Татьяна Алеева
Туман над околицей

Глава 1

1909 год, Н-ское

Последнее письмо от жениха Катерина получила в январе, а нынче был май. Отсутствие новостей она объясняла тем, что Георгий по природе немногословен – он человек дела. Все между ними уже было оговорено: его отношение к ней, их планы на будущее, включая путешествие во Францию и переезд в Петровское, год назад построенное по проекту именитого итальянского архитектора.

Теперь, когда они не виделись полгода, он наверняка уже успел решить с семьей вопрос об их свадьбе. Семья – это двоюродный дядя, граф Сергей Петрович Павлов. Других родных у Георгия не было. Мать умерла родами, отец скончался спустя два года.

Соня, гувернантка, сделала барышне прическу, как у великих княжон – вьющиеся волосы слегка начесаны у корней, кончики спадают по плечам. Вокруг головы на греческий манер – белая лента, расшитая золотым бисером: растительный узор в стиле модерн.

«Создал же Бог такую красоту!» – думала Катерина, поминутно бросая взгляд в зеркало.

Кто-то идет? Шаги, смех. Только не сестра, как не вовремя!

Дверь открылась. Он! Ослепительный, корректный, сдержанный. Не развились ли локоны?

– Смотри, кто к нам приехал! – в комнату вбежала веснушчатая девочка.

Стоявший за ней Георгий опустил глаза. Стесняется. Надо же, какой скромный.

– Мари, иди, переоденься! Тебе же не идет этот цвет! – торопливо прошептала сестре Катерина. Мари удивилась – любимое платье, всегда его носила. Голубое, как на фантиках от карамелек с апельсиновой начинкой фирмы «Сиу». А вот и они на туалетном столике.

Катерина не знала, как заговорить. Конечно, он даже глаз не подымет – все столпились, как на ярмарке.

– У нас такое случилось на прошлой неделе! – кинув раздосадованный взгляд на Мари у туалетного столика, наконец, сказала она. – Мари чуть не сбежала в монастырь грехи замаливать, представляешь? Ведь спланировала все заранее! Собрала узелок с провизией, уже готова была к побегу, но рассказала все Верушке, а та, конечно, выболтала.

Мари покраснела. Она стояла у вазы с конфетами, думая, взять или не взять горстку, но теперь взять никак нельзя.

– Разве у этого маленького ангела могут быть грехи? – улыбнулся Георгий.

– Я… такую вот конфету стащила у Веры. А у нее последняя была. – Мари отвернулась от карамели. Уйти сразу или побыть еще немного?

– Все нянина наука! Старушка Ильинична напугала ее Страшным судом, – посмеялась Катерина.

Мари мяла платье.

– Пойдемте, – гувернантка Соня взяла девочку за руку и на выходе ободряюще кивнула Катерине. Сегодня все решится! Интересно, где будут венчаться – здесь или в Москве? Летом или дождутся Покрова дня?

* * *

За обедом долго сидели молча. Георгий поминутно смотрел на часы с кукушкой, висевшие над сервантом из красного дерева. Наконец Владимир Андреевич, глава семейства, нарушил молчание и с накладной веселостью спросил:

– Значит, вы планируете первое время остановиться в Париже у Павлова? Передавайте привет. Мы не виделись с момента его отъезда во Францию. А он там, кажется, уже года три?

– Два с половиной, если быть точным.

Катерина звякнула вилкой.

– Зачем Франция? Разве нельзя здесь пользу приносить?

Георгий виновато посмотрел на Катерину и открыл было рот, но Владимир Андреевич перебил его.

– Вы, конечно, будете приезжать на родину по делам или с частными визитами?

Катерина не расслышала, что ответил Георгий. В столовую влетели растрепанная девочка и мальчик с одной закатанной кверху штаниной. Лицо мальчика было перемазано красками, и виновницей тому, судя по недовольному пыхтению, была сестра. Это немыслимо, Соне же запретили пускать Веру и Сережу сюда, они должны обедать в детской! Вера и Мари начали переглядываться и хихикать. Как они могут? Мир рушится, он уедет, а Катерина останется здесь, с ними, хоть она уже выросла из этого, и должна была начаться ее взрослая счастливая жизнь.

– Мама, мама, это правда, что мы на следующей неделе поедем в Петербург? – не обращая внимания на взрослых, сказала Вера и села за стол. Тогда сел и Сережа. Вера, словно бы даже не глядя, отщипнула кусок ветчины и сунула колли, уже пробравшемуся под столом к ее ногам. О том, что девочка втайне кормит своего любимца Фреда, знали все, включая мать, Елену Алексеевну, и кухарку Аксинью – та нарочно накладывала младшей барышне самую большую порцию.

– Да, дорогая, твоя крестная ждет нас на именины. Но Фреда на этот раз мы не возьмем. Тете Лизе станет плохо, если вы снова накормите ее бифштексом, который продегустировал Фред, – Елена Алексеевна сказала это, пытаясь выглядеть строгой.

Сережа рассматривал столовые приборы. Не успел он разобраться с вилками, как вошла Соня. Она строго посмотрела на Веру и Сережу. Дети встали и виновато поплелись за ней.

Стали говорить о последних театральных постановках в Московском художественном, новинках у Елисеева и маршрутах для поездки на велосипеде.

Когда обед был кончен, Катерина сказала, что чувствует себя дурно и прошла в свою комнату. Елена Алексеевна удалилась в детскую, а Владимир Андреевич с Мари проводили Георгия до выхода.

– Думаю, служба в дипломатическом корпусе пойдет на пользу вашей карьере.

Георгий мялся, не зная, нужно ли что-то говорить, и просто кивнул. Хоть в том, что помолвка была разорвана, не было его вины, ему было не по себе.

Он поправил воротник и задумчиво посмотрел на Мари.

– Я хотел бы оставить вам это в память обо мне. – Он протянул Мари фарфоровую куклу в розовом платьице, с ниткой жемчуга на маленькой шее, точь-в-точь такой, какая была у нее самой. – Мне будет не хватать вашего звонкого смеха и игр в шахматы.

– …в которые я всегда проигрываю.

– Наверное, потому мне так нравится с вами играть. – Георгий грустно улыбнулся. – Ну, до встречи, мой маленький друг.

Глава 2

Скрипнул паркет, сердце стукнуло, забилось быстрее. Мари села в кресло.

Металлически скрипнула пружина, громко стукнуло матовое стекло – как только не разбила, оно вообще бьется? Сто раз видела, как мама это делала, когда нужно было навести фокус. Теперь закрыть затвор, вынуть матовое стекло, вложить кассету. Выдвинуть шторку. Можно снимать. Только снимать не хочется, хочется вспомнить то, что не было снято.

«Наставление к употреблению» фотоаппарата Мари читала миллион раз, пока сидела рядом с мамой. Елена Алексеевна тогда пыталась разобраться, что же делать с этим новеньким карманным «Кодаком № 3а», купленным перед самым отъездом в Н-ское вместе с фотобумагой, пленкой, проявителем и другими принадлежностями за 165 рублей 55 копеек. У мамы и раньше был фотоаппарат, но другой, огромный, а этот – складной, совсем новенький. Мама обожала снимать! Чаще всего – ее, Мари, которая корчила рожицы, и Катерину, которая всегда улыбалась, повернувшись к камере левой – более красивой, как она считала – стороной. Мари так и видела, как кукольно поворачивается ее красивая головка: Катерина охотно позирует. С остальными было сложнее: папа не любил быть в кадре, но соглашался из любви к жене, а от Веры и Сережи на фотографиях оставались только убегающие силуэты.

Когда Елена Алексеевна брала в руки Кодак, Мари ходила за ней хвостиком. Иногда мама даже позволяла помочь подготовить фотоаппарат к съемке. Доставать его из кожаного чехла, стоявшего в гостиной, тоже разрешалось. Мари хотела сфотографировать все, запечатлеть каждое мгновение – ведь, мама, эта минута уже пройдет и никогда не повторится, давай сбережем ее, но Елена Алексеевна отвечала, что даже самый современный аппарат не может сделать того, что сделает память. Память – она хранит все. Смотри с открытыми глазами, слушай, чувствуй, впитывай, запоминай. А потом – достанешь.

И вот теперь Мари сидела у окна в излюбленном Ранневыми кресле, мягком, с продавленной серединой, и пыталась достать что-то хорошее о Георгии, который уехал. Только что она может достать? Была бы фотография, она бы сохранила облик дорогого друга. Они с мамой напечатали бы его на бумаге с дневным проявлением, сидя в чулане с черными от вираж-фиксажа ногтями. На снимке Георгий был бы коричневым. И фон был бы коричневым. Ну и пусть, зато было бы видно, какие у него нос, глаза, губы, уши. Какой он сам по себе. Но единственный снимок – тот, сделанный прошлым летом, на котором он с Катериной в день помолвки. Улыбающаяся Катерина с «часиками» в руках, смущенный Георгий – в тени дуба, лица совсем не видно.

Мари тогда ничего не поняла. Как это случилось? Утром они играли в шахматы, вот здесь же, в гостиной. Она сидела на этом кресле, а он – с другой стороны столика, на диване. И когда она проиграла и начала дуться, он пообещал, что завтра утром принесет букет ее любимых «часиков».

Луговая гвоздика, которую деревенские называли «часиками», росла на околице, по пути от речки к усадьбе. «Оттого и «часики», что тикают», – думала Мари, принимая стрекот кузнечиков за звуки, издаваемые цветком. Лишь позже, вспоминая, она поняла, что то были песни насекомых, а часиками цветы назвали то ли потому, что они по форме напоминали циферблат со стрелками, то ли потому, что цветок закрывался на ночь. Каждое утро она вставала рано, открывала окно и смотрела на туман над околицей. Еще немного – и не будет этой красивой молочной дымки, и проступят на траве «часики». А потом, вечером, все опять станет белым от тумана.

Он соберет их утром, значит, он будет ходить в этом облаке, искать для нее цветы. Или к тому времени облако уже растает?

Но на следующий день он принес их Катерине. Катерина с утра была раскрасневшаяся, с золотистыми локонами, подобранными нежно-розовым бантом. Она привела Георгия за руку в гостиную, а Мари видела это, она ждала его все там же, на кресле. В гостиной были понатыканы люди – съехались соседи. Катерина играла на рояле, пела романс Чайковского своим ореховым голосом, все уходящим вниз, отталкивающимся от самого донышка, и поминутно смотрела на него, перед каждым припевом, но не чаще.

Мари теперь даже не могла вспомнить его лицо. Такое с ней часто случалось. «Мама, а когда мы поедем к бабушке? Я забыла, какое у нее лицо», – спрашивала она еще в три года, уезжая из бабушкиного имения. Она помнила запах вербены – так пахло от бабушки, помнила тепло ее объятий, слегка шершавые руки, шутливый тон. Но лица не помнила. Катерина – та хорошо помнила лица, могла нарисовать портрет по памяти. Она вообще хорошо рисовала, разбиралась в оттенках, подбирала обстановку себе по вкусу. Она не стала бы сидеть на этом старом продавленном креслице цвета пыльной розы – выбрала бы вон тот стул с резьбой в стиле модерн, обитый желтым шелком с голубыми цветами на длинных зеленых стеблях.

Этот ее стул, точнее, комплект стульев, мама заказала для Катерины. У Катерины вообще все свое, особенное – у нее даже на одеяле мамой вышито: «С добрым утром, Кити».

Она такая интересная, загадочная, как книги из взрослой библиотеки, к которым Мари пока не подпускают. Хотя она скорее не книга, нет, книги Катерина не любит, она скорее переводные картинки, или лучше – флакон духов, или пудреница. Что-то такое, красивое, взрослое, великолепное. Это великолепие дает ей право выбирать мебель, одежду – самой Мари достаются частенько вещи Катерины, но они совсем не великолепные, ведь она носила их еще тогда, когда сама была восьмилетней девочкой. А эта, шестнадцатилетняя Катерина – другая. Как она расчесывает свои вьющиеся волосы! Вкрадчивый голос, белое личико. Помню ли я ее нос, губы, глаза? Ее я увижу уже за завтраком, а Георгия увижу теперь не скоро. Я помню его тихий голос, то, как он надо мной шутит, и как прищуривается, когда шутит. Вкус апельсиновой карамели, которую ставит рядом с шахматной доской.

Мари положила Кодак на стол. Зашуршал фантик. Вот он, апельсиновый вкус.

Но какое у него лицо?

И в шахматы он стал поддаваться лишь изредка, так, чтобы Мари не могла догадаться. Казалось, она только и делала последнее время, что проигрывала – отцу (понятное дело, он был ее учителем), Георгию, но главное – Катерине. Мари смотрела, как завороженная, на кружева ее платья, на туфли, на гладкие плечи, отражавшие розовые обои, на выбившийся из прически светлый локон, и забывала все ходы, которые знала. Будет ли она такой же красавицей, когда вырастет? Какие платья станет носить?

Мари провела липкой от карамели ладошкой по лоснящемуся подлокотнику. Почему на фотоаппарате так много хорошего, важного – игры в теннис, велосипедные гонки с папой, ловля бабочек сачком (важно пытаться поймать, можно даже просто вид делать, а если поймаешь – обязательно отпустить, а не как Митя, у которого распрямитель крыльев, потому что он сушеных бабочек коллекционирует), но нет того, что так нужно? Ни одной фотографии друга.

Жаль, что он уехал. Свет из окна так хорошо падал, все любили сидеть здесь: мама за шитьем, отец за чтением. Евдокия, дочь диакона, тоже любит это место. Хорошо, что этим летом разрешили играть с ней. Ее дом совсем рядом, напротив церкви, а церковь – там, где кончается сад.

Глава 3

Агафья уже несколько лет нанималась то к одним, то к другим. Маленького участка не хватало для прокорма, и после того, как корова сдохла, новую купить она не могла. Можно было бы в город податься, как другие, но Агафья не хотела: верила, что ее муж Федор, без вести пропавший на японской войне, чудом вернется домой. С Агафьей ходил на подработку сын. На следующий же день после приезда Ранневых в Н-ское они пришли наниматься в усадьбу.

– Приветствую, Агафья, – сказал конюх, седлавший жеребца. – Уже проснулись, можешь проситься. Ну, Бог тебе в помощь…

– Ты стой тут, Колей, – быстро сказала она сыну, перекрестилась и, постучавшись, вошла через обшарпанную заднюю дверь в старый дом, сохранивший признаки былого богатства хозяев. Домом в Н-ском почти не занимались: Елене Алексеевне хватало хлопот по московской квартире. Дверь была хорошо знакома Агафье. Она приходила наниматься каждое лето, но везло не всегда.

Вышла горничная, велела подождать. Агафья села на стул, осмотрелась, раздумывая, какие могут предложить работы.

Тем временем конюх продолжал приготовлять лошадь для Мари. Данила был доволен выбором хозяев – жеребец ростом в самый раз для ребенка. Правда, накануне никак не давал надеть недоуздок, пришлось с ним немного позаниматься. Зато сегодня слушался.

– Эй, Дуня, поди-ка сюда, – сказал он маленькой Евдокии, поджидающей Мари у дверей. Когда-то Дуня помогала кухарке и выливала помои, но теперь очень сдружились с Мари, и Данила привык видеть ее здесь.

– Ты со средней барышней одного роста же? А ну влазь на Капитана, проверим, подойдет ли ей эта лошадка или другую готовить. Да не бойся, он добрый.

Дуня послушно забралась на коня. Верхом она была впервые. Данила взял Капитана под уздцы и повел по двору.

– Ну как, нравится тебе? – спрашивал он радостную Дуню. Очень шла ей обстановка усадьбы, и сложена она была не по-деревенски. С Капитана совсем по-другому виделась ей и деревня внизу, вдалеке, и река, и лес. Почему бы ей не родиться в этом доме, не быть Мари сестрой?

– Эй, Данила, – окликнули конюха с крыльца, – тебя барин спрашивает.

Данила побежал в дом.

– Присмотри за ней, – обернулся он к Колею, отирая у порога сапог, измазанный конским навозом.

Дуня все радовалась своей фантазии. Да, она не дворянка, а дочь диакона. Но эта деревенская жизнь, эта еда из общей миски, пьянство в святые праздники, грубости, побои – все это не для нее. Она вырастет и уедет в епархиальное училище, тятя обещал. Будет много читать, выучит французский, научится играть на рояле. Ей хотелось убежать, уехать из этой деревни, где она была как чужая: здесь никто не умел читать, да и не хотел – летом некогда, страда, а зимой темнеет рано, станут еще лучину тратить. А у Дуни дома хоть и не всегда сытно, но книги были, тятя любил. У нее будет красиво – кружевные салфетки на столе, цветы, если не в вазе, так хоть в глиняном кувшинчике. Она будет шить платья, по моде, с талией и кружевом, себе и детям, мужу рубашки вышивать.

Вдруг она услышала, что кто-то присвистнул. Обернувшись, Дуня заметила стоящего рядом с дверью Колея. Он смотрел ей прямо в глаза и улыбался добрым, простодушным взглядом.

Дуня резко отвернулась, почувствовала, как жеребец под ней стал переступать ногами.

– Чего, слезть-то сможешь? Поди, и не умеешь с лошадьми-то обращаться. Давай, помогу, – предложил он и, не дожидаясь ответа, направился в ее сторону.

Дуне стало досадно, что Колей прервал ее.

«Ну, я ему покажу», – подумала она и хватанула жеребца по бокам. Она видела, как всадники пришпоривают коней, и со стороны ей казалось, что нет особой науки в том, чтобы управлять лошадью, особенно такой маленькой. Капитан игриво взмахнул хвостом и, обежав двор, перепрыгнул через низкую калитку. Он скакал вниз, с холма, на котором стоял дом. У Евдокии кружилась голова. Она вцепилась в узду, но быстро потеряла ее. Пыталась поймать гриву, отчаянно впивалась ногтями в спину Капитана. Жеребец качал ее с одного бока на другой, и она съезжала то влево, то вправо, и еще сильнее вцеплялась в спину, но спина бежала из-под пальцев, и Евдокия, хватаясь за воздух, сползала все ниже и ниже, и в конце концов просто легла, перевесившись через его спину. Последним, что она слышала, были крики и женские причитания. Потом кто-то резко остановил коня.

Колею показалось, что Евдокия была без сознания, когда он снял ее с Капитана. Он слышал, как на дворе барского дома Соня зовет хозяина, Владимира Андреевича. Он был врачом.

* * *

Вечером у Агафьи было тихо. Не пела мать за работой, и дети: Колей с сестрой Анной – тоже притихли. Все думали о том, что скоро в их доме снова станет голодно. Деньги с предыдущих заработков заканчивались, еда тоже. Год был неурожайный, а надежды на работу в доме Ранневых не оправдались.

Вдруг Агафья услышала стук в окно, открыла. Это пришла кухарка Ранневых Аксинья.

– За Дуньку баре благодарны, – сообщила она.

Агафья вопросительно обернулась к сыну.

– Приходитя. Тебя – ко мне на кухню, Колея – на двор.

– Когда?

– Завтра. К шести.

Глава 4

Лето было в тот год таким жарким, какого давно не помнили.

Мари ежедневно вставала в половине шестого, чтобы сходить с Евдокией за земляникой и успеть вернуться к завтраку. Евдокия прибегала к воротам, Мари на цыпочках выходила с заднего, осторожно прикрывая скрипящую дверь, и, отойдя за ворота, они бежали, взявшись за руки, по влажным от утренней росы тропкам. Белолапка, черно-белая кошечка, всегда спавшая с Мари, следовала до опушки за девочками, а потом, помурлыкав, оставалась ждать в тени большой ели. Там она лежала, изредка нехотя поворачиваясь и помахивая пыльным хвостом – отгоняла суетившихся мух.

Девочки шли в платочках и в фуфайках, чтобы комары не так сильно кусали. Кусали все равно, но на это не обращали внимания: двигались вглубь леса, воображая себя Машеньками из русских сказок, под пение жаворонков и зов кукушки, под сухой жар соснового леса и запах хвои с земляникой. Набрать хотелось побольше. Ягодка по ягодке – сначала утоляли утренний голод, потом закрывали дно, наполняли до половины. Земляника размазывалась по лицу вместе с убитыми комарами, зернышки скрипели на зубах. Часа через три шли назад. Набирка[1] уже полная, а сапоги, которые на два размера больше, спадали, но подруги были довольны, что скоро можно будет есть самую вкусную похлебку. Знаменитая похлебка делалась так: наливали в миску студеной воды из Ташлаевского колодца, клали землянику, засыпали сладким «песком».

Девочки заранее разведали, где самые ягодные поляны, у няни Мари, Ильиничны, которая жила в этих местах всю жизнь. «Как пойдешь за реку, там ой как много можно земляники-то напушить. Я вам потом еще лучше место покажу – Елькину рощу. Вот такая будет! Самая спелая!» Только Ильинична знала о том, что Мари ходит в лес. Сама она бегала в лес с пяти лет, а барышне уже девять.

Теперь шла третья неделя, как они лазили за земляникой. Ягода отходила, нужно было наесться до следующего года.

Девочки дошли до знакомых полянок и побежали наперегонки. Казалось, они знают здесь каждое деревце, каждую кочку, каждую травинку. На обычном месте ягод уже не было, все повыбрали, нужно было идти дальше.

– Это ничего, что земляника заканчивается. Мы сейчас черники наберем. – Евдокия вспомнила, что Ильинична говорила про черничные места за смолокурней, и было решено идти туда, еще глубже в лес.

Девочки были в пути около часа, когда пришли к зарослям черничных кустов. За разговорами не заметили, как прошло время – казалось, они совсем недавно ушли из дома.

Черники было море. Наелись, добрали до краев, пошли обратно.

– Эх, было бы время, сходили бы до Дедово, это в ту сторону. Слыхала про тамошнее Свято озеро? – спросила Евдокия.

– Нет, расскажи! – Мари любила народные сказки и легенды. Много их поведала ей Ильинична, правда, зная впечатлительность Мари, Елена Алексеевна взяла с нее слово, что та не будет рассказывать ей жутких кровавых историй, которыми иногда угощали няни своих «выходков»[2].

– Ну, слушай. На месте, где сейчас озеро, стоял раньше монастырь. Там жили старцы, «деды», потому и Дедово. К ним приезжали со всей России-матушки, но не в монастырь – туда никого не пускали – а в церковь, что в центре озера. Был у старцев подземный ход, по которому они в церковь из монастыря приходили. Вход в подземелье охраняли старик со старухой. На старости родилась у них девочка, назвали Настей. И вот как подросла Настя, влюбился в нее один из приезжих господ…

Рассказ был длинным, и все это время девочки пробирались сквозь лес. Поднимали ветки, ловили рукой паутину, переступали через сломанные вчерашней грозой тонкие стволы.

Евдокия шла впереди, потому что лучше помнила дорогу. Мари отставала. Было уже к полудню, в фуфайке жарко, вода в туесках кончилась, и у нее кружилась голова.

– …и вот закинул один рыбак удочку, а она за купол зацепилась. Он его под воду и утащил.

Мари потеряла сознание. Подбежав к подруге, Евдокия попыталась взять девочку на руки, чтобы нести ее в сторону дома, но не смогла: Евдокия была худенькой, да и младше Мари на полгода. Невдалеке стучал топор. «Смолокурня!». Только бы Мари не очнулась, пока она бегает туда-сюда, потеряемся же.

– Эй, на помощь! – закричала Евдокия.

Человек опустил топор, и издалека девочка поняла, что это был не взрослый, а кто-то из мальчишек. Она замахала рукой: мальчик, вглядываясь в сторону леса, наконец увидел ее и побежал навстречу. Это был Колей. Опять он! Каждый раз, когда он попадается, жди беды. Недобрый знак. Хотя что это она суеверничает, совсем по-деревенски.

– Барышне плохо. В обморок упала.

Вместе они пробрались вглубь леса, к Мари. Колей молча взял барышню на руки и понес вниз, к реке. Евдокия шла за ним. Он умыл Мари речной водой, та понемногу начала приходить в себя. Усадил в тень под иву, на которую она смогла облокотиться, предложил воду из своего туеска и пирог.

– Я сбегаю в деревню, вернусь с лошадью и телегой. Довезем до Н-ского.

* * *

Завтрак – как это обыкновенно делали в жаркие дни – накрыли на веранде к десяти. На белую накрахмаленную скатерть с вензелями «ВР» поставили кофейник и чашки от Императорского фарфорового завода для всей семьи. Сдобные булочки с маком, бисквиты, гренки, ревельский тминный хлеб, печенье, бутерброды с ветчиной и холодным мясом – чего здесь только не было! Аксинья, розовощекая от утренних стараний, метала угощения на стол. Заранее она редко накрывала, чтобы мухи не налетели.

– Что-то заспалась сегодня Мария, – сказал отец семейства, взяв щипчиками сахар из новенькой фарфоровой сахарницы. – Верушка, сбегай в дровник, может быть, она там, с Фредом возится?

Приступили к еде. Окончив завтрак, походили по дому, саду, огороду – звали Мари. После получаса поисков Владимир Андреевич не на шутку забеспокоился. Няня, плача и причитая, что она всему виной, призналась, что Мари каждое утро ходит по ягоды с Евдокией.

– Знал я, что ни к чему хорошему не приведет эта дружба с народом! – в сердцах бросил Раннев.

Все взрослые домашние – Владимир Андреевич, Аксинья, Данила, Соня – распределились на группы для поисков. Елена Алексеевна тоже рвалась, но ей сказали, что тогда и Вера с Сережей в деревню убегут. Пришлось остаться.

Сам Владимир Андреевич рванул вниз, в сторону реки, за которой был лес с земляничными местами. Ему-то и попалась телега с лошадью, на которой ехала Мари, весело болтая с Евдокией. Почему папа смотрит сурово? Отчего так жалко трясутся его усы?

– Ну, знаешь. Завтра же мы возвращаемся в Москву. А тебя, Евдокия, я прошу в наш дом больше не приходить.

* * *

С самого детства Мари каждый раз было грустно уезжать из деревни. Хотелось напиться воздуха в разогретых июльским солнцем хвойных лесах, насмотреться на каждую травинку в предзакатном свете. Теперь ей было грустно еще и из-за расставания с Евдокией, которой за полдня она написала уже три письма. Что толку? Отправлять их все равно не дают. И грустно от того, что отъезд – преждевременный. Ведь они собирались провести здесь все лето, и кусочек осени, как обычно, с мая по октябрь.

Через месяц, когда Владимир Андреевич остынет, когда Елена Алексеевна убедит его, что запретительные меры не приведут ни к чему хорошему, Ранневы вернутся в Н-ское, Мари и Евдокия обменяются коробками писем, которые они написали друг другу. А пока Мари сидела в купе вместе с няней и младшими детьми, репетируя про себя все то, что она должна была сказать родителям в свою защиту, в защиту их с Евдокией дружбы. Фред смешно вставал на задние лапы, чтобы развеселить девочку, но она не смотрела на него. Сердце ее было там, в деревне.

В то же время Евдокия проснулась и, глядя из своего окна, обрадовалась новому дню, как всегда радовалась ему, но затем вспомнила о том, что с подругой, голубушкой, они сегодня не встретятся… Да и когда встретятся теперь – неясно. Помолившись, вместо леса пошла в огород, прополола грядки с капустой и морковью. Сбегала на речку Сережу[3], чтобы смыть землю и пот, вернулась. Матушка накормила девочку ватрушками и любимыми опальками[4], которые Евдокия запила парным молоком. Собрала узелок, чтобы Евдокия передала отцу – тот косил за рекой.

Их делянка была рядом с участком Агафьи.

– Гляди-ка, Дуня, Колей косит. Совсем как отец.

Увидев Евдокию с отцом, Колей схватил лежавший на траве картуз и подбежал к ним.

– Смотрите, дядь Перфилий, я вон горсть малины нашел, скоро еще поспеет. Как раз рядом с нашими делянками малинник! Будешь, Евдокия? – протянул он девочке шапку. Пахло сеном, и этот запах смешивался со сладким запахом лесной малины.

Дуня покачала головой и отвернулась. После всего, что произошло, Колей был для нее лишь напоминанием о ее изгнании из барского дома, о преждевременном отъезде Мари.

Много раз тем летом и следующим встречала Николая Евдокия – то на лаве[5], когда белье в Сереже полоскала, то на лугах, – но всегда отворачивалась и делала вид, что его не видит.

Глава 5

Июнь 1914 года, Н-ское

В гостиной шли приготовления к постановке, которая должна была состояться на следующей неделе. Около месяца вся молодежь, что была тем летом в Н-ском и в соседних Прутово и Аннино, готовились к спектаклю: репетировали, учили свои роли, искали подходящие костюмы. Даже у горничной была своя задача – ставить и убирать реквизит во время представления. Елена Алексеевна называла это монтировкой. Она любила театр и уже не первый раз режиссировала домашний спектакль. Ей, конечно, было известно, что на пике моды сейчас «мхатовская» новинка – пьеса «Потоп» Ю.-Х. Бергера, но ставить она решила проверенную классику – «Бесприданницу».

В роли Ларисы Огудаловой она видела старшую дочь. Своенравной Катерине, однако, эта идея не понравилась, потому что, как она говорила, роль эта неудачная. «Любят у нас, – рассуждала она, – трагедии. Когда-нибудь в моде будут произведения с хорошим концом».

Маме же, чтобы не обидеть, пояснила, что ей, замужней даме, не пристало играть девушку на выданье. За Виктора Катерина вышла спустя полгода после разрыва помолвки с Георгием. Родители и слуги находили их гармоничной парой. Виктор отличался безупречными манерами, имел огромное состояние и высокое положение в обществе: его отец приходился кузеном великому князю Сергею Александровичу.

Так роль Ларисы досталась Мари.

Мари принялась перечитывать пьесу. Каждый день в послеобеденное время, когда все отдыхали в своих комнатах, ее можно было застать на скамейке в тени старого дуба, в любимом укромном месте, с томиком в руках.

Однажды она стояла там, читая монолог Ларисы «Я вещь…» Было душно. Облака сбегались, водили хоровод над дубом, и ветерок гнал их то в одну, то в другую сторону. Они темнели, и было ясно, что вот-вот пойдет дождь. И жалко ей было Ларису, и не могла она понять это ее «…я не нашла любви, так буду искать золота». Как можно было так разочароваться в любви, в жизни? Дождь уже шел, падая крупными каплями на сад, на дом, на деревья, еще такие свежие, июньские. Дыхание роз и липового цвета с началом дождя стало еще более ощутимым. По мере того, как она читала монолог дальше, Мари то вставала, то садилась, встревоженная.

* * *

Мари не могла понять Ларису не только потому, что еще ни разу не была влюблена, но и потому, что была уверена, будто искать любовь не нужно: любовь в жизни дается только раз, к одному человеку, и эта любовь найдет тебя сама. То была бабушкина наука. Когда Мари шел восьмой год, она по своему обыкновению пришла к бабушке, чтобы та ей почитала. Усевшись к бабушке на колени, она вдруг задала вопрос: «А у меня будет хороший муж?» Бабушка посмотрела на девочку из-под очков, улыбнулась и подошла к зеленому круглому столику, на котором лежал ее старый кожаный очешник.

– Марьюшка, подай мне книгу со сказками Одоевского, – сказала бабушка.

Мари нетерпеливо подошла к полке и взяла с нее книгу, которую велела дать ей бабушка. Было обидно, что вместо того, чтобы ответить на такой серьезный вопрос, бабушка хочет читать ей сказки, как маленькой, хоть это и любимые. Бабушка же взяла книгу и на глазах у изумленной внучки попыталась положить книгу в очешник, который, конечно, не смог закрыться.

– Кажется, не подходит. – Женщина улыбнулась, сняла перстень с камеей с тонких пальцев, положила его в очешник, встряхнула. Было слышно, как перстень болтался внутри. – Снова не подходит, – со вздохом сказала она. Наконец, бабушка сняла свои очки и положила их в футляр. Очки располагались в нем идеально: подложка из темно-красного бархата поддерживала их так, что они не выпадали даже при открытом очешнике, если его перевернуть. Гравировка инициалов на обоих предметах совпадала. Бабушка закрыла очешник и сказала: – По-моему, они созданы друг для друга. Согласна, девочка моя?

Мари кивнула.

– Так и тебе Господь пошлет в свое время «твоего» мужа. Того, которому ты предназначена. Вы созданы друг для друга и встретитесь в нужное время. Нужно только молиться об этом и полагаться во всем на Господа.

С тех пор Мари больше не переживала о том, каким будет ее муж. Значит, будет как у бабушки с дедушкой, как у папы с мамой – придет время, и он появится, хороший муж.

«А все-таки как могу я играть Ларису, если у меня совсем нет понимания того, что она пережила? Меня никто так не обманывал и, надеюсь, не обманет.» Дождь закончился. Ветер рывками сдувал с листьев старого дуба крупные капли, которые падали на книгу, и слова монолога расплывались перед глазами Мари. Монолог был почти выучен, оставалось только прочитать его с чувством, так, будто она, Мари, и есть Лариса, будто все эти сомнения ей знакомы, будто не верит она уже в хорошее.

«Я любви искала…» – проговорила Мари, глядя в сторону реки. Вот луга, где, бывало, бегала она в детстве. Вот она убежала от мамы и спряталась за повозкой, в которую был запряжен Капитан, а мама нашла ее и поит молоком. Вот они прячутся с Евдокией в стогах, которые еще не успели убрать… А вот они с мамой возвращаются после праздничной службы домой, где папа встречает их, выходя из кабинета, треплет Мари за плечо и грозит пальцем за то, что она давеча залезла в ледник[6] и чуть не окоченела: повезло, что Аксинья полезла за мороженым и ее обнаружила.

«Я любви искала…» – снова повторила Мари, пытаясь вернуться к монологу.

Вдруг она вскрикнула от неожиданности. Над плечом пролетел бумажный жаворонок и спланировав, приземлился в свежую лужицу. За ее спиной кто-то стоял.

– Так вы теперь, стало быть, ищете любви? – спросил низкий мужской голос.

Мари замешкалась, не решаясь обернуться. Знакомый голос, но чей? Вот ей завязывают глаза, раскручивают, и она ходит, на ощупь ищет, и находит сначала одного, потом другого, и этого – всегда в последнюю очередь.

Сделав пару шагов, перед ней встал молодой мужчина, чьи серые глаза обводили ее, изучая прическу, ресницы, губы, нос. Мари покраснела.

– Не помните меня? – усмехнулся он. – А ведь мы с вами запускали жаворонков вон на том лугу. А еще в жмурки играли. Правда, это было очень давно…

– Митя!.. Катенька говорила мне на днях, что вы должны приехать в Аннино… – рассеянно, будто после сна, проговорила Мари. – А мы… мы готовим «Бесприданницу». Пойдемте, я провожу вас в гостиную, скоро уже будут пить чай.

Глава 6

Мари было странно идти рядом с Митей. Все детство они бегали, держась за руки, но теперь она почти совсем взрослая, да и у него уже усы. Они шли рядом и как-то неловко сталкивались на поворотах – он будто хотел идти в точности тем же путем, что и она. Платье бы сменить, но как теперь гостя одного оставишь. Если получится, передаст его папе на входе, а папа представит остальням.

Вошли. Папы еще нет, мамы тоже. Есть Виктор с Катериной – но при Викторе Мари робела говорить, так и молчала все время, как глупенькая.

Смотрят! Издалека кивнув сестре с мужем, Мари с Митей подошли к папиному другу Василию Алексеевичу Кольцову. Он, как обычно, ждал отца, на том самом диване, где по вечерам Ранневы собирались для вечернего чтения. Кольцов, задержавшись до ужина, всегда принимал предложение присоединиться к чтению. После того, как Владимир Андреевич прекращал читать главу и все приступали к обсуждению поведения героев, он всегда молчал, слушал, запоминал. Некоторое время уже ездил он по стране, продавая то тут, то там свои земли в отдаленных уголках, чтобы все вырученные деньги вложить в развитие родного Волчанска. Его стараниями в городе была выстроена библиотека, больницы и школы, дороги, мосты, участки почтово-телеграфной связи, ветеринарные и агрономические пункты, музей. Уезд стал вторым по темпам развития в империи после московского.

– Откуда он, говоришь? Понятно. Странный тип, – хмыкнул Митя, когда они отошли от Василия Алексеевича. – С его деньгами можно было бы жить в Петербурге на широкую ногу, путешествовать по Ниццам и Италиям.

Мари ничего не ответила. Своей заботой о людях Василий Алексеевич был ей симпатичен. А она была симпатична ему. Именно поэтому он и задержался в этих краях, в гостях у друга, чье имение отстояло от Н-ского на пятьдесят километров. После разговора с Еленой Алексеевной, которая дала понять, что ее дочь слишком молода для замужества: она бы хотела выдать дочь в шестнадцать, но не в четырнадцать же лет! – Василий Алексеевич предложение руки и сердца отложил, но находил повод приехать в гости к Ранневым, чтобы полюбоваться Мари. Ему нравилась эта веселая простодушная барышня, ее простые русые волосы и мелкие редкие веснушки, которые были у нее от того, что она бегала под солнышком, как деревенская, а не сидела под ажурным белым зонтиком, чтобы похвалиться голубой кровью.

Мари и Митя подошли к роялю.

– Mitya, mon cher, – поздоровался полноватый иностранец с азиатским разрезом глаз, который придавал его добродушному лицу насмешливый вид. – Comment-allez vous?[7]

– О, вы знаете друг друга! – удивилась Мари. – Наверно, встречались во Франции?

– Нет, в Москве, – ответил Митя. – У нас.

– Вот как! И мы в Москве познакомились.

Митя говорил на французском с ошибками, так, что Скотту приходилось угадывать, что он имел ввиду, и они перешли на английский. Английский Мари не любила, и слушать перестала, а только смотрела, как шевелились губы говорящих, как еще больше сужались и игриво поблескивали глаза Скотта, увлеченного беседой. Мари был симпатичен Скотт, в отличие от Виктора – при Викторе Мари боялась быть неуместной, лишнее слово сказать, даже стеснялась подходить лишний раз к сестре. А к Скотту – пожалуйста. Округлый, невысокий, он производил впечатление добряка. Должно быть, сердце у него мягкое, как щеки. Настоящий иностранец. Какие они, интересно? Хотя кто – они, японцы или европейцы? Скотт был наполовину японец, наполовину британец. Рос во Франции, и родиной считал эту страну. Младше Василия Алексеевича – тридцать лет, но не женатый.

Занятие у него экзотическое – парфюмер. Катерина все время советовалась с ним по поводу духов, но Мари этим не интересовалась. Папа хвалил Скотта: в Москву его пригласили в качестве эксперта на предприятие Ралле, но он быстро дорос до должности технического директора. А вот Митю по-отечески журил за глаза – не по средствам живет, ведет образ жизни золотой молодежи. Мол, дед был крепостным, отец благодаря своему труду стал свободным человеком, нажил огромное состояние, а этот – его расточает. Мари не рассуждала на эту тему, она не знала, как Митя может быть другим. Ей нравилось играть с ним на фортепиано, и в детстве он был лучшим компаньоном для шалостей.

Наконец, Митя заметил, что Мари скучает, и предложил:

– Исполните для нас свою любимую вещицу?

Мари, теребя воротник и спотыкаясь, прошла к фортепиано. Начала играть «Fantasie-impromptu» Шопена. Когда она окончила, Митя присел рядом с ней и предложил спеть романсы Чайковского.

Митя с Мари чудесно пели вместе, но играли с огрехами. Хотя Мари и стала лучше музицировать, с тех пор как начала заниматься с педагогом из консерватории, техника по-прежнему была ее слабой стороной. Пальцы сбивались в пассажах, но по движению корпуса, по глазам было видно, что она вся в музыке.

– Сережа – вот бы кто сыграл, – сказала Мари, когда они кончили. – Только на взрослые вечера его пока не пускают.

– А знаете, я ведь чуть не поступил в консерваторию тайком от родителей, – раскрасневшийся от игры и последующих за ней оваций Митя взял ее под руку.

– А сейчас вы…?

– Я студент юридического. Но в душе вольный художник. Искусство – моя любовь!.. Вы не будете против, если я нарисую ваш портрет за чаем? – Митя выглянул из окна.

Чай у Ранневых пили долго, неспешно. Летом было принято подавать его на веранде, но из-за дождя теперь накрыли в гостиной.

Глава 7

Целыми днями в Н-ском были гости. Бегали на «pas de géant»[8], играли в прятки, в «палки» и в крокет, слушали музыку, читали вслух Чехова и Горького.

До чая собирались в гостиной, чтобы репетировать пьесу. Мите предложили роль Паратова. Нередко приходили только те, у кого были главные роли: Мари (Лариса), Митя (Паратов), Кольцов (Кнуров), Скотт (Карандышев). По роли Мари была окружена поклонниками. Но и на самом деле вышло так, что мужчины ей симпатизировали. Ее это смущало.

– Да отпустите вы уже руку Мари, – говорила Елена Алексеевна Скотту, который, каждый раз приблизившись к Мари для того, чтобы по роли поцеловать ее ручку, застывал. Елена Алексеевна продолжала объяснять, что они должны делать, о чем говорить, но Скотт как бы не слышал. В спектакле он от Мари что-то требовал, мучал своей ревностью, а в реальности – просто держал ее руку в своих теплых ладонях.

Однажды утром, после завтрака на веранде, Митя попросил Мари и ее гувернантку остаться, чтобы Мари могла позировать ему для портрета. Он хотел, чтобы она сидела за столом, с чашками чая перед ней, с дымящимся самоваром и с бубликами, пышками и печеньями, лежащими на столе в розетках и в плетеной хлебнице. И чтобы она непременно пила чай из блюдца.

– Уж не хотите ли вы, чтобы я еще и надела сарафан с головным убором, как купчиха на картине Маковского? Чтобы мне быть ее комплекции, придется съедать по целой горе бубликов каждый день, – пошутила Мари.

Митя вспыхнул, бросил на девушку полный возмущения взгляд и выбежал с веранды. Он не появлялся в Н-ском несколько дней подряд, и Мари даже сомневалась, смогут ли они еще раз отрепетировать их диалог до постановки, да и вообще, будет ли теперь постановка.

Но в назначенный для спектакля день Митя приехал. Он вел себя как ни в чем не бывало, много шутил и отпускал Мари комплименты. Только Мари теперь избегала разговоров с ним, не желая опять его обидеть.

Гостиная была разгорожена на сцену и зрительный зал. У Елены Алексеевны в «зале» было почетное режиссерское место, как и у главного «мецената» – Владимира Андреевича, на чьи средства делались декорации и костюмы.

Как только спектакль был окончен, артистов благодарили овациями и цветами подходившие к сцене по очереди к каждому Елена Алексеевна, Владимир Андреевич, Виктор, Вера и слуги – остальные были заняты на сцене. Громко лаял Фред, не узнавая актеров за накладными усами. Мите он даже чуть не порвал штанину.

* * *

Ранним утром после спектакля молодежь собралась для небольшого байдарочного похода. Планировали сплавляться по Сереже одним днем, от Пустыни до села Новошино, после чего пересесть на автомобили, и вернуться домой уже по суше. Мари была в байдарке вместе с Катериной и Виктором. Скотт, Митя и Василий Алексеевич шли во второй.

В пути пели народные песни, декламировали стихи, рассматривали красоты природы. Знатоки говорили, что Сережа была самой чистой рекой губернии и, возможно, всей империи, хотя последнее было, скорее, преувеличением. Крестьянки, полоскавшие белье на лаве, и то и дело попадавшиеся на берегах босоногие ребята приветствовали байдарочников. Дул приятный летний ветерок, развевая ленты на шляпках. От быстрой воды пахло прохладой.

Впереди шел Виктор. Он хорошо знал местность, еще лучше Мити, который здесь рос. С Катериной они были женаты уже почти пять лет, приезжали в Н-ское каждое лето на пару месяцев, но Виктор не любил проводить время в доме. Ему нравилось сплавляться по реке, бродить по лесам. Когда Катерину спрашивали, где Виктор, она отвечала: муж любит бывать один. Он мог уйти в поход на три дня, не ночевать дома и вообще о том, где был, не считал нужным рассказывать.

В полдень компания сделала перерыв для отдыха и обеда, после чего путь был продолжен.

Мари было хорошо видно байдарку «Паратова», «Карандышева» и «Кнурова». Митя с Василием Алексеевичем о чем-то оживленно спорили, после чего замолчали и всю дорогу даже не смотрели один в сторону другого.

Байдарки были уже совсем недалеко от конечного пункта, когда начался мелкий дождик. Он спокойно накрапывал на веселую компанию, которая шутила и радовалась тому, что хоть какие-то приключения встретились на их пути.

– Скоро закончится, – глядя на небольшую тучку, констатировал Виктор. Он говорил, как человек, который хорошо разбирается в явлениях природы.

Но дождь все усиливался. Уже не капал, а лил так, что через какое-то время воду можно было вычерпывать из байдарок. Катерина торопила Виктора, боялась, что из-за дождя испортится любимая шляпка. «Зачем мы вообще поехали», «лучше бы вернулись в Москву», «надоел этот дикий образ жизни». От дождя река стала черной. В том месте, где они теперь проходили, было сильное течение, и Виктор не успел вовремя подрулить, проходя мимо большой коряги, так что байдарка натолкнулась на дерево. Виктор, все время с начала ливня сидевший молча, как будто его здесь не было, обернулся и посмотрел на Катерину. Та замолчала. Через полчаса дождь закончился. Мокрые и замерзшие байдарочники захлопали в ладоши, издалека увидев Новошино. Высадившись на берегу, девушки пошли в сторону леса, чтобы переодеться в сухую одежду, которую Елена Алексеевна положила им с собой в брезентовую сумку, а мужчины остались рядом с байдарками.

Берег реки здесь был очень высоким и крутым. К склонившейся над рекой сосне была привязана тарзанка.

– Давайте прыгать! Веселее развлечения не придумаешь, – сказал раздевшийся по пояс Виктор.

Он взял тарзанку в руки, раскачавшись, полетел с обрыва и отпустил, вытянувшись в струну. Какое-то время по воде шли круги, и все уже начали переживать. Митя и вовсе отвернулся, будто боялся смотреть. Когда Виктор вынырнул, довольный своим успехом, другим захотелось повторить. Скотт – хоть никто и не ожидал этого от мужчины его комплекции – оказался ловким прыгуном. Он подогнул к себе крепкие полные ноги и прыгнул «бомбочкой». Вышел из воды, с ободряющей улыбкой пожал руку Мите.

– Et vous…?

– Он не умеет, – поддел Василий Алексеевич.

Митя действительно не хотел прыгать. Он боялся воды.

Когда Василий Алексеевич сделал прыжок, у всех захватило дух: он сильно раскачался и взлетел так высоко, а потом так стремительно ушел вниз, что остальные невольно зааплодировали. Все, кроме Мити.

Пошли по второму кругу. Было что-то первобытное в этих состязаниях. Словно аборигены, а не люди, получившие благородное образование и воспитание, стояли они на берегу, ожидая каждый своей очереди. Каждый хотел показать себе и другим, на что способен.

Решился и Митя. Точь-в-точь как Василий Алексеевич, он стал раскачиваться на тарзанке и собирался уже было отпустить ее, чтобы взмыть вверх, но, не успев сделать это вовремя, качнулся обратно к дереву. Тело глухо ударилось о ствол, Митя отпустил тарзанку и упал.

– Тебе повезло, что я знаю, как оказывать первую помощь, – приговаривал Виктор, делая Мите перевязку. По возвращении в Н-ское Владимир Андреевич констатировал, что у Мити сломана правая рука. Ранневы настояли на том, чтобы Митя до выздоровления оставался в их доме.

Глава 8

О вступлении России в войну Владимир Андреевич узнал из телеграммы, пришедшей в тот же день от его друга из Петербурга. Двадцатого июля[9] тысяча девятьсот четырнадцатого года император Николай II в Георгиевском зале Зимнего дворца зачитал манифест об объявлении войны с Германией.

За ужином Владимир Андреевич сообщил новость домашним. На следующий же день они смогли прочесть в газетах текст манифеста, где в числе прочего говорилось следующее:

«Ныне предстоит уже не заступаться только за несправедливо обиженную родственную Нам страну, но оградить честь, достоинство, целость России и положение ее среди Великих Держав. Мы неколебимо верим, что на защиту Русской Земли дружно и самоотверженно встанут все верные Наши подданные. В грозный час испытаний да будут забыты внутренние распри. Да укрепится теснее единение Царя с Его народом, и да отразит Россия, поднявшаяся, как один человек, дерзкий натиск врага».

Привычная жизнь застыла. Прекратились игры. Вместо «pas de géant» все больше читали газеты, обсуждали новости.

Катерина, гостившая в тот момент в Петербурге у родственников мужа, писала матери, что видела императора, когда он вышел к народу после зачитывания манифеста. «Многотысячная толпа при виде царской четы опустилась на колени. Начали петь “Боже, Царя храни”. А я растерялась и мне было стыдно потом рассказать тетушке мужа, что я стояла столбом».

Новость о Второй Отечественной войне обсуждалась в доме Ранневых всеми, от мала до велика, включая слуг. Больше всего она будоражила Митю: он не мог ни говорить, ни думать ни о чем другом и сетовал на то, что может не успеть повоевать, ведь у него перелом руки, а война, он уверен, не позднее чем к Рождеству закончится. В скорое окончание войны верили все: Владимир Андреевич с Виктором соглашались в том, что Россия, Англия и Франция принудят Германию через три-четыре месяца к миру. Василий Алексеевич ждал «разгрома тевтонов», а Скотт рассуждал о последствиях поражения Германии.

Георгию, который в начале августа отправил из Парижа к именинам Мари подарки и письмо, Мари сообщала следующее:

«Митя Стрепетов сломал руку и гостит у нас сейчас в Н-ском. Помните ли Вы его? Он очень славный и добрый, и сделался мне почти как брат. Митя – студент юридического и поэтому, наверное, частенько ругает наше государство и что-то все толкует про революцию. Папа думает, что студенты сейчас все такие, мода у них такая, говорит… Мы вчетвером, вместе с Катериной и Виктором, частенько играем в шарады вместе, и это бывает очень весело. Смеемся тогда так, что щеки болят. Нянюшка потом приходит и долго ахает, что не к добру это, не к добру столько смеяться. Но до чего же нам это дело нравится! Точнее, смеялись… Сейчас до смеха ли. Какое это горе, война! Ни о чем другом не могу думать. Кусок в горло не лезет, когда подумаю о том, что кто-то голодает, страдает… Что же это будет? И как могут люди убивать друг друга, за что?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Набирка – берестяное изделие для сбора и переноски ягод.

Вернуться

2

«Выходками» в начале 20 века няни называли своих воспитанников.

Вернуться

3

Сережа – река в Нижегородской области, крупнейший приток Теши.

Вернуться

4

Лепешки с поджаренной корочкой.

Вернуться

5

Деревянный настил, помост на реке для полоскания белья.

Вернуться

6

Ле́дник – погреб со льдом или снегом.

Вернуться

7

Как ваши дела? (фр.)

Вернуться

8

Снаряд для гимнастической игры – столб, на котором укреплен крутящийся круг с привязанными к нему веревками, оканчивающимися петлей, садясь в которую и отталкиваясь от земли, вертятся кругами, поднимаясь высоко над землей.

Вернуться

9

2 августа по н. ст.

Вернуться