Лами Данибур
В поисках зелёной звезды

Хотите – верьте, хотите – нет, во времена правления Морока, когда в мире шли долгие дожди и стояли беспросветные туманы, однажды ночью над маленьким городком Тусквелом, расположенном на холме у моря, кружила большая дева-птица Стратим. В лапах она держала свёрток. И, возможно, в темноте никто бы так и не заметил её красоты и величия, но птица светилась в небе, будто комета, и серые тучи рассеивались от шлейфа искрящихся, разбросанных в разные стороны радужных брызг.

Глава города – молодой и сильный охотник Власт – в тот самый миг как раз держал в руках ружьё и собирался пойти в лес и убить великого медведя в честь рождения первенца, чтобы медвежьей шкурой устелить горницу сына. Никого и ничего не боялся этот храбрец и всегда брал своё.

Увидев птицу, и тут не растерялся, а пальнул в прекрасное создание, попав в левую бочину. Стратим вскрикнула и растворилась на небосводе. Искры в небе потухли, радужные брызги погасли, вновь всё заплыло туманом.

Долго вглядывался в небо охотник, но так ничего больше и не увидел. Разозлился Власт, перезарядил ружьё и пошёл в лес искать медведя.

А птица Стратим, укрываясь туманом, с трудом долетела до местного приюта «Трилистник» и опустила свой свёрток у крыльца, а потом, сделав круг, вернулась к морю.

Ранним утром продрогший Будигост вышел из сторожки и направился к терему. Хорошо, что свёрток лежал под фонарём, иначе бы старик не заметил и споткнулся о него, такой он был рассеянный.

– Что там за тряпьё? Опять Малуша порядок наводила! – промычал он себе под нос.

Но свёрток пошевелился, и обязательно бы испугал Будигоста, если бы ему не открылось милое улыбающееся лицо младенца.

– Ангел? – вскрикнул старик. – Хотя откуда здесь ангелы? Очередной подкидыш. Иди-ка на руки! О, какой весёлый малыш! Ещё жизни не знает!

Старик отнёс свёрток хозяйке-распорядительнице и пошёл спать, решив, что на том его работа окончена.

А хмурая распорядительница, вздохнув, положила дитя на стол, распеленала, осмотрела, позвала Румяну и приказала поместить эту маленькую девочку, которая всё ещё приветственно улыбалась, в детский дом на ярус младенцев.

– Какая странная малышка! Почему она смеётся?

– Не знаю! Возможно, больна. Поживём – увидим.

Старый городской приют состоял из трёх сострадательных домов. Они, как вершины треугольника, располагались друг против друга, а в центре между ними в тереме при церкви обитали смотрители, воспитатели, управляющие.

Итак! Дом детей. Дом стариков. Дом прокажённых.

Малышку без имени отнесли к брошенным младенцам. Их было больше десятка. Никому не нужные малютки ютились внизу старого трёхъярусного строения. На втором ярусе жили дошколята, на третьем – подростки. Окошки в детских комнатках крохотные и забиты решётками.

На железную кроватку с табличкой под номером тринадцать положили большеглазую девочку-улыбку. Накрыли ветошью и бросили рядом бутылочку разбавленного с водой молока. Достать до молока она не могла, слишком была мала, даже голову держать не умела. Но ей обязательно придётся приноровиться, иначе, она погибнет, и освободится место для следующего бедолаги. Ей обязательно придётся приноровиться быть одной, но в компании таких же одиноких, развлекать себя без игрушек и радоваться без поводов.

Тусквел, как и все города того мира, был мрачным. Люди в нём жили грустные, равнодушные и больные. Постоянные тучи скрывали солнце, поэтому жители не знали ни тепла, ни света. Находясь в вечной дрёме, они работали и учились, ходили на рынок и в гости, в церковь и в кабак. Люди не испытывали ни счастья, ни радости. Рождались в муках, росли в страхе, женились по необходимости, рожали детей, как принято, для тревог и забот. Мыслями они терзались, вспоминая прошлое, или переживая за будущее, напрочь позабыв о настоящем. Единственное удовольствие, помимо еды – это пожаловаться на свою унылую жизнь. Всё шло своим чередом. И ничего от них не зависело.

Приют «Трилистник» был жутким местом даже для Тусквела. Люди, жившие в трёх домах, никогда не разговаривали друг с другом и не пересекались. Единственное, что их связывало – терем сотрудников и церковь, в которую они ходили по очереди. Служащие говорили по существу, жили строго по расписанию, соблюдая чёткие указания хозяйки-распорядительницы.

Прошло три года дождей и туманов. Девочка подросла и научилась лепетать. Дети в приюте, как и взрослые, тоже мало разговаривали. Каждый знал необходимый набор слов, выученных на уроках в садике и в школе терпимости, где с самых ранних лет им преподавали правила выживания. Этого было достаточно, чтобы служить и работать. А большего от них никто и не ждал.

Чтобы жить в вечной дрёме, Чернобог придумал людям законы. С трёх лет рабы божьи зубрили десять заповедей:

Подчиняйся сильному, так проще снять с себя ответственность.

Неправильный выбор – ошибка! Нельзя ошибаться, поэтому не выбирай! Любой выбор наказуем. Чтобы не быть наказанным, не выбирай, а принимай условия сильного без вопросов.

Не болтай лишнего и не любезничай! Нелюдимость оберегает.

Ты рождён для работы и молитв.

Кто силён и богат, тот и прав.

Жизнь – борьба и смирение! Бей слабого, преклоняйся перед силой.

Не смей мечтать! Мечты окрыляют, а кто летает, тот может разбиться.

Богатый и сильный должен взять, бедный и слабый отдать.

Не лезть в чужие дела и не высовывайся.

Не твори свою судьбу! Не тебе решать, всегда есть кто-то выше.

Девочка-улыбка каждый день слушала эти заповеди, но пока не понимала их смысла. Она часами рассматривала предметы: пол и потолок, кровати и столы, старое зеркало над умывальником, как будто в них было что-то интересное. Следила за домашними животными и птицами в клетках, ухаживала за растениями, которые боролись за жизнь при лучах искусственного света, и с жадным удовольствием общалась с детьми. Когда она восхищалась чем-то, то восклицала:

– Воть! – указывая своим пальчиком.

А восхищалась и радовалась она на удивление часто.

Так и назвали её Фотя.

Не все малышата того года рождения выжили. Слишком жестоки условия. Из тринадцати осталось лишь трое несчастных. Теперь их переселили на второй ярус, где жили ребятишки постарше. Фотя с любопытством таскалась за каждым из них и смеялась взахлёб, как и прежде. Двое других выживших, Бажен и Голуба, ни на шаг не отходили от Фоти. Она заботилась о них, как взрослая.

Дошколята к улыбкам были не привыкшими и сперва сторонились такого внимания, но вскоре смирились с её нравом и полюбили девчонку, рядом с которой всегда было как-то по-особому уютно и тепло, а жгучая тоска, терзавшая каждого из-за мучительных дождей, пропадала, высыхая, будто простыня на ветру.

Никто ни разу не видел, чтобы малышка плакала или жаловалась. С какой просьбой ни обратись к Фоте, она всегда поможет. С какой тревогой ни приди, она развеет грусть. И её хорошее настроение почему-то всегда заразительно. На втором ярусе дети стали смеяться, реже болеть, ещё реже умирать. Ртов поприбавилось, нянькам и воспитателям работы стало больше. Но никто здесь уже не жаловался. Напротив, в доме детей рядом со старой теплицей пропала сырость и чёрная плесень. Свечи горели яркие и жгучие, песни пели весёлые, слова сказывали добрые.