# Последнее прощай

Фиона Лукас

Спенсер был для Анны любовью всей жизни: мужем, лучшим другом и опорой. Она думала, что их любовь будет длиться вечно. Вот только уже два года, девять месяцев и восемь дней, как он погиб и мир Анны рухнул.
В канун Нового года Анна звонит по номеру Спенсера, чтобы услышать его голос на автоответчике. Но, к ее шоку, вместо привычного сообщения и следовавшей за ним тишины она слышит незнакомый мужской голос. Теперь это номер Броуди, который оказался первым человеком, по-настоящему понимающим, что переживает Анна. Их телефонные разговоры становятся все более продолжительными и частыми, и Анна, кажется, снова готова открыться миру, улыбаться, а может, и полюбить… Но у Броуди есть свои тайны, которые он пока не готов отпустить…

Fiona Lucas

The Last Goodbye


© Fiona Lucas, 2020

© Перевод. Ю. Репьях, 2022

© Издание на русском языке AST Publishers, 2022

* * *

## Часть 1

### Глава 1

Анна лежала в постели, с головой зарывшись под одеяло. Казалось бы, ничего такого, если не считать того, что на часах половина восьмого, вечер четверга, а она полностью одета к выходу, за исключением туфель. Где-то вдалеке надрывался дверной звонок. Как могла, она старалась не обращать на него внимания.

В кровать она забралась с полчаса назад и не имела ни малейшего желания вылезать оттуда в этот вечер. А может, вообще никогда. В ее коконе было хорошо. Все белое. Безмятежное. Сегодня мир был уж слишком ярким, слишком шумным. Каким-то чересчур жизнерадостным. А это было отличным выходом. Стоило додуматься до него раньше.

– Анна? – брякнул почтовый ящик.

Упорно вглядываясь в хлопковое полотно пододеяльника, она принялась считать его нити, переплетавшиеся прямо перед ее носом. Может, стоит задуматься о звукоизоляции?

Голос раздался снова, уже громче:

– Эй ты, там! Я здесь. Открывай дверь!

Глубокое дыхание… Считается ведь, что это помогает сохранить спокойствие? Анна решила попробовать; ей страшно не хотелось покидать объятия этого мягкого белого безмятежного полога. Одна беда, что глубоко дышать она разучилась уже давным-давно. А именно два года, девять месяцев и восемь дней назад.

Неужели прошло уже столько времени? Такое ощущение, что это было вчера.

Она перекатилась на свою половину кровати и, свернувшись калачиком, крепко зажмурилась.

В почтовом ящике снова раздался голос, но уже без прежних задорных ноток – в его тоне появилось раздражение. С некоторым оттенком отчаяния Анна досадливо выдохнула. Ее пузырь спокойствия был в опасности: весь пошел трещинами. Она попыталась представить, что этот назойливый шум был где-то не здесь, где-то в другой реальности. Хотя бы попыталась… Но вот голос смягчился, и в нем послышалась мольба:

– Анна?Minha linda[1]? У тебя все в порядке?

Закрыв лицо руками, Анна издала звук, похожий не то на рычание, не то на вздох; заставила себя вытащить ноги из своего уютного гнездышка и нащупала ступнями пол. Следом за ними показалось все остальное, и, действуя больше на автомате, тело ее покинуло спальню, спустилось по лестнице и вышло в прихожую.

– Слава богу! – воскликнула Габриела, стоило Анне открыть дверь. – Я беспокоилась, вдруг ты свалилась с лестницы или заснула в ванной!

Подруга весело щебетала, принимая приглашение открытой двери, однако в ее смехе слышались фальшивые нотки, выдававшие напряжение, во взгляде застыли вопросы. Анна знала, что Габи не станет их задавать, но все равно их слышала: «У тебя ведь все в порядке, или мне пора начать всерьез беспокоиться?»

Последнее время в глазах всех знакомых – с кем ни заговори – Анна встречала вопросы. Зачастую одни и те же. Но каждый боялся сказать что-то не то. Или не сказать то, что нужно. Приходилось быть очень осторожной, чтобы не ставить никого в неловкое положение.

Габи сунула Анне в руки контейнер с тортом:

– Захотелось маминого морковного торта, но, видно, погорячилась.

– Спасибо, – поблагодарила Анна, прижимая к себе контейнер, – уже не терпится открыть.

В исполнении подруги бразильская версия этого ярко-оранжевого торта в шоколадной глазури была просто восхитительна.

Глаза Габи наполнились тревогой и надеждой одновременно.

– Сейчас?

Это был не просто торт. Габи постоянно сетовала, что ее формы – это заслуга матери, для которой любовь к ближним приравнивалась к заботе об их сытости, при этом, казалось, не вполне догадывалась, насколько была на нее похожа.

– Конечно, – неуклюже кивнула Анна и унесла торт на кухню, подальше от глаз, в надежде, что это избавит ее от дальнейших уговоров.

Она ценила заботу своих друзей и родных, но устала от постоянного наблюдения, от того, что каждое ее слово и каждый жест пристально оценивали и взвешивали, чтобы иметь возможность сверить показания и ободрить друг друга крупицами накопленных свидетельств, что она наконец-то «идет на поправку».

Анна вернулась в прихожую, попав прямиком под пристальный взгляд Габи.

– Что ты сделала с прической?

Рука Анны потянулась к волосам – удлиненное каштановое каре было измято и взлохмачено на затылке. Анна попыталась как бы невзначай пригладить пряди рукой. Взглянуть в висевшее у входа зеркало она не осмелилась – не покидавшая дома с самого Рождества, она боялась обнаружить там какую-нибудь бледную замарашку. В отличие от нее Габи выглядела безупречно. Темные волосы шелковистыми завитками обрамляли плечи, кобальтово-синее платье прекрасно гармонировало с теплым тоном ее кожи.

– Ты ведь готова к вечеринке? – взгляд Габи скользнул вниз по смятому маленькому черному платью Анны и чулкам. – До дружного «Счастливого Нового года!» остались считаные часы, и я не собираюсь опаздывать!

Счастливого Нового года…

Эх, будь ее воля, Анна бы слегка перекроила эту фразу. Для начала первое слово следовало отсечь и отправить в утиль. Однако «Новый год» оставался фактом. С этим она ничего не могла поделать. Хотелось ей того или нет – время неуклонно стремилось вперед, но говорить о счастье казалось просто нелепым, быть может, даже немного оскорбительным.

В порыве чувств Анна подумала, а не сбежать ли обратно наверх, под одеяло. Она повернулась к Габи, уже готовая извиниться и откланяться, но, встретившись с ней глазами, осеклась. Озадаченный от вида подруги и не на шутку встревоженный, этот взгляд таил нечто еще. Анна его узнала.

– Кажется, на этой вечеринке будет кто-то, кто тебе нравится? – спросила она. Так глаза Габи сияли, лишь когда в деле была замешана романтика.

– Нет, – невинно захлопала ресницами Габи.

Хмм. Анна верила в это с трудом.

– Не смотри на меня так, – насупилась Габи. – После Джоула я с мужчинами завязала, помнишь?

Анна слегка кивнула:

– Да, я помню, как ты это говорила.

А вот так ли это было на самом деле, уже другой вопрос. В эту самую секунду Анна готова была поставить двадцатку на то, что в эту полночь губы ее подруги не останутся одиноки.

Но Анна ей не завидовала. После расставания с Джоулом прошло почти пять лет. По правде сказать, Анну его уход не очень-то и расстроил: Габи он и в грош не ставил, но та видела это иначе и очень страдала. С той поры в ее жизни случилось несколько мимолетных романов. Габи нравились уверенные в себе парни, но зачастую эти «уверенные» оказывались «самоуверенными и эгоцентричными». А это не те качества, которые подходят для зрелых, продолжительных отношений.

– И это правда, – заверила Габи, так убедительно взглянув на Анну, что та почти поверила. – Ты готова?

Анна бросила взгляд на лестницу, ведущую к поджидавшему ее кокону-одеялу, и вздохнула. Пусть хоть у одной из них будет надежда на этот вечер, когда на смену старому наскучившему году придает свежая неизведанность следующего.

Усилием воли она заставила уголки рта изобразить подобие улыбки:

– Конечно. Подожди пару секунд. Я только захвачу пальто и надену туфли.

### Глава 2

«В идеальном мире, – думала Анна, – я бы опаздывала на все вечеринки часа на полтора». В таком случае она бы пропускала их начало, пока все гудят, с оптимизмом предвкушая предстоящий вечер, слышатся возгласы приветствий, завязываются и моментально забываются новые знакомства.

Габи работала фуд-стилистом – занималась тем, что создавала для кулинарных изданий и разных журналов дразняще аппетитные фотографии блюд. За годы работы она повидала большое количество самых разных людей, от фотографов и арт-директоров до издателей, стилистов и телеведущих. В тот вечер вечеринку устраивала калифорнийская эмигрантка, владевшая сетью салонов красоты на юге Лондона. Ванесса жила в Чизлхерсте, и чем ближе Анна подъезжала к ее дому, тем зеленее становились улицы и тем роскошнее смотрелись стоявшие на них дома. Дуплекс в Сандридж-парке, где жила Анна, был всего в паре миль отсюда, а по ощущениям – в совершенно другом мире.

С нетронутым бокалом шампанского в руках она таскалась за Габи по нижнему этажу стильного особняка. Как только той удавалось вынырнуть из одной компании восторженных экстравертов, ее тут же затягивали в другую, с кучей незнакомых Анне лиц. Она просто слонялась из угла в угол с дружелюбно-нейтральной маской, стараясь избегать встречных взглядов.

Явное преимущество от дружбы с более общительным человеком, который знает, казалось, процентов девяносто остальных гостей, заключалось в том, что вихрь разговоров носился вокруг Анны, подобно ручью, огибающему скалу, стоящую у него на пути, и ее это вполне устраивало. Ведь стоит завязаться непринужденной беседе, как обязательно начнутся вопросы, а она не очень-то их любила, особенно если они касались чего-то личного. Во всяком случае, ей уж точно не хотелось слышать вопрос:

– Эй, Анна! Как у тебя дела?

Приняв веселое выражение лица, она повернулась и заметила улыбавшуюся ей очередную творческую, интересную знакомую Габи.

– Оу, э-э-э, привет… – растерялась Анна. Отчасти потому, что не могла вспомнить имя этой женщины, но главным образом потому, что этот простой вопрос всегда приводил ее в замешательство. По натуре она была человеком откровенным, вследствие чего, когда кто-нибудь спрашивал, как у нее дела, она автоматически отвечала правду.

Непростительная ошибка.

Когда-то она именно так и делала, пускаясь описывать, как каждая секунда дня мучительно вонзалась ей в сердце, как она в ужасе открывала глаза по утрам. Было приятно иметь возможность выговориться.

Однако вскоре она обнаружила, как при этих рассказах лица ее друзей принимали мрачное выражение, они вдруг начинали нелепо запинаться. Как правило, они выдумывали кого-то на другом конце комнаты, с кем им срочно требовалось переговорить, и торопливо уносили ноги.

Никого в действительности ее дела не интересовали. Только не теперь, после двух лет, девяти месяцев и восьми дней. Включая Габи. Их уши готовы были слышать лишь то, что она уже приходит в себя, что оправиться от подобной трагедии и продолжать жить дальше вполне возможно. Банальный эгоизм. В самом деле, ведь они спрашивали ее лишь затем, чтобы она дала им надежду. Спрашивали, чтобы лишний раз утвердиться в мысли, что, случись с ними что-нибудь столь же ужасное, со временем и у них бы все наладилось. Но у Анны ничего не налаживалось. Не было ни единого намека.

В ожидании ответа знакомая Габи нетерпеливо изогнула брови.

– Все путем, – кивнула Анна, отметив про себя – в который раз, – что скорбь превратила ее в ужасную врушку. – А ты как?

Женщина – Кейша! Ее звали Кейша – философски кивнула:

– Ой, да ты знаешь, все то же, все по-старому… – она сдвинула брови. – Я слышала… Ну ты поняла… Мне так жаль.

И тут она сделала худшее из возможного: сочувственно положила руку Анне на плечо. Прикосновение обожгло.

Анна готова была стряхнуть эту руку, осадить Кейшу грозным взглядом за преступление невидимой границы, но сдержалась.

– О, смотри! – сказала она, метнув взгляд в противоположный конец просторной глянцевой кухни. – Кажется, тебя ищет Ванесса.

Вообще-то хозяйки дома нигде не было видно, но ведь в «невидимого друга» можно играть и вдвоем. Еще секунду Кейша помедлила в нерешительности и, наскоро обняв Анну, поспешила прочь. Анна выдохнула и растворилась в противоположном направлении.

Она была рада обнаружить, что маленькая стрелка ее часов уже миновала девять, и от фазы «встреч и приветствий» гости перешли к следующей: разбившись на стайки, устроились кто у кухонных стоек, кто – в специальных гостевых зонах. Стало проще огибать толпу: не выпуская из рук стакан согревшегося шампанского, она дрейфовала по дому с таким видом, будто только что закончила увлекательнейшую беседу и уже направлялась поболтать с кем-нибудь другим. В действительности же – если не считать короткого разговора с Кейшей – единственным человеком, с которым она общалась в тот вечер, была Габи, да и то лишь в машине по дороге туда.

Не успели они выехать на дорогу, как Габи как бы между прочим выдала:

– Я ведь уже говорила, что сегодня придет Джереми?

Анна бросила на подругу строгий взгляд. Габи прилежно сидела на пассажирском сиденье: ладошки на коленях, на губах – ангельски-невинная улыбка. Анна забеспокоилась – не в привычке Габи было говорить сухими фактами. Габи визжала, улыбалась и сыпала конфетти. По любому поводу. Недоброе предчувствие в Анне усилилось.

– Вот как? – удивилась она, стараясь сохранять как можно более непринужденный тон. – А напомни-ка еще разок, кто это? – поинтересовалась она, прекрасно помня, что Джереми был приятелем Ванессы; прекрасно помня, что он был графическим дизайнером с «восхитительной квартиркой» в Бекенхеме.

Анна поняла, что теперь момент, когда эта граната разорвется, был лишь вопросом времени. Вот уже несколько недель кряду Габи как бы невзначай упоминала его имя почти так же часто, как намекала – порой не так уж и мягко, – что Анне пора «двигаться вперед».

Только Анне не хотелось двигаться вперед. Она была не готова.

Но сколько бы тысяч раз она это ни повторяла, на Габи это, очевидно, не действовало. И вот она, еле сдерживая улыбку, пробиралась к ней по переполненной кухне с каким-то мужчиной на буксире.

Теперь все встало на свои места. Весь вечер Габи заботила вовсе не собственная личная жизнь.

Анна попыталась куда-нибудь улизнуть, но дорогу ей преградила стайка сотрудниц ванессиного салона красоты, все в блеске украшений и буйстве красок – сущие экзотические птахи. Они облюбовали стеклянный холодильник, битком набитый шампанским, и, по всей видимости, не собирались его покидать.

– Я уже думала, что совсем тебя потеряла, – расплылась Габи в одной из своих фирменных улыбочек в стиле Джулии Робертс.

Анна окинула взглядом стиснутого в руках подруги мужчину, который, надо сказать, не разделял восторга Габи от предстоящего знакомства.

– Это Джереми! – объявила Габи. Ее торжественным тоном впору было разве что объявлять лауреатов «Оскара». Высокий светловолосый Джереми оказался обладателем острых скул, напомнив Анне детектива в одном шведском криминальном сериале, который она сейчас крутила на «Нетфликсе».

– Помнишь, я тебе про него рассказывала?

Анна бросила на Габи хмурый взгляд. Серьезно? Ты вот так себе это представляешь?

Ничуть не смутившись, Габи осадила ее взглядом «не порти план!» и продолжила:

– Помнится, ты говорила, что хочешь заняться сальсой. Так вот, Джереми ходил на занятия в Общественном центре. И может тебе все о них рассказать.

Тут Габи понадобилось непременно пополнить бокалы гостей, и она поспешила на поиски шампанского в противоположном направлении от набитого им холодильника. В смущенном одиночестве Анна и Джереми остались глядеть друг на друга.

– Привет, – вздохнув, улыбнулась Анна.

Да, она не горела желанием заводить знакомства, но и грубить не собиралась. А потому, когда между ними все же начала завязываться робкая беседа, она предпочла умолчать, что сальса была идеей Габи – хоть что-то, чтобы вытащить Анну из дома. Хоть что-то, чтобы она отвлеклась от своих мыслей. До этого был разговорный итальянский. А еще раньше – литье серебряных украшений. Были даже треклятые курсы автомеханики.

Так они и беседовали на кухне уже с полчаса. Анна нашла его довольно милым. Не слишком зацикленный на себе. Не скучный. Габи явно застала его врасплох своей неуклюжей попыткой сводничества. Как умел, он безуспешно пытался это скрыть. Отчего нравился Анне даже больше. Он предложил выйти на свежий воздух. Она согласилась.

– Так как же ты стал таким экспертом по сальсе? – поинтересовалась она, когда они вышли на террасу, откуда открывался вид на безукоризненно чистый сад.

Джереми поморщился:

– Ну, экспертом я бы себя не назвал.

– Разве? А сколько ты занимался?

Он потер ладонью лицо и рассмеялся. Анна отметила, что у него приятная улыбка. В его глазах что-то мелькнуло – что-то теплое, искреннее.

– В том-то и дело… я ходил всего несколько раз, и то потому, что моей сестре очень хотелось, а ее муж наотрез отказывался.

Анна тоже рассмеялась. Это был не заливистый, разбирающий смех, скорее тихий смешок, но одно это так ее поразило, что она почти сразу умолкла. Этот звук был чуждым для ее ушей, и это легкое подрагивание плеч такое непривычное. Сколько прошло с тех пор, как она смеялась последний раз? Ей бы хотелось ответить «дни», но это было бы наглой ложью. «Недели» – пожалуй, тоже небольшое лукавство.

Может быть, она так увлеклась беседой с этим приятным молодым человеком, потому что вдруг осознала, что не просто стоит рядом, улыбаясь и кивая впопад, а отвечает, делясь крошечными обрывками сведений о себе самой. Может быть, потому, когда он рассказал ей о занятиях сальсой и признался, что готов снова на них отважиться, если ей вдруг захочется их посетить и нужна будет компания, она сказала, что подумает.

Разговор плавно переходил на новую тему, и ей вдруг подумалось: «А Габи не промах! Отличный выбор!» В другой жизни, в другом мире, у нее внутри уже порхали бы бабочки от одной только мысли о том, чтобы потанцевать с Джереми, взять его за руку, почувствовать тепло его ладоней во время движения. Они стояли, облокотившись на перила террасы. Джереми не упускал возможности на нее взглянуть, а она всякий раз чувствовала в животе нежный трепет крылышек.

Но Анна знала, что этот трепет ничего не значит. Бабочки долго не живут, а учитывая мороз, крепчавший в глубинах ее души, этим оставалось жить совсем мало. Околевшие трупики, бедолаги.

И все же, когда Джереми забирал ее бокал уже теплого, выветрившегося шампанского, чтобы заменить на новый, их пальцы соприкоснулись, и бабочки ожили вновь.

Это мимолетное прикосновение пробудило ее тайную сигнализацию, как кассир, нажимающий аварийную кнопку под своим столом в случае ограбления банка. В хранилище ее сердца замигали красные лампочки, в ушах взревели сирены. Джереми отправился на кухню.

«Не обращай внимания, что он симпатичный, – надрывалась сигнализация. – Пусть даже очень симпатичный. Он не Спенсер.

Не обращай внимания, что он умный, чуткий и слегка задумчивый, что только добавляет ему обаяния, чего всегда не хватало Спенсеру. Не обращай внимания, что этот Джереми никогда не стал бы отпускать шуточки всякий раз, когда ты пытаешься заговорить о чем-то глубоком и важном. Это не он. И никогда им не будет».

Анна попыталась не обращать внимания на завывавшую сигнализацию, когда он вернулся. Она попыталась вникнуть в его историю об излишне придирчивом заказчике, но в голове предостерегающе пульсировало оттого, что он все дольше задерживал теперь на ней свой взгляд, а окружавший их маленький пузырь близости становился все уже.

Черт подери! Она знала, чем это может кончиться.

Не пройдет и получаса, как он уже будет, что-то ей объясняя, ласково касаться ее плеч. И, быть может, когда над страной разнесется звон Биг-Бена, он наклонится и нежно поцелует ее в губы. От этой мысли в животе у нее все перевернулось. Она превратилась в оголенный разгоряченный нерв.

«Это не Спенсер, – пронеслось очередное предостережение. – Не Спенсер. Не Спенсер. Не Спенсер».

Заметив, что Джереми продолжает говорить, Анна попыталась улыбнуться и кивнула, чувствуя легкую тошноту и в то же время приятное головокружение. Так не пойдет! Нужно было непременно все это прекратить.

Но потом Джереми начал рассказывать о мальчишнике, на котором они с друзьями весь день провели на фестивале в Гудвуде, разъезжая на гоночных болидах. Анна, не раздумывая, ухватилась за брошенный им спасательный круг.

– Однажды я тоже делала мужу такой подарок на день рождения, – поделилась она. – Суперкары… Он был без ума от «Астон Мартина».

– Правда? – Джереми удивленно открыл рот, но тут до него вдруг дошел смысл ее слов, и он запнулся. Он пару раз кивнул – выгадывает время, чтобы сориентироваться, предположила она.

– «Астон Мартин»? – наконец сказал он, продолжая слегка качать головой. – Хороший выбор.

Она чувствовала, что он на мгновение застопорился, но не удивился, услышав о муже, как поступило бы большинство мужчин, если бы какая-нибудь женщина на вечеринке больше часа говорила исключительно с ним, и при этом ничто не указывало бы на наличие второй половинки.

– Габи ведь рассказывала тебе о Спенсере, – сказала она. Это был не вопрос, а утверждение.

– Немного, – ответил он и – надо было отдать ему должное – сохранил зрительный контакт, глаз не отвел и не стал искать «невидимого друга». До этого момента их разговор плавно тек в своем русле, однако он не сбежал, когда гладь подернулась рябью. Он остался и сумел вывернуть из накатившей неловкости, последовавшей за ее откровением. Вполне достойно.

Но Анна не могла допустить, чтобы это что-то меняло, поэтому она пустилась рассказывать о том, что случилось два года, девять месяцев и восемь дней назад. Что однажды вечером ее муж вышел в магазин, чтобы купить бутылку вина. Что он так и не вернулся, потому что тем же вечером кто-то другой перебрал вина, а потом сел за руль. До магазина было каких-то три минуты пути.

Она рассказала Джереми, как услышала сирены подъехавшей скорой помощи и как поняла, что случилось что-то очень и очень серьезное. Как, оставив дверь нараспашку, она выбежала на улицу босиком, хотя за окном был март. Как она увидела, что Спенсер лежит на дороге в окружении санитаров. Какими бледными были их лица. Какими мрачными. Как его объявили «скончавшимся до прибытия», когда скорая привезла его в больницу.

Она рассказала Джереми все до мельчайших подробностей. Он внимательно ее слушал, не выказывая ни испуга, ни даже растерянности, глаза его выражали сочувствие. Подлинное сочувствие, без тени жалости.

Поэтому каждое свое слово Анна обращала в камень и выстраивала из них стену. Границу. И когда рассказ ее был окончен, она оказалась по одну сторону, а Джереми – по другую.

Но он и не думал поджимать хвост. Черт бы его побрал!

– Да, по поводу сальсы… – заговорил он, – у меня такое чувство, что это больше идея Габи.

– Это так, – просто ответила она. Искренне.

Он кивнул, свыкаясь с тем, что в ближайшее время никакой сальсы у них не предвидится. Пожалуй, даже никогда.

– Было приятно с вами познакомиться, Анна, – мягко произнес он. Его глаза, устремленные на нее, смотрели просто и искренне, без тени романтического намека (такого она бы точно не потерпела) – он говорил то, что думал.

Анна кивнула в ответ и поспешила проглотить случайные слова, готовые сорваться с ее губ, боясь, как бы они не превратись в просьбу остаться и продолжить беседу, словно она человек, а не ходячая трагедия, требовавшая бережного обращения.

Он бросил взгляд в сторону дома.

– Мне нужно кое с кем… – он не договорил. Грустно улыбнувшись на прощание, он зашагал к дверям.

Анна видела, как, удаляясь, его макушка замелькала в толпе на кухне.

Он все-таки воспользовался проверенным трюком с невидимым другом, и ей впору было рассердиться, но она была ему благодарна. Он сделал это, чтобы уберечь от дальнейшей неловкости ее – не себя. Джереми видел ее стену и отнесся к ней с уважением.

Сквозь стоявшие в глазах слезы она всматривалась в стеклянные двери дома.

– А где Джереми? – возникла из ниоткуда Габи.

Анна была уверена: подруга спрашивала неспроста – она наверняка уже успела заметить, что он в одиночестве вернулся в дом.

– Ему надо было кое с кем переговорить, – объяснила она, игнорируя вспыхнувшее внутри тепло при мысли, что ее с ним связывала эта маленькая безобидная ложь, тайна, известная только им. Она отвернулась в сторону лужайки и уставилась в темноту.

– Но… но мне казалось, вы отлично поладили, – непонимающе заметила Габи.

– Так и есть.

– Вы болтали целую вечность.

Анна снова кивнула. Чувство вины больно ударило под дых. Было настоящей подлостью по отношению к Джереми позволять себе разводить с ним такие длинные разговоры. Клинок совести, сперва лишь резанув, впился и штопором вошел под кожу. Подло это было и по отношению к Спенсеру.

– О чем ты только думала, Габи?

Какие-то доли секунды Габи еще пыталась изображать непонимание, но сдалась. Умоляюще взглянув на Анну, она покачала головой:

– Я не знаю… я просто думала, что он славный парень и что… и что…

Анна стиснула зубы:

– Только скажи, что мне пора двигаться вперед, и я вылью это шампанское прямо тебе на голову.

Габи посерьезнела:

– Тебе ведь в самом деле нужно…

Ну все. С Анны было довольно. Исполнить свою угрозу она не решилась – лишь метнула свой стакан через ограждение на лужайку, где он, прокатившись по склону, скрылся в зарослях кустарника. Узнай Ванесса об этом, она бы ее убила.

– Не нужно мне двигаться вперед! – воскликнула она. – Прошло всего два года!

Габи открыла было рот, и Анна уже знала, что та хотела – и весьма справедливо – подчеркнуть, что скоро будет впору говорить о трех годах, но, уловив предостерегающий взгляд Анны, снова его закрыла.

– Что мне, по-твоему, делать? Просто щелкнуть пальцами и сказать: «Ну что ж! Любовь моей жизни, мужчина, которого я обожала, умер, пора найти что-нибудь новенькое»? Он что, какая-нибудь кофточка из старой коллекции?

– Ладно, нет… я…

В глазах подруги читались боль и обида, но Анну это не останавливало. Ты сплоховала, Габи. Вечно ты наседала, вот ты и выпустила из беспомощной овечки тигра, так что теперь приготовься услышать рык!

– Если бы хоть одни твои отношения продлились больше восемнадцати месяцев, может, тогда ты бы еще могла указывать, как мне жить!

Габи содрогнулась. Анна понимала, что этот удар был ниже пояса, понимала, что ей будет ужасно стыдно, когда она успокоится, но Габи нужно было остановить, нужно было, чтобы она поняла.

Пора положить конец урокам итальянского, крафтовым украшениям и сальсе. И всем этим джереми. Потому что Анна знала: если сейчас она не сможет за себя постоять, их вереница будет только расти. Пора было дать Габи понять, что не сможет она взять и каким-то чудесным образом оправиться от потери Спенсера, если научится спрягать глагол «essere» или отточит до совершенства «боковой шаг». Она никогда от этого не оправится.

– Так что хватит мне талдычить, что надо двигаться вперед! Ты не знаешь, о чем говоришь. Ты не понимаешь! И не поймешь, пока сама не пройдешь через это!

И, не оставляя Габи ни шанса вставить хоть слово в свою защиту, Анна повернулась и решительно зашагала к воротам. К счастью, они были не заперты. Она бы не выдержала, если бы пришлось пробираться сквозь всю ту толпу в доме.

«Тебе бы не хватило духу обернуться и увидеть, что Габи осталась стоять и тихо глотать слезы», – поддел ее голосок в голове, но Анна заглушила его, рванув на себя дверцу ворот и захлопнув ее за собой так, что раздался грохот щеколды. Затем она проследовала в тупичок, где припарковала свою машину, забралась внутрь и уехала домой.

### Глава 3

Вернувшись домой, Анна не стала включать свет. Прямиком по лестнице она направилась в спальню. Электронный будильник на прикроватном столике показывал одиннадцать тридцать шесть. Она поспешно отвернулась.

Если на него не смотреть, тогда не увидишь, как числа будут увеличиваться и в конце концов превратятся в пугающий ряд нулей. А если она их не увидит, можно считать, что их и нет. Полночь была порогом, который ей переступать не хотелось. Не только сегодняшняя, нависавшая над ней грозной тенью, а вообще, каждая полночь. Каждый день без него был невыносим.

Анна придумала небольшие ритуалы, чтобы с их помощью переживать дни и ночи, и сейчас ей срочно требовался один из них. Она подошла к гардеробу Спенсера. Бросив сумочку на пол, она взялась за ручки и распахнула дверцы. Все его костюмы и рубашки висели ровно там же, где он их и оставил. Она знала, что это жуткий стереотип, но она не могла заставить себя их выбросить или отнести в комиссионку.

Со вздохом она потянула за рукав первой попавшейся рубашки, поднесла его к лицу и втянула носом воздух. Его запах давно выветрился, хоть она и не думала их стирать. Однако, проделывая этот ритуал, она всякий раз силилась вспомнить, каким же он был на самом деле. Раз от раза это становилось все сложней.

Спенсер бы посмеялся над ее сентиментальностью. Впрочем, он бы мог посмеяться надо всем, все мог обратить в шутку. Ее это столь же привлекало, сколько бесило. Он и ее признание ему в любви умудрился обратить в шутку.

Тем морозным ноябрьским вечером девять лет назад все было волшебно. Они ужинали в ресторане в центре Лондона, отмечая их двухмесячный юбилей, но, вместо того чтобы сесть на метро и возвратиться на Чаринг-Кросс, они отправились побродить у Темзы, прогуляться по набережной Виктории в свете шаров-фонарей, украшенных уродливыми яйцеголовыми рыбами, вдоль массивных каменных стен и деревянных скамеек с ликами странных мифических существ на кованых опорах. В воде мерцали отражения огней Фестивал-холла и Саутбэнк-центра и голубовато-белое сияние зоркого Лондон-Ай.

Спенсер притянул ее к себе и поцеловал, после, задержав ее лицо в своих ладонях, пристально посмотрел ей в глаза и сказал, так просто и так серьезно: «Я тебя люблю». Анна расплылась в улыбке.

– Прости, – рассмеялся он, – просто не мог больше держать это в себе.

У нее закружилась голова, дыхание сбилось. Это Спенсер умел. Умел перевернуть все с ног на голову; он был магнитом для стрелки ее компаса.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала она в ответ.

Его улыбка стала еще шире, но потом уголки рта поползли вниз.

– Прошу прощения? – произнес он, в его глазах сверкнул озорной огонек. – Не уверен, что правильно вас услышал.

Она мягко усмехнулась, прочистила горло и попробовала снова, на этот раз громче:

– Я тоже тебя люблю.

Спенсер приложил ладонь к уху:

– Неа! Все равно не слышно.

Она в шутку пихнула его в плечо. Он потянулся к ней, она уже чувствовала тепло его дыхания на своих губах, как вдруг он резко отстранился и запрыгнул на одну из обращенных к реке скамеек, широко расставив ноги и раскинув руки в стороны.

– Когда кого-то любишь, – выкрикнул он, – ты не шепчешь, ты объявляешь об этом во всеуслышание! Вот так…

И он что есть силы прокричал чайкам, сидевшим на проводах между фонарными столбами:

– Я люблю тебя, Анна Мейсон! Я люблю тебя с первого дня нашей встречи и буду любить всегда!

Он протянул ей свою руку. Ухватившись за нее, она поднялась на скамейку и встала рядом, стараясь не провалиться каблуками между деревянными планками. Он улыбнулся ей в ожидании, когда она последует его примеру, и слова уже готовы были сорваться с ее губ в ночное небо, но что-то ее остановило. Она повернулась к нему. Иногда стоило напомнить Спенсеру, что его варианты не единственные из возможных.

– Ты все слышал, дурачок, – промурлыкала она ему на ухо и накрыла его губы ответным поцелуем – столь же нежным и столь же сладким, какой он подарил ей.

После того вечера это стало их маленькой шуткой. Если она первой говорила: «Я тебя люблю», он всякий раз повторял: «Прошу прощения», а она отвечала: «Ты все слышал, дурачок». В своих мечтах она представляла, как они будут повторять это друг другу до самых восьмидесяти лет…

Всхлипнув, Анна сползла на пол гардероба, увлекая за собой рубашку вместе с вешалкой. Она зарылась лицом в белый с голубыми полосками хлопок и разрыдалась.

Как вообще было возможно, чтобы чья-то утрата причиняла такую боль? Не метафорическую, а вполне реальную? Теперь она понимала, что люди имели в виду, говоря о разбитом сердце, потому что знала, каково это, когда оно мучительно ноет от каждого удара.

Свернувшись калачиком на полу гардеробной с прижатой к груди рубашкой Спенсера, Анна совсем потеряла счет времени. В какой-то момент очнувшись, она заморгала, мысленно возвращаясь в реальность. Боль не прошла. Никогда не проходила.

Она добралась до сумки, подняла ее с пола и снова вернулась в гардеробную. Съежившись у стены, достала телефон и активировала его.

Одиннадцать пятьдесят шесть. Почти полночь.

Анна закрыла глаза и попыталась усилием воли заставить время остановиться. Четыре минуты, даже меньше – три с чем-то, оставалось от этого года, прежде чем он тоже пройдет, забирая с собой еще одну частичку Спенсера.

Не помогло. Она снова открыла глаза и обнаружила, что очередная минута успела улизнуть. Впившись глазами в телефон, она вступила во внутреннюю борьбу. Был еще один ритуал. Даже более вредный. Здравой частью своего сознания она это понимала, поэтому запретила себе к нему прибегать. Во всяком случае, пыталась, хоть Габи и казалось, что это не так.

«Отложи телефон, – приказала она себе, – ты обещала, что больше не станешь этого делать, помнишь?» Так плохо ей не было уже несколько месяцев.

Телефон остался в руке. Неспешно, но вполне осознанно она коснулась экрана, открыв меню контактов, а затем столь же неспешно и столь же осознанно добралась до имени Спенсера и нажала «вызов».

Автоответчик еще не успел сработать, а его сообщение – его голос – уже зазвучал у нее в голове: «Эй! Это Спенсер. Я сейчас развлекаюсь без вас, но если вам так хочется оставить свое дурацкое и скучное сообщение, вы знаете, что делать…»

О, как же ей именно этого и хотелось – взять и все ему высказать, но она этого не делала. Этого было недостаточно. Да, она хотела с ним поговорить, но не в пустом, одностороннем разговоре. Она хотела услышать его голос, его настоящий голос, а не эту короткую запись многолетней давности. Ей хотелось, чтобы он ей ответил. И тогда она бы сказала ему то, что должна была сказать тем последним вечером, прежде чем он вышел в магазин, что-то более важное, чем: «Можешь еще захватить молока?»

Ее большой палец завис над кнопкой «завершить вызов». Всякий раз она набирала его номер лишь затем, чтобы услышать его голос. Сообщений она не оставляла, потому что, хоть Габи и говорила ей, что она застряла в прошлом, это было не так. Она не собиралась себя дурачить. Это было лишь его эхо, не больше. Она знала, что не может его вернуть.

Хотя, если уж вконец терять свою гордость, ей хотелось сделать это эффектно. Возможно, к этому ее подтолкнуло высветившееся на часах телефона абсолютное ничто. А может, во всем были виноваты накопившиеся за вечер переживания, которые бушевали, так и норовя вырваться наружу. Кто знает? Анна лишь понимала, что слова, на которые, по ее расчетам, у нее была целая жизнь, комом застряли в горле. И вдруг три из них прорвались. Что ж, обойдемся ими.

– Я тебя люблю… – прошептала она срывающимся от слез голосом.

Воцарилась тишина. Сердце отсчитало один удар. Второй.

И тут последовал ответ:

– Прошу прощения?

### Глава 4

Порой пробуждение похоже на плавный выход из легкой, белой туманной дымки. Мгла постепенно рассеивается, и вы чувствуете себя обновленным, готовым встретить утро с ясным взором и мыслями. К несчастью для Анны, новый день начался для нее с чувства заживо погребенной под лавиной. Сон ее был блаженно пуст и снежно-бел, но ощущение такое, будто на грудь водрузили нечто тяжелое, что не давало подняться с кровати, и она не вполне осознавала, что ее окружает. Она лежала, будучи не в состоянии шевелиться, не в состоянии думать. Наконец она собралась с силами и стала выбираться.

Для начала она разомкнула веки. Моргнув пару раз, она почти освоилась, хотя один глаз все же отзывался охотнее другого, и повернулась, попытавшись сосредоточить взгляд на часах. Но на том месте, где она ожидала увидеть цифровой дисплей, теперь оказался древний механический будильник с колокольчиками на коротеньких медных ножках.

Плотные шторы были задернуты и едва пропускали свет, но она сообразила, что окно находится не на своем месте. Оно должно быть справа, а это явно располагалось слева.

Она села в кровати, нахмурилась. И вот – наконец-то – все начало становиться на свои места. Она не в своей спальне, а в комнате для гостей. Она потерла сонные глаза, в животе заурчало.

Боже. Эта ночь… тот звонок.

Она вдруг поняла, что так и не дождалась автоответчика Спенсера. Вместо этого в трубке раздался голос, нарушивший привычную пустоту и тишину.

Услышав его, она тут же швырнула телефон в дальний угол гардеробной, после чего частично ползком, частично на четвереньках ринулась прочь, к противоположной стене, где, прижав колени к груди, затаилась и уставилась на гардеробную, словно ожидая, что оттуда в любую секунду вылетит призрак. Дрожь немного поутихла, она смогла подняться, спотыкаясь, выйти из комнаты, войти в другую, напротив, плюхнуться в эту кровать и, судя по простыням, провалиться в судорожный и беспокойный сон.

После смерти Спенсера какие только странные сны ей не снились. В них они жили обычной жизнью, и все было так реалистично, что, пробуждаясь, она будто вновь возвращалась в те ужасные первые дни после аварии. А потом начинались кошмары…

Но эти сны не всегда были плохими. Порой, в сумерках, на грани бодрствования и сна, она представляла, что он лежит в кровати рядом с ней, теплый, невредимый и живой. Пару раз она могла поклясться, что ощущала на спине его дыхание, легкие прикосновения его рук на своем бедре, но, очнувшись, находила его половину кровати холодной, без единой складки. Она решила списать это на подсознательное отрицание действительности в попытке заполнить зияющую дыру, оставшуюся после его ухода.

Неужели прошлой ночью случилось то же самое? Она ушла с вечеринки расстроенной. А это могло что-нибудь да спровоцировать…

Продолжая обдумывать эту мысль, Анна заворочалась, осознав, что не обратила внимания на время на будильнике. Она повернула голову, чтобы еще раз на него взглянуть.

Одиннадцать тридцать две? Она спрыгнула с кровати.

В полпервого она должна быть на новогоднем ланче с родителями Спенсера, а это – в лучшем случае – сорок пять минут езды до Эпсома. Пора выезжать, и притом немедленно!

Но мельком глянув в зеркало, она поняла, что этот план провалился еще на этапе идеи. Она была все в том же помятом черном платье с прошлой ночи; по колготкам поехала стрелка, которая начиналась под пяткой и исчезала под подолом; а судя по волосам, можно было подумать, что ее застиг ураган.

Времени на выяснение, что же произошло прошлой ночью, не осталось. Менее чем за пятнадцать минуть ей надо успеть заскочить в душ и одеться во что-нибудь приличное, а потом, даже если всю дорогу до Эпсома флиртовать с ограничением скорости, выходило, что нужно будет много срезать.

Мама Спенсера была зациклена на пунктуальности, поэтому Анна всегда старалась являться на эти воскресные встречи раз в две недели ровно к половине первого, хоть они никогда не садились за стол раньше часа. И несмотря на то, что Спенсер никогда и никуда не приходил вовремя, а Анна не могла припомнить ни одного семейного ужина, куда они не опоздали бы по меньшей мере на полчаса, казалось, что свою невестку Гейл судит по особым стандартам.

Возможно, оттого, что эти обеды начались вскоре после смерти Спенсера как способ поддержать друг друга в этот страшный период, чтобы посмеяться, поплакать и вспомнить его, а потом традиция просто потянулась сама собой, и никто не осмеливался предложить ее прервать. Опоздание могли счесть за неуважение.

К полудню Анна смогла собрать себя в кучу и сесть в машину. В двадцать минут первого она уже выезжала на трассу М25, утапливая педаль газа в пол. Лило как из ведра, ужасающе холодное, ледяное месиво грозило превратиться в гололед, опустись температура градуса на два пониже. Анна врубила дворники на максимум и заставила себя обогнать несколько машин и грузовиков, чтобы не тащиться в медленной полосе, – как она обычно и поступала в такую погоду. Впрочем, дорога была знакома, и вскоре она уже вела машину инстинктивно, позволяя мыслям блуждать.

Так что же случилось прошлой ночью на самом деле?

В действительности было лишь два варианта: либо она и в самом деле услышала в трубке голос – голос Спенсера? – либо подумала, что слышала его. Ни один из сценариев не успокаивал: первый вариант был чересчур уж неправдоподобным, а второй означал, что этот год она начала с нервного срыва.

Ведь он сказал не просто какие-то слова. Он сказал: «Прощу прощения?» Их слова, их шутку.

Неужели ей так сильно хотелось услышать его ответ, что она его просто вообразила? Скорее всего. Прошлой ночью она бежала от переживаний, даже еще до того, как успела добраться до дома и свернуться на полу в гардеробной своего мужа. Достаточно только вспомнить, как она разговаривала с Габи…

«О боже. Габи!»

Она забыла позвонить ей ночью и попросить прощения. Какая же она ужасная подруга!

Обычно Анна водила очень осторожно – Спенсер даже начал называть ее «бабулей», когда она садилась за руль, но сейчас она свернула на обочину. Это была настоящая экстренная ситуация. Сумка лежала на пассажирском сиденье, она потянулась и стала в ней рыться. Лишь когда ее пальцы коснулись дна, она поняла свою ошибку.

Ее телефон так и лежал в глубинах гардеробной, куда она забросила его после звонка. Как бы паршиво ей ни было из-за разлада с Габи, сейчас она ничего не могла с этим поделать. Все откладывалось до вечера, пока она не вернется домой.

Анна глянула на дорогу, включила поворотник и снова влилась в поток машин. Тот голос – его голос – снова зазвучал у нее в голове.

«Прошу прощения?»

Точь-в-точь, как сказал бы Спенсер, разве что в голосе не хватало его еле сдерживаемого смеха или хрипловатой мягкости, которых она ожидала. Он звучал так серьезно, так печально. Словно он не меньше ее страдал из-за их расставания.

Как ни странно, в этом даже был смысл. И в то же время не было. Почему, если все это было выдумкой, она не представила привычный насмешливый тон Спенсера? В конце концов, именно это она и жаждала услышать, ту самую «его» интонацию, ее тонкий нюанс, услышать в его словах улыбку. Почему же она представила его таким мрачным?

Спенсер посмеялся бы над тем, что она умудрилась выпустить из-под контроля собственное воображение, но было ли это в действительности так смешно? Они всегда говорили, что их любовь особенная. Однажды они были в гостях на ужине, и один его друг сказал, что, если с ним что-то случится, ему бы хотелось, чтобы его жена нашла в себе силы жить дальше и снова выйти замуж, тогда Спенсер с усмешкой заметил, что он бы не был таким благородным, что он бы нашел способ вернуться, потому что Анна принадлежит ему, и так будет всегда. Что, если он нашел этот способ? Ведь никто в действительности не знает, что происходит после смерти, не так ли? Это была та область знаний, куда науке никогда не удавалось глубоко сунуть свой любопытный нос. Что, если вдруг случилось что-то прекрасное, что-то невозможное?

«Нет, – осадила она себя, – просто нет».

Это не могло быть правдой. Иначе что ей было делать? Заявиться в дом родителей ее мужа на обед и невозмутимо сообщить, что давеча ночью она болтала с их дражайшим покойным сыном? Звучало просто нелепо. Это и было нелепо.

Так, хорошо. Анна судорожно выдохнула. Воспринимать случившееся под таким углом было проще. Так что, если все это и в самом деле не было сном? Это, впрочем, и не означало, что все это было правдой. В тот момент, должно быть, смешались реальность, фантазия и эмоции – вот что она собиралась сказать самой себе, если у нее снова начнется истерика по этому поводу. Вот что она собиралась говорить себе во время сегодняшнего обеда.

### Глава 5

«Все, что мне сейчас нужно больше всего на свете, – думала Анна, заглушив мотор у дома родителей Спенсера, – это чтобы меня обняли, легко и просто». Ей бы хотелось оказаться около дома своих родителей, чтобы это ее мама, промокнув руки кухонным полотенцем, торопилась встретить ее у дверей, но это было невозможно. Если только она не собиралась прыгнуть в самолет и улететь за три тысячи миль отсюда.

Ее родители переехали в Канаду вскоре после их со Спенсером свадьбы. Мама работала менеджером конференц-центра в одной международной сети отелей, и наконец подвернулась должность, к которой она стремилась всю карьеру. Вот только одна загвоздка. Это было в Новой Шотландии. Отец Анны отработал инженером-строителем и только вышел на пенсию. Их единственное дитя теперь было пристроено, и они решили рискнуть. Вернуться в Великобританию они планировали, когда мама тоже выйдет на пенсию. Анна, конечно, их навещала, и они регулярно созванивались по «скайпу», но это было не совсем то. Нельзя ведь обняться через экран.

Подбежав к дому Барри, Анна позвонила в дверь. Пятнадцать минуть второго. Раньше она никогда так не опаздывала.

Открыла Гейл. Она улыбнулась Анне, но в том, как она наклонилась и чмокнула Анну в щеку, почувствовалась жесткость. Объятий не предвиделось.

– Что-то ты припозднилась, – заметила она, оглядывая шерстяной джемпер и джинсы Анны, смотревшиеся определенно не так шикарно, как ее обычный наряд для семейного ланча. Но у Анны едва ли было время найти что-то чистое, не говоря уже про глаженое.

– Э-э-э… да. На дорогах пробки, – она кивком указала за навес над крыльцом – на дождь, который продолжал сыпать на землю громадными ледяными каплями.

– Что ж, нам удалось немного повременить, – ответила Гейл, широко открывая дверь, – но ты как раз кстати – мы уже хотели садиться.

И она повела ее внутрь, в большую столовую с видом на сад. Старший брат Спенсера, Скотт, был уже здесь и помогал таскать с кухни блюда с едой. Всякий раз при виде него Анна ощущала легкий удар под дых. Он был так похож на своего младшего брата. Оба мальчика унаследовали от матери ее светлые волосы и голубые глаза, хотя Спенсер всегда выглядел более юным. У Скотта черты лица были резкие, выражение – мрачнее.

Прямо перед Рождеством они с женой объявили, что ждут своего первенца в конце мая. Тереза чуть кивнула Анне, выйдя из кухни с блюдом, полным фаршированных шариков. Анна не могла оторвать глаз от ее живота, пытаясь обнаружить зачатки округлости под ее свободным одеянием. Она была рада за их пару, и тем не менее всякий раз при мысли о них в ней просыпалось легкое чувство зависти.

Она вызвалась помочь, но ее попросили не мешаться, поэтому она шмыгнула на традиционно отведенное ей место в конце стола. Отец Спенсера, Ричард, подмигнул Анне, чуть сглаживая ее стеснение за опоздание. Спенсер пошел в отца, человека, который, по всей видимости, начал отпускать «отцовские шуточки» еще до того, как сам стал отцом. Анна ответила ему заговорщицкой улыбкой и почувствовала, что может расправить плечи.

Когда с ланчем было покончено, они переместились в гостиную. Любимая часть посиделок для Анны. Эта традиция началась сразу после смерти Спенсера. Чтобы скоротать часы, занимаясь чем-то кроме бесконечных чаепитий, они вместе стали просматривать альбомы с фотографиями, чтобы отобрать несколько для предстоящих похорон.

Было непросто остановить свой выбор всего на паре снимков. При озорных голубых глазах и веселой улыбке, Спенсер был очень фотогеничным. Похороны прошли, а они все продолжали, находя утешение в любовании тем, как он улыбался им с альбомных страниц.

Гейл подошла к полке книжного шкафа, на которой, расставленные в хронологическом порядке, хранились увесистые альбомы, и вытянула один с левого края.

«Младенческие фото? Опять?» Казалось, они уже целую вечность не смотрели ничего с другого конца полки – альбомы, в которых могла мелькнуть и Анна, а заодно встретиться хоть какие-то оставшиеся неопровержимые доказательства того, что они со Спенсером были вместе, потому что было ощущение, что все перевернулось с ног на голову и задом наперед. Хорошо было бы найти хоть какой-то якорь.

Как обычно, Гейл стала листать альбом, а Анна с остальными – кивать, издавая, где надо, уже отработанные ахи и охи, что в общем-то было нетрудно, ведь ей и в самом деле нравилось рассматривать все эти снимки мужа. Те, где он восседает на льве на Трафальгарской площади, или те, где стоит рядом со снеговиком, которого сам слепил во дворе.

Анна ненадолго оторвалась от альбома и взглянула на свекровь – идеально уложенные в стиле Мэри Берри волосы, прямая осанка, четкие движения. Ее ревностная преданность своей семье и готовность стоять за нее горой вызывали восхищение, но имели и обратную сторону. Гейл была из числа тех мам, которые считают, что их мальчиков не достойна ни одна женщина. Анна далеко не сразу смогла отделаться от ощущения изгоя в их семейном кругу.

Но со смертью Спенсера все вдруг изменилось. Гейл буквально вцепилась в нее, приветственно распахнув объятия и с невиданным прежде расположением принимая Анну в семью. Общая утрата, общая скорбь сблизила их. Она нуждалась в Анне. Скотт с Ричардом были скупы на эмоции: один держал их внутри, другой предпочитал отшучиваться, когда становилось совсем невмоготу, вот Анна и оставалась единственной, с кем Гейл могла поговорить. Они вместе плакали, смеялись и предавались воспоминаниям.

Родители Анны приехали сразу после гибели Спенсера. Они предложили насовсем перебраться к ней, в Англию, но Анна отказалась, объяснив, что ради нее не нужно откладывать свою жизнь. Однако стоило им уехать, и она тут же осознала, как было хорошо, когда дома был кто-то еще. Она знала, что хотя бы один из них, если не оба, был готов снова все бросить и вернуться, скажи она, что ей одиноко, но это было бы нечестно по отношению к ним. А потому эта новая, более теплая связь с Гейл теперь стала для нее всем.

Когда фотоальбомы вернулись на место, заговорили о том, кто как провел этот Новый год. Но увлекательные истории не клеились – слишком сильно чувствовалось отсутствие одного из них. Чтобы сгладить неловкость, Скотт заговорил о праздновании Нового года в канун нового тысячелетия, вспоминая большое воссоединение с семьей Гейл. Анна слышала эту историю бесчисленное множество раз, но она по-прежнему вызывала у нее улыбку. Пятнадцатилетний Спенсер потихоньку улизнул с длинного и скучного застолья и, пока вся остальная семья все еще наслаждалась десертами, запустил салюты стоимостью пятьсот фунтов, заготовленные на полночь. Ему повезло, что он еще тогда не отправил себя на тот свет.

Анна бросила взгляд на противоположную сторону стола и увидела Гейл, расплывшуюся в широкой улыбке, вот только глаза ее блестели и она не отрываясь смотрела к себе в тарелку, пока остальные смеялись, продолжая предаваться воспоминаниям. Ей показалось, что ее свекровь думала в эту минуту о том же, о чем и она: что все это неправильно. Над Спенсером вечно подшучивали, что беспечность его погубит. И теперь казалось странным, что смерть настигла его в тот момент, когда он, никому не мешая, спокойно переходил дорогу. От этого смириться с его гибелью было еще труднее.

Анна решила вмешаться, когда в разговоре повисла пауза:

– А помните тот вечер, когда Спенсер остался дома и не поехал со всеми в Лондон, потому что Льюису нездоровилось? Он не всегда был таким несносным.

– О боже, как я любил этого пса, – с улыбкой вставил Ричард. – Он единственный в доме воспринимал меня всерьез!

Гейл повернулась к Анне:

– Спенсер рассказывал тебе про этот случай?

– Нет.

– Но ты же при этом не присутствовала, верно ведь?

Анна немного помолчала, прежде чем ответить. Ей не хотелось спорить со свекровью, но и врать – тоже.

– Мы тогда только познакомились. Все было так ново.

Гейл нахмурилась:

– Мне кажется, вы тогда еще не встречались.

И она рассказала свою версию этой истории.

Анна молчала. Она знала, правда была за ней, потому что это был их первый со Спенсером совместный Новый год. Они провели его здесь, в этом доме, свернувшись на диване в обнимку с несчастным псом. Даже если свекровь этого не помнила, почему она так настаивала и – будем откровенны – вела себя довольно нагло? Неужели это была ее месть за то, что пришлось задержать обед?

Однако если Гейл и была раздосадована, то она умело это скрывала, обстоятельно пересказывая случай, который произошел со Спенсером, когда тот еще учился в начальной школе. Вся ее напыщенность будто бы испарилась, она смеялась и живо жестикулировала, описывая, как Спенсер спрятался за диваном, чтобы не ложиться спать и встретить Новый год со всей семьей. Там же они и нашли его под утро спящим, уже успев порядком переволноваться, когда обнаружили кровать пустой. В этом воспоминании Гейл чувствовала себя в безопасности. Тут уж точно не было риска, что кто-нибудь, не рожденный под фамилией Барри, мог на него посягнуть.

Анна кивнула и засмеялась вместе со всеми, добавить было нечего – она при этом не присутствовала. Но мысли ее были о другом – свекровь уже не первый раз за последние месяцы вела себя с ней как-то странно. Поначалу она не придавала этому значения. С ней всегда было непросто сладить, поэтому Анна принимала это за ее обычное поведение. Может, она и придиралась, но теперь ей начинало казаться, что причина была в другом.

### Глава 6

Анна немного нервничала, направляясь по дорожке к дому Габи. По пути от Гейл с Ричардом она заехала на автозаправку, где прихватила бутылку красного вина и большую упаковку «Тоблерона». Удерживая гостинцы в одной руке, другой она набирала код домофона.

– Да?

– Это я, – отозвалась Анна, менее уверенно, чем ей бы хотелось. – Можно мне войти?

Обычно в ответ сразу раздавалось приветливое пиликанье, но сегодня повисла гнетущая тишина. И все же через несколько секунд дверь загудела и щелкнула. Анна вошла в подъезд и поднялась на площадку первого этажа.

Габи распахнула входную дверь – на губах ни тени улыбки – и пропустила Анну в гостиную. Анна примостилась на краешке дивана и оглядела хорошо знакомую комнату. По сравнению с домом Анны, предпочитавшей простые линии и нейтральные тона, квартира Габи была обставлена куда более красочно и эклектично.

Анна всегда обращала внимание на несметное количество занимавших все поверхности фоторамок с изображениями бразильских родственников Габи. С многочисленных снимков, помимо ее родителей, братьев и сестер, смотрели дядюшки и тетушки, племянники и племянницы. По словам Габи, у них была большая дружная семья, где каждый знал, что происходит у других, и всегда был рядом, если это необходимо. Единственный ребенок своих родителей, Анна часто мечтала о такой семье.

С Габи они познакомились, когда обеим было чуть больше двадцати. Габи тогда только приехала из Сан-Паулу на учебу в Лондон, и они тут же поладили. А по-настоящему близкими подругами они стали после отъезда родителей Анны в Канаду, сойдясь на почве того, что обеих теперь от родных отделяли тысячи миль. Габи стала Анне сестрой, которой у той никогда не было, и она была решительно настроена помириться.

Анна пристроила бутылку вина и коробку шоколада на кофейный столик. Габи опустилась в кресло на другом конце комнаты, чинно выпрямив спину и скрестив руки на груди.

– Мне очень жаль, Габи. Вчера ночью я была настоящей стервой.

– О да.

Анна нервно сглотнула:

– Ты хорошо добралась до дома?

Габи изогнула бровь, как бы спрашивая у Анны взглядом: «Ты серьезно?»

Анна закрыла лицо руками:

– Знаю, знаю… не понимаю, о чем я думала! Я просто… – она снова подняла глаза, – ну ты ведь знаешь, что я бы никогда нарочно не сделала ничего, чтобы тебя обидеть. Потому что ты подруга, о какой только можно мечтать. Ты пытаешься мне помочь, терпишь все мои выходки, и вот как я с тобой обошлась. Я не буду обижаться, если ты не захочешь теперь со мной разговаривать. Я не буду обижаться, если ты вообще никогда больше не станешь со мной разговаривать!

Взгляд Габи немного смягчился.

– Ну вот, и опять ты все драматизируешь.

Анна немного помолчала, задумавшись. Осталась только одна вещь, которую она еще не сказала:

– Мне так жаль. Ты можешь меня простить?

Габи вздохнула:

– Может быть. Но нам нужно что-то менять.

Поджав под себя одну ногу, она потянулась к упаковке «Тоблерона»:

– Тебе нужно что-то менять.

– Я в порядке, – ответила Анна не задумываясь.

– Нет. Это не так. Ты почти все время бродишь как зомби, а когда выходишь на связь с окружающим миром – с другими людьми, – слетаешь с катушек! – она укоризненно покачала головой. – Это ненормально, Анна.

Анна хотела было возразить, но события прошлой ночи это доказывали.

– Не знаю, что на меня нашло.

Габи снова вздохнула. Анна вдруг осознала, что последнее время в разговорах с ней вздохи Габи звучат особенно часто. Она и не подозревала, что превратилась в ту самую подругу со сложностями, но, по всей видимости, так оно и было. Возможно, она не замечала этого, потому что, по красноречивому замечанию Габи, превратилась в зомби.

Сказать по правде, именно это она и чувствовала: будто какая-то ее часть умерла вместе со Спенсером, и с тех пор она лишь вяло влачила свое существование – словно сомнамбула.

– Я понимаю, что бывают дни удачные, а бывают не очень, – мягко сказала Габи, – и что тебе нелегко в Рождество и в Новый год, но…

– Я знаю, – оборвала Анна. Это все, что она могла сказать. Прошлая ночь, словно зеркало, наглядно продемонстрировала, во что она превратилась, и увиденное ее не обрадовало.

Габи зашевелилась и чуть приосанилась:

– Итак… что ты собираешься делать?

– Я не знаю, – неторопливо ответила Анна. И это была абсолютная правда. Она перепробовала все. Задушевные беседы? Сделано. Книги по самоисцелению и группы психологической поддержки? Сделано. Ничего не помогало. – К сожалению.

Габи ничего не ответила, она просто улыбнулась.

– Что? – насторожилась Анна, ожидая ответ с легкой опаской.

– Как насчет сальсы?

– Ты серьезно? – скривилась она, надеясь, что Габи просто прикалывается. Но пара полных решимости глаз и не предвещавшая ничего доброго ухмылка говорили об обратном.

– Серьезно. Если ты пойдешь на сальсу, мы больше никогда не будем вспоминать эту новогоднюю ночь.

Анна колебалась. Скрестив руки, Габи продолжала сидеть и сверлить ее выжидающим взглядом. Анна сглотнула.

– Будет весело, – добавила Габи, на этот раз без улыбки.

– Ты правда считаешь, что мне нужно…

– Да, считаю, – голос Габи был строг, но ее выдавали глаза.

За решительным взглядом Анна различила робкую мольбу. Габи беспокоилась о ней. По-настоящему. Вот почему она так уцепилась за эту идею как за спасательный круг. Дело было вовсе не в танцах. Ее подруге просто отчаянно хотелось надеяться, что Анна еще сможет быть счастливой.

– Ладно, – кивнула она.

Ради Габи она была готова на все. Даже на сальсу.

С радостным визгом Габи спрыгнула с кресла, подбежала к Анне и накинулась на нее с объятиями.

– Я спрошу Джереми, вдруг…

Анна чуть отстранила Габи, чтобы видеть ее лицо.

– Погоди! О Джереми речь не шла!

Габи склонила голову набок и раздраженно взглянула на Анну:

# Примечания

1

Милая (португ.).