# Искусство наследования секретов

Барбара О'Нил

Английское поместье, внезапное наследство. Думаете, это сюжет фильма? Нет, это просто жизнь Оливии Шоу.
Кажется, такое не может происходить в реальной жизни. Но вот я стою и смотрю на устремленные в небо башни, резные карнизы и увитые виноградником стены моего поместья. Поместья, о котором я никогда не знала.
Кто бы мог подумать, что дом из картин моей покойной матери – это реальность, а не ее фантазии? Кто бы мог подумать, что я – наследница не только поместья, но и титула? И кто теперь мне подскажет, что со всем этим делать?
В первую очередь придется распутать клубок тайн и убедиться, что скелеты в шкафах – это не всегда просто метафора.

Barbara O’Neal

THE ART OF INHERITING SECRETS

Печатается с разрешения литературных агентствJane Rotrosen Agency LLC и Andrew Nurnberg

© Barbara O’Neal, 2018

© Павлова И., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

## ВЕСНА

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Свое первое впечатление о Розмере я получила перед самым заходом солнца, последние лучи которого придали древним каменным фасадам розовато-золотистый оттенок. Поместье, бывшее в прошлом аббатством, предстало моим глазам обширным, но беспорядочным комплексом – со стенами, расчлененными на несколько ярусов карнизами, четким ритмом ризалитов с «елизаветинскими» окнами и двумя зубчатыми башнями, устремленными в темнеющее небо.

В этот миг все мои представления о родной матери поколебались. Я, конечно же, узнала усадьбу – по ее чудесным рисункам. Я узнала и лес, и сову, что, громко хлопая крыльями, выпорхнула из верхнего окна, и даже лисицу, которая шустро перебежала изрезанную колеями дорогу, заметая следы пушистым хвостом.

А я-то все это считала лишь плодом маминой фантазии…

Печаль, так и не заглохшая за месяц, что минул с ее кончины, снова острыми когтями заскребла по сердцу. И я уставилась в окно арендованного автомобиля. Как будто за стеклом могла вдруг появиться мама.

Моя добропорядочная, сдержанная, типично «английская» мама. Она никогда не рассказывала мне о своей жизни до Сан-Франциско, куда перебралась лет в двадцать с небольшим, и где познакомилась с моим будущим отцом, а потом вышла за него замуж. После моего появления на свет мама стала иллюстрировать детские книги и создала целую галерею невероятно детализированных рисунков девственного английского леса – то завораживающего и манящего, то грозного и пугающего.

Пока машина медленно продвигалась по рытвинам, я обозревала места, послужившие этим рисункам истоками. Все былые годы я полагала, что мама сбежала в Сан-Франциско из какого-то захолустного городка в поисках лучшей жизни. А теперь я удивлялась самой себе – с чего я такое надумала?

– Это тот самый дом? – спросила я шофера, мужчину лет шестидесяти в черной униформе, дополненной фуражкой и красивым галстуком; его нанял поверенный для того, чтобы встретить меня в аэропорту.

– Он самый, – заглушил мотор водитель.

Мы оба воззрились на громадный особняк. Его фасад оплетали плети неукротимого дикого винограда, в безудержном исступлении пытавшиеся заползти внутрь сквозь трещины в оконных стеклах.

– Сколько времени он пустует?

Шофер потер подбородок:

– Лет сорок, около того. Когда я был мальчишкой, в имении постоянно устраивались пикники и празднества. Очень пышные, на широкую ногу.

– А что же случилось?

– Сейчас, мисс, все задаются этим вопросом. Когда-то усадьба ширилась и процветала, жизнь бурлила в ней ключом. И вдруг все разом пошло прахом.

– А те люди, что здесь жили? Куда они подевались?

– Старая леди умерла, насколько мне помнится. А ее сын и дочь уехали за границу, да так и не вернулись.

Сын? Я даже не подозревала о существовании дяди. Сердце вновь затрепетало в волнении.

– Вы их помните?

– Конечно. Лорд Шоу, граф Розмерский, был мне ровесником. Но мы с ним не общались – разного полета птицы… А леди Каролина слыла необыкновенной красавицей. Правда, была себе на уме… Всегда держалась от родни особняком.

Каролина… Это он о моей матери!

Леди Каролина…

– Можем ехать в город, – сказала я. – Там меня ждут.

– Хорошо.

Глядя в боковое зеркало на удалявшуюся усадьбу – величественную и невообразимо огромную, но пришедшую в полное запустение, я почувствовала, как сердце опять защемила боль.

Мама… Почему ты скрывала все это от меня столько лет?

Мамин поверенный снял для меня номер в местной деревушке, Сент-Айвз-Кросс. Когда мы приехали туда, часов в шесть вечера, дверь гостиницы оказалась запертой, а само поселение утопало в темноте. В том разбитом состоянии, в котором пребывал мой организм, почти отключившийся от усталости и сбоя биоритма из-за смены часовых поясов, я мало что смогла разглядеть. Небольшие кирпичные домики с деревянным вторым этажом накренялись над узкими улочками и островками света, отбрасываемого на асфальт фонарями. На центральной площади я разглядела старинную каменную веху – указатель средневековой торговой общины. Из прочитанной когда-то статьи об истории рынков и торговых поселений я знала, что вехи подобного типа назывались «масляными крестами», и почему-то это вернуло меня из задумчивости на землю. Вечер выдался сырым и зябким, но я все равно уловила запах земли, пробуждавшейся к жизни после зимы. Хотя на дворе стоял только февраль.

Водитель понес мой чемодан в гостиницу; я молча, как в тумане, пересиливая обострившуюся хромоту, последовала за ним.

И очутилась в крошечном холле; за стойкой регистрации не оказалось ни одной живой души. Стойка плавно вливалась в паб, где на меня откровенно, разве что не выпуская из рук кружек с пивом, уставились немногочисленные посетители. Я кивнула, но на мое приветствие ответила лишь одна женщина.

Шофер протянул мне визитку:

– Позвоните, если вам что-то понадобится, леди Шоу.

В знак протеста против подобного обращения я помотала головой. Какая из меня леди! Однако суетливый шорох за спиной подсказал мне: постояльцы паба, трое мужчин и две женщины, расслышали мой титул и имя. Растерявшись, я поблагодарила водителя:

– Спасибо! Вы мне очень помогли.

Шофер коснулся пальцем фуражки. И я стала убирать его визитку в бумажник, моля Бога, чтобы за регистрационной стойкой появилась хоть какая-нибудь работница и дала мне ключ от номера прежде, чем я от истощения свалюсь с ног прямо в холле.

Бог услышал мои молитвы! Не прошло и минуты, как передо мной возникла тучная седая женщина, аккуратную короткую стрижку которой портили несколько непослушных прядок.

– Я могу вам помочь?

– Да. Меня зовут Оливия Шоу. Джонатан Хавер должен был забронировать для меня номер…

Оглядев меня с головы до ног, женщина сняла с крючка ключ и положила на стойку:

– Третий этаж. Наверх по лестнице и до конца.

Я крепко сжала трость.

– А лифта у вас нет? Мне не так-то легко пересчитывать ступеньки.

– Нужно было оговорить это при бронировании.

– Извините. Я не подумала, что…

– Гм… – этот возглас прозвучал как полноценное слово. И хотя в глазах уже все плыло от измождения, мне пришлось прикусить губу, чтобы не прыснуть со смеху. – Уже графиня, да? – скривила рот портье.

Будучи редактором весьма уважаемого и популярного кулинарного журнала, я привыкла путешествовать. И в поездках не раз сталкивалась с невоспитанными людьми. Но грубость этой особы граничила с хамством. Глубоко вдохнув, я процедила:

– Послушайте, я провела в дороге почти сутки, и подниматься по лестнице мне в данный момент проблематично, – «Проводить примиренческую политику надо со стальной твердостью в голосе!» – таков был мой девиз. – У вас имеется более доступный номер, или мне снова вызвать водителя, чтобы он отвез меня в другую гостиницу?

Седовласая грубиянка уставилась на меня. Враждебно, даже свирепо.

Какого черта?

Наконец, она схватила со стойки ключ, повесила его обратно на крючок, и сняла другой.

– Вы будете слышать шум в пабе, но петь там не начнут раньше пятницы, – перегнувшись через стойку, ехидна крикнула: – Аллен! Проводи леди до номера.

Из глубины бара вынырнул парень. Лет двадцати, не больше. Изящный и гибкий, как гепард.

– Здравствуйте, – подхватил он мой чемодан. – Нам сюда.

Нырнув под лестницу, мы прошли по извилистому коридору и пересекли чистенький обеденный зал, обставленный обитой чинцем[1] мебелью.

– Завтрак здесь, мисс, с семи утра. Ровно в девять зал закрывается.

– Благодарю.

Мы свернули в другой коридор и прошли до самого конца; провожатый распахнул передо мной широкую дверь, и, скользнув взглядом по уютному номеру, я с облегчением выдохнула.

– Прекрасная комната! Спасибо! – протянула я фунтовую монету Аллену.

Тот с улыбкой опустил ее в карман:

– Не за что.

– А в пабе есть еда?

– Да, рыба с жареным картофелем. Такой вкуснятины вы здесь больше нигде не отведаете. Хотите – принесу вам порцию? Или бокал вина?

– Лучше пинту эля, – высказала я свое предпочтение, не сводя глаз с кресла с подлокотниками, стоявшего у каминной решетки.

– Я мухой, моя леди.

– Вам не нужно торо… – осеклась я. Парень уже исчез.

Но скоро, и правда, вернулся назад, с едой и элем. Аллен показал мне, как зажигать газовый камин, вручил клочок бумаги с паролем Wi-Fi и пообещал прислать кого-нибудь через час за подносом.

Лакомясь горячей, волокнистой рыбой, щедро приправленной солодовым уксусом (как подавала ее и моя мама), я ощутила невероятное облегчение – от того, что оказалась в этом комфортном гостиничном номере, далеко от чудовищного безумия, в котором протекала моя жизнь последние несколько месяцев.

Внезапная и окончательно подкосившая меня смерть матери стала последним ударом в череде бед и несчастий, обрушившихся на меня на тридцать восьмом году жизни. Началась эта черная полоса с автомобильной аварии; из-за перелома правой большеберцовой кости я больше не могла подниматься по лестнице в квартиру-лофт, которую шесть лет делила в Сан-Франциско со своим женихом Грантом. Поэтому временно, на период реабилитации, я переехала в дом на ранчо матери в Менло-Парке. В этом доме я выросла, и хотя мама не отличалась сентиментальностью и окрасила стены в детской спальне в зеленую полоску, на кухне и в ванной сохранилось достаточно следов моих отроческих лет, чтобы привести меня в уныние. Но еще сильнее угнетало то, что мне пришлось стеснить маму. А ей и так уже шел шестьдесят пятый год, и здоровье последние двадцать лет оставляло желать лучшего. А еще я злилась на Гранта за то, что он выбирался из нашей (а фактическимоей) квартиры, чтобы меня навестить, всего раз или два за неделю.

Если честно, я и сейчас не перестала на него злиться. Я почти ничего не рассказала Гранту об этой поездке. Сказала лишь, что мне надо уладить кое-какие мамины дела. Возможно, пришло время порвать с Грантом, и мой отъезд подстегнул меня задуматься об этом. Но расставить все точки над «i» в наших отношениях мешало препятствие – время, точнее его острая нехватка. Травма и перенесенная затем операция принудили меня взять отпуск и пока оставить пост редактора в «Яйце и курице», одном из ведущих кулинарных журналов в стране. Я взяла отпуск на два месяца. А теперь счет перевалил уже за пятнадцать недель и грозил растянуться на гораздо больший срок.

Месяц назад я снова принялась писать и редактировать тексты – удаленно. Я действительно хотела вернуться к работе до того, как окончательно потеряю должность. Я любила свой журнал, вкусные, красиво сервированные кушанья и оригинальные рецепты их приготовления. И вкалывала без продыху, чтобы получить место редактора. Мне дышали в затылок многие коллеги. Кто добродушно, кто не очень. Но все они были такие же амбициозные, как я, и все мечтали занять мое место. Мне надо было вернуться к работе как можно скорее, иначе я могла его лишиться.

А последним ударом в этой полосе злоключений и напастей стала смерть мамы. Сразу после Рождества она заболела пневмонией. Это было, в общем-то, неудивительно – маму десять лет преследовали проблемы с легкими. Но ее скоропостижная кончина стала для меня неожиданностью. Мама сгорела за две недели.

А потом я обнаружила в мамином кабинете целую кипу срочных писем от ее поверенного в Англии. В них обсуждались юридические вопросы, понятные, судя по всему, поверенному, но неподвластные моему разумению.

Эта находка побудила меня сделать звонок, а телефонный разговор вылился в поездку в эту унылую английскую деревушку и поедание рыбы с картошкой в номере небольшой гостиницы, где местные именовали меня «леди».

Пищи для размышлений оказалось предостаточно, и переварить все это было непросто.

Поэтому я сделала то, что делала с детства: попыталась все «заесть». Не в смысле – предаться обжорству. А просто перестать витать в облаках своих сбивчивых мыслей и опуститься на землю, сосредоточиться на пище и насладиться ее вкусом, сидя перед газовым камином.

Рыба оказалась свежей, корочка из панировочных сухарей аппетитно хрустела, толстые ломтики картофеля были мастерски посолены, а эль оттенка грецкого ореха имел свой подлинный и несравненный привкус, сбалансированный пивоварами на протяжении веков. Соль приятно щекотала нёбо, и мне вспомнилось эссе, которое М. Ф. К. Фишер написала о еде, отведанной в Париже в ожидании поезда. Ощущение приобщенности ко всему миру затмило горечь одиночества. Я почувствовала себя космополиткой; и впервые со дня маминой смерти испытала нечто сродни умиротворению. «А не написать ли об этом?» – подумалось мне. «Ну, если только поутру…», – одернула себя я. Пока же мне хотелось забыть обо всех жизненных невзгодах и на сытый желудок насладиться спокойствием, разливавшимся по телу.

Но мой мозг частенько проявлял упрямство. И когда я постаралась заснуть, он фанатично попытался сочинить шуточный стих на тему рыбы с чипсами. Для моего неадекватного состояния стишок получился на удивление славным. И я пообещала себе вспомнить и записать его утром.

Но поутру я этого не сделала. Возможно, к лучшему…

ГЛАВА ВТОРАЯ

– Прошу меня извинить, – прозвучал на следующее утро в телефоне хорошо модулированный голос поверенного, Джонатана Хавера. – Со мной все в порядке, только я действительно тут застрял.

Вздохнув, я постаралась сохранить тон спокойным:

– Понятно… Когда вы думаете вернуться?

– Боюсь, не раньше, чем через пару дней. Дороги от дождей сильно размыло. Мне ужасно жаль, что так вышло.

Я выглянула в окно; утро выдалось пасмурным.

– Всякое бывает. Вчера, по пути в гостиницу, я попросила водителя отвезти меня к усадьбе. Хотелось составить о ней представление.

– Понимаю. А я боялся, что столь долгое путешествие вас утомило.

– Да, я устала, мистер Хавер. Но мне не терпится все побыстрей урегулировать. Я еще не решила вопрос с продажей маминого дома в Калифорнии. И слишком долго отсутствовала на работе. Мне нужно вернуться, как можно скорее. Как мы поступим?

– Ну… – замялся Хавер. – Вы же видели, в каком состоянии дом.

– Там, откуда я приехала, никого не смущает наличие построек на земельном участке.

– Ох, моя дорогая! Боюсь, что ансамбль Розмер входит в список зданий исключительной архитектурной и исторической ценности. А это значит, что усадебный дом не только не подлежит сносу, но его также запрещено перестраивать и ремонтировать без согласия надзорной комиссии.

– С виду не похоже, что его можно отремонтировать.

– Все можно сделать, были бы время и деньги.

– Но вы же не думаете, что оно того стоит.

– Честно говоря, нет. Розмер пребывал в запустении сорок лет, и даже если укрепить стены и привести усадьбу в порядок, содержать ее будет чрезвычайно сложно и накладно. В доме более тридцати пяти комнат. Тридцать семь, если быть точным. Вообразите, сколько средств понадобится на их отопление. Одна крыша сожрет уйму денег. А еще придется бороться с сыростью, плесенью и…

– Так что вы предлагаете? Что можно сделать?

– Рано или поздно усадьба попросту обрушится…

Стоило мне только представить, как золотистые стены превращаются в руины, и сердце почему-то кольнула острая боль.

– Как долго жили в ней мамины предки?

– Думаю, лет триста-четыреста.

Несколько веков! Отсвет минувших времен заиграл бликами перед глазами; на несколько секунд я лишилась даже дара речи. И прежде чем нашлась, что сказать, в трубке снова забормотал мужской голос:

– Послушайте. Я введу вас подробно в курс дела при личной встрече. А пока я направлю к вам свою добрую знакомую. В собственности Ребекки Пул и ее супруга земельный участок, граничащий с Розмером. Она сможет ответить на часть ваших вопросов.


До звонка мистера Хавера я успела позавтракать – яичницей с фасолью и помидорами. Небо за окном грозилось дождем, но это не отбило у меня желания прогуляться. Мне нужно было размяться, снять напряжение с ног.

Ночную дежурную уже сменила другая работница – миловидная девушка с ярко-голубыми глазами на лице Белоснежки. Едва я подошла к стойке, ее губы расплылись в приветливой улыбке:

– Доброе утро, леди Шоу! Меня зовут Сара. Хорошо ли вам у нас спалось?

Заморгав в неловком смущении, я махнула рукой:

– Пожалуйста, не обращайтесь ко мне так официально. Можно просто по имени – Оливия.

Улыбка Сары искривилась от недоумения:

– А мисс Шоу подойдет?

– Вполне.

– Я могу вам чем-либо помочь?

– Я собираюсь прогуляться, но поверенный обещал прислать для разговора со мной свою знакомую. Если она появится, попросите ее меня подождать. Я отлучусь ненадолго. Хорошо?

– Конечно. Не торопитесь! Правда… – Сара покосилась через плечо на окно со средником, – дождь грозит испортить вам прогулку. У вас есть зонтик?

В ответ я подняла привезенный с собой длинный и прочный зонт. Англию и Сан-Франциско сближало одно – приверженность дождливой погоде.

– Я под защитой! – заверила я Сару.

И вышла на улицу. Людей на пешеходной дорожке можно было перечесть по пальцам. Мужчина в свитере и кепке рыбака выгуливал маленькую собачонку в вязаном комбинезоне; ее короткие ножки быстро семенили за хозяином. Две женщины средних лет в непромокаемых дождевиках поспешно обегали магазины.

Как и всегда, свежий воздух приподнял мне настроение. Я всю жизнь предпочитала ходить пешком, привыкнув к подобному способу передвижения с детства – благодаря маме. Она проходила по несколько миль в день, а я частенько сопровождала ее, вприпрыжку шагая сбоку. И, повзрослев, осталась «скороходом». (До той поры, пока не повредила ногу.)

В насыщенном влагой воздухе витал приятный, землистый аромат. Совсем недалеко, за «елизаветинскими» постройками, волнообразно дыбились живописные холмы. А сами дома выглядели так, словно могли в любую минуту «сложиться» под крытыми соломой крышами. Соломенные кровли меня удивили: я читала статью о дороговизне и горючести этого материала. К тому же, на вид они мне показались довольно тяжелыми.

Короткая узкая дорожка вывела меня на площадь – открытое, обсаженное деревьями пространство с «масляным крестом» в центре. Окружавшие ее по периметру узкие улицы были вымощены брусчаткой, ставшей со временем гладкой, скользкой и поблекшей до грязно-серого цвета. Машин на их проезжей части оказалось довольно много, особенно с одной стороны. Вдоль улиц тянулись магазины и лавки, перемежавшиеся с ресторанами, аптекой и ателье, в окне которого просматривались запыленные швейные машинки. На одном углу угнездился книжный магазин; выставленные в его витрине тома с разноцветными обложками, естественно, побудили меня подойти ближе. Магазин еще не открылся, но я пообещала себе вернуться позднее и покопаться на его полках. И еще больше воспряла духом.

А потом мой взгляд привлекла средневековая церковь, венчавшая пригорок на противоположной оконечности площади. И я направилась к ней, рассматривая по пути витрины. Вездесущая лавка с шерстяной пряжей, судя по виду, была открыта в тридцатые годы; магазинчик кухонной утвари заманивал покупателей ярко-бирюзовой посудой и мелкогабаритными бытовыми приборами; из булочной-кофейни разносился соблазнительный аромат, а пока еще закрытый индийский ресторанчик со столами, застеленными белыми скатертями, внезапно пробудил во мне тоску по любимым районам Сан-Франциско.

Подойдя к церкви, я постояла, восхищаясь потемневшими надгробиями с полустертыми надписями. Потом завернула за угол и поднялась на небольшую смотровую площадку. И оттуда увидела Розмер, словно выраставший из леса. Расстояние скрывало все трещины и бреши, и от его великолепия у меня перехватило дух. Ровные ряды окон, величественные башни, окрестные просторы, словно затканные лоскутами зелени… Все это завораживало и волновало. А дом! Тридцать семь комнат! В самом большом доме, где мне прежде доводилось жить, их было всего восемь. Что можно делать на такой огромной площади?

Начал накрапывать мелкий дождик, и я открыла зонт – не в силах сдвинуться с места и оторвать глаза от Розмера. Даже не имей я к усадьбе никакого отношения, я все равно подпала бы под ее очарование. Разум силился осознать: это дом моих предков. Древний. Подернутый патиной времени. Прекрасный. И хранящий мамины тайны…

Когда я подходила к гостинице, дождь уже разошелся вовсю. Штанины моих джинсов по низу промокли насквозь.

Зайдя в холл, я стряхнула воду с зонтика. И в этот миг краем глаза заметила тень. Она стремительно неслась ко мне. Но – слава Богу! – я вовремя спохватилась. Развернувшись, я увидела перед собой огромного пса. Процарапав когтями пол, он внезапно прирос к нему лапами.

– Бернард! – вскричала женщина, кинувшаяся вдогонку за пушистым ухоженным сенбернаром.

– Все в порядке. Он уже остановился.

Хозяйка сенбернара выглядела не менее ухоженной, чем ее питомец – стройная блондинка в толстой шерстяной тунике и леггинсах, засунутых в резиновые сапоги с причудливым цветочным узором.

– Добрый день! – обратилась она ко мне. – Вы, должно быть, Оливия? Джонатан – мой друг, он попросил меня вам помочь. Ему очень неловко из-за вашей сорвавшейся встречи. Меня зовут Ребекка Пул.

Я пожала протянутую мне руку; пальцы Ребекки оказались холодными.

– Здравствуйте!

– О, Господи, у вас молния!

– Молния? – полу-застенчиво, полу-смущенно прикоснулась я к правому глазу. Его голубую радужную оболочку прорезал по диагонали желтый зигзаг – знак, отметина, которую я истово ненавидела в детстве.

– Ваше семейство славится такими метками. Это не обязательно молния. Иногда бывает солнце вокруг зрачка, иногда еще что-нибудь. У многих сельчан тоже имеются отметины, – демонстрируя свою осведомленность, улыбнулась уголком рта Ребекка. – Метки богов… Разве вы не знаете?

– Это наша семейная черта? Наследственная? – моргнула растерянно я.

– Ну, да! Неужели матушка вам не рассказывала об этом?

– Вы не будете возражать, если мы присядем? А то нога… – вздохнула я.

Ребекка, наконец, заметила мою трость, и ее руки взмыли в воздух:

– О, простите! Разумеется! Правда, я запланировала с вами пообедать. Мне хотелось показать вам окрестности. Вы не против?

– Конечно, нет. Это было бы чудесно, благодарю вас, – подняла я палец: – Дайте только мне одну минутку…

– Да-да, пожалуйста.

Опустившись в кресло в крошечном холле, я потерла уплотнение чуть ниже коленки:

– Мне еще нужно захватить сумку и телефон.

– Пусть за ними сходит Сара, хорошо?

Пока я терла колено, пес уселся рядом и вперил в меня глаза цвета виски. С надеждой во взгляде, он обнюхал мое запястье – очень вежливо и не пуская слюнок, как делают многие сенбернары.

– Хороший мальчик, хороший, да? – шерсть пса на ощупь оказалась шелковистой; я погладила его за ухом, почесала под подбородком и нашла волшебную точку на грудке. Довольно заурчав, пес прильнул ко мне еще ближе.

– Бернард – очень хороший пес, – проворковала Ребекка. – Ему всего два года. Мне приходится водить его повсюду с собой, потому что щенком он вел себя крайне несдержанно. Но позволять такой крупной собаке сбивать людей с ног недопустимо. А вы собачница?

Перед глазами всплыл яркий образ моей любимицы по кличке Стрела. Я вспомнила, как она – еще молодая и сильная, с лоснящейся шкурой и пышущая здоровьем – мчалась по пляжу, хлопая ушами.

– Да, – односложно ответила я.

Сара принесла мои сумочку и телефон:

– Он звонил, но я не посмела ответить.

– Спасибо, – покосилась я на экран. Звонил Грант, мой жених. – Прошу прощения, но мне надо перезвонить до того, как мы тронемся в путь.

– Не спешите, говорите, сколько нужно, – вскочив, Ребекка подозвала свистом Бернарда, и пес послушно потрусил за хозяйкой, оставив меня в пабе одну. Я набрала домашний номер.

Грант ответил на третьем гудке:

– Оливия! По-моему, я по тебе соскучился. Как идут дела?

Я представила Гранта в нашем лофте в Сан-Франциско. Высокий мужчина плотного телосложения с живописно спутанными волосами и пальцами, запятнанными краской… Мы познакомились с ним восемь лет назад, на выставке маминых работ. И то, с каким упорством Грант стал добиваться моего расположения, не только польстило, но и глубоко меня тронуло. Крупный парень с ясными, золотисто-зелеными глазами, он тоже рисовал, и его абстрактные композиции высоко ценились в определенных кругах. Я редко удостаивалась такого внимания со стороны мужчин и согласилась с ним поужинать. Познания Гранта в области искусства и кулинарии, его благожелательность и милые комплименты окончательно сразили меня. И через пару месяцев он переехал жить в мою квартиру – «приз», который я отхватила лишь благодаря тому, что оказалась в нужном месте в нужный час.

Свою студию Грант устроил в комнате на верхнем уровне. Она была полна воздуха, света, растений и художественных работ – иллюстраций мамы, его картин и оригинальных натюрмортов с плодами и всякими яствами, которые я приобрела еще до встречи с Грантом.

Как же далеко теперь все это было!

– Поверенный застрял в каком-то городке. Так что я до сих пор не знаю всех деталей.

– Что ж, спешить ни к чему. Не торопись, разузнай все как следует. А продажу дома твоей матери я возьму на себя.

Я не все сказала Гранту. Только то, что после смерти мамы возникли вопросы, нуждавшиеся в урегулировании. Поскольку я еще до отъезда обратилась к риэлтору, мне показалось, что самым простым выходом в моей ситуации было поручить проконтролировать все Гранту.

– Риэлтор уже озвучила тебе сроки?

– Дом можно будет выставить на продажу уже на следующей неделе. Она рассчитывает получить три миллиона, – в тоне Гранта просквозило ликование. – И она рассчитывает получить хотя бы несколько предложений уже в первые часы.

Даже с учетом налогов и пошлин это была очень крупная сумма. Хотя ничего удивительного. Цены на недвижимость в Калифорнии были заоблачными, а стоимость жилья в районе Залива – и вовсе космической. Уэст-Менло-Парк примыкал к Стэнфорду и технологическому кампусу.

– Мы почти так и думали.

– Мы теперь сможем выкупить эту квартиру, Оливия! Это же здорово!

Прежде мы и мечтать о таком не могли. Даже возможность арендовать ее показалась мне в свое время невероятным подарком судьбы. Квартира принадлежала моим друзьям из редакции журнала; они усыновили ребенка и решили переселиться за город. Это было прекрасное помещение на верхнем этаже добротного здания, но еще более потрясающим мне показалось открытое пространство площадью с саму квартиру, с видами на залив в одном направлении и городской центр в другом. Весь прошлый год супруги намекали нам на то, что хотели бы продать квартиру, но до сих пор у нас не было ни средств, ни шансов скопить столько денег, чтобы мы могли всерьез обсуждать ее покупку.

А теперь все становилось реальностью. Хотя… я бы все это отдала за один только час, проведенный с мамой за чаепитием и пустой, беззаботной болтовней… Потерев пальцем бровь, чтобы сдержать эмоции, я кисло пробормотала:

– Да, возможно.

– Нэнси свяжется с тобой по электронной почте, – добавил Грант. – Но, по правде говоря, она хочет очистить дом. Никто не будет все это хранить, – «Ну, да! Оттуда придется многое выгрести, чтобы создать что-то новое». – Так что у тебя есть возможность разом от всего избавиться.

– Нет! – при мысли о том, что в маминых вещах будут копаться другие –чужие – люди, сердце больно кольнуло. – Я сама там все разберу. Я пробуду здесь неделю, максимум, две, и когда вернусь, решу, с чем и как поступить.

– Почему бы не перенести вещи в складское помещение? Кому от этого будет хуже?

– А к чему спешить? Прошел всего месяц.

– Ладно, любимая. Решать тебе, – в голосе Гранта прозвучала знакомая мне тональность – нотка терпеливости: «Скоро ее попустит, и она станет сговорчивей». Что-то в последнее время участились моменты, когда мне этот мужчина не то, чтобы не нравился, а вообще раздражал, и мне все меньше хотелось выйти за него замуж. Иногда я даже задавалась вопросом: может, я и не любила его никогда по-настоящему? – Я так ей и передам, – промямлил Грант.

– Как только я улажу дела здесь, я сразу разберусь и с остальными. Всему свое время.

– Хорошо, – послышался в телефоне глубокий вздох. – Но я вынужден тебе напомнить, что ты уже несколько месяцев зависаешь в режиме ожидания. Ты собираешься вернуться к реальной жизни?

В моей груди всколыхнулась печаль. Возможно, я злилась вовсе не на Гранта, а на то, как события прошедших восьми месяцев перевернули мою жизнь? На меня нахлынули воспоминания. Сначала – взмахи вымазанных в краске рук мамы, стоявшей перед холстом. Потом те же руки – красивые, изящные, с тонкими пальцами – но уже лежащие недвижно на ее теле в больнице…

Неужели мама навсегда ушла? Мне и сейчас не до конца в это верилось. Я все ждала, что кто-нибудь придет ко мне и скажет: «Это ошибка»…

– Наверное… Просто я сейчас ни в чем не уверена.

– Понимаю, любимая. Почему бы тебе не обдумать это денек-другой? Может, лучшее решение – это начать новую главу своей жизни как можно быстрее? После аварии все изменилось и уже никогда не будет, как прежде.

Сенбернар в холле отрывисто гавкнул – словно подчеркнул эту мысль. Или решил положить конец этому разговору?

– Слушай, меня тут ждут. Мне надо идти.

– Да, конечно, нет проблем, дорогая. Я люблю тебя…

Я уже была готова повторить эти слова следом за Грантом, но они вдруг застряли комом в горле. Почему? Потому что это была полуправда или неправда? Я пока еще не могла понять. И просто нажала «отбой». А Грант, пожалуй, даже не заметил.


Ребекка приехала в отель на «Рейндж-Ровере» цвета шампань. И скоро внедорожник примчал нас по узким дорогам через поля в густой лес.

– Это все часть поместья, – махнув рукой, сказала моя новая знакомая. – Почти две тысячи гектаров, в основном лесных и пахотных угодий.

– Поместья? – моргнула я.

– Ну, да! Вашего поместья, Розмера, – бросила на меня поддразнивающий взгляд Ребекка.

Я совершенно не разбиралась в единицах измерения земельных площадей, но озвученная ею цифра показалась мне большой:

– Две тысячи? Это примерно как целый парк или что-то подобное?

– Да. Поместье огромное. Вы разве не знали?

– Я и сейчас ничего не знаю, – призналась я. – Ровным счетом ничего.

– А матушка вам никогда о нем не рассказывала?

– Нет… даже на смертном одре.

Мы выехали на аллею, и Ребекка окинула меня оценивающим взглядом, истолковать который я не смогла. Может, я что-то не то ляпнула?

– Ладно, – подытожила моя спутница. – Значит, есть с чего начать.

Дорога пошла под уклон, и в поле зрения появился дом.

– Это начало наших владений, Давкоута, – снова взмахнула Ребекка рукой. – Границей между Розмером и нами служит вот этот лесистый склон.

Ассиметричный побеленный дом с соломенной крышей стоял на краю выгона, где пощипывали сочную траву три лошади.

– До чего великолепные животные! – прокомментировала я.

– Вы ездите верхом?

– По правде говоря, нет, – улыбнулась я. – Но готова побиться об заклад, что вы освоили искусство верховой езды в совершенстве.

Ребекка рассмеялась, и я снова отметила про себя, как сильно не вязался этот громкий, несдержанный хохот с ее обликом и манерами.

– Вы правы, – кивнула она. – Но в основном я развожу скаковых лошадей. Для участия в скачках с препятствиями, любительском стипл-чезе, а не для высшей лиги. Вот этот чалый конь – мой чемпион. Пьютер.

Хвост Пьютера со свистом рассек воздух, конь вскинул голову в нашу сторону. На спинах всех животных были попоны. А на вид мне больше всех понравился рыжий скакун с черной, как смоль, гривой.

Стипл-чез… К своему стыду, я не знала, что это такое. И мысленно дописала это слово в неуклонно растущий список понятий, которые мне следовало изучить. А ощущение, что я угодила в чужой, неведомый мне мир, где весь мой опыт и знания, которыми я пользовалась в своем собственном мирке, оказались бесполезными, еще больше окрепло.

Ребекка свернула на подъездную дорогу, и я залюбовалась домом. Ассиметричный, длинный, двухэтажный, он внушал уважение прочностью своих стен под кровлей, крытой толстым слоем соломы. На ней трудились да работника. Один на самом верху, на фоне серого неба ловко насаживал снопы на притуги по линии крыши. Другой подавал ему снопы, стоя на лестнице.

– Я еще утром заметила, что в деревне все крыши крыты соломой. А я думала, что солома, как кровельный материал, уже выходит из употребления.

– Так и есть, – откликнулась Ребекка. – Но мы в Сент-Айвз-Кроссе – счастливцы. Потому что Тони – тот парень, что на верху, – потомственный кровельщик. Все его предки занимались этим ремеслом; мастерство передавалось из поколения в поколение, от отца к сыну аж с шестнадцатого века, – Ребекка убрала ключи от машины в сумочку. – Посмотрите, как красиво он укладывает солому. Это его фирменный знак. У каждого кровельщика свой способ укладки.

Оба работника были темноволосыми, высокими, с длинными руками и ногами.

– Значит, один из них приходится другому сыном?

– Нет-нет. Тони – записной холостяк, никогда женат не был. А другой парень – поденщик. Его зовут Сэм.

Парень, поднимавший сноп, забросил его на крышу и встал боком на тонкий деревянный выступ. У меня от этого зрелища голова закружилась.

Переместившись, чтобы вылезти из салона, я поняла, что вся моя больная нога в такой зябкий, сырой день занемела. Под ступнями хлюпнула раскисшая после дождя земля. И мне потребовалось время, чтобы обрести устойчивость. (Просто удивительно, до чего быстро можно утратить равновесие!) А потом, следуя завету мамы – «Хорошую мину надо сохранять даже при плохой игре!» – я двинулась размеренным шагом за Ребеккой.

Та, уже вырвавшись вперед, крикнула кровельщикам:

– Спускайтесь вниз, ребята! Подкрепитесь рагу с олениной. Дождь может снова начаться в любую минуту.

У меня сжалось сердце. Оленина…

– Заходите, – жестом пригласила меня внутрь Ребекка. – Располагайтесь. Чашечку чая?

Огонь в очаге дружелюбно заиграл язычками невысокого пламени. Опустившись в большое, мягкое кресло, стоявшее недалеко от камина, я огляделась. В доме были две комнаты с полами, выложенными широкими деревянными панелями, гостиная с камином и кухня, чьи окна со средниками выходили в сад.

Бернард развалился на ковре у моих ног; из соседней комнаты тут же вынырнул желтый кот и подбежал к сенбернару. Пес лизнул его, и кот пристроился у его пушистого бока.

– Какая прелесть! – не сдержала я восторга.

– Они стали лучшими друзьями, – засуетилась на кухне Ребекка, наполняя чайник. – Мамаша Джимми отказалась от детеныша, когда котенку было всего пять недель, а Бернард его искренне полюбил.

– Вы могли бы накрутить до миллиона просмотров на YouTube.

– Гм, – пожала плечами Ребекка. – У кого есть время на это?

Ее отношение к YouTube меня ошеломило. И вновь напомнило о том, что мой мир остался далеко от меня. В эстетствующем и техничном «Заливе» Сан-Франциско все днями и ночами просиживали в соцсетях. Но, сказать по правде, вынужденный перерыв пришелся мне по душе.

– Верно, – моя нога расслабилась у огня, и я слегка вытянула ее. – Вы давно здесь живете?

– Не очень. Всего пять лет. Мы с мужем, Филиппом, сошлись в Лондоне. Нам обоим захотелось перебраться в какое-нибудь старинное поместье, где я могла бы разводить лошадей. Давкоут идеально подходит для этого, – сняв со спинки дивана шаль, Ребекка присела напротив меня. – Нам потребовался почти год, чтобы сделать его пригодным для жизни. Если вы захотите, я после обеда устрою вам экскурсию.

– Я не против.

– Филипп работает в банковской сфере и всю рабочую неделю проводит в городе. Приезжает сюда только на выходные. Так что большую часть времени я предоставлена самой себе. Но я мечтала о такой жизни с детства, и мне здесь очень нравится.

– Я понимаю, почему.

Чайник засвистел, и Ребекка вскочила с дивана:

– Чай будете с сахаром или с молоком?

– И с сахаром, и с молоком, – рассмеялась я, наблюдая, как Ребекка заливала кипяток в заварной чайник; ее стройная фигура покоряла изяществом, длинные, светлые, ровно подрезанные волосы ниспадали чуть ниже лопаток. – Вы тоже работали в городе?

– Да. И тоже в банке. После женитьбы одному из нас пришлось уволиться – мы с Филиппом работали в одной компании. Возникли… сложности, – Ребекка подняла поднос. – Теперь мои «проекты» – дом и конюшни. А скачки доставляют мне ни с чем не сравнимое удовольствие.

– Вы тоже в них участвуете?

– Да.

– Потрясающе, – забрала я у Ребекки чашку на блюдце.

– А вы правда ничего не знаете о поместье Розмер? – усомнилась она.

– Правда. Мама умерла месяц назад. Перебирая ее вещи, я нашла письма от Джонатана Хавера. На прошлой неделе я ему позвонила. И тогда впервые услышала об имении.

– Письма? – переспросила Ребекка.

Ее тон показался мне чересчур безразличным, и я предпочла не вдаваться в подробности:

– Я мало что из них поняла. Только то, что кто-то проявлял интерес к приобретению этой собственности.

– Вот как, – по окнам застучали капли дождя, и Ребекка подняла глаза к потолку, словно могла разглядеть сквозь него кровельщика. – Скоро Тони придет. Он любит поворчать, бывает грубоватым, да и за манерами не следит. Вы не обращайте на это внимания. Такой уж он человек, – я пожала плечами. – Даже не представляю, кто мог интересоваться Розмером… – отпила глоток чая Ребекка. – Дом в аварийном состоянии, он разрушается на глазах. И в то же время он числится в списке «неприкасаемых». Вы не сможете даже гвоздя в нем забить без особого разрешения.

– Мистер Хавер тоже упоминал об этом списке. Но я не вполне понимаю, что это значит. Дом охраняется государством как исторический памятник? Или что-то другое?

– Головная боль – вот, что это значит. Давкоут включен в список зданий II категории. И то нам пришлось вывернуться наизнанку, чтобы установить в дамской комнате нормальную раковину. Местный совет возглавляет миссис Стоунбридж… – я рассмеялась: в устах Ребекки это имя прозвучало как прозвище бой-бабы, если не разбойницы с большой дороги из старых преданий. – Гортензия Стоунбридж охраняет эти здания как сущий цербер, даже в кабинет к ней попасть непросто. Держит круговую оборону, – поставила чашку на блюдце Ребекка. – А главным критерием для включения того или иного здания в список служит его историческая ценность. К первой категории причисляются здания, имеющие особое значение для страны. Есть и другие условия, но суть одна: любые меры по восстановлению, обновлению и ремонту невозможны без одобрения местного совета. Наш дом относится к зданиям второй категории. Но миссис Стоунбридж потрепала нам нервы.

– Звучит пугающе.

В дверь постучали, и Ребекка метнулась к ней.

– Заходите, заходите! – проговорила она, сдернув с вешалки у двери полотенце.

Забежав в дом, две большие собаки тут же помчались к Бернарду, и их хозяйке пришлось прикрикнуть:

– Сидеть!

Царапнув по полу когтями, собаки замерли на месте. Кот предусмотрительно удрал.

Слово «ворчливый» (а именно так охарактеризовала кровельщика Тони Ребекка) всегда ассоциировалось у меня со старостью. Но переступивший порог высокий мужчина оказался моего возраста. Может, чуть-чуть постарше – лет сорока. Одет он был в видавшую виды коричневую кожаную куртку и джинсы. Почти не задержав на мне взгляда, он скинул куртку:

– Дождь зарядил надолго. Я приду завтра. С сырой соломой невозможно работать.

– Оливия Шоу, это Тони Уиллоу. Оливия – новая графиня Розмерская.

– Здрасьте, – не изменив тона, сказал Тони; его акцент оказался менее выраженным, чем у Ребекки.

– Приятно с вами познакомиться, – любезно ответила я.

Второй мужчина топтался на дворовом половике. Он был такой же высокий, как Тони, но моложе его лет на десять. Черные кудри, растрепавшиеся от дождя, обрамляли вытянутое, довольно примечательное лицо – большие темные глаза под черными бровями, широкий рот. Когда он вошел внутрь и посмотрел на меня, мне показалось, что я его напугала.

– Здравствуйте, – сказал он через пару секунд и осклабился: – Значит, это вы – новая графиня. Ваш приезд взбудоражил всю деревню.

Я невольно зарделась до самых ушей. И затрясла головой:

– Пожалуйста, зовите меня просто Оливия.

– Оливия так Оливия, – приблизившись, протянул руку парень. – А я – Самир Малакар. Большинство здешних жителей зовут меня просто Сэм.

– А как вам больше нравится?

– Вообще-то, Самир.

– Хорошо, Самир, – улыбнулась я. – Будем знакомы.

– Заходите, присаживайтесь. Вы тоже садитесь, Оливия, – расстелила на старом деревянном столе тканевые коврики Ребекка.

Я направилась к столу с чашкой чая, но сырая, холодная погода все же сказалась: хромота стала более выраженной.

«До чего же неловко», – подумала я, но молодой кровельщик молча забрал у меня чашку и, пока я, прижимаясь к стене, преодолевала расстояние всего в один шаг, поставил ее передо мной.

– Спасибо.

– Мы как раз обсуждали Розмер, – раскладывая по мискам рагу, сказала Ребекка. – Оливия узнала о его существовании всего неделю назад.

Расправив свою салфетку, Самир кивнул в мою сторону:

– Вот вы удивились-то в тот день.

– Это еще мягко сказано…

– Вы – типичная американка! – рассмеялась Ребекка. Она поставила передо мной миску с сочным коричневатым рагу с ломтиками мяса, моркови и помидоров. Запах у кушанья был в точности такой, какой вы ждете от рагу в дождливый февральский денек.

Но тут я вспомнила об оленине, упомянутой Ребеккой. Я ела ее всего пару раз, и оба раза она мне на вкус не понравилась – жестковатая, с душком дичи. А кроме того, мне вспомнились олени, однажды забредавшие на мамино ранчо. С их большими темными глазами и длинными ресницами. Эти животные объедали все цветки роз, пока мама не решилась их отстреливать.

Но делиться этим воспоминанием за столом Ребекки мне не хотелось.

– А что во мне американского? – полюбопытствовала я, не поднимая рук с колен.

Ребекка подала миску Тони; тот ее взял, и в его жесте мне привиделось что-то личное, даже интимное. Они были любовниками?

Ребекка поставила на стол свою миску:

– Вы не производите впечатление человека, осознавшего, что он унаследовал огромное поместье с титулом в придачу, – сказала Ребекка, старательно артикулируя свистящие согласные. – Обычная англичанка способна убить за такое наследство.

– Наследство застало меня врасплох, мне до сих пор это кажется какой-то… нелепостью, – призналась я.

– Как выигрыш в лотерею! – встрял Тони.

– Нет, раз в придачу не прилагаются деньги, – заметил Самир.

– А то ты знаешь! – ухмыльнулась Ребекка. – Ладно, давайте лучше поедим.

Самир пожал плечами, но, похоже, не рассердился на нее за язвительный выпад.

Я взяла ложку – из чистого серебра, явно недавно отполированную, но уже побывавшую в употреблении. Ребекка и кровельщики с видимым удовольствием поглощали рагу. И пересилив свои сомнения, я зачерпнула ложкой маленький кусочек. И поднесла его к губам.

Время остановилось.

Иногда пища, попавшая на язык, переворачивает все твои представления о мире еды. И это рагу оказалось одним из таких блюд – сочное, питательное, ароматное. Густой бульон с кубиками нежной моркови и картофеля аппетитно пах ароматной зеленью и специями. Помешивая ложкой темное, непрозрачное озерцо подливы, я пыталась подобрать слова, чтобы описать его в своем эссе. Но для верности мне пришлось бы описать и обстановку комнаты, и шведскую плиту AGA, стоявшую в углу, и окна со средником, и двух кровельщиков в потертых джинсах.

– Это оленина? – спросила я и зачерпнула полную ложку. – Потрясающе!

– Спасибо, – спокойно отреагировала Ребекка. – А вы никогда ее не пробовали?

– Пробовала, но не такую. Мы практически не едим оленину в Штатах, – я снова попыталась разгадать ингредиенты по привкусам: красное вино, чеснок, бекон и что-то еще, но я так и не разобрала, что это. – Что придает рагу сладковатости? Ни на мед, ни на коричневый сахар вроде не похоже…

Тони хихикнул:

– Не ждите, что она раскроет вам свои секреты.

– Ну, конечно же, раскрою. Это джем из красной смородины, – наклонила голову Ребекка. – Вкус отменный, верно. А вы повар?

– Автор гастрономических эссе, – хмыкнула я. – До того как сломать ногу, я работала редактором в одном кулинарном журнале. Собственно, я и сейчас там работаю. Просто взяла отпуск.

– Редактор… – повторил Самир. – А мы знаем этот журнал?

– Не знаю, – Самир не показался мне гурманом, да и откуда ему могли быть известны американские журналы. – «Яйцо и курица», слыхали о таком?

Губы Самира в удивлении выгнулись:

– Правда?

– А вам известен этот журнал?

– Да. У сестры их целая стопка. Она промешана на кулинарной теме. И владеет одним Индийским ресторанчиком.

– О! Я видела его сегодня утром. На вид – первоклассный.

– А то! – воодушевился Самир. – Она столько сил в него вложила. И обязательно захочет познакомиться с вами, когда я ей о вас скажу.

– Надо будет попробовать ее кухню. Северо-индийская или южная?

– Сестра создала нечто особое, совершенно новое. Но лучше ей самой вам рассказать, – Самир снова сосредоточился на рагу, поедая его с аппетитом мужчины, все утро выполнявшего тяжелую физическую работу. Лишь отпив глоток чая, он снова обратил на меня свой взгляд. Невероятно густые ресницы придавали его глазам бархатистость, присущую глазам оленей в окрестностях маминого ранчо. – Должно быть, это очень увлекательная работа.

– Да, – подтвердила я, а в груди что-то больно кольнуло. – Работа интересная. Я скучаю по ней.

– Но теперь, получив такое наследство, вы ведь можете не утруждать себя больше работой? – вмешалась в разговор Ребекка; и не успела я ответить, что не мыслю жизни без работы, спросила: – Кстати, почему известие о наследстве показалось вам нелепостью?

– Не знаю, – запнулась я, подбирая верные слова для описания чувств, что меня тогда обуяли. – Моя мать была художницей и не производила впечатления богатой наследницы. Сколько я себя помню, она жила в одном доме. И… – снова осеклась я, потупив взгляд на руки, опять оказавшиеся на коленях, – она никогда не рассказывала мне о другой недвижимости. Должно быть, тому была причина. Но…

– Что?

– Не знаю. Возможно, мне следует все это выяснить до принятия каких-либо решений.

– Это поместье проклято, чтобы вы знали, – сказал Тони.

– Ну, конечно, как иначе? – откликнулась Ребекка. – Над каждым старым английским домом витает проклятие.

– Проклятие Розмера еще хуже. Оно действует. Все мужчины из этого рода умирают насильственной смертью, – сверкнул глазами из-под насупленных бровей Тони. – Убийства, войны, суицид. Трудно это отрицать.

Я подумала о маме, сбежавшей в Америку:

– А женщины?

– С ними все в порядке. Страдают только мужчины.

– А что за проклятие? – спросила я.

– Его наложила одна деревенская девушка, полюбившая монаха, когда Розмер был аббатством. Она пообещала, что ее дух и после смерти будет тревожить руины церкви. Или колодца. У легенды есть несколько версий, – поведал Самир.

– Я никогда ее не слышала, – сказала Ребекка. – А откуда ты это знаешь?

– Моя бабка состояла в услужении у старой графини после ее возвращения из Индии. Вашей бабушки, – покосился на меня Самир.

Моей бабушки! Мной снова овладело странное ощущение: моя жизнь – как лабиринт, головоломка. Я встретилась глазами со взглядом Самира – открытым, бодрым и, как ни странно, приглушающим вдруг накатившую на меня тревогу:

– А что еще вам известно?

– Немногое. Отец знает больше, – оторвав от хлеба здоровый ломоть, парень опустил его в миску и, придерживая так длинными пальцами, добавил: – Если дождь закончится, мы можем прокатиться после обеда до усадьбы, и вы осмотрите ее. При желании, конечно.

– Сэм, ты меня удивляешь! – воскликнула Ребекка. – Не мужчина, а кладезь тайн и сокровенных знаний!

Самир в ответ лишь слегка пожал плечами. И забавно приподнял брови, помешивая рагу:

– Люди видят только то, что хотят видеть, – произнес он.

Я вспомнила мультфильм, любимый в детстве.

– В бескрайнем лесу… – пробормотала я бездумно и попыталась насвистеть мелодию песенки «Я и моя стрела».

Самир посмотрел на меня; в его взгляде появилось что-то новое:

– Такова жизнь, таковы люди.

Мне захотелось ударить с ним по рукам:

– У моей собаки была кличка Стрела.

– Я догадался бы с первого раза.

Я рассмеялась:

– И у нее была очень острый нос.

– Как наконечник стрелы, летящей в цель, – добавил уже без ухмылки Самир и покосился на меня: оценила ли я его сравнение.

Я снова не сдержала смех.

– Добавки, Сэм? – встряла Ребекка.

– Не откажусь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Словно пожелав склонить меня к сговорчивости, дождь прекратился сразу после обеда. И мы с Ребеккой отправились в путь на ее «Рейндж-Ровере», а кровельщики последовали за нами в рабочем грузовике Тони. В иных обстоятельствах я рискнула бы преодолеть это расстояние пешком, хотя дорога петляла среди полей вверх по довольно крутому холму. Но из-за дождя под ногами хлюпала грязная жижа.

На этот раз мы подъехали к Розмеру с тыла. Дом предстал перед глазами, едва мы свернули за угол. Под лучами солнца, уже прибившимися сквозь низкие тучи, он отливал ярким золотом и выглядел гораздо менее ветхим, чем показался мне накануне. Я узнала и линию крыши, и деревья, стройными рядами отступавшие от него по склонам возвышенности. Все – как на маминых иллюстрациях. Мамочка! Все эти годы она рисовала место, которое давным-давно покинула. О чем она думала? Насколько сильно тосковала по нему? Мое сердце опять сжала боль.

– Красиво, правда? – вклинился в мои воспоминания голос Ребекки.

– Каждый раз, когда я на него смотрю, меня охватывает благоговейная дрожь, – призналась я.

– Слева то, что осталось от садов, – указала Ребекка на подпорные стенки и террасы, спускавшиеся уступами по склону холма. – Они были разбиты еще в восемнадцатом веке и прослыли на всю округу. Старая графиня – полагаю, ваша бабушка – возродила их, но вы видите, как обошлось с ними время.

Я кивнула. Сады поросли густым непролазным бурьяном.

– А справа – фермы. Как видите, они в порядке и полноценно функционируют. Графское семейство никогда не отгораживалось от внешнего мира – и с момента основания поместья часть земель отдали на откуп местным жителям. Здесь до сих пор живут и трудятся несколько семей.

Поля были по-зимнему пустынны, но они эффектно перекатывались вдаль ровными волнами. Повсюду виднелись коттеджи и изгороди, обрамлявшие наделы.

– Сколько людей занимается здесь сельским хозяйством?

– Точно не знаю, – нахмурилась Ребекка. – Этот вопрос надо будет задать Джонатану. Но, думаю, достаточно для уплаты налогов.

– А что они возделывают?

– Большинство – рапс, некоторые – ячмень. А еще разводят овец, – Ребекка указала жестом на дальнее поле, где паслось стадо белых барашков. – Выращивают и другие культуры, но рапсовое масло – главный продукт здешних фермеров, – Ребекка помолчала, давая мне возможность обозреть поля. – Здесь очень красиво, когда все в цвету – ярко-желтые цветы сплошным ковром выстилают округу.

На вершине холма Ребекка припарковалась; мы вылезли из машины. И пока поджидали отставших от нас Тони и Самира, я воспользовалась паузой и немножко прошлась, стараясь размяться и осмыслить увиденное. Все эти фермы и коттеджи – точь в точь как на картинке календаря. Запущенный сад расстелился по склону как истощенная куртизанка, а неподалеку – словно в поклоне – припадала к земле согбенная теплица, отливавшая зеленоватой голубизной в рассеянном свете прохладного дня. «Надо будет осмотреть ее внутри», – подумала я. И, достав телефон, сделала несколько снимков. Меня так и подмывало сделать зарисовки. Но свой этюдник я оставила в гостиничном номере.

Когда я в первый день разглядывала поместье спереди, оно показалось мне заброшенным. Но с этой стороны мои глаза узрели множество признаков жизни. У крыльца строения, которое я посчитала кухней, подремывали в ожидании весны огородные грядки.

– Кто там живет? – поинтересовалась я.

– Смотрители поместья, – ответила Ребекка. – С тех самых пор, как ваша мать с братом исчезли. Сколько уж лет прошло? Сорок? Пятьдесят? …Но сейчас они, по-моему, в отъезде.

«Опять «брат»! Надо бы побольше о нем узнать», – сделала я зарубку в памяти. Но почему поместье досталось мне, если на него могли претендовать дядя или его наследники?

– Здесь особо не за чем присматривать. Почему они не следили за состоянием дома?

Рядом со мной возник Самир:

– Они делали, что могли. Дом начал ветшать еще до отъезда владельцев. Ваша бабка ненавидела усадьбу и мечтала о ее разрушении.

– Но почему?

Самир скосил на меня глаза, и я поняла, насколько высоким он в действительности был.

– Это длинная история. Пойдемте! Давайте заглянем внутрь.

– А что – ключ не нужен?

– Нет. Замок сломан.

– Я несколько лет прожила у подножия холма и не знала, что можно зайти внутрь! – в возбуждении фыркнула Ребекка. – Тони, ты идешь?

Кровельщик закурил и потряс головой:

– Я вас здесь подожду.

Заколебавшись, Ребекка перевела взгляд с Тони на дом, с дома на нас и обратно на Тони:

– Мне не терпится осмотреть его изнутри.

Едва кивнув, Тони выпустил изо рта облачко сигаретного дыма. И остался на месте.

А мы втроем устремились к задней двери. При мыслях о том, что мы могли за нею увидеть, мое сердце заколотилось как бешеное. Повернувшись, Самир подал мне руку.

– Графиня! – произнес он с толикой иронии в голосе.

Скривив губы при упоминании титула, я все же оперлась на его руку и, последовав за парнем по разбитым ступенькам, оказалась в большой и достаточно чистой комнате. Из мебели там были только стенные шкафы и полки. В большинстве своем пустые.

– Должно быть, это была часть кладовки или буфетной, – предположила Ребекка.

В комнате было очень холодно, хотя и не до той дрожи, что пробрала нас, когда мы вышли из машины. Глухую, абсолютную тишину нарушала лишь наша поступь. Я последовала за Самиром в следующее помещение, оказавшееся просторной кухней в стиле 1960-х. Пол покрывал желтоватый листовой линолеум; и на нем, и на рабочих столах высились горы коробок, уподоблявшие комнату свалке.

Но огромные окна пропускали внутрь много света даже сквозь накопленную за десятки лет пыль. Под чехлом горбилась громадная уродливая плита бирюзового цвета.

– Да это же шведская плита-печка AGA! – воскликнула Ребекка, проведя пальцами по слою пыли. – Самая дорогая модель в свое время! Интересно, она в рабочем состоянии? Мне как-то довелось писать статью о британских плитах.

– Не уверена, что они могут выйти из строя…

– В детстве мы часто пробирались сюда и играли, – сказал Самир. – И подначивали друг друга – кто отважится пройти по дому в одиночку как можно дальше.

– Здесь не так уж и страшно, – заметила я. – Я ожидала худшего.

– Не спешите с выводами, – взмахнул рукой Самир, позвав нас за собой.

Пробравшись по хаотичному лабиринту из коробок, мы вышли в более парадную буфетную, заставленную сервантами и шкафами с полками. Мне захотелось заглянуть в них, посмотреть, не осталась ли посуда, из которой могла есть моя мама, или какая-нибудь красивая, старинная утварь. Но я подавила это желание и последовала за Самиром в другую комнату.

– А здесь, и правда, жутковато, – призналась я.

Окна комнаты оплетали лианы дикого винограда. Многие заползли сквозь разбитые стекла внутрь, придав интерьеру зеленоватый оттенок. Обеденный стол с шестнадцатью или двадцатью стульями усеивали куски отвалившегося гипса и штукатурки. Еще больше мусора было на полу. Вспучившиеся и отклеившиеся полотна обоев свисали вниз затейливыми сталактитами. По одной стене и половине потолка расползалось огромное черное пятно. А на другой стене я заметила более светлый прямоугольник.

– И где же та картина? Тут был чей-то портрет?

– Не знаю, – засунув руки в карманы своего худи, вывернул нижнюю губу Самир. – В одной из спален наверху есть несколько картин, но это не портреты. Что-то фантастическое.

Я сразу же вспомнила мамино творчество:

– На них изображен лес?

Самир обернулся и посмотрел на меня:

– Нет. Сады и всякое такое.

– Мышь! – взвизгнула за моею спиною Ребекка и стрелой помчалась к выходу.

Я огляделась по сторонам. Но если мышь и была где-то, то со страху уже убежала. Я покачала головой, и Самир провел меня через кучу мусора на пороге в следующую комнату. Похоже, она служила гостиной. Деревянная филенчатая дверь висела – перекошенная – под углом на нижних петлях. Высокие окна до потолка почти полностью оплетали растения.

– Взгляните на это, – указал Самир на цветущую белую розу, светившуюся, как маленький ночник в темноте. – Должно быть, здесь теплее, чем снаружи.

– Волей-неволей вспомнишь «Красавицу и чудовище», – хмыкнула я и, не удержавшись, подошла понюхать розу. – Дом под вековым проклятием…

– И что потребовалось, чтобы его снять? То проклятие?

– Чудовище научилось любить и сумело добиться ответной любви, – наклонив к розе голову, я приятно удивилась ее нежному лимонному аромату.

– Да-да. Женщинам всегда нравятся брутальные, грубые и примитивные типы.

Пристроившись сбоку от Самира, я улыбнулась:

– А вы себя к этой категории не относите?

– Нет, – вздохнул парень.

– Не теряйте надежды. Женщины в конечном итоге понимают, что брутальные грубияны – всего лишь примитивные животные.

– Да? – приподнял густую бровь Самир.

– Ну…

– Буду иметь в виду, – он снова подал мне руку, чтобы помочь перелезть через сгнившую оттоманку. – Вы как? Не устали?

– Все нормально. Ведите дальше.

– Это лучшая часть дома, – замер у дверного проема Самир; его глаза лукаво сверкнули: – Готовы?

– Да.

Самир надавил плечом на дверь, довольно сильно, и она нехотя, со стоном, но поддалась. В воздух взлетело облако пыли. Мы нырнули в просторный холл с широкой резной лестницей. Комнату заливал свет.

– Ух ты! – пройдя в самый центр, я вскинула глаза вверх.

Помещение было огромным, высотою в три этажа. И каждый дюйм был отделан резными квадратиками золотистого дерева. Они искрились и переливались на свету, проникавшем внутрь сквозь громадные витражные окна, состоявшие из трех широких арок, в которых были запечатлены святые, творившие чудеса. Я знала, что особенностью ранних витражей было преобладание ярко-красных и чистых голубых цветов. Ни одно стеклышко не было разбито. Я прижала к груди кулачок:

– Это, должно быть, одиннадцатый или двенадцатый век. Как такое могло сохраниться?

– Невероятно, да? – Самир тоже смотрел вверх; его черные волосы падали назад, открывая высокие, четко выраженные, крепкие скулы и точеную линию подбородка. – Говорят, что эти витражи из аббатства.

– А где располагалось аббатство?

– Чуть южнее. Сейчас оно в руинах. А основано было, опять же по преданию, на месте древнего языческого капища. Там есть источник, и местные ведьмы разбили там огород и выращивали лекарственные растения.

– Правда? – рассмеялась я.

– Правда, – кивнул Самир. – Этот огород существует со времен Средневековья. Там собрано множество видов полезных растений и целебных трав. Это один из лучших «аптекарских огородов» в стране.

– Со времен Средневековья, – повторила я. – Такой срок! – глядя вверх, я снова подумала о маме. Представила, как она сходила по ступенькам парадного крыльца, а до нее по ним сходила ее мать и моя бабушка, а еще раньше – «елизаветинцы», перенесшие сюда витражи, а до них – монахи, жившие в аббатстве. Я обвела взглядом стены, всматриваясь в утонченную резьбу филенок. – Просто удивительно, что все это в таком хорошем состоянии!

– Не все, – избавил меня от иллюзий голос Самира, прозвучавший за спиной. – Некоторые помещения полностью разрушены, другие выглядят так, словно их только что покинули, – я кивнула. – Это одно из мест, где якобы появляется призрак.

– Здесь действительно холодно, – легкомысленно отшутилась я. – А чей это призрак?

– Девушки, сбросившейся с галереи, – Самир указал на брешь тремя этажами выше:

– Там когда-то были башни?

– Да.

– А почему она выбросилась?

– Всегда и всему причиной любовь. Разве не так?

– Гм-м. Наверное, – я подняла глаза на притененную галерею, где когда-то, должно быть, играли менестрели. Вообразила себе девушку – настолько обезумевшую, что предпочла жизни страшную смерть на этих изразцах. И ощутила дрожь, пробежавшую по спине.

От холода у меня снова заболела нога. И внезапно мне захотелось, чтобы рядом оказалась мама, рассказала мне старинные предания и поделилась со мной своей собственной историей.

– Откуда вам все это известно?

– Если бы выросли в этой деревне, вы бы тоже знали все эти предания, – обойдя кучу мусора, оставшуюся от сгнивших журналов, Самир снова вскинул глаза к потолочному своду: – В детстве меня влекла сюда какая-то неведомая сила. У этого места особая атмосфера. Какая-то потаенная печаль. Словно оно хочет освободиться… избавиться от проклятия, – подмигнул мне парень.

В груди снова защемило, Самир задел меня за живое:

– Я думала, что мама родом из маленького, убогого местечка. Какого-нибудь унылого промышленного городка. Она не любила рассказывать о своей жизни в Англии… – вздохнула я, – А мне казалось, это потому, что она сбежала в Сан-Франциско из жуткой дыры. Не могу поверить, что мама могла все так тщательно скрывать в себе. Она ни разу, ни единым словом не обмолвилась об этом поместье, – покачала я головой.

– Вам стоит побеседовать с моим отцом. В имении что-то произошло перед тем, как все его покинули. Но я многого не знаю. А отец был здесь в то время.

– Сколько ему лет? – спросила я Самира.

Уголки его рта выгнулись вниз, парень почесал щетину на подбородке:

– Вроде бы шестьдесят семь…

Мама умерла в шестьдесят шесть.

– Я к тому, а были ли они знакомы?

Самир тихо фыркнул:

– Конечно, были. Вы видели площадь деревни?

– Все так. Но они могли… вращаться в разных кругах.

– Верно. Но наши бабки были добрыми подругами.

– Да что вы?

– Да. Они еще девочками вместе жили в Индии.

Меня захлестнула волна грусти:

– Я даже имени ее не знаю…

Самир лишь посмотрел на меня большими темными глазами. Но на душе почему-то сразу сделалось легче.

Краем глаза я заметила какое-то движение; меня пробрала оторопь. Резко развернувшись, я увидела кота, сидевшего примерно на середине лестницы. Он был очень большой, с густой черно-белой шерсткой и порванным ухом.

– Привет, – сказал ему Самир. – Охотишься тут на мышей?

Кот даже не шевельнулся; он только молча буравил нас своими желтыми глазищами.

– В точности такого кота изображала на всех своих рисунках мама, – сказала я с дрожью в голосе.

Рука Самира ласково коснулась моего плеча:

– Здесь их целая армия. Амбарные кошки.

– По-моему, этот экземпляр может сойти и за домашнего кота.

Кот, похоже, совсем не боялся. Его большой пушистый хвост вилял то верх, то вниз. Внезапно совершенно озябнув, я прислонилась к нижней стойке лестничных перил – резной балясине выше моей головы.

– Может, мы перенесем осмотр остальной части дома на другой день? Мне нужно в тепло, где я могла бы чем-то подпереть ногу.

# Примечания

1

Чинц – лощеная хлопчатобумажная ткань с рисунком из цветов и птиц.