Екатерина Терехова
Катя, прости

Жизнь – не только то, что человек прожил, но и то, что он помнит, и то, что он об этом рассказывает.

Габриэль Гарсиа Маркес

Когда я начала писать эту книгу, я хотела рассказать забавную историю взросления, но уже через месяц поняла, что пишу совсем иное. С каждой новой главой в памяти всплывали забытые, местами травмирующие фрагменты детства и картинка складывалась как пазл.

Эта книга получилась глубокой и местами тяжелой, она стала откровением, терапией, помогла разложить по полочкам и переосмыслить многие моменты личной истории и лучше понять себя.

Книга – не дневник, далеко не все события представлены в ней достоверно. Я, как автор, оставила за собой право внести коррективы в сюжетные линии, изменить имена героев, что-то намеренно недоговорить, о чем-то умолчать, а где-то добавить художественный вымысел.

Я хочу рассказать о детстве в эпоху лихих девяностых, о том, как получалось растить детей советским родителям, о жизни без социальных сетей, сотовых телефонов, шлемов и наколенников, а также о том, как порой было мучительно больно, смертельно страшно, чертовски обидно и ужасно интересно. На страницах этой книги развернется история о трудностях взросления, ошибках, ложных суждениях, непонимании и одиночестве, о равнодушии, шаблонном мышлении, о детской жестокости, насилии, о нежелании подчиняться, неумении просить о помощи и говорить о своих чувствах, о необходимости принимать сложные решения, о протесте против системы, подмене понятий, о дружбе, о доверии, о первой любви.

Начало

В пору молодости мама жила в маленьком уральском городке на границе России и Казахстана. Ее мать – моя бабушка – одна воспитывала двоих детей – девочку и мальчика, потому как мой дедушка встретил другую женщину и ушел из семьи.

Единственным развлечением в то время были танцы во дворце пионеров в пятницу вечером. Там мама и повстречала молодого кучерявого курсанта летного училища – моего папу. Они поженились, переехали жить в большой город, где жили папины родители, а спустя двенадцать лет на свет появилась я.

Папа впервые взял на руки маленький, сморщенный, синюшный, завернутый в теплое одеялко комочек весом менее двух кило и заплакал. Так началась моя жизнь…

Детство

Папа был старшим сыном в семье. К тому времени, как родилась я, младший сын бабушки успел сделать ее дважды бабушкой. Его дочери к тому времени были уже самостоятельными, ходили в школу и в постоянном внимании не нуждались. Мне досталась уже бывалая бабушка, пребывающая на пенсии, но достаточно молодая и бодрая, обладающая опытом и временем на мое воспитание. Лучшего и представить было нельзя.

По папиным рассказам, в молодости бабушка была натурой строгой и требовательной. Она работала на фабрике, управляла большим коллективом, где все ходили у нее как по струнке. Когда папа был еще школьником, бабушка устроила его работать на фабрику во время каникул. Денег она ему не заплатила, но зато купила новенький мопед. Вскоре прямо у нее на глазах папа, управляя мопедом, на полной скорости влетел в автобус. Отделался царапинами и бабушкиным испугом.

– Ох и ругалась она потом, – с улыбкой рассказывал папа.

Со мной бабушка была иной. Доброй, нежной, заботливой, все понимающей, принимающей и прощающей. Я ее очень любила. Бабушка была миниатюрной женщиной, ниже полутора метров, с возрастом она немного располнела. У нее были короткие волнистые волосы, которые торчали в разные стороны (по моде тех времен). Она красила седые волосы хной, отчего они приобретали огненно-рыжий оттенок.

Бабушка была теплая, мягкая и пахла печеньками. Я помню ее маленькие руки, сквозь которые просвечивали синие, ярко выраженные бороздки вен. Во время войны бабушка сломала оба запястья, после чего они неправильно срослись и выглядели немного кривыми, при этом она могла делать ими абсолютно все. Особенно ловко ей удавалось стряпать наивкуснейшее песочное печенье и лепить пельмени.

Бабушка была для меня тем человеком, с которым всегда спокойно, человеком, который никогда не осудит и не накажет, человеком, в которого хотелось уткнуться носом и с которым хотелось вести долгие душевные беседы. Она являлась воплощением любови, нежности, вседозволенности, с бабушкой можно было стоять на ушах и беситься, а вот дедушка казался полной ее противоположностью практически во всем.

Высокий, под два метра ростом, худощавый, с темными прямыми волосами и заплешиной на макушке, которую он прикрывал, зачесывая волосы набок, правда, это у него плохо получалось. Еще дедушка носил очки в роговой оправе. Баловаться с ним было нельзя, он делал серьезный вид и смотрел строго поверх очков своим обычным глазом и стеклянным. Они казались мне настолько одинаковыми, что я никогда не могла запомнить, где какой.

У нас даже была игра. Мы садились друг напротив друга и клали руки на стол. Ровно посередине дедушка помещал какой-нибудь предмет. Обычно игрушку или что-нибудь вкусненькое. Потом он закрывал ладонью один глаз, а я должна была понять, видит он меня или нет. Когда я говорила, что не видит, и тихо тянулась рукой за предметом на столе, дедушка свободной рукой внезапно хватал меня за руку. Я визжала от неожиданности и закатывалась хохотом. Затем он менял глаза, но все равно в нужный момент ловил меня за руку, а я опять визжала и опять хохотала.

Несмотря на свою напускную строгость и серьезность, все-таки дедушка был добрым.

Каждый вечер после работы папа забирал меня от дедушки с бабушкой, и мы вместе возвращались домой через поселок. Вообще вся моя детская логистика была связана с папой. Он отводил и забирал меня из садика, отвозил в школу, а вечером забирал от своих родителей. Когда мы с папой не спеша шли домой, он внимательно слушал мою детскую болтовню и учил контактировать с окружающим миром и животными. От бабушкиного дома до нашего пятнадцать минут пешком, но для ребенка пятнадцать минут – это бесконечно долго, а такая прогулка – настоящее путешествие. Из этих прогулок я, ни разу не видевшая деревни, узнала, как кусается гусь и клюется петух, какие забавные цыплята, как они быстро могут бегать и плохо пахнуть, какая большая корова и красивая лошадь и почему к ним не стоит подходить сзади.

Тогда для маленькой Кати папа был самым близким и самым любимым человеком на свете. А мама? А мама всегда была чем-то занята.

Пока я не родилась, папа был летчиком (он часто рассказывал мне о том периоде своей жизни, и глаза его светились от счастья). Он окончил с отличием летное училище и летал на кукурузниках – опылял поля от вредителей, поливал, пожары тушил. В общем, опыт его активно применялся в сельскохозяйственной авиации. Какое-то время летал на вертолете, его даже хотели призвать на контрактную службу в Афганистан в начале войны, но папа отказался. А потом родилась я, и папа решил, что время, проводимое с дочкой, ему дороже самолетов.

Когда мне было четыре, по выходным мы с папой часто ездили или ходили пешком к его друзьям или приглашали его друзей к себе домой. Они вместе с папой выпивали, закусывали и становились веселыми. Я крутилась где-то рядом, таская со стола что-нибудь вкусненькое. В промежутках между застольными ритуалами все пытались как-то развлечь меня. Играли со мной в догонялки, прятали в кулаки конфетки, чтобы я угадывала, щекотали и подбрасывали в воздух. Последнее мне не нравилось. Я визжала от страха, а взрослые думали, что от веселья, и продолжали меня кидать к потолку. Мне же каждый раз казалось, что либо я вот-вот узнаю, какой потолок на ощупь, либо подвыпивший дядя Вова подкинет меня вверх, а поймать не успеет и я узнаю, какой на ощупь пол. Впрочем, какой на ощупь пол, я знала и без того, а потому очень не хотелось, чтобы дядя Вова меня случайно не поймал. Эти мысли приводили меня в ужас, я визжала еще громче, а папа с друзьями еще громче хохотали.

Когда все расходились, мы с папой тоже шли домой. Мне хотелось побыть одной, пьяный папа мне казался противным, от него плохо пахло, и вел он себя как-то неуклюже, он же, наоборот, всячески стремился продолжить со мной общение, игры и шутки.

– Мама, скажи ему, пусть отстанет от меня, – говорила я и бежала к маме за помощью.

– Ну что ты шарахаешься все? – сердито говорила мама, глядя на папу. – Напился, так иди спать ложись.

В такие моменты папа обижался на меня и называл предательницей, а потом со словами «все вы бабы заодно» уходил спать.

Наутро у папы сильно болела голова, и он ходил мрачнее тучи, поэтому я старалась не попадаться ему на глаза и не создавать шума. Потом выходные заканчивались, и все было как раньше. Папа опять становился прежним – добрым, любящим, заботливым, самым лучшим.

Мамы в моем раннем детстве было катастрофически мало. Сначала она долго и тяжело приходила в себя после моих родов, затем перенесла несколько серьезных операций. Она подолгу находилась в больницах, папе приходилось работать, и труды моего воспитания лежали на плечах бабушки – папиной мамы. Вторую свою бабушку – мамину маму – я знала плохо. Она жила в другом городе, потому виделись мы редко. Маминого папу я вообще не помню, он умер, когда мне было четыре, кажется, я его и не видела ни разу.

Летом мама брала на работе отпуск, и мы приезжали к бабушке – маминой маме. Это, наверное, единственное, что мы делали вместе с мамой, а не с папой, он обычно с нами не ездил. Мамина мама была другая, какая-то ненастоящая бабушка, от нее не веяло теплом, не пахло выпечкой, к ней не хотелось прижаться. Она была строгая, серьезная и постоянно грустная, с ней многое было нельзя – баловаться, громко кричать, просто так смеяться, бегать, прыгать, потому что «под нами живут люди и им не нравится, когда кто-то, как слон, скачет по их головам». Мне разрешалось только тихонечко сидеть, чтобы никому не мешать, и молча играть теми игрушками, которыми разрешила играть бабушка, или теми, что мы с мамой привезли из дома.

Бабушка жила на пятом этаже старой хрущевки – две комнаты и малюсенькая кухонька. В квартире, пропахшей старостью, всегда царила чистота. Все вещи были аккуратно сложены и расставлены по своим местам, на полу ковры и вязаные дорожки, на каждом стульчике – вязаная подушечка, на столах, кровати и даже на телевизоре – кружевная салфеточка. В серванте за стеклом стояли красивые кружечки, изящные статуэточки и шкатулочки с бусами, но трогать все эти сокровища мне категорически запрещалось, и даже смотреть на них можно было только издалека.

– Ты все поняла? – строго глядя на меня, спрашивала мамина мама.

– Угу, – тихо отвечала я, покорно опустив голову и разглядывая свои пальцы на ногах.

А когда бабушка с мамой выходили из комнаты, я тихонечко подходила к серванту и, прижавшись лбом и ладонями к стеклу, пыталась разглядеть лица миниатюрных фарфоровых балерин. Я давала им имена и представляла, как они кружатся в танце, как ходят друг к другу в гости, какие фантастические истории происходят с ними. Но бабушка возвращалась в комнату, и вся магия улетучивалась.

– Сколько раз тебе повторять, – повторяла она, – не прикасайся к стеклу, после тебя остаются эти ужасные жирные пятна.

– Угу, – опять виновато говорила я, опустив голову и пытаясь проковырять дыру в ковре большим пальцем ноги.

Находясь в гостях у бабушки, мы с мамой постоянно куда-то ходили: то на рынок за продуктами, то на ярмарку, а чаще всего ездили на бабушкину дачу собирать ягоды и полоть грядки. По правде говоря, полола только мама, я же играла в земле, делая из веточек и цветочков импровизированных кукол и строя им домики из листиков и травинок, или выискивала старые вещи, доживавшие свой век на даче под толстым слоем пыли.

Моим самым ценным сокровищем были найденные на чердаке часы с кукушкой в виде домика. Механизм часов был сломан, и кукушка больше не куковала, навечно запертая в своей темнице.

Несколько поломанных алюминиевых вилок, пара разодранных в кровь рук – и кукушка на воле. Недоумение в глазах мамы.

– Ну и зачем ты это сделала? Вредительство одно от тебя, – глубоко вздохнув, заключила мама и вернулась к грядкам.

– Зато теперь кукушечка на воле будет жить, – говорила я тихим расстроенным голосом себе под нос, но мама меня уже не слышала.

В общем, занятие на даче я находила для себя всегда, но ездить туда, а точнее ходить пешком, потому что дача была недалеко от дома, мне не нравилось катастрофически. Я закатывала такие истерики, что прохожие оборачивались и, как принято было в советские годы, каждая вторая тетушка считала своим долгом остановиться и сказать: «Фу, какая девочка плохая, как тебе не стыдно, вот сейчас дядю-милиционера позову, заберет тебя».

Я зареванными глазами смотрела на маму, ища поддержки, но мама вставала на сторону тетенек, она совсем не прочь была отдать меня дяденьке-милиционеру, от этого истерика моя только набирала обороты.

– Да что ты постоянно так орешь? – недовольно спрашивала мама. – Каждый день ходим на дачу, и всегда одно и то же, в городе надо было оставить, не возьму с собой больше, – сердито добавляла она, как будто не мне, а какому-то невидимому собеседнику, и тянула меня за руку к пешеходному мосту через речку. Я упиралась ногами и пыталась сопротивляться, но мама была сильнее.

Причиной всех моих «показательных выступлений» служил мост. Обычный подвесной пешеходный мост. Он соединял два берега реки и представлял собой значимую пешеходную артерию для города. С одной стороны город, с другой – дачный кооператив и поселок. Мы с мамой каждый день ходили по нему на дачу и обратно.

Мост вызывал у меня ужас. Мало того что он постоянно раскачивался на ветру, так к тому же еще каждый сделанный шаг по нему создавал дополнительные колебания, от которых мое легкое детское тельце подбрасывало в воздух. Невозможно было пройти по мосту так, чтобы кто-нибудь не шел тебе навстречу или не подгонял сзади. Мне постоянно хотелось вцепиться в опору, но расстояния между ними были очень большими для пятилетки, а натянутые в качестве поручня канаты – слишком высокими. Держаться я могла за канат только с одной стороны, взяться одной рукой справа, а второй слева, чтобы идти посередине, сохраняя равновесие, не представлялось возможным, размаха рук не хватало.

Идя по деревянному мосту, мама крепко держала меня за руку и фактически тащила. Каждый шаг давался мне с трудом, и я все делала медленно, преодолевая страх. Мама злилась. В некоторых местах доски были сломаны посередине или вообще отсутствовали, поэтому приходилось перешагивать через бурлящую внизу пропасть, это еще более затрудняло движение. Я все время представляла, что наступаю на доску, она переламывается от моего веса, и я лечу вниз, в черную мокрую бездну, торчащая из воды трава хватает меня за руки, за ноги и тянет на дно. Я представляла эту картину и начинала задыхаться по-настоящему. Мама продолжала злиться, тянуть меня вперед и ругаться.

Я просила маму не ходить по мосту, потому что боюсь.

– Давай лучше по тому пойдем, где машины ездят, – просила я.

Это был крюк в несколько километров, и уставшей маме не хотелось тратить дополнительные усилия из-за капризов пятилетки, тем более капризы шли один за другим нескончаемым потоком.

– Не выдумывай, это всего лишь мост, – отмахивалась мама и продолжала ежедневно таскать меня туда и обратно.

С мамой мы никогда не были близки, она просто отказывалась меня слушать и всегда поступала так, как сама считала правильным.

– Ты должна понять маму, маме тяжело, маму надо жалеть, маму надо слушать, – твердили в мои детские уши все кому не лень.

– Но я же тоже чего-то хочу, – отвечала на это моя детская непосредственность.

– Ты ребенок, чего ты можешь хотеть? Конфетку? Мороженку? Мама взрослая и лучше знает, что тебе нужно, вырастешь, еще спасибо скажешь, – потрепав меня за щеку, поучала соседка тетя Таня.

Всю жизнь мне казалось, что мы с мамой говорим на разных языках. Она жила в каком-то своем мире, всеми силами стараясь дать мне все самое лучшее – дорогие вкусные конфеты, нарядное заграничное платье или модную игрушку, которую достать было практически невозможно. Взамен требовалось быть хорошей девочкой и вести себя как взрослая.

– Разве я многого у тебя прошу, посиди спокойно, не балуйся, все устали, это не повод так себя вести, – говорила мама спустя час тряски в пыльном, душном рейсовом автобусе. – Уже половину проехали.

– Половину? Только половину?

И я снова закатывала истерику.

Школа

Белый бантик в волосах, белый фартучек, белые гольфы, красное платье и букет гладиолусов, а рядом со мной нарядная и красивая мама – так мы стояли на первой в моей жизни школьной линейке. Все дети вокруг, как один, были в коричневом или черном, и только я в красном, но ничего плохого я в этом не находила, наоборот, так я чувствовала себя особенной, более значимой.

Уже через месяц я сидела на диване за журнальным столиком и старательно выводила в тетрадке красивые буквы, когда вместо любимых бабушкиных сериалов все телевизоры страны показывали «Лебединое озеро». По центру Москвы ехали танки и стреляли в Белый дом. Папа часто курил и чаще прежнего смотрел новости, хотя мне казалось, что чаще смотреть их просто невозможно.

Семейные вечера у нас проходили всегда одинаково: каждый раз после ужина мы всей семьей садились перед телевизором, у которого было шесть каналов – Первый, Второй и еще какие-то, которые либо показывали плохо, либо не показывали вообще. А первый и второй каналы вместо развлекательных, познавательных передач каждый день транслировали криминальную хронику.

– Нам обязательно это смотреть? Я хочу мультики, – говорила я.

– Нет, мы будем смотреть новости, я хочу знать, что творится в нашей стране и мире, а мультики ты и так уже видела, – отвечал папа, указывая пальцем на целых пять видеокассет с мультиками и продолжая с серьезным видом листать газету.

Так и получалось, что каждый вечер я играла в куклы под сообщения о кровавых убийствах, найденных изувеченных останках, взорванных машинах, стрельбе, грабежах, разбое и насилии. Это было своего рода обыденностью.

Когда я училась в младших классах, дедушка каждый день забирал меня из школы. У него были ботинки с металлическими набойками, они стучали громко-громко. Забавно, я всегда слышала издалека, что за мной идет мой дедушка. Он забирал меня из школы, и мы на трамвае ехали к нему домой. Я делала у них с бабушкой уроки, играла, пекла с бабушкой печенье и смотрела ее сериалы, которые мне казались ужасно скучными.

С дедушкой было интересней. С юности он увлекался фотографией, и у него было много различной техники, бутылочки с реагентами, фотобумага. Он проявлял пленку в ванной, там же на веревочках сушились готовые снимки. Я любила закрываться с ним в ванной и в полумраке, замерев от любопытства, смотреть, как творится волшебство.

Много лет прошло с тех пор, но в маленькой комнатке без окон под самой крышей нашего дачного домика хранятся огромные чемоданы фотографий из папиного детства и юности, моего детства, с наших совместных поездок на море, семейных посиделок. Дедушка любил фотографировать людей. И теперь с черно-белых снимков смотрят на меня счастливые молодые лица людей, которых я не знаю или уже не помню.

До пенсии дедушка работал инженером, и дома у него хранились всякие разные инструменты для черчения. Линейки, циркули, ручки. У дедушки был красивый каллиграфический почерк, и он любил писать перьевыми ручками. Меня он тоже учил. Но как бы я ни старалась, получалось так себе. Кривенько, корявенько и всегда с кляксами. Я психовала, а он смеялся и говорил, что на все нужно время и тренировка. А потом дедушка умер, а я так не научилась красиво писать.

Дедушка умер, когда мне исполнилось девять. Четвертого июля, на третий день после моего дня рождения. Я была в летнем лагере, но хорошо запомнила то необычное утро.

Семь утра. Я вышла на улицу. Сосновый лес кругом, туманно, зябко, сыро после дождя. Всю ночь по крыше домика барабанил дождь и закончился уже перед самым рассветом. Я вышла на улицу и удивилась тому, как много ворон сидит на ветках деревьев. Они были повсюду, куда ни глянь. Идти по улице было как-то страшно, детская фантазия рисовала картинки из фильмов ужасов, как стая ворон-людоедов нападает на людей и обгладывает до косточек. Даже фильм такой был, не помню названия. И я шла не дыша, ступала медленно и аккуратно, стараясь не создавать шума, чтобы не обратить на себя внимание этих черных монстров, а как вышла на центральную асфальтированную дорожку, которая вела прямиком к дверям столовой, побежала так быстро, как никогда не бегала. Было страшно до чертиков.

Кто-то из взрослых в столовой сказал: «Дождь, туман, столько ворон, похоже, что умер какой-то хороший человек». Я почему-то запомнила эту фразу, хоть она и показалась мне нелепой. Ну как дождь, туман и вороны могут быть связаны со смертью человека?

В то утро дедушка сделал свой последний вздох и умер. Бабушка рассказывала потом, что он до последнего ждал, что я приеду, что родители заберут меня из лагеря в день рождения и мы приедем к ним с бабушкой, но родители этого не сделали. Ни в день рождения, ни после. Я не приехала, а он не дождался…

Сколько я себя помню, маминым любимым занятием было сравнить меня с кем-то.

– Вон, посмотри, Настя – дочка соседки тети Гали – ненамного тебя старше, а уже какая умница! Смотри, как она аккуратно на велосипеде катается, год назад его купили, а он все как новый, а еще она уборку дома сама делает, посуду моет, вон какая молодец, бери с нее пример, – говорила мама. – А ты лентяйка и раздолбайка, вещи за собой убрать не можешь, ходим запинаемся, велосипеду новому меньше месяца, а у него колесо восьмеркой, думаешь, мы тебе каждый месяц новые велосипеды покупать будем? Научись ценить то, что имеешь, и бережно к вещам относиться.

Я стояла перед мамой, шмыгая носом и растирая по щекам слезы, чувствуя себя глубоко несчастной и виноватой, опустив голову в пол и разглядывая свои синие, ободранные коленки, еще болели руки и где-то в ребрах. В руках у меня был изувеченный велосипед.

А каких-то тридцать минут назад я в своем полном детском восторге мчалась по двору вдоль дома за большой черной машиной. Машина ехала все быстрей и быстрей, и я тоже. А потом она резко затормозила перед глубокой ямой, а я нет.

«А вдруг этот злой дяденька, который громко кричал на меня, когда я убегала, узнает, где я живу, придет и все расскажет маме, тогда она меня точно убьет», – в ужасе думала я и чувствовала себя еще более несчастной.

– Вон, посмотри, Игорь, – в очередной раз приводила яркий пример мама, – сын тети Тани, родной сестры нашего соседа дяди Вовы, на одни пятерки учится, он школу с отличием окончит, на работу хорошую устроится, а ты – двоечница. Куда тебя возьмут? Будешь вон полы в подъезде мыть…

– Почему ты меня постоянно с кем-то сравниваешь? – обиженно хмуря брови, спросила я.

– А что такого? Я тебе наглядный пример привожу, чтоб ты знала на кого равняться, – обиделась, в свою очередь, мама.

«Мама меня очень любит и желает только добра, – мысленно говорила я своему отражению в зеркале, чистя зубы перед сном. – А я не оправдываю ожиданий, поэтому мама всегда мной недовольна. Я плохая дочь!» – и шла спать, думая о том, как бы угодить своей постоянно уставшей и недовольной маме.

Когда папа ушел из авиации, он стал учителем. Он учил мальчишек и девчонок 10–11 классов устройству грузового автомобиля, как им управлять, что может сломаться и как это починить. Они изучали правила дорожного движения и учились ездить на настоящих грузовиках, а окончив школу, вместе с аттестатом получали права категории С.

Папин учебный класс находился вне школы. Это была небольшая одноэтажная постройка рядом, фактически обычный гараж, просто очень большой. В нем стояли настоящие грузовики и легковушки. А еще здесь же располагалась автомастерская, где машины разбирали и чинили.

По всему гаражу были разложены детали автомобилей – разобранные двигатели, коробки передач, всякие пришедшие в негодность трубки, подшипники, шестеренки, амортизаторы. То тут, то там валялись грязные промасленные тряпочки, которыми протирались различные агрегаты автомобиля, стояли канистры с отработанным маслом или еще какими-то жидкостями. Здесь всегда было грязно, пахло машинным маслом и бензином, как и папины руки.

Неприметная дверь с торца гаража вела в учебный класс, отгороженный глухой стеной. С виду это был самый обычный класс, как в школе, – большое, ярко освещенное, просторное помещение, где рядами стояли парты и стулья, напротив располагался учительский стол, а за ним большая школьная доска. На стенах и над доской висели различные плакаты с учебным материалом, вдоль стен на отдельных подставках стояли макеты деталей автомобиля в полную величину в разрезе – наглядные пособия.

Надо ли говорить в этой ситуации, что за руль я села достаточно рано. Папа говорит, что я начала водить раньше, чем ходить, но я думаю, езда на коленках – это все-таки немного другое.

Мне было лет семь, когда я впервые самостоятельно села за руль автомобиля. И это был грузовик – ЗИЛ какой-то там. Обучение мое происходило где-то в лесополосе, где я не смогла бы причинить вред ни случайному прохожему, ни чьему-либо имуществу. Ну и папа был рядом и контролировал меня вторым комплектом педалей, обязательным для учебного автомобиля.

Уроки наши были нечастыми, но в восемь лет я спокойно трогалась с места, ехала, поворачивала и разворачивалась, парковалась, останавливалась и выполняла все фигуры автодрома на грузовом автомобиле. Папа периодически прикрикивал на меня, но в целом был мной доволен.

После дедушкиной смерти обязанность отвозить меня домой легла на папу, ведь мы с ним трудились в одной школе.

Я подросла, и больше не было необходимости оставлять меня с кем-то, теперь я могла спокойно находиться дома одна, но все равно после уроков я просила папу отвезти меня к бабушке. Да и сама часто бегала к ней в гости, одна или с подружкой. Просто так. Внезапно. Без предупреждения. На чай с печеньем или пельмешки, чтобы сидеть вместе на крохотной кухне и слушать в сотый раз рассказы о бабушкиной молодости, прижиматься к ее мягкому телу и вдыхать запах выпечки, которой она всегда пахла. Она окутывала меня любовью, которой мне так не хватало от мамы.

Уроки в начальной школе всегда заканчивались раньше папиных, поэтому я часто прибегала к нему после занятий и играла с мелкими деталями автомобиля, которые вытаскивала из наглядных пособий, пока папа не видит, или молча сидела на задних партах, рисуя в тетрадке цветными карандашами, которые всегда находились у него в столе.

Когда он вел урок, всегда был таким важным, серьезным, надевал пиджак и брюки, брал в руки указку, ходил по кабинету, показывая всякие штуки и объясняя для чего они нужны. Ученики его внимательно слушали и постоянно что-то записывали. Я тоже слушала, недолго, мне были непонятны слова, которые папа постоянно повторял, – коленвал, подшипник, клапаны, поэтому быстро становилось скучно, и я возвращалась к своим детским делам.

После того как папины уроки заканчивались, начинались практические занятия – кто-то из учеников садился за руль грузовика, папа садился рядом, и под его внимательным руководством мы трогались с места. Во время движения мне запрещалось баловаться, я должна была сидеть очень тихо, не болтать и не крутиться, чтобы не отвлекать ученика от ситуации на дороге.

И я молчала. Честно говоря, мне никогда даже не хотелось ни говорить, ни шевелиться. Папа во время практических занятий был очень строг, он ругался, когда ученик что-то делал не так, заставлял его останавливаться, пересказывать ситуацию, которая произошла на дороге, рассказывать, что было неправильно и как должно быть правильно. И мы не трогались с места, пока ситуация не была полностью разобрана и ученик не ответил на вопросы. В общем, во время этих практических занятий я боялась папу.

До шестого класса я училась в гимназии, где из одаренных детей одаренных родителей стремились сделать выдающихся ученых, двигателей технического прогресса, деятелей искусств и будущих политиков. И я гармонично развивалась наряду с гениями и детьми богатых родителей.

Когда я перешла в шестой класс, папа уволился из «школы для одаренных детей» и устроился инструктором в обычную автошколу, и внезапно оказалось, что возить меня в такую даль мало того что некому, так еще и некогда, а забирать и подавно. Так я попала в самую обычную среднюю школу возле дома, где стала учиться в самом обычном общеобразовательном классе.

На первый урок в своей новой школе я опоздала, учительница русского языка, очень неприятная тетка, остановила меня возле доски и устроила мне допрос с целью познакомить класс с новой девочкой. Где училась? Зачем перевелась? Что знаешь? Что умеешь? Чем увлекаешься? И прочие раздражающие вопросы, на которые я старалась ответить максимально кратко.

Пока учительница пыталась выжать из меня хоть какую-то информацию, я водила взглядом по классу в поисках знакомых лиц. Оно нашлось быстро. На первой парте прямо напротив меня сидела девочка из соседнего двора, с которой мы раньше время от времени вместе играли в песочнице, звали ее Лерочка. Лерочка меня сразу узнала.

– Привет, – беззвучно сказала я ей, пока учительница продолжала допрос.

– Привет, – так же беззвучно ответила Лерочка, и так началась наша многолетняя дружба.

Школа, в которую я теперь ходила, была через дом от нашего. Очень удобно, ехать никуда не нужно, и я могла ходить самостоятельно. За школой располагалась замороженная стройка – две свечки в шесть и девять этажей и что-то напоминающее подземную стоянку или будущую торговую площадку, соединяющую два этих здания, а сразу за стройкой лесочек и речка – место довольно тихое в сравнении с двором.

Утром и вечером жители близлежащих домов выгуливали там собак, в жаркие летние выходные на берегу речушки жарили шашлыки, щедро заливая их алкогольными напитками, а потом шли купаться.

Все остальное время лесок был пристанищем прогуливающих школу подростков, которые, прячась от взрослых, учились курить сигареты и пить алкоголь, копающихся в грязи, барахтающихся у речки или рыскающих по кустам малолеток в поисках сокровищ, которым по какой-то причине наскучили дворовые игры, ну и, разумеется, бомжей, которые бухали на небольших полянках и там же дремали, пригревшись на солнышке.

Недалеко от нашего дома на берегу реки находился сливной коллектор – большая бетонная труба, торчащая из земли, вход в нее был намертво закрыт решеткой. Весной или после обильных дождей к трубе постоянно намывало всякий мусор. Здесь можно было найти кошельки и сумки уже без денег, трупы птиц, мышей и мелких животных, а еще отрубленные пальцы и прочие человеческие останки. Местные мальчишки ковырялись в этом мусоре в поисках утраченных кем-то ценностей и кидались камнями в жирных крыс, всегда копошившихся неподалеку от дохлятинки. Когда им доводилось случайно выловить какой-нибудь палец, молва об этом сразу же разносилась по всем дворам, собиралась толпа зевак, приезжала милиция, что-то осматривала, записывала, забирала находку и уезжала. И все расходились по дворам, продолжая мусолить эту тему еще несколько дней.

Однажды в каникулы мы играли с подружкой во дворе, когда прибежал кто-то из ребят и сказал, что на школьном дворе нашли человеческую голову, завернутую в пакет.

– Как интересно! Пойдем смотреть! – мы тут же вскочили и, побросав игрушки, помчались на школьный двор.

Мальчишки, играя на берегу реки, нашли какой-то замотанный пакет и начали пинать его друг другу, как импровизированный мяч, перемещаясь вместе со своей находкой в сторону школьного стадиона. Пакет постепенно рвался и начинал источать зловоние. Когда мальчишки поняли, что это, разбежались по домам, чтоб от родителей не влетело, а голова в пакете так и осталась лежать посреди стадиона, пока ее не нашел гуляющий с собакой взрослый и не позвонил куда следует.

Естественно, голову нам никто не показал. Как ни старались мы подобраться к ней с разных сторон, попытки не увенчались успехом. А еще какой-то строгий дядька в форме сердито посмотрел на нас и шикнул: «Брысь отсюда, детвора, нечего вам здесь глазеть».

Мы разбежались, но украдкой наблюдали издалека. Куча машин, толпа зевак, люди в форме, расхаживающие тут и там, – страшно интересно. Я не думала тогда о смерти как о чем-то ужасном, не могла сопоставить живого человека и воняющий мешок. Эти объекты находились в разных реальностях, мне было просто интересно, необычно и очень любопытно.

Мое детство пришлось на девяностые, когда в соседних дворах убивали людей, взрывали машины, поджигали квартиры, когда по вечерам под мостом или на пустыре возле речки собирались толпы людей и устраивали бойню за то, что кто-то кого-то грубо обозвал. Люди дрались до смерти, устраивали кровавую резню просто за идею, потому что был какой-то повод, потому что какой-то уважаемый человек сказал им «фас». Мы потом бегали смотреть на последствия разборок, сразу, как только слухи разносили по округе новости о случившемся. Интересно было разглядывать пятна крови на асфальте, а если доводилось увидеть хоть краешком глаза, хоть вскользь безжизненную руку, случайно выпавшую из черного плотного пакета, – накатывал восторг. Это ж прямо как в кино! Кадры из «Бандитского Петербурга» оживали здесь, на наших улицах, и жизнь казалась нам захватывающим боевиком.

Зимой либо в период осенне-весенних холодных дождей и ветров, когда находиться на улице долго было крайне неприятно, все постоянные обитатели речного берега перебирались на заброшенную стройку, и жизнь начинала кипеть уже там.

У местных бомжей были свои обжитые квартиры, обустроенные принесенными с помойки диванами, матрасами, столами и прочей домашней утварью. В бочке в центре комнаты, а порой и просто на бетонном полу полыхал костер, дарующий свет и тепло зимними вечерами.

Мы, будучи в то время уже семиклассниками, тоже частенько бывали на стройке – прогуливали там школу, играли в прятки, казаки-разбойники, пережидали непогоду, учились курить. Квартиры бомжей старались обходить стороной, выбирая для игр другие этажи, или же уходили в соседнее здание. В общем, мы не мешали им, и за это они не трогали нас. Такой негласный симбиоз детей с бомжами.

Когда я перешла в девятый класс, девочка-пятиклассница, играя с друзьями на стройке, упала с балкона третьего этажа на торчащую из земли арматуру и умерла. Эта трагедия вызвала резонанс, и стройку обнесли глухим забором, поставили круглосуточную охрану и запустили на территорию стаю собак. Больше там никто не играл.

Лето в деревне

Лето после седьмого класса мы с Лерочкой и ее старшим братом Данькой провели в деревне. Лерочкины родители купили там домик и на лето отправили детей туда, а заодно уговорили моих родителей сделать то же самое.

– Девчонки в городе все время вместе, так пусть и туда вместе едут, – сказал Лерочкин папа, и мои родители согласились.

В деревне для нас было настоящее раздолье. Мы все время проводили на улице – ходили в лес за ягодами, бегали купаться на карьер, катались на велосипеде по полям и лесам. Я перестала наконец бояться гусей и петухов, из-за чего первое время надо мной потешались местные.

Питались мы тоже по-деревенски. Творог, сметана, яйца – стандартный набор, который мы ежедневно покупали у местных жителей, а блины и оладушки готовила Лерочкина бабушка. После деревенской диеты в город я вернулась той еще булочкой – на радость маме.

Дом Лерочкиной бабушки был на другом конце деревни, поэтому мы хоть и были под ее присмотром, но не таким чутким, как хотелось бы родителям. За нами неустанно следил лишь Данька, ему тогда исполнилось шестнадцать, и два терьера – Шери и Дига.

Шери была уже старенькой, но доброй и очень ласковой собачкой. Тем летом она родила щеночка, с которым мы возились все свободное время.

Дига – молодой и сильный, настоящий сторожевой пес. Весил как здоровый мужик, да и ростом в стойке на задних лапах не уступал. Ел этот монстр тазиками, которые нам велено было таскать ему каждое утро до завтрака.

– Сам не поешь, а охрану покорми, мало ли что он вычудить может, – говорил Лерочкин папа.

Своих пес не трогал – тонкости строгой дрессировки, а вот с чужими не церемонился, поэтому все деревенские старались обходить наш дом стороной.

Мы кормили пса как придется. Он послушно терпел голод и с благодарностью уплетал долгожданную похлебку, никогда не жаловался и продолжал вилять хвостом, даже если, еле продрав глаза ближе к полудню, мы шли в огород чистить зубы вместо того, чтобы варить своей охране тазик еды.

Очередным голодным утром пес не выдержал, перемахнул через забор и отправился по зову носа. Нос привел его на скотобойню, откуда Дига стащил тушку теленка, а затем как ни в чем не бывало вернулся домой. Несколько дней пес питался своим трофеем, а от нашей каши отказывался, что неудивительно.

Когда приехал в деревню Лерочкин папа, его уже поджидал сюрприз. Местные жители долго ругались, а он слушал с серьезным видом и кивал. Придя домой, он потрепал пса по голове и назвал «добытчиком». А нас троих усадил на диван и в течение часа, расхаживая по комнате, рассказывал нам об ответственности, о дрессировке, о режиме дня, о халатности и возможных последствиях, затем строго наказал ни в коем случае не забывать кормить собаку, делать это каждый день в одно и то же время и в достаточном количестве. Мы молчали, слушали и в нужный момент кивали.

Все лето Данька кормил пса и воспитывал нас с максимально возможной строгостью, прилетело-то ему, как самому старшему. Он устраивал нам словесную порку каждый раз, когда мы возвращались домой чуть позже установленного времени, поэтому мы старались не опаздывать.

Дабы отучить нас ругаться матом, за чем мы были случайно замечены, Данька накормил Лерочку стиральным порошком. Лерка обиженно прополоскала рот водой, плюясь пузырьками, но не сказала ни слова.

Настала моя очередь. Ко мне такие меры применять было нельзя, я все же не кровная родственница, и меня Данька решил закрыть в сарае, чтобы посидела в темноте с мышками и пауками и подумала о своем поведении.

Он вытащил меня во двор, открыл дверь маленькой, темной, без окон, грязной сарайки, заваленной всяким ненужным хламом. Свет в нее попадал лишь через открытую дверь и щели в потолке и стенах. Жуткое помещение. Я сопротивлялась как могла. Растопырив в стороны руки и ноги, я уперлась ими в дверной проем и истошно орала на весь двор. Данька пытался впихнуть меня внутрь и тоже орал на меня. Дига громко лаял и прыгал рядом с нами. В очередном прыжке пес вцепился зубами в мою ногу.

Боль и страх сковали меня, и я резко замолчала. Данька тоже испугался и перестал толкать меня в дверь. Дига взвизгнул, заскулил, поджал хвост и убежал прочь, спрятавшись от гнева хозяина.

– Что с ногой? – испуганно спросил Данька.

– Болит, – еле сдерживая слезы, выдавила я.

– Покажи.

Я задрала платье и, отвернувшись в сторону, обнажила покусанную ляжку. Данька долго осматривал укус.

– Что там? Страшно? – нетерпеливо поинтересовалась я.

– Жить будешь, – с улыбкой ответил Данька.

Я повернула голову и взглянула на свою ногу. На ней красовался ало-синий след собачьих зубов. Крови не было. Я посмотрела на Даньку, как бы говоря: «Ну и зачем тогда было так долго пялиться на мою ногу?»

– Пойдем в дом, – сказал он уже с серьезным видом и пропустил меня вперед.

Пес лежал под навесом для машины, забившись под кучу строительного мусора и закрыв лапами морду. Я остановилась, посмотрела на собаку и повернулась к Даньке.

– Он мог до кости прокусить?

– Мог, – проговорил Данька и открыл передо мной дверь.

Мы зашли в дом, единогласно решив при собаке вести себя более сдержанно. На этом воспитательный процесс был окончен.

Дом наш стоял на горке, а огород спускался в низину, потому, выходя утром в огород, чтобы умыться и почистить зубы, можно было обвести взглядом все свои владения, а также поле за забором, лесочек за ним и автомобильную трассу, петляющую вдалеке. По этой трассе приезжали машины в деревню, и если мы видели, что какая-то машина проехала по дороге и скрылась за лесочком, то возле нашего дома, учитывая все неровности, ухабы и отсутствие должного дорожного покрытия, у нас в запасе было примерно полчаса, до того как автомобиль припаркуется у наших ворот, о чем сообщал своим громким лаем Дига.

Несколько раз нас выручало такое удачное расположение дома, и, чистя утром зубы, разглядывая заросшие сорняком картофельные плантации, за которыми нам велено было приглядывать, мы случайно замечали мелькнувший вдали знакомый автомобиль.

Дальше все было как на автомате. Одна – моет посуду, собирает разбросанные вещи. Вторая – заправляет кровати, выметает из дома трупы мух и прочих насекомых. Третий – собирает и выбрасывает мусор и кормит собак. Затем мы прямо в пижамах мчались в огород и быстренько наводили там марафет – дергали сорняковую траву, доходившую нам до ушей. Наконец, услышав лай собаки, мы втроем, нацепив улыбки, бежали встречать родителей, рассказывали наперебой, как у нас все дружно и слаженно, ели привезенные вкусняшки, а после их отъезда делили карманные деньги и расходились по своим делам.

В отсутствие родителей Данька следил, чтобы мы не шлялись по ночам, смотрел, с кем мы гуляем, и проводил с этими мальчиками ознакомительные беседы. Иначе говоря, чтобы стать нашими с Лерочкой друзьями, нужно было пройти фейсконтроль и собеседование.

В остальном Данька был обычным шестнадцатилетним мальчишкой, и заботили его обычные шестнадцатилетние увлечения – погулять с девочками, погонять по деревне и ее окрестностям на машине и покатать девочек, а также тусовки с друзьями и прочие забавы подростка. Обычно ему не было до нас никакого дела, и игры в старшего брата – воспитателя имели скорее спонтанный, чем регулярный характер.

Мы с Лерочкой, в свою очередь, старались не конфликтовать с ним, делая вид, что слушаемся беспрекословно, прямо как родителей, а стоило ему отвернуться, творили что хотели.

В разгар сбора яблочного урожая договорились мы с местными мальчишками идти ночью в сад на окраине деревни тырить яблоки. Своих яблок у нас не росло, у бабушки были кислые, а тут красивые, сладкие, а от того, что чужие, они становились аж сахарными.

Хозяева сада жили в городе, а в деревне бывали наездами, но тырить яблоки мы все же решили ночью, так интересней и без лишних глаз. Данька еще днем заподозрил, что мы что-то задумали, поэтому, чтобы расстроить наши планы, устроил тусовку с друзьями на улице возле ворот. Пройти мимо незамеченными не получалось, а других выходов не было. Других известных ему выходов.

Мы с Леркой громко объявили друзьям, что идем домой спать. Попрощались. Зашли в дом. Минут сорок ходили из комнаты в комнату, включая свет и маяча перед окнами. Когда на улице окончательно стемнело, все выключили, но вместо того, чтобы лечь спать, оделись во все темное, приоткрыли дверь и выскользнули во двор, затем под навес для машины, оттуда через заваленную стройматериалами дверку сарайки проникли внутрь и через дыру в крыше вылезли наверх, прошли по крышам сараек до самой последней, стоявшей вплотную к забору, слезли на забор и спрыгнули на улицу.

Обратно вернулись тем же маршрутом с двумя полными пакетами вкусных яблок. Утром Данька с радостью уплетал наши яблоки, совсем не интересуясь историей их появления в доме.

Долгими летними вечерами мы с Леркой были предоставлены сами себе, но подозревали, что у Даньки чутье на наши затеи, потому что каждый раз, когда возникала необходимость улизнуть ночью из дома, наши стремления разбивались о стену воспитательного террора.

– И как у него это получается? – удивлялись мы с Лерочкой.

Лето в тот год выдалось жарким. Несколько недель ждали мы идеальной ночи с проливным дождем, громом и молнией, чтобы поиграть в страшилки. А в день икс мы с Лерочкой оказались отправлены спать в дальнюю комнату дома, потому что Данька с друзьями устроил тусовку в большом зале.

Выходов из дальней комнаты было два – один вел в маленькую комнатушку вроде гардеробной с небольшим зарешеченным окном, второй – в большой зал, в котором тусил Данька с друзьями. Пребывая в состоянии безумства и решимости, мы завернулись в белые простыни и выпрыгнули в окно.

Окно выходило на палисадник и дорогу перед домом, туда же выходили и окна большой комнаты. Разглядеть белые простыни в зеленых кустах не составило бы труда, но мы остались незамеченными. Перемазавшись в грязи свежеполитой дождем клумбы, мы удрали.

Нашей целью была противная старая бабка, местная сумасшедшая, которая все время орала вслед нам проклятия каждый раз, как мы проходили мимо ее дома. Закутавшись в белые простыни, мы с Лерочкой и еще двумя подружками пошли пугать несносную старушку. Та крепко спала или вообще отсутствовала дома. Почти час маячили мы возле ее окон, подвывая как призраки, а желаемых криков ужаса так и не случилось.

Вернулись домой уставшие, насквозь промокшие и замерзшие. И тут нас постигла очередная неудача. Оказалось, непросто влезть в высокое окно без посторонней помощи. Пришлось идти через дверь.

К этому времени гости уже разошлись и Данька дремал на диване под какой-то старый второсортный ужастик. В сумраке ночи, освещенные лишь экраном телевизора, вошли мы с Лерочкой в зал. Подвыпивший, озадаченный Данька смотрел на нас почти в ужасе. Мокрые и по колено в грязи, стояли мы перед ним, ожидая расправы.

– Вы откуда? – единственное, что смог произнести Данька.

– Из туалета, – не сговариваясь, хором выпалили мы.

– А чего босиком?

На этот вопрос ответ отсутствовал, и мы просто пожали плечами.

– Идите, – равнодушно сказал он, кивая на комнату и возвращаясь в горизонтальное положение, чтобы продолжить дремать под ужастик.

Так просто? Без криков, угроз, шантажа и физической расправы? Мы не верили своему счастью, когда ложились спать.

Деревня наша была маленькая, такая, где все друг друга знают. Когда мы только появились, сразу вызвали большой интерес среди местных мальчишек. Уже через некоторое время мы перезнакомились со всеми.

Почти сразу мы подружились с Максимом и Костей, двумя друзьями, которые были старше нас на год. Мальчишки рассекали по деревне на мотиках, часто подвозили нас в соседнюю деревню или искупаться на карьер.

– Девчонки, а за рулем хотите прокатиться? – как-то внезапно спросил Костик.

– Конечно да! – вскрикнула я от восторга. – Только я не умею.

– Тут ничего сложного, почти как на велосипеде, – с видом знатока сообщил Костик. – Садись.

Я села за руль, он сзади.

– Вот руль, вот газ, нажимаешь и едешь. Поняла?

– Поняла.

– Поехали.

Я взяла руль и крутанула ручку газа. Мотоцикл рванул с места и помчался прямо вдаль. Я визжала от удовольствия. Мы быстро домчались до противоположного конца деревни, как раз там улица резко сворачивала вправо и проселочной дорогой уходила в лесок.

– Поворачивай, – заорал Костик, крепко вцепившись в сиденье.

– Я не могу, – крикнула я в ответ. Скорость была слишком большой для поворота.

– Тогда тормози!

– Как? – я бросила газ, но мотоцикл продолжал мчаться на полном ходу.

В тот же миг я резко вывернула руль вправо, но было уже поздно, и мы боком влетели в высокий деревянный забор. Часть забора от удара разлетелась в щепки. Мы оказались под заглохшим мотиком и грудой досок.

– Славно прокатились, – грустно заметил Костик, вытаскивая меня из-под завалов.

На удивление мотик оказался абсолютно цел, чего нельзя было сказать о нас с Костиком и заборе. Да и хозяин дома совсем не ругался, просто спокойно сказал Костику: «Починишь, раз такое дело». И Костик вскоре починил.

Синяки и ссадины на моем теле заживали значительно дольше. Почти месяц кожа меняла цвет от темно-фиолетового до желтого. Как раз тогда, когда цикл обновления кожи почти завершился, мы с Лерочкой пошли купаться на карьер. Он располагался посередине между двумя деревнями, и ежедневно с двух сторон к нему стекались люди. Карьер был чистый, глубокий, с белоснежным песчаным пляжем.

Мы прошли пешком уже большую часть дороги, когда на мотике нас догнал Данькин друг – Васька.

– Девчонки, садитесь, довезу, – радостно прокричал он.

Мы вскарабкались на мотоцикл. Я села сразу за Васькой и двумя руками крепко обхватила его талию. Лерка села за мной. Мы поехали.

Васька разогнался на асфальтированном участке дороги, и мы очень быстро доехали до поворота на карьер. Он повернул, не сбавляя скорости, и стал стремительно приближаться к пляжу.

«Пора бы тормозить», – с некоторой тревогой подумала я.

– Тормозов нет! – будто услышав мои мысли, прокричал Васька.

– Чего? – переспросила Лерка.

– Будет мокро!

Я вцепилась в Ваську до хруста костей. Мотоцикл заехал на пляж, из-за чего скорость его немного уменьшилась. Лерка с силой оттолкнулась от меня и плюхнулась на спину в кучу песка, а мы с Васькой и мотоциклом влетели в карьер. Еще несколько недель на мне заживали синяки и кожа меняла цвет от темно-фиолетового до желтого.

Так незаметно наступил август, и на соседствующих с деревней полях начала поспевать кукуруза, а потому мы с Леркой задумали очередную бандитскую вылазку.

Солнце начало ползти к горизонту, когда на старом Данькином велосипеде с провисшей рамой мы выехали из деревни в сторону кукурузного поля. К ближайшему полю вела узенькая дорожка, круто поднимающаяся вверх, поэтому карабкаться по ней пришлось пешком, по очереди толкая в гору велосипед.

Вскоре мы добрались до места и нарвали кучу спелых початков. Сложив улов у обочины, мы окинули себя и велосипед взором в поисках тары для перевозки. Поехать на закате, чтобы вернуться в сумерки, дабы остаться незамеченными, мы догадались, а о том, что нужно будет в чем-то везти кукурузу домой, никто из нас не подумал.

На мне были короткие шорты и узкая майка, на Лерке такие же короткие шорты и чуть более свободная футболка. Решено было использовать в качестве тары Лерку. Она заправила футболку в шорты, и через ворот мы напихали ей столько кукурузы, сколько смогли напихать. После Лерка ловко вскарабкалась на высокое сиденье велосипеда, потому что багажника на нем не было. Я встала на педали, и мы стремительно помчались вниз с крутой горки навстречу закатному солнцу, пронзая тишину своими громкими криками. Кричали мы не от восторга, а от того, что гора была очень крутой, дорога очень неровной, тормоза чисто символическими, а при малейшем наклоне велосипеда в сторону педали цеплялись за землю. К тому же в самый неподходящий момент на дорогу выскочил заяц, но, увидев несущийся на него велик, поспешил удалиться.

До дома мы доехали благополучно и, как и планировалось, остались незамеченными, а через час уже сидели за столом и обгладывали початок за початком. Чуть позже Данька с радостью присоединился к нам. Откуда взялась кукуруза в нашем доме, его, как всегда, особо не интересовало.

Все деревенские развлечения по вечерам сводились к тому, чтобы либо потусить у кого-нибудь в доме или около, либо сходить на дискотеку в соседнюю деревню. Из минусов последнего – идти по проселочной автомобильной дороге несколько километров, но это никого не останавливало. Когда находился кто-то, кто ехал в ту сторону, нас обязательно подвозили, а если нет – то нет.

В очередной раз мы собрались на дискотеку и договорились с мальчишками поехать вместе.

– Давай только мы сами к тебе придем, чтоб Даньке на глаза не попадаться, – сказала Лерка Костику.

– Хорошо, – согласился Костик, и мы договорились о времени встречи.

В назначенное время мы с Леркой пришли к высоким глухим воротам на противоположной от нашего дома стороне деревни. Лерка позвонила в звонок. Дверь открыл Костик, Максим уже был у него. Мальчишки были в приподнятом настроении.

– Мы что-то интересное пропустили? – спросила я у Костика.

– Ничего особенного, просто с котом играли, – махнул рукой Костик. – Сейчас я вас с ним познакомлю, – сказал он и скрылся за воротами.

Максим остался вместе с нами и, уставившись на носок своего кроссовка, целенаправленно ковырял им землю. Он вырыл в плотно утоптанной земле возле ворот небольшую ямку, когда в дверях появился Костик, тащивший за собой что-то на веревке. Выйдя на улицу, он перехватил веревку и поднял что-то в воздух. Что-то оказалось котом, веревка обвивала его шею. Глаза кота были подернуты первыми признаками разложения.

– Познакомьтесь, Мурзик, – радостно захохотал Костик.

Мы с Леркой отскочили назад.

– Зачем ты это сделал? – прокричала она.

– Просто так, забавно было, – Костик пожал плечами.

– Странные забавы у деревенских, – шепнула я Лерке. Она кивнула в ответ.

Мы молча сели на мотики и поехали на дискотеку. Обратно мальчишки подвезли нас до края деревни и поехали в другую сторону. Мы с Леркой направились в сторону дома и по пути встретили знакомых девчонок, которые ушли гораздо раньше нас и только заходили в деревню, срезав путь через поле.

Вечер был жарким, и мне очень хотелось пить, а до колонки было неблизко.

– Пойдем ко мне, я вынесу тебе попить, это рядом, – сказала одна из девчонок, Маша.

Я одобрительно кивнула, и мы все вместе отправились, петляя узкими тропинками вдоль огородов, к этой самой Маше, которая жила тут рядом.

Дойдя наконец до небольшого домика на окраине, Маша остановилась.

– Ждите тут, – сказала она и скрылась за высоким деревянным забором.

Ждать пришлось недолго, вскоре вернулась Маша, неся в руках большую железную кружку. В темноте цвет жидкости в кружке нельзя было разглядеть, однако сразу стало ясно, что плескалась там не вода. Пить мне хотелось сильно, поэтому я просто выпила содержимое кружки, сладковатое, но невкусное. Я бы сказала – на любителя.

– Какой-то компот, – решила я.

Маша и ее подружки с интересом разглядывали меня.

– Ну как?

– Что как?

– Еще хочешь пить?

– Нет, спасибо, – сказала я, протягивая Маше пустую кружку.

– Ну хорошо. Дорогу назад найдете?

– Найдем, – ответила Лерка и потащила меня обратно через высокую траву вдоль домов.

Мы дошли до центральной улицы в полной темноте. В центре уже зажглись фонари, и дальше идти было уже комфортно. Мы шли не спеша в сторону дома, когда я вдруг почувствовала себя нехорошо.

– Подожди, что-то меня тошнит, – сказала я, схватив Лерку за руку и ощутив внезапный спазм в животе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.