware that any white man ever got across it save one. But perhaps the best thing I can do is to tell you the legend of Solomon's Mines as I know it, you passing your word not to reveal anything I tell you without my permission. Do you agree to that? I have my reasons for asking.”

> desert ['dezǝt]

> – Не знаю, – сказал я. – Мне только приходилось слышать, что говорят об этом люди. Правда, я как-то видел вершины гор, по другую сторону которых находятся Соломоновы копи, но между мною и этими горами простиралось сто тридцать миль пустыни, и, насколько мне известно, никому из белых людей, за исключением одного, не удалось когда-либо пересечь эту пустыню. Но, может быть, мне лучше рассказать вам легенду о копях царя Соломона, которую я слышал? А вы дадите мне слово не разглашать без моего разрешения ничего из того, что я вам расскажу. Вы согласны? У меня есть серьезные основания просить вас об этом.

Sir Henry nodded, and Captain Good replied, “Certainly, certainly.”

> Сэр Генри утвердительно кивнул головой, а капитан Гуд ответил:

> – Конечно, конечно!

“Well,” I began, “as you may guess, generally speaking, elephant hunters are a rough set of men, who do not trouble themselves with much beyond the facts of life and the ways of Kafirs. But here and there you meet a man who takes the trouble to collect traditions from the natives, and tries to make out a little piece of the history of this dark land. It was such a man as this who first told me the legend of Solomon’s Mines, now a matter of nearly thirty years ago. That was when I was on my first elephant hunt in the Matalebe country.

> – Итак, – начал я, – вам, вероятно, известно, что охотники на слонов – грубые, неотесанные люди и их мало что интересует, кроме обычных житейских дел да кафрских обычаев. Правда, время от времени среди них можно встретить человека, который увлекается собиранием преданий среди туземцев, пытаясь восстановить хоть малую часть истории этой таинственной страны. Как раз от такого человека я впервые услышал легенду о Соломоновых копях. Было это почти тридцать лет назад, во время моей первой охоты на слонов в Земле Матабеле.

His name was Evans, and he was killed the following year, poor fellow, by a wounded buffalo, and lies buried near the Zambesi Falls. I was telling Evans one night, I remember, of some wonderful workings I had found whilst hunting koodoo and eland in what is now the Lydenburg district of the Transvaal. I see they have come across these workings again lately in prospecting for gold, but I knew of them years ago. There is a great wide wagon road cut out of the solid rock, and leading to the mouth of the working or gallery. Inside the mouth of this gallery are stacks of gold quartz piled up ready for roasting, which shows that the workers, whoever they were, must have left in a hurry. Also, about twenty paces in, the gallery is built across, and a beautiful bit of masonry it is.”

> wounded ['wu:ndɪd] (wound)

> buffalo ['bʌfǝlǝʊ]

> buried ['berɪd] (bury)

> Звали этого человека Иванс. На следующий год бедняга погиб – его убил раненый буйвол. Его похоронили около водопадов Замбези. Однажды ночью, помню, я рассказывал Ивансу об удивительных разработках, на которые натолкнулся, охотясь на антилоп куду[18] и канну[19] в той местности, которая теперь называется Лиденбургским районом Трансвааля. Я слышал, что недавно золотопромышленники снова нашли этот прииск, но я-то знал о нем много лет назад. Там в сплошной скале проложена широкая проезжая дорога, ведущая к входу в прииск или галерею. Внутри, в этой галерее, лежат груды золотоносного кварца, приготовленного для дробления. Это указывает на то, что рабочим, кем бы они ни были, пришлось поспешно покинуть прииск. На расстоянии шагов двадцати вглубь там есть поперечная галерея, с большим искусством облицованная камнем.

“‘Ay,’ said Evans, ‘but I will spin you a queerer yarn than that’; and he went on to tell me how he had found in the far interior a ruined city, which he believed to be the Ophir of the Bible, and, by the way, other more learned men have said the same long since poor Evans's time. I was, I remember, listening open-eared to all these wonders, for I was young at the time, and this story of an ancient civilisation and of the treasures which those old Jewish or Phoenician adventurers used to extract from a country long since lapsed into the darkest barbarism took a great hold upon my imagination, when suddenly he said to me, ‘Lad, did you ever hear of the Suliman Mountains up to the north-west of the Mushakulumbwe country?’ I told him I never had.

> «Ну! – сказал Иванс. – А я расскажу тебе нечто еще более удивительное!»

> И он начал мне рассказывать о том, как далеко, во внутренних областях страны, он случайно набрел на развалины города. По его мнению, это был Офир, упоминаемый в Библии. Между прочим, другие, более ученые люди подтвердили мнение Иванса спустя много лет после того, как бедняга уже погиб. Помню, я слушал как зачарованный рассказ обо всех этих чудесах, потому что в то время я был молод и этот рассказ о древней цивилизации и о сокровищах, которые выкачивали оттуда старые иудейские и финикийские авантюристы, когда страна давно уже вновь впала в состояние самого дикого варварства, подействовал на мое воображение. Внезапно Иванс спросил меня: «Слышал ли ты когда-нибудь, дружище, о Сулеймановых горах, которые находятся к северо-западу от земли Машукулумбве?»[20] Я ответил, что ничего не слышал.

‘Ah, well,’ he said, ‘that is where Solomon really had his mines, his diamond mines, I mean.’

> «Так вот, – сказал он, – именно там находились копи, принадлежавшие царю Соломону, – я говорю о его алмазных копях!»

“‘How do you know that?’ I asked.

> «Откуда ты это знаешь?» – спросил я.

“‘Know it! why, what is “Suliman” but a corruption of Solomon?[21] Besides, an old Isanusi or witch doctoress up in the Manica country told me all about it. She said that the people who lived across those mountains were a “branch” of the Zulus, speaking a dialect of Zulu, but finer and bigger men even; that there lived among them great wizards, who had learnt their art from white men when “all the world was dark,” and who had the secret of a wonderful mine of “bright stones.”’

> wizards ['wɪzǝdz] (wizard)

> «Откуда я знаю? Как же! Ведь что такое «Сулейман», как не испорченное слово «Соломон»? И, кроме того, одна старая изанузи[22] в Земле Маника мне много об этом рассказывала. Она говорила, что народ, живший за этими горами, представлял собою ветвь племени зулусов и говорил на зулусском наречии, но эти люди были красивее и выше ростом, чем зулусы. Среди них жили великие волшебники, которые научились своему искусству у белых людей тогда, когда «весь мир был еще темен», и им была известна тайна чудесной копи, где находили «сверкающие камни».

“Well, I laughed at this story at the time, though it interested me, for the Diamond Fields were not discovered then, but poor Evans went off and was killed, and for twenty years I never thought any more of the matter. However, just twenty years afterwards – and that is a long time, gentlemen; an elephant hunter does not often live for twenty years at his business – I heard something more definite about Suliman's Mountains and the country which lies beyond them. I was up beyond the Manica country, at a place called Sitanda's Kraal, and a miserable place it was, for a man could get nothing to eat, and there was but little game about. I had an attack of fever, and was in a bad way generally, when one day a Portugee arrived with a single companion – a half-breed. Now I know your low-class Delagoa Portugee well. There is no greater devil unhung in a general way, battening as he does upon human agony and flesh in the shape of slaves.

> beyond [bi'jɒnd]

> fever ['fi:vǝ]

> Ну, в то время эта история показалась мне смешной, хоть она и заинтересовала меня, так как алмазные россыпи тогда еще не были открыты. А бедный Иванс вскоре уехал и погиб, и целых двадцать лет я совершенно не вспоминал его рассказа. Но как раз двадцать лет спустя – а это долгий срок, господа, так как охота на слонов опасное ремесло и редко кому удается прожить столько времени, – так вот, двадцать лет спустя я услышал нечто более определенное о горах Сулеймана и о стране, которая лежит по ту сторону гор. Я находился в поселке, называемом крааль[23] Ситанди, за пределами Земли Маника. Скверное это место: есть там нечего, а дичи почти никакой. У меня был приступ лихорадки, и чувствовал я себя очень плохо. Однажды туда прибыл португалец, которого сопровождал только слуга-метис. Надо сказать, что я хорошо знаю португальцев из Делагоа[24], – нет на земле худших дьяволов, жиреющих на крови и страданиях своих рабов.

But this was quite a different type of man to the mean fellows whom I had been accustomed to meet; indeed, in appearance he reminded me more of the polite doms I have read about, for he was tall and thin, with large dark eyes and curling grey mustachios. We talked together for a while, for he could speak broken English, and I understood a little Portugee, and he told me that his name was José Silvestra, and that he had a place near Delagoa Bay. When he went on next day with his half-breed companion, he said ‘Good-bye,’ taking off his hat quite in the old style.

> accustomed [ǝ'kʌstǝmd] (accustom)

> appearance [ǝ'pɪǝrǝns]

> mustachios [mǝ'stæʃiǝʊz]

> Но этот человек резко отличался от тех, с которыми я привык встречаться. Он больше напоминал мне вежливых испанцев, о которых мне приходилось читать в книгах. Это был высокий, худой человек с темными глазами и вьющимися седыми усами. Мы немного побеседовали, так как он мог объясняться на ломаном английском языке, а я немного понимал по-португальски. Он сказал мне, что его имя Хозе Сильвестр и что у него есть участок земли около залива Делагоа. Когда на следующий день он отправился в путь со своим слугой-метисом, он попрощался со мной, сняв шляпу изысканным старомодным жестом.

“‘Good-bye, se~nor,’ he said; 'if ever we meet again I shall be the richest man in the world, and I will remember you.’ I laughed a little – I was too weak to laugh much – and watched him strike out for the great desert to the west, wondering if he was mad, or what he thought he was going to find there.

> «До свиданья, сеньор, – сказал он. – Если нам суждено когда-либо встретиться вновь, я буду уже самым богатым человеком на свете и тогда не забуду о вас!»

> Это меня немного развеселило, хоть я и был слишком слаб, чтобы смеяться. Я видел, что он направился на запад, к великой пустыне, и подумал – не сумасшедший ли он и что он рассчитывает там найти.

“A week passed, and I got the better of my fever. One evening I was sitting on the ground in front of the little tent I had with me, chewing the last leg of a miserable fowl I had bought from a native for a bit of cloth worth twenty fowls, and staring at the hot red sun sinking down over the desert, when suddenly I saw a figure, apparently that of a European, for it wore a coat, on the slope of the rising ground opposite to me, about three hundred yards away. The figure crept along on its hands and knees, then it got up and staggered forward a few yards on its legs, only to fall and crawl again. Seeing that it must be somebody in distress, I sent one of my hunters to help him, and presently he arrived, and who do you suppose it turned out to be?”

> chewing ['ʧu:ɪŋ] (chew)

> fowl [faʊl]

> staggered ['stægǝd] (stagger)

> Прошла неделя, и я выздоровел. Однажды вечером я сидел перед маленькой палаткой, которую возил с собой, и глодал последнюю ножку жалкой птицы, купленной мною у туземца за кусок ткани, стоивший двадцать таких птиц. Я смотрел на раскаленное красное солнце, которое тонуло в бескрайней пустыне, и вдруг на склоне холма, находившегося напротив меня на расстоянии около трехсот ярдов, заметил какого-то человека. Судя по одежде, это был европеец. Сначала он полз на четвереньках, затем поднялся и, шатаясь, прошел несколько ярдов. Потом он вновь упал и пополз дальше. Видя, что с незнакомцем произошло что-то неладное, я послал ему на помощь одного из моих охотников. Вскоре его привели, и оказалось, что это – как вы думаете, кто?

“José Silvestra, of course,” said Captain Good.

> – Конечно, Хозе Сильвестр! – воскликнул капитан Гуд.

“Yes, José Silvestra, or rather his skeleton and a little skin. His face was a bright yellow with bilious fever, and his large dark eyes stood nearly out of his head, for all the flesh had gone. There was nothing but yellow parchment-like skin, white hair, and the gaunt bones sticking up beneath.

> gaunt [gɔ:nt]

> – Да, Хозе Сильвестр, вернее – его скелет, обтянутый кожей. Его лицо было ярко-желтого цвета от лихорадки, и большие темные глаза, казалось, торчали из черепа – так он был худ. Его кости резко выступали под желтой кожей, похожей на пергамент, волосы были седые.

“‘Water! for the sake of Christ, water!’ he moaned and I saw that his lips were cracked, and his tongue, which protruded between them, was swollen and blackish.

> moaned [mǝʊnd] (moan)

> «Воды, ради бога, воды!» – простонал он; губы его растрескались, и язык распух и почернел.

“I gave him water with a little milk in it, and he drank it in great gulps, two quarts or so, without stopping. I would not let him have any more. Then the fever took him again, and he fell down and began to rave about Suliman's Mountains, and the diamonds, and the desert. I carried him into the tent and did what I could for him, which was little enough; but I saw how it must end. About eleven o'clock he grew quieter, and I lay down for a little rest and went to sleep. At dawn I woke again, and in the half-light saw Silvestra sitting up, a strange, gaunt form, and gazing out towards the desert. Presently the first ray of the sun shot right across the wide plain before us till it reached the faraway crest of one of the tallest of the Suliman Mountains more than a hundred miles away.

> Я дал ему воды, в которую добавил немного молока, и он выпил не менее двух кварт[25] залпом, огромными глотками. Больше я побоялся ему дать. Затем у него начался приступ лихорадки, он упал и начал бредить о горах Сулеймана, об алмазах и пустыне. Я взял его к себе в палатку и старался облегчить его страдания, насколько это было в моих силах. Многого сделать я, конечно, не мог. Я видел, чем это неизбежно должно кончиться. Около одиннадцати часов он немного успокоился. Я прилег отдохнуть и заснул. На рассвете я проснулся и в полумраке увидел его странную, худую фигуру. Он сидел и пристально смотрел в сторону пустыни. Вдруг первый солнечный луч осветил широкую равнину, расстилавшуюся перед нами, и скользнул по отдаленной вершине одной из самых высоких гор Сулеймана, которая находилась от нас на расстоянии более сотни миль.

“‘There it is!’ cried the dying man in Portuguese, and pointing with his long, thin arm, 'but I shall never reach it, never. No one will ever reach it!'

“Suddenly, he paused, and seemed to take a resolution. ‘Friend,’ he said, turning towards me, ‘are you there? My eyes grow dark.’”

> «Вот она! – воскликнул умирающий по-португальски, протянув по направлению к вершине свою длинную, тощую руку. – Но мне уже никогда не дойти до нее, никогда! И никто никогда туда не доберется! – Вдруг он замолчал. Казалось, что он что-то обдумывает. – Друг, – сказал он, оборачиваясь ко мне, – вы здесь? У меня темнеет в глазах».

“‘Yes,’ I said; ‘yes, lie down now, and rest.’

> «Да, – ответил я, – я здесь. А теперь лягте и отдохните».

“‘Ay,’ he answered, ‘I shall rest soon, I have time to rest – all eternity. Listen, I am dying! You have been good to me. I will give you the writing. Perhaps you will get there if you can live to pass the desert, which has killed my poor servant and me.’

> eternity [ɪ'tɜ:nɪti]

> «Я скоро отдохну, – отозвался он. – У меня будет много времени для отдыха – целая вечность. Я умираю! Вы были добры ко мне. Я дам вам один документ. Быть может, вы доберетесь туда, если выдержите путешествие по пустыне, которое погубило и меня и моего бедного слугу».

“Then he groped in his shirt and brought out what I thought was a Boer tobacco pouch made of the skin of the Swart-vet-pens or sable antelope. It was fastened with a little strip of hide, what we call a rimpi, and this he tried to loose, but could not. He handed it to me. ‘Untie it,’ he said. I did so, and extracted a bit of torn yellow linen on which something was written in rusty letters. Inside this rag was a paper.

> Затем он пошарил за пазухой и вынул предмет, который я принял за бурский кисет для табака, сделанный из шкуры сабельной антилопы. Он был крепко завязан кожаным ремешком, который мы называем «римпи». Умирающий попытался развязать его, но не смог. Он передал его мне. «Развяжите это», – сказал он. Я повиновался и вынул клочок рваного пожелтевшего полотна, на котором что-то было написано буквами цвета ржавчины. Внутри находилась бумага.

“Then he went on feebly, for he was growing weak: ‘The paper has all that is on the linen. It took me years to read. Listen: my ancestor, a political refugee from Lisbon, and one of the first Portuguese who landed on these shores, wrote that when he was dying on those mountains which no white foot ever pressed before or since. His name was José da Silvestra, and he lived three hundred years ago. His slave, who waited for him on this side of the mountains, found him dead, and brought the writing home to Delagoa. It has been in the family ever since, but none have cared to read it, till at last I did. And I have lost my life over it, but another may succeed, and become the richest man in the world – the richest man in the world. Only give it to no one, señor; go yourself!’

> ancestor ['ænsestǝ]

> Он продолжал говорить очень тихо, так как силы его слабели:

> «На бумаге написано то же самое, что и на обрывке материи. Я потратил многие годы, чтобы все это разобрать. Слушайте! Мой предок, политический эмигрант из Лиссабона, был одним из первых португальцев, высадившихся на этих берегах. Он написал этот документ, умирая среди тех гор, на которые ни до этого, ни после не ступала нога белого человека. Его звали Хозе да Сильвестра, и жил он триста лет назад. Раб, который ожидал его по эту сторону гор, нашел его труп и принес записку домой, в Делагоа. С тех пор она хранилась в семье, но никто не пытался ее прочесть, пока наконец мне не удалось это сделать самому. Это стоило мне жизни, но другому может помочь достичь успеха и стать самым богатым человеком в мире – да, самым богатым в мире! Только не отдавайте эту бумагу никому, отправляйтесь туда сами!»

“Then he began to wander again, and in an hour it was all over.

> wander ['wɒndǝ]

> Затем он снова начал бредить, и час спустя все было кончено.

“God rest him! he died very quietly, and I buried him deep, with big boulders on his breast; so I do not think that the jackals can have dug him up. And then I came away.”

> Мир его праху! Он умер спокойно, и я похоронил его глубоко и положил валуны на могилу, поэтому не думаю, чтобы шакалам удалось вырыть его труп. А потом я оттуда уехал.

“Ay, but the document?” said Sir Henry, in a tone of deep interest.

> – А что же сталось с документом? – спросил сэр Генри, слушавший меня с большим интересом.

“Yes, the document; what was in it?” added the captain.

> – Да, да, что же было написано в этом документе? – добавил капитан Гуд.

“Well, gentlemen, if you like I will tell you. I have never showed it to anybody yet except to a drunken old Portuguese trader who translated it for me, and had forgotten all about it by the next morning. The original rag is at my home in Durban, together with poor Dom José’s translation, but I have the English rendering in my pocket-book, and a facsimile of the map, if it can be called a map. Here it is.”

> facsimile [fæk'sɪmɪli]

> – Хорошо, господа, если хотите, я расскажу вам и это. Я еще никому его не показывал, а пьяный старый португальский торговец, который перевел мне этот документ, забыл его содержание на следующее же утро.

> Подлинный кусок материи у меня дома, в Дурбане, вместе с переводом бедного дона Хозе, но у меня в записной книжке есть английский перевод и копия карты, если это вообще можно назвать картой. Вот она. А теперь слушайте:

“I, José da Silvestra, who am now dying of hunger in the little cave here no snow is on the north side of the nipple of the southernmost of the two mountains I have named Sheba’s Breasts, write this in the year 1590 with a cleft bone upon a remnant of my raiment, my blood being the ink. If my slave should find it when he comes, and should bring it to Delagoa, let my friend (name illegible) bring the matter to the knowledge of the king, that he may send an army which, if they live through the desert and the mountains, and can overcome the brave Kukuanes and their devilish arts, to which end many priests should be brought, will make him the richest king since Solomon. With my own eyes I have seen the countless diamonds stored in Solomon’s treasure chamber behind the white Death; but through the treachery of Gagool the witch-finder I might bring nought away, scarcely my life. Let him who comes follow the map, and climb the snow of Sheba’s left breast till he reaches the nipple, on the north side of which is the great road Solomon made, from whence three days’ journey to the King’s Palace. Let him kill Gagool. Pray for my soul. Farewell.

> José da Silvestra.”[26]

> illegible [ɪ'ledʒǝbl]

> nought [nɔ:t]

> «Я, Хозе да Сильвестра, умирая от голода в маленькой пещере, где нет снега, на северном склоне вершины ближайшей к югу горы, одной из двух, которые я назвал Грудью Царицы Савской[27], пишу это собственной кровью в год 1590-й, обломком кости на клочке моей одежды. Если мой раб найдет эту записку, когда он придет сюда, и принесет ее в Делагоа, пусть мой друг (имя неразборчиво) даст знать королю о том, что здесь написано, чтобы он мог послать сюда армию. Если она преодолеет пустыню и горы и сможет победить отважных кукуанов и их дьявольское колдовство, для чего следует взять с собой много священнослужителей, то он станет богатейшим королем со времен Соломона. Я видел собственными глазами несметное число алмазов в сокровищнице Соломона, за Белой Смертью, но из-за вероломства Гагулы, охотницы за колдунами, я ничего не смог унести и едва спас свою жизнь. Пусть тот, кто пойдет туда, следует по пути, указанному на карте, и восходит по снегам, лежащим на левой Груди Царицы Савской, пока не дойдет до самой ее вершины. На северном ее склоне начинается Великая Дорога, проложенная Соломоном, откуда три дня пути до королевских владений. Пусть он убьет Гагулу. Молитесь о моей душе. Прощайте. Хозе да Сильвестра».

When I had finished reading the above, and shown the copy of the map, drawn by the dying hand of the old Dom with his blood for ink, there followed a silence of astonishment.

> Когда я окончил чтение документа и показал копию карты, начерченной слабеющей рукой старого португальца – его собственной кровью вместо чернил, – наступило глубокое молчание. Мои слушатели были поражены.

“Well,” said Captain Good, “I have been round the world twice, and put in at most ports, but may I be hung for a mutineer if ever I heard a yarn like this out of a story book, or in it either, for the matter of that.”

> mutineer [,mju:tɪ'nɪǝ]

> yarn [jɑ:n]

> – Да, – сказал наконец капитан Гуд, – я дважды объехал вокруг света и был во многих местах, но пусть меня повесят, если мне когда-либо приходилось слышать или читать этакую историю.

“It's a queer tale, Mr. Quatermain,” said Sir Henry. “I suppose you are not hoaxing us? It is, I know, sometimes thought allowable to take in a greenhorn.”

> hoaxing ['hǝʊksɪŋ] (hoax)

> – Да, это странная история, мистер Квотермейн, – прибавил в свою очередь сэр Генри. – Надеюсь, вы не подшучиваете над нами? Я знаю, что это иногда считается позволительным по отношению к новичкам.

“If you think that, Sir Henry,” I said, much put out, and pocketing my paper – for I do not like to be thought one of those silly fellows who consider it witty to tell lies, and who are forever boasting to newcomers of extraordinary hunting adventures which never happened – “if you think that, why, there is an end to the matter,” and I rose to go.

> – Если вы так думаете, сэр Генри, тогда лучше покончим с этим, – сказал я очень раздраженно, кладя бумагу в карман и поднимаясь, чтобы уйти. – Я не люблю, чтобы меня принимали за одного из этих болванов, которые считают остроумным врать и постоянно хвастаются перед приезжими необычайными охотничьими приключениями, которых на самом деле никогда не было.

Sir Henry laid his large hand upon my shoulder. “Sit down, Mr. Quatermain,” he said, “I beg your pardon; I see very well you do not wish to deceive us, but the story sounded so strange that I could hardly believe it.”

> Сэр Генри успокаивающим жестом положил свою большую руку мне на плечо.

> – Сядьте, мистер Квотермейн, – сказал он, – и извините меня. Я прекрасно понимаю, что вы не хотите нас обманывать, но согласитесь, что ваш рассказ был настолько необычен, что нет ничего удивительного, что я мог усомниться в его правдивости.

“You shall see the original map and writing when we reach Durban,” I answered, somewhat mollified, for really when I came to consider the question it was scarcely wonderful that he should doubt my good faith.

> – Вы увидите подлинную карту и документ, когда мы приедем в Дурбан, – сказал я, несколько успокоившись. Действительно, когда я задумался над своим рассказом, я понял, что сэр Генри совершенно прав.

“But,” I went on, “I have not told you about your brother. I knew the man Jim who was with him. He was a Bechuana by birth, a good hunter, and for a native a very clever man. That morning on which Mr. Neville was starting I saw Jim standing by my wagon and cutting up tobacco on the disselboom.

> – Но я еще ничего не сказал о вашем брате. Я знал его слугу Джима, который отправился в путешествие вместе с ним. Это был очень умный туземец, родом из Бечуаны, и хороший охотник. Я видел Джима в то утро, когда мистер Невилль готовился к отъезду. Он стоял у моего фургона и резал табак для трубки.

“‘Jim,’ said I, ‘where are you off to this trip? It is elephants?’

> «Джим, – сказал я, – куда это вы отправляетесь? За слонами?»

“'No, Baas,’ he answered, ‘we are after something worth much more than ivory.’

> «Нет, баас[28], – отвечал он, – мы идем на поиски чего-то более ценного, чем слоновая кость».

“‘And what might that be?’ I said, for I was curious. 'Is it gold?'

> «А что же это может быть? – спросил я из любопытства. – Золото?»

“‘No, Baas, something worth more than gold,’ and he grinned.

> – Нет, баас, нечто более ценное, чем золото». – И он усмехнулся.

“I asked no more questions, for I did not like to lower my dignity by seeming inquisitive, but I was puzzled. Presently Jim finished cutting his tobacco.

> inquisitive [ɪn'kwɪzɪtɪv]

> Я более не задавал вопросов, потому что не желал показаться любопытным и тем самым уронить свое достоинство. Однако его слова сильно меня заинтересовали.

> Вдруг Джим перестал резать табак.

“‘Baas,’ said he.

“I took no notice.

“‘Baas,’ said he again.

“‘Eh, boy, what is it?’ I asked.

“‘Baas, we are going after diamonds.’

“‘Diamonds! why, then, you are steering in the wrong direction; you should head for the Fields.’

> «Баас», – сказал он.

> Я сделал вид, что не слышу.

> «Баас», – повторил он.

> «Да, дружище, в чем дело?» – отозвался я.

> «Баас, мы отправляемся за алмазами».

> «За алмазами? Послушай, тогда вы совсем не туда едете, – вам же нужно ехать в сторону россыпей».

“‘Baas, have you ever heard of Suliman's Berg?’ – that is, Solomon's Mountains, Sir Henry.

“‘Ay!’

“‘Have you ever heard of the diamonds there?’

“‘I have heard a foolish story, Jim.’

> «Баас, ты слышал когда-нибудь о Сулеймановых горах?»

> «Да!»

> «Ты слышал когда-нибудь, что там есть алмазы?»

> «Я слышал какую-то дурацкую болтовню об этом, Джим».

“‘It is no story, Baas. Once I knew a woman who came from there, and reached Natal with her child, she told me: – she is dead now.’

> «Это не болтовня, баас. Я когда-то знал женщину, которая пришла оттуда со своим ребенком и добралась до Наталя. Она сама рассказывала мне об этом. Теперь она уже умерла».

“‘Your master will feed the assvögels’ – that is, vultures – ‘Jim, if he tries to reach Suliman's country, and so will you if they can get any pickings off your worthless old carcass,’ said I.

> carcass ['kɑ:kǝs]

> «Твой хозяин пойдет на корм хищным птицам, Джим, если он не откажется от намерения добраться до страны Сулеймана. Да и ты тоже, если только они найдут какую-нибудь поживу в твоем никчемном старом скелете», – сказал я.

“He grinned. ‘Mayhap, Baas. Man must die; I'd rather like to try a new country myself; the elephants are getting worked out about here.’

> Он усмехнулся: «Может быть, баас. Но человек должен умереть. А мне самому хотелось бы попытать счастья в новом месте. К тому же здесь скоро перебьют всех слонов».

“‘Ah! my boy,’ I said, ‘you wait till the “pale old man” gets a grip of your yellow throat, and then we shall hear what sort of a tune you sing.’

> «Вот что, дружище! – сказал я. – Подожди-ка, пока «бледнолицый старик»[29] не схватит тебя за твою желтую глотку, тогда мы послушаем, какую ты запоешь песенку».

“Half an hour after that I saw Neville's wagon move off. Presently Jim came back running. ‘Good-bye, Baas,’ he said. ‘I didn't like to start without bidding you good-bye, for I daresay you are right, and that we shall never trek south again.’

> Полчаса спустя я увидел, что фургон Невилля двинулся в путь. Вдруг Джим повернул обратно и подбежал ко мне.

> «Послушай, баас, – сказал он, – я не хочу уезжать, не попрощавшись с тобой, потому что, пожалуй, ты прав: мы никогда обратно не вернемся».

“‘Is your master really going to Suliman's Berg, Jim, or are you lying?’

> «Так твой хозяин действительно собрался в Сулеймановы горы, Джим, или ты лжешь?»

“‘No,’ he answered, ‘he is going. He told me he was bound to make his fortune somehow, or try to; so he might as well have a fling for the diamonds.’

> «Нет, – отвечал Джим, – это действительно так. Он сказал, что ему необходимо во что бы то ни стало попытаться составить себе состояние, – так почему бы ему не попытаться разбогатеть на алмазах?»

“‘Oh!’ I said; ‘wait a bit, Jim; will you take a note to your master, Jim, and promise not to give it to him till you reach Inyati?’ which was some hundred miles off.

> «Подожди-ка немножко, Джим, – сказал я, – ты возьмешь записку для своего хозяина, но обещай мне отдать ее только тогда, когда вы достигнете Айнайти» (это было на расстоянии около ста миль).

“‘Yes, Baas.’

> «Хорошо», – ответил он.

“So I took a scrap of paper, and wrote on it, ‘Let him who comes… climb the snow of Sheba's left breast, till he reaches the nipple, on the north side of which is Solomon's great road.’

> Я взял клочок бумаги и написал на нем: «Пусть тот, кто пойдет туда… восходит по снегам, лежащим на левой груди Царицы Савской, пока не дойдет до самой ее вершины. На северном ее склоне начинается Великая Дорога, проложенная Соломоном».

“‘Now, Jim,’ I said, ‘when you give this to your master, tell him he had better follow the advice on it implicitly. You are not to give it to him now, because I don’t want him back asking me questions which I won’t answer. Now be off, you idle fellow, the wagon is nearly out of sight.’

> idle ['aɪdl]

> «Так вот, Джим, – сказал я, – когда ты отдашь эту записку своему хозяину, скажи ему, что нужно точно придерживаться этого совета. Помни, что ты не должен сейчас отдавать ему эту бумажку, потому что я не хочу, чтобы он повернул обратно и стал задавать мне вопросы, на которые у меня нет желания отвечать. А теперь иди, лентяй, – фургона уже почти не видно».

“Jim took the note and went, and that is all I know about your brother, Sir Henry; but I am much afraid – ”

> «Джим взял записку и побежал догонять фургон. Вот и все, что мне известно о вашем брате, сэр Генри. Но я очень боюсь, что…»

“Mr. Quatermain,” said Sir Henry, “I am going to look for my brother; I am going to trace him to Suliman’s Mountains, and over them if necessary, till I find him, or until I know that he is dead. Will you come with me?”

> – Мистер Квотермейн, – прервал меня сэр Генри, – я отправляюсь на поиски моего брата. Я пройду по его пути до Сулеймановых гор, а если потребуется, то и дальше. Я буду идти, пока не найду его или не узнаю, что он погиб. Вы пойдете со мной?

I am, as I think I have said, a cautious man, indeed a timid one, and this suggestion frightened me. It seemed to me that to undertake such a journey would be to go to certain death, and putting other considerations aside, as I had a son to support, I could not afford to die just then.

> cautious ['kɔ:ʃǝs]

> suggestion [sǝ'dʒesʧn]

> Мне кажется, я уже говорил, что я осторожный человек и, кроме того, человек тихий и скромный, и меня ошеломило и испугало это предложение. Мне казалось, что отправиться в подобное путешествие – значит пойти на верную смерть. Кроме того, уж не говоря обо всем прочем, я должен помогать сыну и поэтому не могу позволить себе так скоро умереть.

“No, thank you, Sir Henry, I think I had rather not,” I answered. “I am too old for wild-goose chases of that sort, and we should only end up like my poor friend Silvestra. I have a son dependent on me, so I cannot afford to risk my life foolishly.”

> – Нет, благодарю вас, сэр Генри, я предпочел бы отказаться от вашего предложения, – ответил я. – Я слишком стар для того, чтобы принимать участие в сумасбродных затеях подобного рода, которые несомненно окончатся для нас так же, как для моего бедного друга Сильвестра. У меня есть сын, который нуждается в моей поддержке, и я не имею права рисковать своей жизнью.

Both Sir Henry and Captain Good looked very disappointed.

> Сэр Генри и капитан Гуд казались очень разочарованными.

“Mr. Quatermain,” said the former, “I am well off, and I am bent upon this business. You may put the remuneration for your services at whatever figure you like in reason, and it shall be paid over to you before we start. Moreover, I will arrange in the event of anything untoward happening to us or to you, that your son shall be suitably provided for. You will see from this offer how necessary I think your presence. Also if by chance we should reach this place, and find diamonds, they shall belong to you and Good equally. I do not want them. But of course that promise is worth nothing at all, though the same thing would apply to any ivory we might get. You may pretty well make your own terms with me, Mr. Quatermain; and of course I shall pay all expenses.”

> remuneration [rɪ,mju:nǝ'reɪʃn]

> expenses [ɪk'spensɪz]

> – Мистер Квотермейн, – сказал сэр Генри, – я состоятельный человек и от своего намерения не откажусь. За свои услуги вы можете потребовать любое вознаграждение. Эта сумма будет вам уплачена до нашего отъезда. Одновременно с этим, на случай нашей гибели, я приму меры, чтобы ваш сын был соответствующим образом обеспечен. Из сказанного мною вы поймете, насколько необходимым я считаю ваше участие. Если же нам посчастливится добраться до Сулеймановых копей и найти алмазы, вы поделите их поровну с Гудом. Мне они не нужны. Я сильно сомневаюсь в том, что нам удастся туда добраться, так как надежды на это нет почти никакой. Но я не сомневаюсь в том, что в пути мы сможем добыть слоновую кость, и вы поступите с нею таким же образом. Вы можете поставить мне свои условия, мистер Квотермейн. Кроме того, я, конечно, оплачу все расходы.

“Sir Henry,” said I, “this is the most liberal proposal I ever had, and one not to be sneezed at by a poor hunter and trader. But the job is the biggest I have come across, and I must take time to think it over. I will give you my answer before we get to Durban.”

> – Сэр Генри, – сказал я, – я никогда не получал более щедрого предложения, и бедному охотнику и торговцу следует о нем поразмыслить. Но мне еще не приходилось иметь дело с таким крупным предприятием. Мне нужно время, чтобы все это обдумать. Во всяком случае, я дам вам ответ до нашего прибытия в Дурбан.

“Very good,” answered Sir Henry.

> – Прекрасно, – ответил сэр Генри.

Then I said good-night and turned in, and dreamt about poor long-dead Silvestra and the diamonds.

> Затем я пожелал им доброй ночи и ушел к себе.

> В эту ночь мне снились бедный, давно умерший да Сильвестра и алмазы.

### Chapter III. Umbopa enters our service. Глава III. Амбопа поступает к нам в услужение

It takes from four to five days, according to the speed of the vessel and the state of the weather, to run up from the Cape to Durban. Sometimes, if the landing is bad at East London, where they have not yet made that wonderful harbour they talk so much of, and sink such a mint of money in, a ship is delayed for twenty-four hours before the cargo boats can get out to take off the goods. But on this occasion we had not to wait at all, for there were no breakers on the Bar to speak of, and the tugs came out at once with the long strings of ugly flat-bottomed boats behind them, into which the packages were bundled with a crash. It did not matter what they might be, over they went slap-bang; whether they contained china or woollen goods they met with the same treatment. I saw one case holding four dozen of champagne smashed all to bits, and there was the champagne fizzing and boiling about in the bottom of the dirty cargo boat. It was a wicked waste, and evidently so the Kafirs in the boat thought, for they found a couple of unbroken bottles, and knocking off the necks drank the contents. But they had not allowed for the expansion caused by the fizz in the wine, and, feeling themselves swelling, rolled about in the bottom of the boat, calling out that the good liquor was “tagati” – that is, bewitched. I spoke to them from the vessel, and told them it was the white man's emphasisest medicine, and that they were as good as dead men. Those Kafirs went to the shore in a very great fright, and I do not think that they will touch champagne again.

> vessel ['vesl]

> harbour ['hɑ:bǝ]

> champagne [ʃæm'peɪn]

> Чтобы добраться морем от Кейптауна до Дурбана, нужно затратить четыре-пять дней: это зависит от состояния погоды и скорости хода судна. В Ист-Лондоне[30] постройка порта еще не закончена, несмотря на то что на него уже ухлопали целую кучу денег. Поэтому, вместо того чтобы причаливать к пристани в прекрасно оборудованном порту, о котором давно прожужжали все уши, пароходы до сих пор бросают якорь далеко от берега. Если море неспокойно, то бывает, что приходится ждать целые сутки, пока наконец от берега смогут отойти буксиры с шлюпками за пассажирами и грузом. Но нам, к счастью, ждать не пришлось. Когда мы подошли к Ист-Лондону, волнение на море было совсем незначительное, и с берега сразу же отчалили буксиры, ведя за собой вереницу безобразных плоскодонных шлюпок. С нашего парохода со всего размаха начали швырять в них тюки с товаром, не обращая внимания на то, что в них находится: шерсть, фарфор – все летело вниз в одну кучу. Стоя на палубе, я видел, как вдребезги разбился ящик с четырьмя дюжинами шампанского и искристое вино брызнуло и запенилось по дну грязной грузовой шлюпки. Ужасно досадно было смотреть, как бессмысленно пропадает столько вина! Это быстро сообразили и находившиеся в лодке грузчики-кафры. Они нашли две случайно уцелевшие бутылки, отбили у них горлышки и выпили все до дна. Шампанское ударило им в голову, и они сразу же опьянели. Этого кафры никак не ожидали: в страшном испуге они начали кататься по дну лодки, крича, что добрый напиток «тагати» – то есть заколдован. Я вступил с ними в разговор и подтвердил, что они выпили самую страшную отраву белого человека и должны умереть. В диком ужасе кафры налегли на весла, и лодка помчалась к берегу. Я уверен, что никогда в жизни они не дотронутся больше до шампанского.

Well, all the time that we were steaming up to Natal I was thinking over Sir Henry Curtis's offer. We did not speak any more on the subject for a day or two, though I told them many hunting yarns, all true ones. There is no need to tell lies about hunting, for so many curious things happen within the knowledge of a man whose business it is to hunt; but this is by the way.

> Всю дорогу в Наталь я думал о предложении сэра Куртиса. Первые дня два мы не затрагивали этого вопроса, хотя и были все время вместе. Я рассказывал сэру Генри и Гуду о своих охотничьих приключениях, причем ничего не выдумывал и не преувеличивал, как это имеют обыкновение делать охотники. Я считаю, что и не имеет смысла нам, африканским охотникам, привирать и плести небылицы. У нас бывают такие необыкновенные приключения, что и без того есть чем поделиться. Впрочем, это к моему рассказу не относится.

At last, one beautiful evening in January, which is our hottest month,[31] we steamed past the coast of Natal, expecting to make Durban Point by sunset. It is a lovely coast all along from East London, with its red sandhills and wide sweeps of vivid green, dotted here and there with Kafir kraals, and bordered by a ribbon of white surf, which spouts up in pillars of foam where it hits the rocks. But just before you come to Durban there is a peculiar richness about the landscape. There are the sheer kloofs cut in the hills by the rushing rains of centuries, down which the rivers sparkle; there is the deepest green of the bush, growing as God planted it, and the other greens of the mealie gardens and the sugar patches, while now and again a white house, smiling out at the placid sea, puts a finish and gives an air of homeliness to the scene.

> peculiar [pɪ'kju:liǝ]

> Наконец в один прекрасный январский день – у нас ведь январь самый жаркий месяц – наш пароход стал подходить к Наталю, и мы пошли вдоль его живописных берегов, рассчитывая к закату солнца обогнуть Дурбанский мыс. Этот берег с его красными песчаными холмами и бесконечными просторами ярко-изумрудной зелени, в которой прячутся краали кафров, удивительно красив. Набегающие волны, ударяясь о прибрежные скалы, поднимаются ввысь и, падая, образуют белоснежную полосу пены, которая тянется вдоль всего берега. Но особенно роскошна природа у самого Дурбана. В течение многих веков бурные потоки дождей промыли в холмах глубокие ущелья, по которым текут сверкающие на солнце реки; на фоне густых темно-зеленых зарослей кустарников, растущих так, как насадил их сам Господь, время от времени виднеются рощи хлебных деревьев и плантации сахарного тростника. Изредка среди этой пышной зелени вдруг выглядывает белый домик и словно улыбается безмятежно-спокойному морю, придавая особую законченность и домашний уют всей этой великолепной панораме.

For to my mind, however beautiful a view may be, it requires the presence of man to make it complete, but perhaps that is because I have lived so much in the wilderness, and therefore know the value of civilisation, though to be sure it drives away the game. The Garden of Eden, no doubt, looked fair before man was, but I always think that it must have been fairer when Eve adorned it.

> wilderness ['wɪldǝnǝs]

> adorned [ǝ'dɔ:nd] (adorn)

> Я думаю, как бы прекрасен ни был пейзаж, он непременно требует присутствия человека. Возможно, мне это кажется потому, что уж слишком долго я прожил в диких и безлюдных местах и потому знаю цену цивилизации, хотя она вытесняет и зверя, и дичь. Райский сад был, конечно, прекрасен и до появления человека, но я убежден, что он стал еще прекраснее, когда в нем стала гулять Ева.

To return, we had miscalculated a little, and the sun was well down before we dropped anchor off the Point, and heard the gun which told the good folks of Durban that the English Mail was in. It was too late to think of getting over the Bar that night, so we went comfortably to dinner, after seeing the Mails carried off in the life-boat.

> miscalculated [mɪs'kælkjʊleɪtɪd] (miscalculate)

> anchor ['æŋkǝ]

> Но вернусь к рассказу. Мы немного ошиблись в расчете, и солнце давно уже село, когда мы бросили якорь неподалеку от Дурбанского мыса и услышали выстрел, извещающий добрых жителей Дурбана о прибытии почты из Англии. Ехать на берег было слишком поздно; мы посмотрели, как грузят в спасательную шлюпку почту, и пошли обедать.

When we came up again the moon was out, and shining so brightly over sea and shore that she almost paled the quick, large flashes from the lighthouse. From the shore floated sweet spicy odours that always remind me of hymns and missionaries, and in the windows of the houses on the Berea sparkled a hundred lights. From a large brig lying near also came the music of the sailors as they worked at getting the anchor up in order to be ready for the wind. Altogether it was a perfect night, such a night as you sometimes get in Southern Africa, and it threw a garment of peace over everybody as the moon threw a garment of silver over everything. Even the great bulldog, belonging to a sporting passenger, seemed to yield to its gentle influences, and forgetting his yearning to come to close quarters with the baboon in a cage on the foc'sle, snored happily at the door of the cabin, dreaming no doubt that he had finished him, and happy in his dream.

> odours ['ǝʊdǝz] (odour)

> garment ['gɑ:mǝnt]

> yield [ji:ld]

> yearning ['jɜ:nɪŋ]

> Когда мы снова вышли на палубу, луна уже взошла и ярко освещала море и берег. Быстро мелькающие огни маяка казались совсем бледными в ее ослепительном сиянии. С берега доносился пряный, сладкий аромат, который мне всегда напоминает церковные песнопения и миссионеров. Домики на Берейской набережной были ярко освещены. С большого брига, стоявшего рядом с нами, доносились музыка и песни матросов, которые поднимали якорь, готовясь выйти в море. Была тихая, чудная ночь, одна из тех ночей, которые бывают в Южной Африке. Как луна окутывала своим серебристым покровом всю природу, так и эта дивная ночь окутывала покровом мира все живущее на земле. Даже огромный бульдог, принадлежавший одному из наших пассажиров, под влиянием этой торжественной тишины и покоя забыл о своем желании вступить в бой с обезьяной, сидевшей в клетке на полубаке. Он лежал у входа в каюту и сладко храпел: должно быть, ему снилось, что он прикончил обезьяну, и поэтому был наверху блаженства.

We three – that is, Sir Henry Curtis, Captain Good, and myself – went and sat by the wheel, and were quiet for a while.

> Мы трое – то есть сэр Генри Куртис, капитан Гуд и я – пошли и сели у штурвала.

“Well, Mr. Quatermain,” said Sir Henry presently, “have you been thinking about my proposals?”

> – Ну, мистер Квотермейн, – обратился ко мне сэр Генри после минутного молчания, – обдумали вы мое предложение?

“Ay,” echoed Captain Good, “what do you think of them, Mr. Quatermain? I hope that you are going to give us the pleasure of your company so far as Solomon's Mines, or wherever the gentleman you knew as Neville may have got to.”

> – Да, да! – повторил за ним капитан Гуд. – Что же вы решили? Надеюсь, вы примете участие в нашей экспедиции? Мы были бы счастливы, если бы вы согласились сопровождать нас не только до копей царя Соломона, но и вообще всюду, где мог бы оказаться джентльмен, которого вы знали под фамилией Невилль.

I rose and knocked out my pipe before I answered. I had not made up my mind, and wanted an additional moment to decide. Before the burning tobacco had fallen into the sea I had decided; just that little extra second did the trick. It is often the way when you have been bothering a long time over a thing.

> knocked [nɒkt] (knock)

> bothering ['bɒðǝrɪŋ] (bother)

> Я молча встал, подошел к борту и стал выколачивать трубку. Я не знал, что ответить, мне нужна была хотя бы еще минута, чтобы прийти к окончательному решению. И в то мгновение, когда горящий пепел блеснул в темноте, это решение было принято – я согласился. Так часто бывает в жизни: вы долго колеблетесь и не знаете, как быть, а в конце концов решаете вопрос в одно мгновение.

“Yes, gentlemen,” I said, sitting down again, “I will go, and by your leave I will tell you why, and on what conditions. First for the terms which I ask.

> – Хорошо, господа, – сказал я, садясь на свое место, – я согласен. С вашего разрешения, я расскажу вам, почему и на каких условиях я принимаю ваше предложение. Начну с условий.

# Примечания

1

I discovered eight varieties of antelope, with which I was previously totally unacquainted, and many new species of plants, for the most part of the bulbous tribe.-A.Q.

Я обнаружил восемь пород антилоп, которых мне никогда не приходилось встречать, и много разновидностей растений, главным образом из семейства луковичных. – А.К.

2

Зулусы – негритянское племя в Юго-Восточной Африке, достигшее большого могущества в начале XIX в.

3

Чака – король зулусов, живший в начале XIX в.

4

Король Чака запретил своим воинам вступать в брак; только ветераны могли брать себе жен, и притом столько, сколько каждый из них убил врагов в битвах.

5

Имеется в виду Капская колония.

6

Ветхий завет – большая часть Библии, священной книги христиан и иудеев.

7

Сборник баллад, написанных английским писателем Баргэмом (1788–1845) под псевдонимом Томаса Инголдзби.

8

Наталь – провинция в Южно-Африканском Союзе.

9

Ниггер – презрительная кличка негра, используемая расистами.

10

Кафры – устаревшее наименование юго-восточных африканских народов.

11

Бамангвато – название поселка в Земле Бечуанов.

12

Кап – сокращенное название Кейптауна.

13

Mr. Quatermain’s ideas about ancient Danes seem to be rather confused; we have always understood that they were dark-haired people. Probably he was thinking of Saxons. – Editor.

Представление мистера Квотермейна о древних датчанах кажется несколько туманным. Насколько нам известно, у датчан были темные волосы. Может быть, он имел в виду саксов. – Прим. англ. издателя.

14

Имеется в виду английская королева Виктория (1819–1901).

15

Десятая заповедь предостерегает людей от зависти.

16

She – имеется в виду корабль, в английском языке это слово женского рода.

17

Соломон (1020-980 до н. э.) – царь израильского народа.

18

Куду – винторогая антилопа.

19

Канна – южноафриканская, или лосиная, антилопа.

20

Машукулумбве – область, находящаяся в Южной Африке.

21

Suliman is the Arabic form of Solomon. – Editor.

Сулейман – по-арабски «Соломон». – Прим. англ. издателя.

22

Изанузи – знахарка.

23

Крааль – в Южной Африке название особого типа деревень: из ульеобразных хижин, окруженных общей изгородью.

24

Делагоа – порт и залив, находящийся на юго-восточном побережье Африки.

25

Кварта – 1,14 л.

26

Eu José da Silvestra que estou morrendo de fome ná pequena cova onde não ha neve ao lado norte do bico mais ao sul das duas montanhas que chamei scio de Sheba; escrevo isto no anno 1590; escrevo isto com um pedaço d'ôsso n' um farrapo de minha roupa e com sangue meu por tinta; se o meu escravo dêr com isto quando venha ao levar para Lourenzo Marquez, que o meu amigo – leve a cousa ao conhecimento d' El Rei, para que possa mandar um exercito que, se desfiler pelo deserto e pelas montonhas e mesmo sobrepujar os bravos Kukuanes e suas artes diabolicas, pelo que se deviam trazer muitos padres Far o Rei mais rico depois de Salomão Com meus proprios olhos vé os di amantes sem conto guardados nas camaras do thesouro de Salomão a traz da morte branca, mas pela traição de Gagoal a feiticeira achadora, nada poderia levar, e apenas a minha vida. Quem vier siga o mappa e trepe pela neve de Sheba peito à esquerda até chegar ao bica, do lado norte do qual està a grande estrada do Solomão por elle feita, donde ha tres dias de jornada até ao Palacio do Rei. Mate Gagoal. Reze por minha alma. Adeos. José da Silvestra. (Текст письма на испанском языке.)

27

Царица Савская – царица Савы – страны, по предположению, находившейся в Южной Аравии и всегда управляющейся женщинами; одна из многочисленных возлюбленных царя Соломона.

28

Баас – господин.

29

Имеется в виду смерть.

30

Ист-Лондон – порт в Южной Африке, на берегу Индийского океана.

31

Hottest month – в отличие от Северного, в Южном полушарии зимние месяцы считаются самыми жаркими.