Станислав Минаков
Вино с печалью пополам
Статьи о русской поэзии

Автор выражает сердечную благодарность своему другу

Валентине Васильевне Чайкиной,

доценту кафедры истории музыки Красноярского государственного института искусств, за помощь, оказанную при подготовке рукописи к изданию

© С. А. Минаков, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Дизайн обложки И. Н. Граве

На обложке воспроизведен фрагмент панно лоскутного шитья «Снегирь» Валентины Бочаровой (г. Старый Оскол Белгородской области)

* * *

I. Тропинки

Наш Языков
К 210-летию со дня рождения поэта

Мы расточительно позволили себе задвинуть во второй ряд книжной полки такого национального гения и мастера слова как Николай Языков (1803–1846), сочинениями коего восхищались Пушкин, Гоголь, Жуковский.

И. Киреевский писал: «Именно потому, что господствующий идеал Языкова есть праздник сердца, простор души и жизни, потому господствующее чувство его поэзии есть какой-то электрический восторг и господствующий тон его стихов – какая-то звучная торжественность. Эта звучная торжественность, соединённая с мужественною силою, эта роскошь, этот блеск и раздолье, эта кипучесть и звонкость, эта пышность и великолепие языка, украшенные, проникнутые изяществом вкуса и грации – вот отличительная прелесть и вместе особенное клеймо стиха Языкова… Нельзя не узнать его стихов по особенной гармонии и яркости звуков, принадлежащих его лире исключительно».

Николай Михайлович Языков – 16 марта по нов. ст. исполнилось 210 лет со дня рождения поэта – памятен русскому человеку прежде всего поющимся стихотворением «Пловец» («Нелюдимо наше море…»), а также посланием Д. Давыдову («Жизни баловень счастливый…»), вызвавшим, по воспоминаниям Гоголя, слёзы у Пушкина.

Знаменитое стихотворение «К ненашим» Языков написал 6 декабря 1844 г., за два года до кончины. Однако сочинение, вызвавшее как горячее одобрение в стане славянофилов, так и скрежет оскорблённого возмущения среди западников, а также цензурный запрет к публикации на три десятилетия (!), обильно ходило в списках. Кто-то ставил это сочинение в ряд с «Бесами» Достоевского.

О вы, которые хотите
Преобразить, испортить нас
И онемечить Русь, внемлите
Простосердечный мой возгла́с!

Сегодня мы читаем его как решительно актуальный текст. Такое впечатление, что писано про текущие события. Кажется, не прошло полутора веков, не было помрачительного кошмара междоусобной Гражданской войны, страшных мировых войн, изничтожения собственного народа и отчей веры. Какие-то «не наши» константы остаются в русских людях и продолжают действовать против России.

Хоть Языков обращался к лицам конкретным, мы правильно понимаем адресацию как архетипическую. В стихотворении немало обличений – «жалкий ли старик, её торжественный изменник, её надменный клеветник; оракул юношей-невежд, ты, легкомысленный сподвижник беспутных мыслей и надежд; и ты, невинный и любезный, поклонник тёмных книг и слов, восприниматель достослезный чужих суждений и грехов…»

Вы, люд заносчивый и дерзкий,
Вы опрометчивый оплот
Ученья школы богомерзкой,
Вы все – не русский вы народ!

Николай Языков, русский патриот, сын богатого помещика Симбирской губернии, много лет проведший на лечении в Германии и Италии, выступил как провидец, обобщивший тему, боль, разрушительный вектор, уводящий к западопоклонничеству. Это – своеобразное предостережение окончательного культа капиталистических миллионщиков, «штольцев», наверняка ведь сочинение Языкова было известно И. А. Гончарову, писавшему с 1848-го по 1859 гг. свой грандиозный, самый русский роман «Обломов».

Языков, похоже, предчувствовал испытания, ожидавшие Россию, словно постоянно слышал, с ужасом, «Предсказание» (1830) Лермонтова: «Настанет год, России чёрный год, когда царей корона упадёт; Забудет чернь к ним прежнюю любовь, И пища многих будет смерть и кровь…».

Однако мы помним историко-духовный контекст эпохи, вызвавшей к жизни яркое публицистическое сочинение Языкова. В 1842 г. – между прочим, за шесть лет до выхода в Германии в свет «Манифеста Коммунистической партии» фабриканта-эксплуататора Ф. Энгельса и юриста К. Маркса – В. Белинский под псевдонимом Петр Бульдогов напечатал резонансный памфлет «Педант», критиковавший профессора Московского университета историка С. П. Шевырёва, объявивший войну патриотическому направлению русской мысли. Сей Бульдогов наряду с оскорблениями применил саркастический термин «наши» – по адресу русских славянофилов. «Европейская» пренебрежительность сквозит почти в каждой бульдоговой фразе, начиная с характеристичной: «Зовут моего педанта: Лиодор Ипполитович Картофелин».

Ха-ха-ха?! Но чем имя «Лиодор Ипполитович» кондовей, почвенней и комичней по сравнению с именем «Виссарион Григорьевич», понять затруднительно.

В мире всё относительно: примечательно, что ведь именно Белинскому был – до того – адресован памфлет Е. Баратынского «На ***» (на рубеже 1839 / 1840 гг.):

В руках у этого педанта
Могильный заступ, не перо:
Журнального негоцианта
Как раз подроет он бюро.
Он громогласный запевало,
Да запевало похорон…
Похоронил он два журнала,
И третий похоронит он.

Речь идёт о состоявшемся в конце 1839 г. приглашении Белинского в сотрудники «Отечественных Записок» издателем журнала А. А. Краевским. Узнаваемый портрет. И хотя «запевалой похорон» «неистовый Виссарион» назван по причине угробления им журналов «Телескоп» и «Наблюдатель», в этой едкой эпиграмме прочитывается и суть этого деятеля. И зримо видишь в этом облике некоторых нынешних «господ пера и дести» – то ли «худых, но сочных», то ли, напротив, изрядно разжиревших.

Итак, «К ненашим» – ответ Языкова всем Бульдоговым. Словарь Даля даёт внятное пояснение: «Ненаш – нечистый, недруг, лукавый, бес».

Языков горько восклицает, не скажешь «обличает», поскольку его слова полны страдания и сострадания к адресатам.

Не любо вам святое дело
И слава нашей старины;
В вас не живёт, в вас помертвело
Родное чувство. Вы полны
Не той высокой и прекрасной
Любовью к Родине, не тот
Огонь чистейший, пламень ясный
Вас поднимает; в вас живёт
Любовь не к истине и благу!
Народный глас – он Божий глас —
Не он рождает в вас отвагу:
Он чужд, он странен, дик для вас.

К «вам» из полуторавековой дали адресуется поэт Языков, говоривший на языке, ничуть и сегодня не устаревшем, к нашему смутному времени лишь набравшем силы.

Вам наши лучшие преданья
Смешно, бессмысленно звучат;
Могучих прадедов деянья
Вам ничего не говорят;
Их презирает гордость ваша.
Святыня древнего Кремля,
Надежда, сила, крепость наша —
Ничто вам! Русская земля
От вас не примет просвещенья,
Вы страшны ей: вы влюблены
В свои предательские мненья
И святотатственные сны!
Хулой и лестию своею
Не вам её преобразить,
Вы, не умеющие с нею
Ни жить, ни петь, ни говорить!
Умолкнет ваша злость пустая,
Замрёт неверный ваш язык:
Крепка, надежна Русь Святая,
И русский Бог ещё велик!

В конце – отсыл к известному высказыванию хана Мамая, который, по преданию, именно так объяснял своё поражение на Куликовом поле: «Велик русский Бог!»

Оказалось, более страшных слов для тогдашних московско-питерских болотных, и найти было нельзя. Такое ощущение, что это же – слово в слово – мог сказать Пушкин, который, увы, к тому моменту уже семь лет лежал в землице на Святогорском холме, у стен Успенского храма. Но он успел из Михайловского в 1824 г. незнакомому, совсем молодому поэту (что вы, на целых четыре года моложе Пушкина!), адресовать своё сочинение «К Языкову», где говорил без обиняков, на века: «Клянусь Овидиевой тенью: Языков, близок я тебе».

«Спасибо тебе за похвалы, которыми ты награждаешь меня за моё стихотворение “К ненашим”. Получил ли ты другое в этом же роде – послание к К. С. Аксакову («Прекрасны твои песнопенья живые…», от 31 октября 1845 г. – С.М.) – писал Языков Гоголю. – …Оба эти мои детища наделали много разных сплетней и разъединений в обществе, к которому и ты принадлежал бы, если б ты был теперь в Москве, т. е. в том кругу, где я живу и движусь. Некие мужи важные и учёные, старые и молодые, до того на меня рассердились, что дело дошло бы, дескать, до дуэли, если бы сочинитель этих стихов не был болен. Вот каково! Страсти ещё волнуются и кипят, а мои грозные супостаты удовлетворяются тем, что пересылают мои стихи в Питер, в “Отечественные записки”, где меня ругают как можно чаще, стихи мои пародируют и печатают эти пародии. Само собою разумеется, что эти на меня устремления и этот беззубый лай нимало не смущают меня и что я продолжаю своё».

И ещё: «Речь идёт о здешних, московских особах, которым не нравятся лекции Шевырёва и потому они лгут и клевещут на него во всю мочь… Всё личное достоинство их поддерживается в глазах так называемого “большого” света только их презрением ко всему отечественному».

Николай Васильевич скоро и сам дождётся обструкции со стороны тех же «ненаших»; после 1846-го, выхода в свет гоголевского сочинения «Выбранные места из переписки с друзьями», они закружатся, эти «бесы разны».

Стрела Языкова попала в болевую точку, в общественный нерв, в «люд заносчивый и дерзкой», в «опрометчивый оплот, ученья школы богомерзкой».

Языков писал брату: «…Эти стихи сделали дело, разделили то, что не должно было быть вместе, отделили овец от козлищ, польза большая!.. Едва ли можно назвать духом партии действие, какое бы оно ни было, противу тех, которые хотят доказать, что они имеют не только право, но и обязанность презирать народ русский… Лекции Шевырёва возбуждают их злость… тем, что в этих лекциях ясно и неоспоримо видно, что наша литература началась не с Кантемира, а вместе с самою Россией. А в защите правого и, могу сказать, чистого и даже святого дела – я никакой низости не вижу, какова бы форма этой защиты ни была: есть то дух Божий и дух льстечь».

Гоголь же в восхищении писал Языкову, что сам Бог внушил тому «прекрасные и чудные стихи “К ненашим”… Душа твоя была орган, а бряцали на нём другие персты. Они ещё лучше самого “Землетрясенья” и сильней всего, что у нас было писано доселе на Руси… Бог да хранит тебя для разума и вразумления многих из нас». Стихотворение Языкова «Землетрясение» (1844) и Жуковский считал одним из лучших в русской поэзии.

Сегодня нам внятно, отчего Языков был отодвинут на обочину общественного сознания, почему его полемические антилиберальные опусы были запрещены к публикации.

«Белинский совершенно беспощадно бил по Языкову, и именно потому, что прекрасно понимал его огромную силу и понимал то значение, какое имела его поэзия в боевом арсенале противников, – писал М. К. Азадовский, – …но за всем этим вставала и иная, для него более существенная сторона – политическая».

* * *

Вскоре после стихотворения «К ненашим» Языков написал «К Чаадаеву» – одно из самых острых стихотворений в цикле. (В 1845-м последовали послания «П. В. Киреевскому», «С. П. Шевырёву», «А. С. Хомякову»).

В письме к брату Александру от 27 декабря 1844 г. Языков поясняет: «В нашем кругу теперь волнение чрезвычайное, волны едва не хлещут друг друга… Ч, даже Ч колеблется и выходит из себя: лекции Ш сильно его раздражают и проч. Впрочем, ему и достаётся за дело: вообрази себе, до чего он избалован поддакиваниями и подтакиваниями его нелепейшим выходкам на всё наше, что на днях, на вечере у Павлова, громогласно назвал Ермолова шарлатаном!.. Я пришлю тебе стихи, написанные мною к Ч. Не правда ли, что этакая его наглость есть оскорбление общенародное, личное всем и каждому!! И что “почто молчать?”».

Вполне чужда тебе Россия,
Твоя родимая страна!
Её предания святыя
Ты ненавидишь все сполна.

Ты их отрекся малодушно,
Ты лобызаешь туфлю пап, —
Почтенных предков сын ослушной,
Всего чужого гордый раб!

Своё ты всё презрел и выдал,
Но ты ещё не сокрушён;
Но ты стоишь, плешивый идол
Строптивых душ и слабых жён!

Ты цел ещё: тебе доныне
Венки плетёт большой наш свет,
Твоей презрительной гордыне
У нас находишь ты привет.

Как не смешно, как не обидно,
Не страшно нам тебя ласкать,
Когда изволишь ты безстыдно
Свои хуленья изрыгать

На нас, на всё, что нам священно,
В чём наша Русь еще жива.
Тебя мы слушаем смиренно;
Твои преступные слова

Мы осыпаем похвалами,
Друг другу их передаём
Странноприимными устами
И небрезгливым языком!

А ты тем выше, тем ты краше:
Тебе угоден этот срам,
Тебе любезно рабство наше.
О горе нам, о горе нам!

Эти строки восхищали даже М. Жихарева, племянника Чаадаева, именно он получил их от Хомякова и опубликовал впервые в 1871 г. в «Вестнике Европы». «Вот это послание и по достоинству поэтическому, и по одушевлению гнева, и по глубокой, томительной патриотической тоске, и по блеску и звону стихов (выделено мной – С.М.) чуть ли не самое прекрасное из всех, вышедших из-под столько знаменитого, в своё время, пера Языкова», – писал Жихарев. Какие блестящие, конгениальные слова!

А ведь ещё в 1833 г. П. Киреевский замечал Языкову: «Эта проклятая Чаадаевщина, которая в своём бессмысленном самопоклонении ругается над могилами отцов и силится истребить всё великое откровение воспоминаний, чтобы поставить на их месте свою одноминутную премудрость, которая только что доведена ad ab-surdum в сумасшедшей голове Ч., но отзывается по несчастью во многих, не чувствующих всей унизительности этой мысли, – так меня бесит, что мне часто кажется, как будто вся великая жизнь Петра родила больше злых, нежели добрых плодов. Впрочем, я и сам чувствую, что болезненная жёлчь негодования мутит во мне здоровый и спокойный взгляд безпристрастия, который только один может быть ясен».

На стороне «наших» был и Пушкин (обратившийся когда-то к Чаадаеву со своими хрестоматийно известными стихами «Любви, надежды, тихой славы…»), который также высказал несогласие со взглядами Чаадаева на историческое прошлое России, выраженными в «Философических письмах» 1830-х. Помним, что 19 октября 1836 г., в день Царскосельского лицея, за четыре месяца до своей кончины, Пушкин писал Чаадаеву, и это тоже знаменитая его реплика: «Благодарю за брошюру, которую Вы мне прислали… Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с Вами согласиться… Клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал».

(И мы помним, что Чаадаев потом изменил свою точку зрения на Отечество.)

Не пропустим и слова из послания Языкова свояку Хомякову, идейному вождю русских славянофилов:

Несчастный книжник!
Он не слышит,
Что эта Русь не умерла,
Что у неё и сердце дышит,
И в жилах кровь ещё тепла;
Что, может быть, она очнётся
И встанет заново бодра!
О! как любезно встрепенётся
Тогда вся наша немчура:
Вся сволочь званых и незваных,
Дрянных, прилипчивых гостей,
И просветителей поганых,
И просвещённых палачей!
Весь этот гнёт ума чужого
И этот подлый, гнусный цех,
Союзник беглого портного, —
Все прочь и прочь! Долой их всех!
Очнётся, встанет Русь и с бою
Своё заветное возьмёт!

Не только Белинский выступил против Языкова и Пушкина в «Обзоре русской литературы в 1844 г.», но и Некрасов, со смешной местами, но в целом вяловатой и затянутой пародией «Послание к другу (из-за границы)», опубликованной в «Литературной газете» 1 февраля 1845 г. Как многое похоже на ту ситуацию и теперь! Звонко щёлкают пёрьями «поэты и гражданины».

«К ненашим» – мощное и значительное высказывание русского национального гения. Примечательно, что адресовано оно известным умам России, с которыми нас учили отождествлять русскую «прогрессивную» литературную мысль. Странная сложилась традиция: кто Россию критикует, если не сказать поносит, тот непременно считается прогрессивным, а у кого за неё душа болит, – тот ретроград, лапотник, сермяжник, и никоим образом не Виссарион Григорьевич, а совсем напротив – Лиодор Ипполитович Картофелин.

«…Вы все – не русский вы народ!» – сказал Языков. И кому же? Грановскому, Чаадаеву, А. Тургеневу, Белинскому. Саморазоблачительно «узнал» себя в этой реплике и Герцен, британский, с позволения сказать, «колокол», нехорошо назвавший сочинение Языкова «доносом в стихах». Передёрнул. В новые и новейшие времена так поступают некоторые «ненаши», десятилетиями служащие «Голосу Америки» или би-би-си. Герцен отбыл на берега Альбиона и оттуда учительствовал Отечеству.

Умрёт, известное дело, в «Парижике», в 1870-м. Тогда как молодые Пушкин, Лермонтов и Языков полягут на Родине, причём гораздо раньше – на рубежах 1840-х, плюс-минус несколько лет.

Герцен всё же под занавес дней своих рискнул самопримириться в «Былом и думах» (опубликовано в 1868 г.), то есть спустя двадцатилетие с момента кончины Языкова, в виду своей приближавшейся смерти, пытаясь умягчить себя и общественность, сказал о сути спора между «славянами», как он назвал славянофилов, и западниками («нами»): «Они всю любовь, всю нежность перенесли на угнетенную мать. У нас, воспитанных вне дома, эта связь ослабла. Мы были на руках французской гувернантки, поздно узнали, что мать наша не она, а загнанная крестьянка, и то мы сами догадались по сходству в чертах да по тому, что её песни были нам роднее водевилей; мы сильно полюбили её, но жизнь её была слишком тесна… Такова была наша семейная разладица лет пятнадцать тому назад… Считаться нам странно, патентов на пониманье нет; время, история, опыт сблизили нас не потому, чтоб они нас перетянули к себе или мы их, а потому, что и они и мы ближе к истинному воззрению теперь, чем были тогда, когда беспощадно терзали друг друга в журнальных статьях, хотя и тогда я не помню, чтобы мы сомневались в их горячей любви к России или они – в нашей».

Н. М. Языков тихо скончался вечером 26 декабря (по ст. т.) 1846 г.

С. П. Шевырёв расскажет: «На одре смертном он пел и читал стихи. Ему грезилось любимое занятие жизни. Когда кончились страдания жизни, и предстало лицо Языкова во всём величавом спокойствии смерти, тогда обозначились настоящие черты, которые искажала болезнь. Выпрямилось высокое чело… Мысль, что эти уста, в которых создался полнозвучный его стих, смежились на веки безмолвием, тяжело-грустна была не только для ближних его, но и для всех, кто любил русское слово, поэзию и дорожит славою Отечества».

Отпевание поэта состоялось в Благовещенском храме на ул. Тверской. 30 декабря друзья и близкие похоронили поэта в Даниловом монастыре. Рядом с ним через шесть лет упокоится и его друг, тёзка – Николай Гоголь. Прах обоих русских гениев потом перенесут на Новодевичье кладбище.

А есть ли у нас, сограждане, где-нибудь памятник поэту Языкову? Его не могло быть, как видим, ни в XIX, ни в XX в. Но вот вопрос: может ли он быть поставлен в XXI-м?

2013

«Чуть приметна тропинка росистая…»
К юбилеям поэтов Кольцова и Никитина

Дни рождения всероссийски любимых поэтов-воронежцев – соседствуют: 3 октября по нов. ст. родился Иван Саввич Никитин (1824–1861), а 15 октября – Алексей Васильевич Кольцов (1809–1842).

Они располагаются рядом не только во времени и географии, но и в наших сердцах, в русских антологиях поэзии, песен, романсов. Стихи И. Никитина, А. Кольцова, как и Н. Некрасова, А. Пушкина, М. Лермонтова, живут как предание, входят в кровь и плоть русского человека.

Молодой публицист И. Ушакова, уроженка посёлка Оленино Тверской области, в частной переписке вспоминает: «Мой дедушка говорил по утрам моему маленькому сыну кольцовское: “Что ты спишь, мужичок? Ведь весна на дворе…” И в том, что дед его так журил, была и отеческая забота и нежность к чадам, и напоминание о том, что труд красит человека, облагораживает, вдохновляет, и доверие природе, которая в ответ не может не благоволить нам. И была ещё в этих словах какая-то былинная сладкая грусть, что ведь это вечное: и мужичок, и весна. А всего-то две строчки, написанные почти двести лет назад!».

Эта преемственная реплика для нас важна и показательна, поскольку принадлежит человеку нового поколения. Вот, словно в нерасторжимой связке, слова упомянутой выше молодой писательницы и о Никитине: «Первая моя книга – и сейчас любимая. Мне четыре года. Помню тепло от печи, свет от пяти окон в просторной бабушкиной горнице. В кухне зашумели разговоры. Это приехал мамин крёстный, прошёл в калитку, скользнув под яблоневую ветвь, поднялся на крыльцо, и вот в моих руках – его дорогой подарок, “стихи”. Открываю наугад новенькую книгу и вижу рисунок: в калитку входит господин в чёрном цилиндре. Опираясь на трость, он оглядывает заросли сада перед домом и, наверное, слушает пение птиц. Я долго глядела на этого господина и на заросший сад – в тонкой брошюре Ивана Никитина, изданной в 1982 г. Это была иллюстрация к стихотворению “Первый гром прогремел”».

Напомним, что стихотворение заканчивается такими строками:

Стал уютней, светлей уголок мой теперь:
Этой кроткой семьи новоселье,
Может быть, после смут, и борьбы, и потерь
Предвещает мне мир и веселье!

Написано словно для нас, сегодняшних, живущих в грозовые времена. А какие времена в России – не грозовые?

И. С. Никитин напишет из Воронежа в письме Н. И. Второву в 1859 г.: «Где это золотое время, когда, бывало, при закате солнца мы бродим с Вами по полям, говорим о том, что облагораживает душу; между тем в синеве звучит над нами весёлая песня жаворонка, тучки горят в огне, поле застилается туманом, рожь засыпает и запах созревающего колоса разливается в свежем вечернем воздухе… Невозвратное время! Теперь уже не с кем побродить мне по полям».

Иван Никитин – поэт провинциального простонародья, сочинивший песню, которую знала вся Россия, и русское сердце до сих пор отзывается ей: «Ехал из ярмарки ухарь-купец…». Он был и патриотом, и вольнодумцем. В Воронеже в круг Никитина вошёл молодой учитель Алексей Суворин (в нынешнем году отмечали 180 лет со дня его рождения), уроженец села Коршево Бобровского уезда Воронежской губернии, тогда вольнодумец и чуть ли не либерал (а кто не вольнодумец в молодости!), а потом – столп русского консерватизма. Он привязался к этим «бородатым воронежским острословам, хмельным спорам, журнальным новинкам и потрёпанным книгам».

Нам сегодня также пора вспомнить, что русского человека гнал трудиться не «план пятилетки», а призывала сама природа, рождавшая в нём песню, которую и вынесли из народных глубин Кольцов и Никитин, «подслушали» Глинка, Чайковский, Рахманинов. На стихи А. Кольцова, вобравшие в себя дыхание русской природы и русского характера, общенародную мудрость, написаны произведения Римского-Корсакова, Мусоргского, Даргомыжского, много писал Балакирев (помните «Обойми, поцелуй…»?). Популярным романсом стали стихи Кольцова «Разлука» (1840), впоследствии положенные на музыку Гурилёвым.

Московский композитор Владимир Беляев, многие годы проживший в Воронеже, с 2003 г. профессор кафедры оркестрового дирижирования Российской академии музыки им. Гнесиных и Московского государственного института музыки им. Шнитке, написал в 1986 г. музыку к балету «Алексей Кольцов».

Наш современник А. Печерский, пораженный величием и благостью строк Никитина, сразу решил, что созданная им православная народная газета будет называться «Русь Державная». И она выходит, уже почти два десятка лет, – с иконой Богородицы «Державная» в логотипе на первой полосе.

А как Кубанский казачий хор исполняет эту песню!

Это ты, моя
Русь державная,
Моя родина
Православная!

Широко ты, Русь,
По лицу земли
В красе царственной
Развернулася!

У Никитина, как и у его старшего товарища Кольцова, поэзия народно-песенна: «Старый мельник» или «У кого нет думы». А вот «Гнездо ласточки»: «Одна певунья-ласточка, Под крышей обжилась, Свила-слепила гнёздышко, Детьми обзавелась…» У Никитина – живо понятие «любить», равносильное «жалеть»; так он и о жаворонках пишет, и о «сохе-матушке», и «зреет рожь – тебе заботушка», и «хлеб поспел – тебе кручинушка». Эти слова ласкают русское сердце и в наш железный век. Так бабушки наши говорили. Поэзия была их дом.

Человек на земле, даже на барщине – всё же «живей» и свободнее человека, мигрировавшего на тесную городскую кухню, будь он инженер или учитель. Человек на земле способен объять Вселенную, и она для него – центр мира, он благословляет власть Божию, власть природы, власть отца Отечества, а человек, оторванный от земли, читай традиций, исторической памяти, национальной культуры, иерархии во всём строе мироздания, не способен принять власть даже самую расположенную к нему, ибо центр мира для него – его личность, как правило, угнетённая.

Русские поэты писали о тоске по той воле, которая влекла русского странника до Сибири и Крыма, до Каспия и Беломорья. Не лишь о бедности своей плакал мужик, а тяготился земным миром и жаждал Небесных благ.

Критик Белинский скажет о Кольцове: «Он носил в себе все элементы русского духа, в особенности – страшную силу в страдании и в наслаждении, способность бешено предаваться и печали, и веселию, и вместо того, чтобы падать под бременем самого отчаяния, способность находить в нём какое-то буйное, удалое, размашистое упоение».

И чтоб с горем в пиру
Быть весёлым лицом;
На погибель идти —
Песни петь соловьём!

Но и Белинский не всё сразу понял: в 1835 г. сказав о Кольцове, де, «он владеет талантом не большим, но истинным, даром творчества не глубоким и не сильным, но неподдельным и ненатянутым», после смерти поэта, в 1846 г., всё ж назвал его «гениальным талантом». И стал в краткой жизни Кольцова другом ему.

* * *

Алексей Кольцов родился в семье прасола, учился в уездном училище, но не кончил и двух классов: отец заставил его помогать в своих торговых делах. Разъезжая в степи с гуртами скота, ночуя под открытым небом, Кольцов с шестнадцати лет начал сочинять стихи. Перенеся несчастную любовь к крепостной прислуге, горничной Дуняше, девушке редкой красоты и чуткости, проданной его отцом донскому помещику в отдалённую казацкую станицу, юный поэт слёг в горячке и едва не умер.

На заре туманной юности
Всей душой любил я милую:
Был у ней в глазах небесный свет,
На лице горел любви огонь.

Что пред ней ты, утро майское,
Ты, дубрава-мать зелёная,
Степь-трава-парча шелковая,
Заря-вечер, ночь-волшебница.

В 1825 г. Кольцов приобрёл на базаре сборник стихов И. Дмитриева и пережил глубокое потрясение, познакомившись с «российскими песнями» – «Стонет сизый голубочек», «Ах, когда б я прежде знала». Он убежал в сад и стал распевать в одиночестве эти стихи, уверенный в том, что все стихи – песни, что все они поются, а не читаются.

Кольцову было 24 года, когда московский философ и поэт Станкевич опубликовал в «Литературной газете» одну из его песен. Тогда же была выпущена первая книга стихов молодого поэта. В 1836 г. Кольцов по торговым делам был в Петербурге, на «олимпиадинском чердаке» Жуковского в Шепелевском дворце – с П. Вяземским, В. Одоевским, И. Крыловым. Он завёл дружбу с художником Венециановым, появился на знаменитых литературных вечерах у профессора П. Плетнёва. Особое впечатление на Кольцова произвело знакомство с Пушкиным и беседы с ним о литературе. Пушкин напечатал в своём журнале «Современник» стихотворение Кольцова «Урожай». Потрясённый безвременной кончиной поэта, Кольцов посвятил его памяти стихотворение «Лес» (1837), в котором «через эпический образ русской природы передал богатырскую мощь и национальное величие поэтического гения Пушкина».

Летом 1937 г. Кольцова навестил в Воронеже поэт Жуковский, сопровождавший наследника престола в путешествии по России.

Но в мещанской будничной провинции поэт был одинок. «Тесен мой круг, грязен мой мир; горько жить мне в нём; и я не знаю, как я ещё не потерялся в нём давно». Заболев чахоткой, при полном равнодушии невежественного и жестокого отца А. Кольцов скончался тридцати трёх лет от роду.

Песням Кольцова нельзя подобрать какой-либо «прототип» среди известных фольклорных текстов. Он сам творил песни в народном духе, овладев им настолько, что в его поэзии воссоздается мир народной песни, сохраняющий все признаки фольклорного искусства, но уходящий в область собственно литературного творчества.

Ах ты, степь моя,
Степь привольная,
Широко, ты, степь,
Пораскинулась,
К морю Чёрному
Понадвинулась!

Замечательно подмеченное Д. С. Мережковским обстоятельство: «В заботах о насущном хлебе, об урожае, о полных закромах у этого практического человека, настоящего прасола, изучившего будничную жизнь – точка зрения вовсе не утилитарная, экономическая, как у многих интеллигентных писателей, скорбящих о народе, а, напротив, – самая возвышенная, идеальная даже, если хотите, мистическая, что, кстати сказать, отнюдь не мешает практическому здравому смыслу. Когда поэт перечисляет мирные весенние думы сельских людей, третья дума оказывается такой священной, что он не решается говорить о ней. И только благоговейно замечает: “Третью думушку как задумали, Богу Господу помолилися”».

Поэзия Кольцова оказала большое влияние на русскую литературу. Под обаянием его «свежей», «ненадломленной» песни находился в 1850-е Фет, народно-крестьянские мотивы Кольцова развивали в своём творчестве Некрасов и его последователи, в XX в. песенные традиции Кольцова были подхвачены Исаковским, Твардовским и другими.

* * *

Иван Никитин родился на 15 лет позже Кольцова, в мещанской семье. Когда Кольцов умер, девятнадцатилетний Никитин только входил в жизнь. Известно стихотворение Никитина «У могилы Кольцова»: «Опадает листва на могилу Кольцова, Умирают слова и рождаются снова…»

Всё же считают, что влияние Кольцова и Некрасова на Никитина было непродолжительным. Сходство мотивов подсказывалось отчасти сходством жизненных условий, отчасти – родственностью дарований. Оригинальная и существеннейшая черта поэзии Никитина – правдивость и простота, доходящие до самого строгого непосредственного воспроизведения житейской прозы. Все стихотворения Никитина посвящены либо природе, либо людской нужде. И в тех, и в других поэт совершенно свободен от каких бы то ни было нарочитых эффектов и праздного красноречия. В одном из писем Никитин называет природу своей «нравственной опорой», «светлой стороной жизни» – она заменяла ему живых людей. У него природа – необходимый и единственный источник мира и утешения.

Иван Никитин учился в духовном училище и семинарии. Из-за расстроившихся дел отца учиться в университете ему не привелось, он вынужден был сделаться сидельцем при торговле восковыми свечами. Отрочество и ранняя молодость Никитина представляют печальную картину нужды, одиночества, «беспрестанных обид самолюбию», изображённую им впоследствии в поэме «Кулак» (1857), вызвавшей весьма благосклонный отзыв академика Грота.

Мать поэта, не выдержав семейного деспотизма и пьяных выходок мужа, скончалась, когда сын ещё не вышел из отроческого возраста. Позже Иван Саввич писал:

Я помню ночь: перед моей кроваткой,
Сжав руки, с мукою в чертах,
Вся бледная, освещена лампадкой,
Молилась мать моя в слезах.
Я был в жару. А за стеною пели.
Шёл пир семейный как всегда.
Испуганный, я вздрагивал в постели.

Среди товарищей Никитин оставался нелюдимым и одиноким. Утешение находил в общении с природой. Случайно узнал о Шекспире, Пушкине, Гоголе и Белинском и читал их украдкой, с усердием. На даровитого мещанина особенно сильное впечатление произвели песни земляка Кольцова; Никитин решился обратиться со своими стихотворными опытами в редакцию «Воронежских Губернских Ведомостей». То самое патриотическое стихотворение «Русь» (про Русь державную), написанное по поводу Крымской военной кампании, нашло благосклонный приём, и с того времени началась популярность Никитина. По успешном издании книги своих стихотворений поэт получил ссуду под полное собрание сочинений и открыл книжную лавку, сделавшуюся центром воронежской интеллигенции. На просп. Революции в Воронеже сегодня имеется мраморная доска с надписью: «В этом доме была книжная лавка-библиотека поэта И. С. Никитина (1859–1861 гг.)». У Никитина можно было купить книги, а можно было просто взять почитать.

Но в столицах, куда ездил по книжным делам, он не знакомился с литераторами, ему было неинтересно; следы семинарской отчуждённости и долголетней борьбы с нуждой оставались неизгладимыми. Умер поэт Никитин в 37 лет. Знаменитая элегия стала своеобразным завещанием, выбитым на его могильном памятнике:

Вырыта заступом яма глубокая,
Жизнь невесёлая, жизнь одинокая,
Жизнь бесприютная, жизнь терпеливая,
Жизнь, как осенняя ночь, молчаливая,
Горько она, моя бедная, шла.
И, как степной огонёк, замерла.

На слова Никитина написано более 60 песен и романсов, известными композиторами – Римским-Корсаковым, Калиниковым и другими.

В Воронеже теперь ежегодно проводятся праздники поэзии – Кольцовско-Никитинские дни. Своим литературным авторитетом край изначально обязан им – Алексею Кольцову и Ивану Никитину, похороненным рядом в воронежском «Литературном некрополе».

2014

Евгений Гребёнка: «Верно, вы не русские»

2 февраля по нов. ст. – день рождения писателя Евгения Павловича Гребёнки (по-малороссийски – Грэбинки), родившегося за пять месяцев до Бородинского сражения, в 1812-м, в селе Марьяновка, ныне Гребёнковского района Полтавской области. Его, автора слов знаменитого романса «Очи чёрные», называют в энциклопедиях украинским и русским писателем. Как и Пушкин, он прожил не очень долгую жизнь, 36 лет.

Да, по рождению он был малоросс, да, будучи больным и предчувствуя кончину, он писал друзьям из Петербурга «и деньги, кажется, есть, но всё невесело, проклятый климат мучит… Приеду к вам на юг, счастливчики, отдохнуть от столичного люда», однако по духу никогда не вычленял себя из большого русского целого. То же – по языку, на котором писал и изъяснялся.

Припомним его поэтичный и вдохновенный, с высокой любовью и пафосом исполненный пассаж о Киеве: «Какой ты красивый, мой родной Киев! Добрый город, святой город! Какой ты прекрасный, какой ты ясный, мой седой старик! Что солнце между планетами, что царь между народом, то Киев между русскими городами. На высокой горе стоит он, опоясан зелеными садами, увенчан золотыми маковками и крестами церквей, словно святою короною; под горою широко разбежались живые волны Днепра-кормильца. И Киев, и Днепр вместе… Боже мой, что за роскошь! Слышите ли, добрые люди, я вам говорю про Киев, и вы не плачете от радости? Верно, вы не русские».

* * *

Евгений Гребёнка, родившись на три года позже Гоголя и закончив ту же, что и Гоголь, Нежинскую гимназию, в Малороссии (то есть несколько лет они были соучениками, находясь одновременно в стенах одного учебного заведения), стал, как и Гоголь, русским писателем. Его «Очи чёрные» теперь являются визитной карточкой, послом русскости во многих странах мира. Правда, уже в известных нам версиях, исполнявшихся Фёдором Шаляпиным или Изабеллой Юрьевой (на музыку вальса Ф. Германа «Hommage» – Valse Hommage – в обработке С. Герделя 1884-го года). Режиссёру Н. Михалкову даже довелось так назвать свой кинофильм («Очи чёрные», 1987).

Справедливости ради следует привести оригинал стихотворения 1843-го года, чтоб убедиться: и название у него «то, да не то», – «Чёрные очи», и текст иной:

Очи чёрные, очи страстные!
Очи жгучие и прекрасные!
Как люблю я вас! Как боюсь я вас!
Знать увидел вас я в недобрый час!

Ох, недаром вы глубины темней!
Вижу траур в вас по душе моей,
Вижу пламя в вас я победное:
Сожжено на нём сердце бедное.

Но не грустен я, не печален я,
Утешительна мне судьба моя:
Всё, что лучшего в жизни Бог дал нам,
В жертву отдал я огневым глазам!

Кому же, чьим «чёрным очам» обязан весь мир появлением знаменитого романсового образа?

Марии Ростенберг, внучке отставного штабс-капитана, помещика Григория Ивановича Боярского. С девушкой поэт познакомился в 1843 г. в селе Рудка Лубенского уезда на Полтавщине, что располагалось неподалёку от его родного хутора, и целый год добивался от пожилого опекуна согласия на брак, получая отказ за отказом. Теперь в нашем распоряжении – свидетельство не только пылкого творческого дарования молодого поэта и его сильной влюблённости, но также и результата, к которому могут порой приводить внешние препятствия. Кто знает, если бы штабс-капитан в отставке Боярский сразу отдал внучку в объятья искателя её руки и сердца, получили бы мы такой шедевр о прекрасных очах молодой Марии или нет.

Русскому сердцу памятны также иные песни на стихи Гребёнки. До сих пор удивительно популярна у разных исполнителей «Помню, я ещё молодушкой была», повсеместно считающаяся народной песней, хотя автор музыки известен – А. Ларме. У автора стихотворение называлось «Песня» («Молода ещё я девица была…», 1841).

Можно припомнить тут и песню «Поехал далёко казак на чужбину», имеющую в оригинале название «Казак на чужбине (Украинская мелодия)». Известны четыре варианта текста (есть также и фольклорные обработки времён Гражданской войны), и все они – на русском языке. Проникновенные русские слова вложил автор в уста казака-малоросса (приводим в авторской редакции 1838 г.):

Казак и просил, и молил, умирая,
Насыпать курган в головах:
«Пускай на кургане калина родная
Красуется в ярких плодах.

Пусть вольные птицы, садясь на калине,
Порой прощебечут и мне,
Мне, бедному, весть на холодной чужбине
О милой, родной стороне!»

Сын мелкого помещика, в будущем автор лирических стихотворений, басен, рассказов, повестей и очерков, недолго послужил в 8-м резервном Малороссийском казачьем полку, – быстро, через полгода, в чине эскадронного обер-офицера ушёл в отставку, чтобы пристально заняться литературным сочинительством.

Хорошо бы нам помнить, сколь популярной малороссийская тематика была в то время в общерусской, даже столичной среде. Не в последнюю очередь – благодаря литературному вкусу А. Пушкина, а также произведениям целого ряда деятелей русской культуры – в романсовом, оперном искусстве, также и в изобразительном. Факты биографии свидетельствуют, что в 1833 г. Гребёнка даже аттестовал Петербург как «колонию образованных малороссиян». Он писал другу: «Все присутственные места, все академии, все университеты наводнены земляками».

И именно в столице империи Гребёнка стал общаться с писателями Пушкиным, Крыловым, Далем, Тургеневым, Ершовым, Одоевским, Кукольником, был близок с семейством вице-президента академии художеств графа Ф. П. Толстого.

Гребёнка всячески содействовал выкупу земляка Т. Шевченко из крепости и выходу в свет его «Кобзаря» в 1840 г. Известно, что Шевченко в знак благодарности не только написал портрет товарища, но и посвятил ему стихотворение «Перебендя» («…Отакий-то Перебендя, / Старий та химерний! / Заспіває, засміється, / А на сльози зверне…») Однако впоследствии их отношения ухудшились.

Между прочим, в 1841 г. Е. Гребёнка издал в Петербурге альманах «Ластівка» («Ласточка») с участием Т. Г. Шевченко, харьковчанина Г. Ф. Квитки-Основьяненко, выходца из Мирогорода живописца Л. И. Боровиковского и других малороссийских деятелей культуры.

Сам Гребёнка, писавший на двух родных языках, начало публикаций симптоматично (хоть и дерзновенно) отметил переводом первой главы поэмы Пушкина «Полтава» на украинский язык. Обратим внимание, что эта, малороссийская (!), публикация состоялась в журнале «Московский телеграф» (1831). Первый выход Гребёнки на русском языке, напротив, случился в «Украинском альманахе» (Харьков, 1831) – это стихотворение «Рогдаев пир», в котором автор повествует о походе киевского князя Олега. Симптоматично заканчивает автор и поэму «Богдан» (1843): «Хмельницкий, гетман, избавитель народа, Торжественно в Киев спешит…».

А первыми прозаическими пробами его на русском языке стали рассказы «Малороссийское предание» и «Сто сорок пять» – в альманахе «Осенний вечер на 1835 год». О романе Гребёнки «Чайковский» (1843) хорошо отозвался критик В. Белинский, некоторые исследователи считают, что это вообще лучшее произведение Гребёнки.

Энциклопедии указывают, что в 1847–1848 гг. Е. Гребёнка приступил к изданию восьмитомника своих сочинений: четыре тома вышли в 1847 г., ещё четыре – в следующем. Смерть писателя прекратила это издание, в которое вошло 17 повестей и рассказов и один роман. ПСС Гребёнки были изданы лишь в 1862 г. (в 1903 г. – переизданы). Все со чинения Гребёнки на украинском языке были опубликованы в 1878 г.

Скончался литератор, «преподаватель российской словесности в двух отделениях II кадетского корпуса Горного института колежский советник» от туберкулёза – 15 декабря 1848 г., в столице Российской Империи Санкт-Петербурге; однако похоронен на родине, в селе Марьяновка – около хутора Убежище, который, по одной из версий, мог быть местом рождения Е. Гребёнки.

Так распорядилась судьба: супруга литератора Мария Васильевна прожила после кончины мужа 46 лет.

Железнодорожная станция Петровка, находящаяся неподалёку от мест рождения и упокоения писателя и переименованная к 100-летию писателя в 1912 г. в Гребёнку, и сегодня сохраняет свое название.

«Но не грустен я, не печален я, / Утешительна мне судьба моя…»

2010

«Гроб Господень для нас Россия»
О князе Фёдоре Николаевиче Касаткине-Ростовском – воине и поэте

В год столетия Второй русской смуты, когда впору эпиграфически повторять слова Анны Ахматовой «…взбесившийся Октябрь, как листья жёлтые, сметал чужие жизни…», уместно вспомнить замечательных людей России, ставших и участниками, и жертвами страшных событий.

К таким людям, несомненно, относится офицер, стихотворец, прозаик, переводчик и драматург князь Фёдор Николаевич Касаткин-Ростовский, вполне известный русский литератор первой четверти XX века, однако впоследствии ушедший – со своими сочинениями и эмигрантской судьбой – под спуд общественной памяти.

Неизменно жёлчный и безпощадный в рецензионных суждениях поэт и критик Владислав Ходасевич, в своём отклике в советском издании «Книга и революция» (1921, № 27) на сборник стихотворений Ф. Касаткина-Ростовского «Голгофа России», вышедший в 1919 г. в Ростове-на-Дону, который тогда был центром Добровольческого движения, высказывает резкое суждение, что для ненависти, горя и любви автор не нашёл настоящих слов. Несмотря на «беспросветно золотопогонную идеологию» автора, Ходасевич тщетно пытается найти в нём «хорошего стихотворца», отмечая, что, как и в прежних сборниках, «его ритмика скудна, эпитеты затрёпаны… образы избиты».

По прошествии века, отчасти соглашаясь с суждениями нашего литературного авторитета, настаиваю на том, что произведения стихотворца «Эфкаэр» («Ф. К. Р.») сегодня важны русскому читателю как пронзительное личностное свидетельство, лирический и эпический дневник русского православного человека, причастного к трагическим событиям русской истории, говорившего, как выясняется, не только от себя лично, но и от имени миллионов: «Мы – те, что сражались за Русь на войне, Мы крест свой несём, как носили погоны».

Сегодня времена таковы, что у нас есть возможность и необходимость впечатлиться сочинениями князя Ф. Касаткина-Ростовского, с удивлением, радостью, но и скорбным чувством констатируя и сегодня проницательное высказывание В. Шуфа, сделанное в 1900-м:

Пусть не звонят, тебя встречая, князь,
Колокола умолкшие Ростова.
На родине, с историей былого
Еще крепка князей Ростовских связь…

Для посильного восстановления полноты таковой связи вспомним этого неравнодушного человека.

Справочники сообщают, что князь Фёдор Николаевич Касаткин-Ростовский родился 1(13) ноября 1875 г. в Санкт-Петербурге, однако некоторые специалисты склоняются ко мнению, что будущий воин и поэт мог родиться в слободе Чернянка Новооскольского уезда Курской губернии (ныне Чернянка является райцентром Белгородской области). Следует всё же помнить: отец его в тот год ещё находился на службе и жил в столице, лишь потом вышел в отставку, и семья переехала в Чернянку, где было куплено имение. В нём и прошло детство поэта. Имение Касаткиных-Ростовских в Чернянке было разгромлено во время крупных крестьянских волнений в ноябре 1905 г., посевы бахчи – уничтожены восставшими в июле 1906-го, а в 1911 г. сожжена усадьба, которая располагалась на улице Садовой, «на Острове»; сейчас на бывшей территории («Красный Остров») имения находится здание детского сада (с 1965 по 2008 гг. – начальная школа, с небольшим фруктовым садом).

С этими местами будут связаны лирические строки поэта:

Бывало, выйдешь в сад… Покоем и простором,
За тенью тёмных липовых аллей,
Охватит даль реки, село за косогором
И ширь безбрежная полей…

От запаха цветов, посаженных у дома,
От старого угла, ушедших детских дум,
Потянет в ширь полей, где близко так знакома
И каждая межа, и каждый звук и шум…

На Юге Руси есть неравнодушные доброхоты, и 11 ноября 2015 г. в Белгородском государственном литературном музее был организован вечер-портрет «Крестным путём к воскресению», посвящённый 140-летию со дня рождения князя Фёдора Николаевича Касаткина-Ростовского, в проведении вечера принимали участие студенты музыкального колледжа им. С. А. Дегтярёва – Белгородского государственного университета искусств и культуры. Молодежь публично прочла стихи земляка и вполне уместно исполнила произведения Чайковского и Рахманинова.

А пятью годами прежде, в 2010 г., белгородское издательство «Константа», ведомое Литмузеем, выпустило тиражом 1000 экз., в твердом переплёте, репринт посмертной парижской брошюры избранных стихотворений «Кн. Ф. Косаткинъ-Ростовскiй. Крестнымъ путёмъ къ Воскресенiю», изданной Зарубежным Союзом Инвалидов в 1948 г. под редакцией С. Д. Позднышева. Оригинал был приобретен Литмузеем у букинистов. Автор посвятил книгу своей жене, с которой, как он пишет в предисловии, «болезненно и чутко переживали душой все этапы терзаний нашей Родины, твердо веря в её Возрождение», и в её лице – «всем страдавшим за Россию русским женщинам». «Пусть она останется отражением прошлых дней, воспоминанием о той Голгофе России, которая должна была привести к светлому воскресенью народной души, – написал автор. – Оно уже близко! Я твёрдо в это верю».

Составитель книги в предисловии отметил, что в его распоряжении были две больших тетради поэта – «в одной из них князь писал карандашом или чернилами, в минуты вдохновения; другая тетрадь представляла сшив листов, отпечатанных на машинке». Заглавие книге он дал общее, поскольку «вся жизнь князя в эту четверть века представляла крестный путь».

Добавлю также, что автор книги «Этапы» (Париж, 1939) С. Д. Позднышев в 1949 г. издаст в Сан Пауло книгу «Немеркнущий свет» в ознаменование памяти убиенного Государя Николая II и его семьи; идея создания очерка, над которым автор работал в августе-сентябре 1943-го, то есть ещё к 25-й годовщине Екатеринбургского расстрела, будет принадлежать Союзу Ревнителей Памяти Императора Николая II.

В своём слове, произнесённом «на вечере, посвящённом памяти поэта князя Ф. Н. Косаткина-Ростовского 9 января 1943 г. в зале Шопена в Париже», С. Д. Позднышев описывает облик князя, запечатлевшийся от первой встречи, уже в эмиграции: «Это был высокий, стройный мужчина с красивым русским лицом и слегка седеющими волосами. Одет он был в тёмно-синий костюм, который ему очень шёл. У него был мягкий, спокойный, какой-то созерцательный взгляд и мягкая добрая улыбка. Говорил он негромко, скорее тихо, и голос у него был приятный и бархатистый. … Фёдор Николаевич на чужбине, кажется, постоянно бедствовал. Он не был дельцом, умеющим добывать деньги. Он весь был в другой стихии».

Публицист и очеркист находит пронзительные слова и для «покойного князя Федора Николаевича, певца красоты, поэта, влюблённого в свою Отчизну», и для характеристики эпохи: «Так и в наши годы глухие, в годы духовной смуты и морального падения, когда люди стали как звери и, обратившись в больших и малых бесов, в стадо свиней, дерзко и нагло бросают вызов Богу, рвут, кромсают, выжигают души человеческие и на всё святое плюют с разбойничьим посвистом, – тогда сохранившие душу горят как далёкие, манящие огни во тьме, как звёзды в глубине ночи».

Князь пел «о мечтательной женской любви, о молодости, о счастье, о красоте русской земли, о войне и о той чёрной напасти, которая стряслась над Россией … о былой красоте жизни, потонувшей в пучине Революции, о величии и славе России, о нашем долге перед Родиной, об её грядущем воскресении. … В сиянии красоты, силы, мощи и величия рисовалась его духовному взору Россия прежняя, когда парил над ней орёл двуглавый. В терновом венце, израненная и окровавленная, представлялась она ему после, под игом новой власти… официально безбожная, но что-то затаившая в глубине сердца».

Иди! Иди! Пусть серые туманы
Закрыли путь и тяжек груз креста.
В земле родной твои залечишь раны —
Была б душа молитвенно чиста…

(«В пути»)

Отмечая чуждость князя каким-либо эмигрантским политическим дрязгам, ненависти и злобе, г-н Позднышев указывает: как истый русский человек князь был верующим христианином, благоговел перед нашими «торжественными и чудными» богослужениями, его восхищали и умиляли «картины храмов в красочной панораме наших городов и сёл, он восторженно любил белые монастыри на вершинах среди лесов, в уединении у тихих рек, и чудилась ему постоянно в зыбком тумане древняя Святая Русь».

Село за оврагом. Дома и сады
И белая церковь с оградой,
Три мельницы старых у тихой воды,
Часовня с горящей лампадой…
А дальше поля… Бесконечная даль,
Туманных лесов очертанья,
И синее небо, и та же печаль,
И скрытые в сердце желанья…

«Осенняя песня» (из довоенной лирики)

Князь Фёдор Николаевич оставил после себя доброе, честное имя, свою любовь и свою правду. «Успокоится и уляжется взбаламученное русское море, придут на смену другие поколения с другой душой, и в час, когда настанет тишина, когда солнце свободы озарит теплом и светом русскую землю, тогда наши потомки воздадут дань уважения умершему на чужбине поэту».

Может быть, это время пришло?

* * *

Разматывая ретроспективно свиток памяти, попробуем кратко пересказать родовую и личную биографию князя, собранную по крупицам из разных источников.

Фёдор Николаевич принадлежал к древнему роду Касаткиных-Ростовских, тесно связанному с историей России, «служением ей и её возвеличением». Одним из истоков называют князя Михаила Александровича Ростовского, прозванного Касатка, потомка Рюрика в XIX колене, княжившего в Ростове Великом. Это один из 50-ти родов Рюриковичей.

Биограф С. Михалевский утверждает, что этот княжеский род происходит от старшего сына Всеволода Большое Гнездо, от Константина Ростовского, Великого Князя Владимирского и Киевского, что в роду Ростовских – семь (!) святых, однако называет шестерых: равноапостольных князей Ольгу и Владимира, мучеников-страстотерпцев Бориса и Глеба, благоверную княгиню Анну Кашинскую и её супруга благоверного князя Михаила Тверского.

Князь Богдан Васильевич Касаткин-Ростовский был воеводой в Михайлове (1607). Его сын, князь Иван Богданович, дворянин московский, был членом посольства в Персии в 1653 г. В XVII в. князья Касаткины-Ростовские служили стольниками и стряпчими. Род этот внесён в V часть родословных книг Московской, Санкт-Петербургской и Тульской губерний.

Первая часть фамилии князя орфографически двоится – Косаткин и Касаткин; так же, как и некоторые другие известные фамилии: Боратынский и Баратынский, Крапоткин и Кропоткин. Вариант с написанием княжеской фамилии через «а» укоренился как более поздний и так передан новым временам.

Отец поэта, Николай Фёдорович Касаткин-Ростовский (1848–1908), по окончании Морского училища служил на флоте, в чине капитана 2-го ранга участвовал в Русско-Турецкой войне 1877–1878 гг. в составе Гвардейского экипажа, под командованием великого князя Алексея Александровича, был удостоен ордена Св. Станислава. По окончании войны вышел в отставку и поселился в своем имении в Чернянке.

В 1881 г. по инициативе и с помощью князя была открыта Вторая Чернянская школа (Александровская) – на площади, рядом с церковью.

Был Курским губернским предводителем дворянства в 1890–1893 гг., членом Государственного совета по выборам (от Курского губернского земства, с 1906 г.), крупным землевладельцем в Самарской и Курской губерниях. В Санкт-Петербурге князю принадлежал доходный дом на Набережной Мойки, 84, построенный в 1869–1870 гг. по проекту Н. Бенуа.

Николай Фёдорович Касаткин-Ростовский избирался по Новооскольскому уезду Курской губернии и почётным мировым судьёй, и предводителем дворянства, был также председателем уездной земской управы. В 1897 г. был пожалован в камергеры, а 6 декабря того же года произведён в действительные статские советники. Кроме того, в разные годы состоял председателем уездного съезда мировых судей, гласным губернского земства и почётным попечителем Курской гимназии. Был избран почётным гражданином города Новый Оскол.

Его супруга, Надежда Карловна Монтрезор, мать будущего поэта, была попечительницей Новооскольской женской прогимназии. До нас дошло интересное фото, запечатлевшее, как во время пребывания на Курских военных маневрах Император Николай II посещает 1 сентября 1902 г. Общину Красного креста. Государя встречают Председательница Попечительского Совета Общины Н. К. Монтрезор, её дочь княгиня Н. Н. Касаткина-Ростовская (спиной к нам, закрывая мать) и старший врач Н. К. Ващенко. За г-жой Монтрезор на снимке – Государь Император и Великий князь Михаил Александрович.

В 1905 г. вместе с М. Я. Говорухо-Отроком, графом В. Ф. Доррером и Н. Е. Марковым Н. Ф. Касаткин-Ростовский основал Курскую народную партию порядка, позднее преобразованную в губернский отдел Союза русского народа, и был почётным его председателем. Скончался в Санкт-Петербурге от кровоизлияния в мозг.

* * *

Князь Фёдор Николаевич Касаткин-Ростовский окончил Пажеский Его Императорского Величества корпус в 1895 г., был выпущен подпоручиком в лейб-гвардии Семёновский полк. Уже тогда писал и публиковал стихи. В 1900 г. под псевдонимом Ф. К. Р. опубликовал свой первый сборник стихотворений, с посвящением великому князю Константину Константиновичу Романову (в литературе известному под псевдонимом К. Р.) и стихотворным приветствием. В сборнике помещены и поэмы, назовём лишь «Разорённое гнездо» (с ностальгической тоской по старой усадьбе) и легенду «Атаман», написанную по рассказам стариков Новооскольского уезда.

Стихи князя были достаточно популярны, по причине «чувствительности и ориентации на стилистику романса», – известно свыше 30 романсов на стихи Касаткина-Ростовского.

Всего в 1900–1917 гг. Ф. К. Р. выпустил четыре сборника («Песни разлуки», 1906; «Огни в пути. Стихотворения. 1910–1911» и др.), в которые вошли стихи, поэмы, пьесы в стихах, переводы из П. Бурже, Ф. Коппе (драма «Сэвэро Торели»), П. Верлена, М. Непвера, Сюлли-Прюдома.

В одной из рецензий на сборник «Огни в пути» поэзия Ф. К. Р. охарактеризована вполне критично: «…совсем не чувствуется техники», «что ни стих, то подражание», но при этом отмечается искренность, «читается… безусловно легко», «любители простых ясных стихов отдадут автору… предпочтение».

В 1908 г. писатель составил «Памятку семёновца» – «краткую, написанную в верноподданническом духе историю полка, в которой, в частности, о событиях 9 января 1905 г. сказал: «…верные своему Царю и Родине, войска честно исполнили свой долг и не дали рабочим дойти к Зимнему дворцу».

О драматургических сочинениях, созданных и в стихах, преимущественно на зарубежные сюжеты, а то и в традициях водевиля, а также о спектре интересов этого автора говорят и сами названия: «Разбойничий портшез», «Весёлые проказницы, или Торжествующая добродетель», «Qui pro quo», «Шахерезада», «Цена счастья», «Возмездие». Некоторые из них имели сценический успех. Ф. К. Р. был членом Санкт-Петербургского союза драматических писателей, постоянным участником «пятниц» поэта Константина Случевского, а позднее «вечеров» его имени.

В 1912 г. был расторгнут брак князя с Ольгой Богдановной (Гермогеновной) Хвощинской (1871 – 23.04.1952, Канада), который заключался в июне 1898 г. Известно о дочери Марине (1900–1979), рождённой в этом браке, однако некоторые источники называют ещё троих детей: Ирину (1906–1947), Кирилла (1904–1980) и Николая (1908–1947); о последнем сыне даже сообщалось, что он участвовал в Великой Отечественной войне, скончался в лагерях г. Семипалатинска.

В 1912 г. стихотворение князя Касаткина-Ростовского «1812 год» («Раздайтесь напевы победы…») победило на конкурсе патриотических песен в память Отечественной войны 1812 г. и стало исполняться в виде гимна войсками гвардии, армии и скаутов, фактически как народную эту песнь распевали во всех полках российской армии. И сейчас её порой обозначают как «русская солдатская строевая песня»:

…Раздайтесь напевы победы,
Пусть русское сердце вздрогнёт,
Припомним, как билися деды
В великий двенадцатый год…

В Ялте в 1913-м, накануне войны, состоялась – в пользу Красного Креста – постановка пьесы Ф. Н. К. «Забытый флигель», после позитивной её оценки Государем и по инициативе Императрицы. Перевод пушкинских сказок на французский был издан отдельной книгой. В том же, предвоенном, году князь выпустил сборник стихов «Сны и пробуждения» и третий том рассказов, вышел в отставку полковником и был избран депутатом дворянства и председателем Новооскольской земской управы.

В 1913 г. стихотворец переложил на русский язык текст популярного вальса Арчибальда Джойса «Осенний сон», посвятив его баронессе О. Н. Таубе.

Во время Первой мировой войны писал как военный корреспондент в газету «Новое время». Война возвратила его в родной Семёновский полк – по прошению, поданному Государю.

Офицер был ранен и четырежды контужен, с января 1917 г. находился в тылу на излечении. Награждён орденами Св. Владимира с мечами и бантом 4-й степени, Св. Анны 2-й степени с мечами, Св. Станислава 2-й степени с мечами, Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом, Мечами и бантом к ордену Св. Станислава 3-й ст., Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость».

Сборники стихов Ф. К. Р. «С войны. Листки походной тетради» вышли в четырёх книгах, тиражами по 10 тысяч, и быстро были распроданы. Эти строки тогда волновали многих: «Пока мы вражий пыл победой не умерим, / Мы не положим ратного меча», интересны читателям были и зарисовки солдатской жизни – «В бою», «Разорённый фольварк», «Война»…

Председатель Зарубежного союза русских военных инвалидов генерал-лейтенант М. Н. Кальницкий (1870–1961), известный деятель русской эмиграции, потомственный дворянин Полтавской губернии, в небольшой статье «Певец в стане русских воинов», написанной для парижского сборника князя, указывает, что посмертная книга поэта Ф. К. Р. издана попечением этого союза «и хочет ознакомить Зарубежную Русь, дабы не лежала под спудом правдивая, проникновенная летопись прошедших страдных дней».

Вам, смелые бойцы за Родину святую,
Вам, кто скорбел душой о бьющихся в боях,
Я отдаю историю простую,
Что написал я в искренних словах.
Не ждите в ней блестящих слов и пыла,
Придуманных побед, напрасных пышных фраз;
Я это записал среди боев для вас,
Все это прожито, все, что пишу я, было.

Ф. К. Р. удаётся не только правдиво написать в ярких сильных красках батальные картины, «тот ужас, что порой зовется красотой, то ты … война», но и воспеть присущие русскому воинству черты: безпредельную готовность к самопожертвованию, подвигу, скромность и смирение при проявлении подвига, набожность, дисциплинированность, доброту сердца.

В Первую мировую, в стихотворении «Всенощная», написанном на биваке у деревни Бабице близ крепости Новогеоргиевск 10 августа 1914 г., поэт без экзальтаций показывает набожность русского солдата:

Сосредоточенно, в торжественном молчаньи
Солдаты молятся… Быть может, завтра бой.

Во мраке вечера, пред днём тяжёлой битвы
Под сводом голубым открыты все сердца,
Понятней и ясней знакомые молитвы
В безмолвьи вечера и близости Творца.

Или в стихотворении «Перед боем»:

Торжественно в тиши звучали песни клира,
Крестясь, солдаты шли на выстрелы вперёд…

Герой-гвардеец находит трогательно-лирическую и даже молитвенную интонацию в стихах, как например, в сочинении «Из письма»:

В ночь, когда тусклы во мраке
Звёзд мерцающих огни,
Ты о тех, кто ждёт атаки,
Мыслью сердца вспомяни…

Вспомни: где-то там, далёко,
У разрушенных бойниц,
Средь траншей, во тьме глубоко,
Много близких милых лиц.
…

Но как свет звезды во мраке —
Край родной для них всегда…
С верой ждут они атаки.
Помолись за них тогда.

Авторской проникающей находкой тут выглядит почти фольклорное песенное двоение: «вспомяни, вспомни».

Февральский переворот 1917 г. застал поэта-воина в госпитале, откуда он отправился на лечение в Крым. Сведения об Октябрьском перевороте настигли его в Нижнем Новгороде. Пришлось ради средств к существованию выступать на поэтических концертах. Тогда было написано стихотворение «Грузчики» – об офицерах, вынужденных зарабатывать тяжёлым физическим трудом.

Мы – грузчики. Мы разгружаем вагоны,
Мы носим тюки на усталой спине,
Мы те – что носили недавно погоны
И кровь проливали за Русь на войне.
…

За светлую участь родного народа,
Забыв про опасность, в кровавых боях
Мы с немцами дрались в окопах три года,
С решимостью гордой в усталых очах…
…

И, если бы дни наступили другие,
И враг на окопы пошел бы опять, —
Мы снова готовы, святая Россия,
Вести их вперёд, чтоб тебя отстоять.

После этих стихов пришлось скрываться, бежать в Воронеж, и после получения в 1918 г. известия, что большевики убили его мать, брата Николая и сестру Софью в их родовом имении в Чернянке, князь вступил в Добровольческую Армию.

Колыбельная песня Ф. К. Р. звучала из Нижнего Новгорода как трагическое эхо известной пророческой «Колыбельной песенки» 1887-го года авторства его почти тёзки по псевдонимической анаграмме, поэта К. Р. (Великого князя Константина Романова): «В уголке горит лампадка… Спи мой мальчик, тихо, сладко, Бог тебя храни, Спи спокойно! – Я с тобою, Я от бед тебя укрою В горестные дни…» Автору уже было известно о страшной судьбе адресата колыбельной поэта К. Р., чьего сына, князя Иоанна Константиновича, большевистские палачи сбросили в Алапаевскую шахту 18 июля 1918 г. – с братьями, великой княгиней преподобномученицей Елисаветой Феодоровной и другими страдальцами.

Я взращу тебя, взлелею,
Всею силою моею,
Скрыв тоску в тиши,
Только я молю у Бога,
Чтоб хранил ты также строго
Чистоту души.

Чтоб в пути судьбы тернистом
Был таким же сердцем чистым, —
Как отец и мать,
Как они, чтоб в дни иные,
За тебя он был, Россия,
Жизнь готов отдать!
Ты ж расти – не для отмщенья,
Гордый силой всепрощенья,
С верой в света дни!
Ночь тиха… Горит лампадка,
Спи, мой мальчик, тихо, сладко,
Бог тебя храни!

В Харькове, в августе 1918 г., князь написал стихотворение «Родине»:

Святая Русь! Что сделали с тобой?
Твой взгляд потух, страдальчески печален.
Во тьме, голодная, с поникшей головой,
Как мать, своих детей ты ищешь средь развалин!
…

Идёт на брата брат!.. Струится кровь рекой,
Вливаясь и в дома, и в мирную обитель.
О, осени десницею святой
Наш край измученный – Спаситель!

Полковник Касаткин-Ростовский участвовал в Гражданской войне в составе Вооруженных сил Юга России, в Новороссийске сформировал Сводно-гвардейский полк, воевал под Мелитополем против Махно. Написал гимн Добровольческой Армии «Трёхцветный флаг», под этим стихотворением в парижской книге 1948-го напечатана авторская пометка «В освобожденном Харькове, 12 июня 1919 г.», а в подзаголовок издатели внесли пояснения: «Добровольческая песня, музыка М. Якобсона». Сейчас сочинение публикуется с названием «Песня Добровольческой Армии»:

Подобно витязям, варягам,
Чтоб воедино Русь собрать,
Идёт на бой с трёхцветным флагом,
Без страха смерти наша рать.
…

К нему все те, кто сын России,
К нему все те, кто правды ждёт!
– Туда – где Главы золотыя,
К Москве… он смелых приведёт!

Князь выступал с отчетливой монархической, православной позиции. Внятна «политология» автора в стихотворении «Узурпатор» (книга «Голгофа»), где говорится и о персоне Троцкого, в частности, и в целом об адской ситуации, порождённой большевиками:

Предав Россию гибели и стону,
И мукам горести и зол,
Бронштейн, схватив державу и корону,
На царский влез престол.
Всё русским близкое дробит он, точно молот,
Всё губит он дыханием своим,
И спекуляция, война гражда́н и голод
Как слуги следуют за ним.
Печать антихриста везде его руками
На Русь наложена!.. Служенья в храмах нет.
И землю обволок кровавыми волнами
Туманный бред.

Автор не раз возвращается к этой теме. В стихотворении «Мясники» князь пишет о России: «Кровавый Троцкий и обманщик Ленин / Ей сердце режут на куски», а в стихотворении «Поверженное Распятье» – «Святыни обратив кощунственно в забаву. / Христа изгнав из школ и из церквей. / Поставили царём для радости своей, / Бронштейна – нового Варавву».

О страшном повествует стихотворение «Храм на крови», датированное «Харьков, 19 июля 1919 г.», которому предпослана преамбула: «Во рве около ЧК в Харькове, Курске, Киеве, Полтаве и др. городах, занятых добровольцами, найдены тысячи расстрелянных».

Полковник Касаткин-Ростовский участвовал в выставке в память генерала Корнилова, на которой читал свои патриотические стихи. В его стихотворении «У памятника Корнилова», написанном в Екатеринодаре 30 марта 1919 г., находим такие строки о душе погибшего в этом городе генерала:

Она зовёт чрез путь судьбы суровой,
К величью Родины, в стремлении одном,
И знак ея – большой венок терновый,
С поднятым каменным мечом.

В книге «Крестный путь к воскресению» в разделе с названием, не требующим пояснений, «Добровольческое», читаем:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.