# Битва при Гастингсе

Тигран Осипов

Вниманию читателей предлагается романТиграна Осипова «Битва при Гастингсе».Книга рассчитана на широкую аудиторию.Без возрастных ограничений.Ее смогут прочитать не только шахматисты,но и люди не искушенные в древнем искусстве.В романе описывается традиционный гастингский турнир.Параллельно происходит расследованиежестокого преступления.

© Тигран Осипов, 2022


ISBN 978-5-0059-3253-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Тигран Осипов. Битва при Гастингсе

Оглавление


Глава 1. В которой читатель знакомится с Гришей и Владиславом, а повествование неторопливо перемещается из Москвы в Лондон.

Глава 2. В которой москвичи приезжают, наконец, в Гастингс, и судьба преподносит им новые знакомства.

Глава 3. В которой выясняется, что некоторые люди верят в приметы.

Глава 4. В которой появляется очень интересный человек.

Глава 5. В которой, наконец, начинается Битва при Гастингсе.

Глава 6. В которой москвичи решают погулять по Лондону.

Глава 7. В которой друзья попадают в очень трудную ситуацию.

Глава 8. В которой Гриша в трудной позиции находит единственный спасающий ход.

Глава 9. В которой доказывается, что «Абракадабра» может помочь в трудной ситуации.

Глава 10. В которой мы опять заглядываем в дом Уотсона и встречаем много знакомых.

Глава 11. В которой встречаются два главных соперника.

Глава 12. В которой выясняется, что бессонная ночь может плохо отражаться на здоровье.

Глава 13. В которой мы заглянем в шахматный клуб города Гастингса.

Глава 14. В которой мы снова посещаем дом Уотсона и узнаем самый знаменитый шахматный этюд.

Глава 15. В которой много тумана и никакой ясности.

Глава 16. В которой у Томаса появляются подозрения, а Гриша их не развеивает.

Глава 17. В которой все очень грустно, а подозрения Томаса усиливаются.

Глава 18. В которой появляется первый подозреваемый.

Глава 19. В которой у Томаса появляются большие сомнения.

Глава 20. В которой дело разваливается, хотя остаются некоторые вопросы.

Глава 21. В которой доказывается, что методы Шерлока Холмса актуальны во все эпохи.

Глава 22. В которой дело принимает неожиданный оборот.

Глава 23. В которой выясняется, что чашка кофе может поменять ход истории.

Глава 24. В которой Владислав подсказывает Грише, как перебороть психологический кризис.

Глава 25. В которой Слонов и Томас изучают поэзию.

Глава 26. В которой полицейские проводят совещание.

Глава 27. В которой доказывается, что маме всегда нужно звонить, где бы ты ни находился.

Глава 28. В которой мы знакомимся с кошкой Магдой и узнаем, что у Гриши Гарова не было никаких галлюцинаций.

Глава 29. В которой мы узнаем, почему этюд Рихарда Рети самый знаменитый за всю историю шахмат.

Глава 30. В которой мы узнаем, что сыщикам иногда нужны для размышления время и тишина, а также о том, что Рихард Рети знаменит не только этюдом, но и дебютом.

Глава 31. В которой один юноша заставил двух джентльменов бросить курить.

Глава 32. В которой рассказано о том, что шахматная партия – это маленькая жизнь, а еще мы узнаем о трудной работе судьи.

Глава 33. В которой москвичи второй раз за поездку идут во французский ресторан.

Глава 34. В которой расследование резко ускоряется.

Глава 35. В которой мы узнаем, как были устроены старинные печатные машинки.

Глава 36. В которой художник сначала рисует человека, а только потом узнает его.

Глава 37. В которой Томас с Поповым вспоминают войну.

Глава 38. В которой Томас вспоминает детство и своего друга.

Глава 39. В которой мы не увидим засаду, погоню и стрельбу, потому что все уже закончилось.

Глава 40. В которой мы исследуем подвал.

Глава 41. В которой вспоминаем, что из двенадцати апостолов один был Иуда.

Глава 42. В которой мы узнаем об анализе отложенных партий.

Глава 43. В которой мы гуляем по ночному Гастингсу и узнаем о том, что маме ночью звонить плохо.

Глава 44. В которой оказывается, что даже на похоронах друга сыщик не может остановить расследование.

Глава 45. В которой Владислав Слонов оказывается в совершенно безвыходном положении.

Глава 46. В которой сыщик секретничает с аптекарем.

Глава 47. В которой все валится из рук.

Глава 48. В которой москвичи встречают эФобразного ресторатора, много знаменитостей и нечаянную радость.

Глава 49. В которой мы многое узнаем о войне Уотсона.

Глава 50. В которой открывается секрет необычного явления в небе.

Глава 51. В которой Томас соединяет две разведки.

Глава 52. В которой Владислав и Гриша составляют план битвы, а потом идут обедать.

Глава 51. (продолжение)

Глава 52. (продолжение)

Глава 53. В которой мы многое узнаем о Франции. На этот раз шахматной.

Глава 54. В которой происходит решающий бой

Глава 55 Эпилог

## Глава 1

В которой читатель знакомится с Гришей и Владиславом, а повествование неторопливо перемещается из Москвы в Лондон.


Самолет медленно-медленно выезжал на взлетную полосу. Казалось, что он не торопится, как будто не верит в чудо воздухоплавания.

Гриша Гаров вжался в кресло. И не потому, что боялся полетов. Этого страха у него не было. Боялся он совсем другого, что вдруг полет по какой-то причине отменят, отложат. Но нет. Лайнер плавно-плавно вырулил. Приостановился. И вот включились двигатели на полную. Самолет начал быстро набирать скорость, а потом его в свои руки аккуратненько взяло небо. Подхватило и понесло.

Пока набирали высоту, мелькнула мыслишка: а вдруг что-то не так. Но нет: голос командира экипажа буднично сообщил из динамика, что полет проходит нормально, высота, температура за бортом и прочее.

Все! Все-все позади: длительные сборы, оформление документов, многочасовое сидение в аэропорту. Вообще-то Гриша, как коренной москвич, терпеть не мог приезжать заранее. Чаще всего впритык к назначенному времени независимо от пункта назначения: вокзал, стадион, шах-клуб, театр. Но тут уж мама настояла приехать часов за пять. Опоздать на этот рейс в Англию он не имел права. Это была мечта для большинства несбыточная. Англия. Гастингс. Ежегодный шахматный турнир.

Эти слова для любого шахматиста звучат, как волшебная музыка. Гастингс это вам не Берлин, не Мариуполь и не какой-нибудь Мельбурн. Город этот известен историкам своей знаменитой средневековой битвой. Что еще можно вспомнить? Разве то, что внук Гарольда II погибшего в Гастингской битве основал город. Внука звали Юрий, а город Москва. Еще если верить сэру Артуру Конан-Дойлу, Гастингс навещал сам Шерлок Холмс. Но для шахматистов в памяти сразу всплывает год 1895. Именно в этом году удалось провести самый выдающийся шахматный фестиваль в истории. На него съехались все сильнейшие на тот момент игроки.

Пытливый читатель тут же подметит: подумаешь сильнейшие! Найти богатого сумасшедшего, который выложит кучу денег и пригласит всех лучших, не так уж и сложно. Верно, не сложно. Но никто еще не додумался, как и при помощи чего вдохнуть в шахматистов энергию, дабы играть в такую силу, какую они ни до, ни после не показывали и при этом еще создавать десятками шедевры, которые золотыми буквами будут вписаны в сокровищницу шахматного искусства.

А вот в Гастингсе 1895 удалось. Успех был настолько оглушительным, что решили проводить здесь турнир каждый год. И получилось! А ведь бывали попытки и раньше и после, да провалились. И Нью-Йорк, и Берлин, и Москва. Перечислять долго, да результат один. И в чем тут дело – понять сложно. То ли в умении англичан создавать традиции, а после их выдерживать как хорошее вино, то ли признать, что место это какое-то волшебное и для шахмат чудодейственное. Ну, в самом деле, как объяснить, что шахматист в возрасте, потерявший силу, мотивацию и остатки прически именно в Гастингсе выдает победную серию как в лучшие годы? А сколько раз у молодых, у будущих чемпионов взлет начинался именно здесь, на этом турнире. А уж про шедевры и не буду упоминать – книги не хватит.

Грише Гарову посчастливилось. Отпали все конкуренты. Их собственно было двое. Один – как и Гриша, москвич, ровесник и постоянный соперник попал в больницу с тяжелым переломом и ему на некоторое время не до шахмат стало. А еще одного, самого младшего их строгий учитель отправил играть в Минске. А Ботвинника попробуй, ослушайся: Минск так Минск. Вот так Грише открылась дорога в Англию. Если бы ему предложили все золото мира взамен этой поездки, он бы конечно отказался! И то, что он играет не в основном, а молодежном турнире ничего не меняло. Гастингс!

Многие читатели не в курсе, что турниры бывают смешанные, то есть без разделения по возрасту, квалификации и полу. А бывают раздельные, то есть в одном турнире иногда играется пять, а то и шесть под-турниров. Кстати говоря, традиция эта идет с самого первого Гастингса 1895 года, где одновременно проводились три турнира: основной (турнир маэстро), женский и турнир любителей. И пусть слово любитель никого не обманет – сколько будущих чемпионов прошло через них! Да думаю и женщины не разочаруют: серди участниц было много не только будущих чемпионок, но и… мам (!!) будущих чемпионов.

Гриша, конечно же, надеялся, что с ним пошлют тренера. Либо его постоянного из Дворца Пионеров, либо кого-то из гос-тренеров. Помощь на турнире и чемпионам не вредит, а молодым и подавно. В шахматной федерации в последний момент его уведомили: с ним едет Владислав Слонов. Не сказали о нем ничего. Но Гриша ничего спрашивать не стал – настолько боялся расплескать свое шахматное счастье. Вдруг в федерации возьмут и передумают, и в обход мнения Ботвинника в последний момент отправят другого. Молодой, а интриги своего сообщества уже понимал. Жизнь заставила. К своему постоянному тренеру за советом идти побоялся, зная его характер. Тот только с учениками был тихий, а доходило до встреч с начальством, становился буйно-помешанным. Всех чиновников считал кровососами на теле государства. Отец, Гаров-старший и сам в прошлом хороший шахматист, после недолгого раздумья сказал: «Сынок! Делай, что должно и будь что будет».

…

В кресле справа от Гриши дремал наставник на время поездки Владислав Слонов. Гриша тоже попытался уснуть – не получилось. В окно начал смотреть – ничего не видно. Ни газет с собой не было, ни книг: они в чемодане, в багаже, и занять себя нечем. Тяжело вот так сидеть в кресле и ничего не делать. И вдруг понял, что маме с папой, пожалуй, тяжелее. Маму свою он знал хорошо. Пока не услышит, что самолет приземлился в Лондоне, нипочем домой не поедет, будет сидеть в аэропорту. Ну, отец понятное дело рядом.

– Прошу вас.– вежливый голос стюардессы разбудил от размышлений – Влажные салфетки.

– Спасибо – Гриша не сразу понял, зачем салфетки. Потом догадался – руки протереть перед едой. Значит, скоро покушать принесут и напитки – хоть какое-то развлечение, да и проголодался.

– Взлетели? – проснулся Слонов.

– Взлетели? Да уже больше часа как летим.

– Э, брат! Для меня полет начинается с обеда, как театр с вешалки.

– С вешалки? – Гриша усмехнулся – А вот для моего папы театр с буфета начинается.

– О! Не зря же мне твой папа сразу понравился. Мужчина, не думающий о еде, либо страдает несварением желудка, либо он только что покушал. А про вешалку это я так, цитата.

– Цитата? Чья? То есть откуда?

– Да Бог его знает. Слышал где-то. И что папа, сразу в буфет?

– Да. Лучше на спектакль опоздает, но чтоб челюстями поработать.

– Нормальный инстинкт. И часто театр посещаете?

– У нас мама заядлая театралка, ну и нас с отцом с собой.

– Чтоб от коллектива не отбивались? – утвердительно спросил Слонов

Принесли подносы с едой. Потом чай, кофе. За кофе Владислав достал пачку папирос. В описываемые времена в самолетах разрешали курить.

– Не возражаешь? – спросил Слонов, уже чиркнув спичкой.

– Нет. Курите. У меня отец тоже курит. Я нормально переношу.

– Сам не пробовал?

– Было. Но не понравилось. Да и тренер нас собрал и сказал: «Кого с цигаркой увижу – выгоню!»

– Во Дворце пионеров?

– Нет. Не шахматный. Я еще борьбой занимаюсь. Вольной.

Да, правда, парочка эта не очень-то походила на шахматистов: оба высокие, сильные. Только Гриша больше на бегуна смахивает, худой, а Слонов не толстый, но плотный, груда мышц. И руки такие, что подковы от одного их вида сами согнутся. И откуда такая сила? Но вопрос этот Гриша попридержал. Может, догадывался, а может неловко к старшему лезть.

Тут совершенно необходимо пояснение. В описываемые годы в СССР было правило: с выезжающими за границу, как правило, ехал представитель КГБ. Так уж было устроено. Читатель уже в курсе, что Гаров про такую практику знал, конечно, а атлетическое телосложение Слонова наводило на мысль, что Владислав скорее из КГБ, нежели из федерации шахмат. Но не спросишь же напрямую: «Дяденька, а вы часом не шпион?», тем более людей этой профессии в народе побаивались. Откровенничать с ними не спешили. И хотя Гриша сразу решил некоторую дистанцию держать, но любопытство взяло верх. Еще бы не взяло – надо же знать: рассчитывать на помощь в подготовке или человек только для блюдения порядка поставлен. А может и того хуже: под прикрытием шахмат выполняет задание. И Гаров решил зайти с другого конца, пощупать его по шахматному.

– Жалко я доску в багаж сдал, а то подвигали бы.

На самом-то деле карманные шахматы лежали в его сумке. Это такая проверка – предложит или нет сыграть без доски, вслепую. А надо заметить, что для игроков высокой квалификации есть или нет доска, особого значения не имеет. Можно играть без фигур или, как говорят шахматисты, вслепую. Выглядит это несколько фантастично, но абсолютно реально. А что ж говорить про Великих – Алехин мог играть одновременно тридцать две партии, не глядя на доску. И Гриша ждал – предложит ему Владислав сыграть вслепую или нет. Разумеется, ему хотелось, чтобы Слонов оказался шахматистом. Когда рядом коллега, то это как у Киплинга в «Маугли»: «Ты и я одной крови»

А Слонов опять закурил и сидел себе думал о своем. Но его тоже свербило и холодок между собой и Гаровым он не мог не чувствовать. Через какое-то время Владислав выпалил

– Ну ладно! Если без пароля нельзя, поехали. Конь эф три.

Ну и дела! Слонов прочитал Гришины мысли и сразу начал игру вслепую, мысленно передвинув коня на боевую позицию. Ах, как приятно! Рядом шахматист. С ответным ходом Гриша не затянул

– Де семь-де пять.

Черная пешка передвинулась на две клетки вперед и заняла самый центр. Битва началась!

Как жаль дорогой читатель, если вы не умеете играть в шахматы. А ведь чтобы освоить правила, нужно минут пятнадцать, ну от силы тридцать. Всего полчаса и вы окунаетесь в волшебную страну! Незрячий человек не может видеть фильмы, живописные полотна, красоту природы. Не слышащие не могут оценить музыку, детский смех. Есть люди с ограниченными двигательными возможностями, которые никогда не играли в футбол в детстве, не плавали, да, в конце концов, просто не ходили. Но все эти люди не виноваты в своих недугах, родились с ними. По какой-то неведомой нам причине Господь ограничил их возможности. Но ОН не лишил их возможности играть в шахматы, как и вас, дорогой читатель.

А игра тем временем продолжалась. И если Гаров с каждым ходом погружался во все большие раздумья, то Слонов штамповал ходы, как машина. «Что у него там калькулятор, что ли спрятан внутри? – думал Гриша – Он и вправду шахматист. Да еще какой! Стоило сыграть новый вариант и меня уже за жабры держат. Надо искать соскок. Как-то надо выворачиваться.» Спасение пришло оттуда, откуда не ждал, с неба! Самолет тряхнуло так, что Слонов вылил на себя сок. Стало не до игры. Пришлось заниматься одеждой. Перед посадкой еще поболтало, но немного. Приземлились. Дальше обычная суета. Багаж с легкой задержкой получили. А вот таможенники долго не могли понять, как может человек приехать почти на месяц в Англию, взяв с собой маленькую сумку со сменой белья и полный чемодан книг. В то время еще не было не только переносных, но и вообще компьютеров, способных вместить шахматные книги – источник информации и необходимый помощник при подготовке к партии. Приходилось возить с собой целую библиотеку, таскать тяжести (спасибо вольной борьбе!) и надевать один и тот же костюм ежедневно. На второй костюм в багаже просто не было места. Вот уж поистине: искусство требует жертв!

На выходе увидели табличку «GAROV SLONOV». Держал ее мужчина лет шестидесяти

– Доброе утро, господа. Приветствую вас в Великобритании. Я Колин Пауэр, вице директор шахматного фестиваля. О! Простите, я не спросил, вы говорите по-английски?

– Да, прошу вас, я Слонов. – Владислав полуобернулся и, указывая на Гришу сказал – Мистер Гаров и я рады приветствовать вас на языке Шекспира.

Сдержанная, но от этого не менее радостная улыбка появилась на лице вице директора. Англичане как никто другой ценят в иностранцах хороший английский. Не американский и не южно-африканский, а именно английский. Услышав хороший английский, англичанин никогда не выкажет вам свое восхищение. Он лишь улыбнется одними глазами и слегка наклонит голову – и поверьте – это высшая похвала.

– Если вас не затруднит пройти со мной вон к тем людям. Это тоже гости нашего фестиваля, шахматисты. Нас ждет автобус.

Автобус вмещал человек двадцать пять, тридцать из разных стран, в основном молодежь, шахматисты. Некоторые были с родителями

Пауэр привстал со своего кресла: «Господа! Если не возражаете, перед тем как взять курс на Гастингс, мы немного поездим по Лондону.» Дружный гул одобрения.

– Что бы вы хотели увидеть? Биг Бен, Вестминстерское Аббатство, дворец…

Договорить он не смог. Его перебил хор. Громкий. Слаженный. Если не знать, что люди еще полчаса назад не были знакомы, то можно подумать долго-долго репетировали. Хор прогремел: «Бейкер стрит!»

## Глава 2

В которой москвичи приезжают, наконец, в Гастингс, и судьба преподносит им новые знакомства.


В Гастингс прибыли к обеду. Остановились на маленькой площади. Пауэр раздал всем брошюры с полной информацией о городе и о фестивале. Шахматисты начали расходиться, и через пару минут на площади осталось двое.

– Гриша, не возражаешь, я подымлю немного – полусказал-полуспросил Слонов, доставая папиросу и спички, чиркнул, прикурил, жадно затянулся и уже очень довольный пояснил:

– На ходу курить очень вредно

– А не на ходу полезно, да?

– Тоже вредно, но все же не так

Наконец папироса испустила последний дым. Можно было двигаться, но вот незадача, не бросать же окурок на тротуар. На всей площади не было ни одной урны.

– Что ж делать? Не в карман же окурок класть, в самом деле.

– А просто кинуть нельзя?

– Вон полицейский идет. Оштрафует. А валюты нам с тобой на это не отпущено.

– Подождем, пока пройдет, и вы тогда уж незаметно как-нибудь…

Но полицейский не прошел мимо, а улыбнулся: «Добрый день» «Добрый день» – ответили оба. Дальше произошло совсем уж нечто непредвиденное и для большинства стран совершенно фантастическое. Полицейский поднял как пушинку тяжеленный чемодан Гарова

– Пойдемте, я вас провожу. Киньте ваш окурок, киньте. Не ищите урну, их нет на острове.

– Как нет? – удивился Гриша, привыкший, что в Москве урны на каждом углу. А вопрос Слонова показал то ли осведомленность, то ли умение быстро соображать: «В урны стали класть что-то более опасное, чем окурки, не так ли?

– Да, верно, это из-за террористов

Гриша проявил полное непонимание обсуждаемого вопроса: «А кто такие террористы? И что они в урны кладут?»

Возможно, читатель не поверит в искренность вопроса шестнадцатилетнего юноши, но это чистая правда: в описываемое время в 1976 году в России (тогда СССР) про терроризм ничего не знали, как и про частную собственность. Ни того, ни другого не было.

Полицейский на ходу повернул голову, очень внимательно посмотрел на Гарова, и на его лице появилась удивленная улыбка: «Вы юноша, наверное, живете в счастливой стране, если не знаете кто такие террористы. Вот эта улица, Кембридж-Гарденс: сплошные гостевые домики. Отсюда до шахматного клуба рукой подать, и цены здесь вас не обременят. Добро пожаловать в Гастингс!»

Проводив глазами полицейского, Гриша восхищенно произнес:

– Вот это да!

– Что да, то да. У нас от постового такого не дождешься.

– Я не про то. Владислав Сергеич, а как он узнал, что мы шахматисты?

– А ты думал нас можно с японскими сумоистами перепутать? Простая наблюдательность.

– Но ведь у нас на лбу не написано, что мы шахматисты.

– На лбу? Нет на лбу не написано. Но из твоей сумки торчит краешек карманных шахмат. Завтра открытие фестиваля. Складываем два и два. Получаем четыре.

– Думаете, он доску увидел?

– Я эту доску еще в самолете углядел

– Да?

Слонов кивнул головой. И вдруг Гришу как молния поразила

– Владислав Сергеевич! А вот вы вице-директору так уверенно заявили, что, мол, мы сейчас языком Шекспира там. А откуда вы узнали, что я по-английски говорю?

Подтекст вопроса читался легко: что-то Слонов многовато знает про Гришу. А может он шахматы совмещает со шпионством и изучал Гришино досье на Лубянке. В КГБ, как известно «на всякого мусье – есть свое досье».

Но Слонов как будто не заметил этот подтекст (а, скорее всего, сделал вид, что не заметил) и объяснил следующим образом.

– В самолете, во время игры вслепую я пару раз обратился к тебе по-английски, и ты ответил, даже не заметив смены языка.

– А как же я этого не заметил?

– Ты Гриша в тот момент был слишком погружен в игру, позиция у тебя была тяжелая. Это известный психологический трюк.

Улочка была небольшая. Прошли ее до конца, и надо же именно крайний домик понравился больше всего. Ну а когда вышла хозяйка, очень приятная, миниатюрная женщина лет пятидесяти, с явным французским акцентом, оказалось (полицейский был прав), что и цены здесь лучшие. Десять фунтов за номер с завтраком. Правда туалет и душ на этаже. Но для советского человека – это даже не повод жаловаться.

Поселились, приняли душ и после небольшого отдыха решили сделать вылазку, но молодой организм требовал калорий. Достали хлеб, колбасу, консервы и с удовольствием поели. Не мамин конечно обед, но голод утолили. Пора было идти осматривать город, окрестности, пока не стемнело.

– Григорий! Возьми на всякий случай карту города, ту, что Пауэр дал.

– Боитесь потеряться?

– Нет. Я нормально ориентируюсь на новом месте.

– А зачем тогда? – спросил Гаров, засовывая карту во внутренний карман куртки.

– Карта в чужом, незнакомом городе незаменима. Ну, вдруг что-то не найдем

Уважение к Слонову росло с каждым часом, поэтому Гриша и не думал возражать или спорить, а сказал так, чтоб что-то сказать.

– Не найдем, обратимся к прохожему-перехожему, он и расскажет.

– А если неправильно объяснит? Чем объяснять – лучше тыкнет пальцем в карту. Это проще чем запоминать: «Здесь налево, здесь направо».

– Вы правы. Удивительно, как у вас умно все по полочкам разложено, как в ферзевом гамбите.

– Жизненный опыт, наблюдательность и шахматный взгляд на окружающий мир

Гриша искренне поразился. Казалось бы, мелочь, а он не догадался. А ведь должен был. Год назад всей семьей отдыхали в Болгарии. Как-то пошли с отцом прогуляться. Заблудились. Спросили прохожего, где отель «Шипка». – Право – сказал прохожий. Пошли направо – отеля нет. Следующий прохожий тоже сказал: «Право». В общем, после четвертого советчика оказались на первоначальном месте. Круг замкнулся. Потом выяснилось, что по-болгарски право – это прямо. А сунули бы карту и все.

Прошли пару кварталов и вот он, Ла-Манш. Как это чудесно вдыхать морской воздух на берегу, на котором высаживался д*Артаньян! Тут же припомнились слова хозяйки гостиницы: «Господа! С англичанами избегайте французских географических названий. Много лет назад, садясь на паром, чтобы переплыть Ла-Манш, я никак не предполагала, что окажусь на берегу Английского Канала. Хотя, что тут удивляться? Я ведь тоже уже почти тридцать лет ношу английскую фамилию Эмертон.»

– Что у тебя с глазом? – поинтересовался Владислав.

– Да ничего страшного. – махнул рукой Гриша – Попало что-то: чешется. Я сейчас вытащу и пройдет.

– Дай посмотрю. – не отставал Владислав – Нет. Не пройдет. У тебя сосудик лопнул. Без лечения не обойтись.

При слове лечение Гриша скривил лицо, как будто выпил стакан лимонного сока: «Может чаем промыть? У меня так уже было. Чаем помогает.»

– Если у тебя это не первый раз, может быть рецидив.– настаивал Владислав.

– Какой еще рецидив? – Гриша услышал незнакомое слово.

– Рецидив – объяснил старший – Это значит, может повториться. А что если во время турнира? А там примочки делать некогда. Надо лекарство иметь под рукой. Ну, сам посуди: повторится – не сможешь сосредоточиться, завалишь турнир.

Гриша ничего не ответил, кивнул.

– Доставай карту. Видишь, понадобилась. Так. Что тут у нас? Железнодорожная станция – после покатаемся, церковь – исповедуемся потом, ага! Вот аптека, пошли.

Аптека ничем не отличалась от московских. Ну, почти ничем. В России аптекарь отделен стеклом. В Англии дистанция короче – узенький прилавок. В России в основном строгие, совершенно неулыбчивые женщины. А в английской аптеке к превеликому удивлению их встретил очень приветливой улыбкой аптекарь-мужчина лет шестидесяти, маленького роста, в круглых очках, за которыми бегали круглые, абсолютно круглые, голубые, слегка выцветшие глаза. Казалось, им было трудно смотреть в одну точку, и они переводили взор не только на Гарова, на Слонова, но и на шкафы и полки, окна и двери, как будто видели все это в первый раз в жизни. Так что, видя эти глаза, можно подумать совсем молодой человек непонятно как весь поседевший и изморщинившийся.

– Здравствуйте, чем могу помочь?

– Здравствуйте. Дайте нам, пожалуйста, что-нибудь для глаз. Видите у моего друга покраснел.

Аптекарь взглянул на больной глаз, очень уверенно кивнул головой, как бы подтверждая самому себе поставленный диагноз, решительно открыл в шкафу ящик и достал коробочку синего цвета.

– Вот это вам поможет. Капли. Капайте и все будет в порядке. Да прямо сейчас. Капайте смело. Так! Хорошо! Все, больше не надо. Двух капель достаточно. Поморгайте. Был красный, стал белый. Не болит? Не чешется?

– Нет, совсем не чешется. – обрадовался Гриша

– Ну и чудесно. – улыбнулся аптекарь.

– Большое спасибо. – поблагодарил Слонов – Вы нас здорово выручаете.

– Вы господа, по-моему, иностранцы, но на туристов не похожи.

– Верно. – подтвердил Владислав – Мы полу-туристы. Приехали играть в шахматном турнире.

– О! – У аптекаря аж дыхание перехватило. Он несколько секунд переводил улыбку с Гриши на Владислава. – О господа, добро пожаловать в Гастингс! Вы не представляете как я рад.

А еще говорят англичане холодные, чопорные люди, им чужды эмоции.

– Извините мистер…? – Гриша вступил в разговор.

– Браун, к вашим услугам.

– Мистер Браун, сколько мы вам должны за лекарство?

– Это такой пустяк, что не стоит об этом говорить. – снова улыбнулся аптекарь – Пусть это будет маленький подарок или если хотите мой посильный вклад в шахматное искусство.

Слонов подхватил инициативу:

– Спасибо большое мистер Браун, наверное, вы любите шахматы?

– Люблю ли? Теперь люблю из-за моего внука-шахматиста, который тоже будет играть в турнире вместе с вами.

Тут уж пришла очередь удивиться москвичам. А чего собственно удивляться – мир тесен, а шахматный особенно.

– В таком случае – выразил надежду Владислав – Мы можем надеяться встретить вас на турнире мистер Браун?

– Обязательно. Причем завтра же, на открытии.

– Простите, мы не представились. Это Григорий Гаров. Я Владислав Слонов. Мы из Советского Союза.

– Очень приятно, господа, – сказано было так, что стало понятно: радость Брауна испарилась. Холодок пробежал по лицу аптекаря. Объяснение могло быть, скорее всего, только одно: холодная война была в самом разгаре. Хорошо хоть только холодная, но после следующего вопроса Гриши холодок этот начал таять, а потом и вовсе испарился. Знакомство, пусть и заочное, сближает.

– Так ваш внук Макс Браун? – высказал предположение Гриша.

– Да. Вы его знаете? – ожил аптекарь.

– Видел его партии, но я думал он не англичанин.

– В мире все перемешалось. Его родители уехали жить за океан. И я оживаю раз в год, когда внук приезжает ко мне. Сегодня прилетел. Уже спит. – и указывая наверх объяснил – Там моя квартира, прямо над аптекой. Удобно, правда?

– Вы наверно давно аптекарь? – поинтересовался Владислав.

– Всю жизнь. Наверное, даже правильней сказать, несколько жизней. Так же как мой отец и дед. Мы Брауны все аптекари.

– Так ваши предки тоже работали здесь в этой самой аптеке?

Вопрос Слонова сильно смутил Брауна. Показалось, что прежде чем ответить, он задержал дыхание.

– Нет. Это было в другой части города, – он опять замолчал секунд на тридцать, а потом, хоть и трудно ему было это произносить, все же сказал: «Во время войны в наш дом попала бомба».

## Глава 3

В которой выясняется, что некоторые люди верят в приметы.


– Владислав Сергеич, надо было ему что-нибудь подарить.

– Надо было. – согласился Слонов – Завтра придет на открытие, подарим.

– А что подарим? У меня кроме шахматной литературы ничего нет.

– Вот одну книгу и подаришь. – объяснил Владислав – Ему самому может и не к чему, а внуку сгодится. Хочешь сделать подарок дедушке – подари что-нибудь внуку.

– Ладно. – согласился Гриша – Что-нибудь придумаю.

– Вот и ладно.

Недалеко от аптеки сверкал витриной магазин. Через стекло хорошо были видны полки с фруктами и овощами. Пройти мимо было никак невозможно. Купили любимое лакомство советских людей – бананы и апельсины. На улице кушать сочли неудобным. Вернулись в гостиницу. Съели по паре бананов и разделили один апельсин. Будь они в Москве, съели бы все. А когда дефицита нет (ешь, сколько хочешь!), азарт исчезает, аппетит притупляется.

– Владислав Сергеевич, у меня печенье есть. Может чайку организуем?

– Нет Гриша. Давай попозже. А то уже темнеет. А нам бы хорошо дорогу проторить в турнирный зал.

– Но двадцать минут ничего не решат.

– Неужели без чая никак? Может, устал от ходьбы?

– Устал. Вернее не устал, а ногу натер. Мне бы посидеть чуть-чуть и пройдет.

– Гриша! Я ведь нормальный человек. Не надо передо мной сцену разыгрывать. Натер – покажи. Чего стесняться-то.

Гриша показал ногу. Оказалось, натер очень сильно. И как только терпел?

– И ты все время молчал? Да ты… жалко сейчас не война. Я б тебя в партизаны определил. С таким болевым порогом ты любые пытки вынесешь. Ну не переживай. Я знаю, как это поправить.

Говоря все это Слонов доставал из своей сумки сверток. Там были разложены в кармашках разные медицинские штучки: пластырь, бинт, йод, зеленка, пипетка. В общем, набор для оказания первой помощи. Минут через двадцать выяснилось, что Слонов оказывает помощь вполне профессионально. Гриша смог надеть ботинок и прошелся по комнате. Не сказать, чтоб с большим комфортом, но боли не было.

– Ну что, к походу готов?

– Да можно.

Когда вышли на улицу, стемнело совершенно. Само по себе это не страшно. Освещение городское работало исправно. А вот людей на улицах не стало. Их и днем было не много, а сейчас и вовсе никого. Типичная картина для провинциального города.

– И давно у тебя заболело?

– Еще в самолете. – нехотя ответил молодой шахматист – Нет раньше, в Шереметьево.

– И что ж ты молчал? – удивился Слонов – Думал с болячкой за границу не пускают?

Вопрос этот Гришу разозлил.

– Смеетесь надо мной?

– Не смеюсь, а шучу. А это совсем разные вещи. Так что не надо на меня обижаться. Григорий! Ты уже взрослый человек – обидами жизнь не выстроишь.

Довод оказался действенным. Гриша смягчился.

– А если скажу, смеяться не будете?

Слонов приложил руку к сердцу:

– Даю слово офиц… официальное слово.

– Меня отец так учит. Болит – терпи. Само должно зажить как на собаке.

Слова Гарова вызвали такое удивление, что Владиславу потребовалась остановка с папиросой, разумеется. Впоследствии Гриша будет говорить: «Есть автобусные остановки, а есть папиросные»

– А для чего тебя отец так учит? Чтобы научиться терпеть?

– Нет. Он говорит, что если я не буду обращать внимание на болячки, то буду хорошо чувствовать свой организм.

– Это конечно здорово чувствовать свой организм. Но есть болячки, приводящие к смерти. И без доктора не обойтись. Ну, или скажем без посторонней помощи.

– А папа мой говорит, что если чувствовать свой организм, то когда придет болячка, с которой самому не справиться – организм пошлет сигнал. Обязательно. И еще. Такая метода тренировки организма: хочешь, не хочешь, он вынужден заниматься саморегулированием.

– То есть самолечением?

– Ну, в общем да.

– Ты хочешь сказать, что если в организме не хватает какого-то вещества, он может сам его создать и доставить в нужную точку?

– Да. Папа считает, что если смолоду организм, если конечно он здоровый, приучать справляться самому, можно вообще про врачей позабыть. Если захотите, я вам много еще чего об этом порасскажу.

– Захочу. Обязательно захочу. То, что ты говоришь… Нечто подобное я слышал уже, но все же предпочел бы слушать не на ходу, а сидя в кресле, за чайком. Ну что, Григорий Григорьевич, а не пора ли нам уже найти турнирный зал и на сегодня дела закончить?

Вот чудеса: Слонов обратился по имени отчеству! Как к старшему. Значит, Гриша чем-то вызвал уважение. Было очень приятно.

Продолжили путь. Прошли квартал. До нужного поворота оставалось всего ничего. И тут дорогу им перебежала, кто бы вы думали? Ну конечно черная кошка! Красивая черная кошка с ярким белым пятном на боку. Не просто перебежала. Сначала она сидела, смотрела по сторонам, выставляла вперед лапку. Убирала. Опять выставляла. Как будто думала бежать – не бежать. И, когда друзья уже совсем с ней поравнялись, стрелой перелетела на другую сторону улицы. Они остановились как вкопанные. Глупо смотрели на свои ботинки, на кошку на другой стороне улицы, опять на ботинки, друг на друга.

– Да! Дела. Гриша, ну что ей не сиделось здесь? Что там лучше что ли?

– Мой папа говорит, что кошка чувствует опасность.

– От нас какая опасность? Кыс-кыс. Иди назад, мы тебя не тронем.

– А может она нас предупреждает: «Не ходите, там опасность!»

Глупо и стыдно. Идти надо. Время позднее. А перешагнуть боязно.

– Владислав Сергеевич, а вы в приметы верите?

– Нет. Не верю. Я же коммунист, какие приметы! Двадцатый век на дворе. А ты веришь?

– Я? Нет, я тоже не верю. Пойдем?

– Ага, пойдем – уверенно ответил Слонов. При этом оба продолжали стоять. Ступни вросли в асфальт, лишь головы глупо крутились по сторонам. Вслух не сказали, но оба ждали – вдруг кто-нибудь пересечет кошкину линию. Но, увы! Вечером в провинциальном городе ни прохожих, ни машин. Пришлось поворачивать назад и идти в обход. Получилось долго. Забрели даже на какую-то улочку без названия.

## Глава 4

В которой появляется очень интересный человек.


Но тут на узкой улочке появился прохожий. Никуда не спешил. Гулял себе вечером, дышал полезным морским воздухом. Положив руки в карманы серого плаща, мерил неспешными шагами улицу. Лет ему было примерно пятьдесят-пятьдесят пять, щуплый, среднего роста, в больших роговых очках. Из под берета торчали совершенно седые волосы. Смотрел не прямо и не в сторону, а скорее сквозь пространство. Вот так Пушкин гулял по Александровскому саду, отрешался от всего и в голове у него рождались стихи. Знакомые удивлялись: «Странно себя ведет Александр Сергеевич. Проходит мимо, не здоровается. Смотрит на нас и не замечает как будто.»

– Добрый вечер, сэр. Извините нас за беспокойство. Не могли бы вы нам помочь?

Человек поднял голову и своим колючим взглядом пропорол Гарова и Слонова. Вдруг отчего-то взгляд смягчился, в глазах появились искорки, и незнакомец изрек нечто неожиданное:

– А я смотрю, вы гуляете без головных уборов?

– Нам не холодно.

– В приморском городе, в пятистах ярдах от берега очень опасно вечером без головного убора. Внезапный порыв ветра и отправитесь в больницу. Хотя откуда вам это знать – в Москве ведь нет моря, правда?

Это было уже слишком! Можно подумать, что у незнакомца в очки встроен миниатюрный рентгеновский аппарат, который вместо внутреннего строения показывает полное досье. Первым прервал немую сцену Гриша:

– Простите, сэр, неужели вы определили по акценту?

– Ну, нет. Английский ваш безупречен.

Гриша не унимался:

– Но как же вы узнали? На нас ведь не написано.

– Написано. Вот здесь, на вашей куртке. И даже очень четко написано, хоть и не крупно.

Даже наблюдательный Слонов поразился:

– Но ведь эти буквы можно принять за Болгарские или Сербские.

– Какая может быть Болгария, если здесь написано Москва.

Оба посмотрели на куртку. И действительно слева на белом фоне было написано «Фабрика Большевичка Москва»

– Так что я вас разочарую: никакой дедукции тут нет.

– А я уже подумал, что вы Шерлок Холмс – с улыбкой сказал Гриша.

– Нет. Я не Шерлок Холмс. Я Уотсон.

Грише показалось, что погружается в сказку, в параллельный мир:

– Доктор Уотсон?

Незнакомец усмехнулся слегка. Видимо этот вопрос ему уже задавали и не раз.

– Нет, просто Уотсон. Хотя, тоже немножко литератор.

– И вы по-русски умеете читать?

Уотсон с легкостью перешел на русский и сказанул такое, что у друзей рты от удивления открылись:

– А вас это удивляет господин… ох! Извините товарищ Гаров? А объясняется все просто. Сегодня в клубе Пауэр мне сказал, что из России приехали двое шахматистов. Но даже если б и не сказал, я бы все равно догадался.

– Догадались бы, как?

– Если не ошибаюсь, в июньском номере шахматного журнала «64» обзор юношеского фестиваля в Москве и на обложке ваше фото, кажется Гриша?

– Значит, вы имеете отношение к шахматам?

– Вы не наблюдательны господин Гаров. Или скорее у вас избирательная память. А это хорошо для коммерции, но не для шахмат. А не желаете ли по чашке чаю? Я живу здесь рядом. Разговаривать гораздо приятнее сидя в уютном кресле, за чашкой чая.

Опытный Слонов задал в ответ обязательный вопрос:

– Удобно ли это? У вас семья?

– Семья. – неопределенно ответил Уотсон.

– Мы не разбудим? Ой, простите, я не представился. Слонов.

– Господин Слонов, знаете, что такое the ground floor?

– Ну, это первый этаж по-английски.

– Не совсем. Видите, вот мой дом. А вот эти пять ступенек ведут в… как по-русски лучше сказать… полуподвал, да? Отсюда и ground floor. Окна прямо вровень с землей. Там мой кабинет. Причем видите с отдельным входом.

– А семья? – спросил Слонов

– Семья там – Уотсон показал куда-то вверх. Вроде бы в район верхнего этажа.

Комната оказалась довольно приличных размеров, с необычайно большим количеством дверей (Одна входная, с улицы, вторая вела наверх, еще одна в туалет, и, наконец, четвертая в кухню) и имела три центра притяжения: камин, с тремя креслами полукругом, стол под свисающим абажуром и тоже три кресла, и, наконец, телевизор и опять же три кресла. Но самое удивительное, что в самой середине комнаты стояло кресло с механизмом, которое с помощью рычага легко поворачивалось и занимало место у телевизора, у стола, у камина. Это конечно было хозяйское кресло с кармашками, в которых лежало много необходимых вещей: бумага, ручки, карандаши, газеты, спички, справочники. На стенах висели картины, фотографии, а снизу их подпирали книжные шкафы.

По всей комнате стояли пепельницы. Их было так много, что целый полк мог зайти, покурить и пойти на войну. Особого упоминания заслуживает демонстрационная шахматная доска с плоскими фигурами на магнитах, висевшая прямо над камином. Как правило их используют для занятий с молодежью или во время турниров для показа партий публике. Обычную доску больше чем с двух-трех метров не рассмотришь.

– Это для красоты? – Слонов спросил не из любопытства, а так, чтобы начать разговор с чего-то.

– Нет. Это от лентяйства. – ответил Уотсон, колдуя над чайником – Или как правильно, от лени.

И вот на каминном столике в рядок выстроились три чашки, чайник, сахарница, молочница, корзина печенья и еще какие-то вкусности. Сидя в уютном кресле, у горячего камина и, попивая чаек, Гриша подумал: наверное, счастье – это когда тепло, вкусно и мама не болеет.

– Мистер Уотсон, а почему вы сказали, что демонстрационная доска это от лени?

– А вы Гриша что делаете, когда у вас появляется проблемная позиция?

– Решаю.

– А если не можете решить? – настаивал англичанин.

– Опять решаю. Ну, еще с тренером советуюсь.

– А я расставляю ее над камином и она целый день у меня перед глазами. И так иногда надоедает на одно и тоже смотреть, что решение приходит само собой. А иногда приходят друзья-шахматисты и вдруг выстреливают идеи, иногда ученики.

– Так вы тренер? – поинтересовался Слонов.

– Да, коллега. Есть у меня такое хобби. Обожаю возиться с молодежью. Сам я умею, может и мало, но зато много знаю. Могу делиться. И делюсь. И не только с молодыми. Взрослые тоже мимо не проходят.

– Так тренерство – это ваша профессия?

– Если вы о заработке, то нет. Именно хобби. А что, могу себе позволить такое развлечение. За предыдущие годы я заработал достаточно. Такое мне вышло везение.

Гриша спросил-ответил: «Может не вам повезло, а вашим ученикам?»

– Наверное. Хотя, кто знает, кому это больше приносит радости.

Слонов опять вступил в разговор:

– А в шкафу я видел книги вашего сочинения. Учебники шахмат?

– Да, но не только. Жизнь я прожил длинную, интересную. Есть что рассказать не только о шахматах. А во время турнира будет презентация моей книги стихов.

– Как стихов? Так вы и поэт?

– Поэтом был Байрон, а я так, пробовал рифмовать. Книга называется «Шахматные рифмы». Накопилось за жизнь много, вот решил издать. Там стихи о шахматистах, о дебютах, задачах.

– А как можно написать стихи о шахматной задаче?

Оказалось можно

– Вот через пару дней придет тираж – почитаете. Я хотел к открытию турнира, но не успели в типографии. Жаль. И еще жаль, что у вас в стране, в СССР этого никогда не прочитают.

У Слонова перехватило дыхание: «Там что какие-то мысли против нашей страны?»

Англичанин покачал головой.

– А почему у нас издать нельзя?

– Я не представляю, как перевести стихи на русский. Прозу-то не всегда легко, а стихи…

Гаров, страстный любитель поэзии, не мог не вставить свое слово: «Извините, что я вмешиваюсь, но мне кажется, перевод возможен. Читаем же мы по-русски Шекспира.»

– Увы, юноша, пример ваш не годится. Когда переводишь длинные тексты, всегда можно передать мысль автора. А как это сделать, если всего четыре строчки, да плюс игра слов?

– Мистер Уотсон! Это тоже возможно! Зависит, конечно, от квалификации переводчика. Но смогли же перевести четверостишия Роберта Бернса. У нас он очень популярен. Хотите, я вам подарю сборник?

– Буду вам признателен.

– Вы прочитаете и сможете оценить качество перевода.

– Боюсь, что для этого придется сначала перевести Бернса на английский. (Два очень удивленных взгляда устремились на Уотсона) Шотландским я не владею.

Тут Слонов задал вопрос вроде бы по обсуждаемой теме, но как-то незаметно переводящий разговор в другую сторону: «А кроме русского знаете еще какие-то языки?»

– Я их столько знаю, что они у меня смешались в голове. – Уотсон протянул руку и вытащил у Слонова из пачки Беломора одну папиросу, понюхал, повертел в руках, попробовал прикурить и как ни странно не закашлялся. – А знаю много. Да. Видимо талант. Хотя, судите сами: некоторые я учил по необходимости. Французский – моя жена француженка. Русский, потому что шахматисту надо знать. Книги, журналы: все на русском. Немецкий во время войны. Были у нас курсы, а потом был длительный курс в лагере.

– В концентрационном?

– Да. В самом настоящем. Точнее даже в нескольких. Вот там языки постигал не хуже, чем в университете. Ну и русский, конечно, там подтянул, чтобы зря время не терять.

– Мистер Уотсон, вы так с улыбкой все это вспоминаете. И войну, и концлагерь.

– А почему я должен расстраиваться, Гриша? Плакать, вспоминая прошлое, это для вышедшей в тираж кинозвезды.

– Вам что страшно не было?

– Ну да, было страшно. Мог погибнуть. Много раз. Но ведь не погиб. Да и время было такое, что погибнуть можно было не только в лагере, а где угодно. И вот Гриша вас улыбка моя удивляет, а чего мне плакать? Люди обычно плачут от горя или от ненависти, которую нельзя утолить.

Слонов спросил: «А у вас не осталось ненависти к фашистам?»

Уотсон покачал головой: «Ненависть иссушает душу. Надо во всем видеть положительное. Ну, или стараться искать во всяком случае.»

– Вы способны найти что-то хорошее в Гитлере?

Уотсон сделал неопределенный жест головой и рукой. Мол, вроде и да, но не совсем. Пораженный Слонов снова спросил: «Странно для бывшего узника.»

– Да нет! Как бывший узник я к нему нежных чувств не испытываю.

– А как же вас понять мистер Уотсон?

– А понять вот как. Национализмом в том или ином виде люди болели всегда, во все эпохи. Читали Библию? Ну, так почитайте, хотя бы как исторический документ. Перечитайте после этого историю средних веков. Вы там найдете много гитлеров. Просто у них не было танков и самолетов и истребление и порабощение других народов не было столь массовым. Но оно было. Было. Было во все эпохи. Знаете, как сказал французский поэт Брассанс? «Люди, как правило, не любят тех, кто на них хоть чуть-чуть не похож» Красиво, правда?

– Красиво, но вы так и не объяснили, что хорошего в Гитлере.

– Хорошего – ничего. Ничего не было, и быть не могло. Но если отрешенно на произошедшее посмотреть, то благодаря Гитлеру… глупо звучит! Так вот благодаря этому негодяю человечество получило прививку от национализма.

– Десятки миллионов жизней, не слишком ли дорогая цена за прививку?

– Как посмотреть. Вот произойди это лет на десять позже, и жертв было бы больше. Намного. Атомная бомба появилась бы уже.

– Вы прямо философ.

– С возрастом любой человек начинает философствовать.

– Так что же фашистов поблагодарить надо за содеянное?

– Благодарить их не надо. Не за что. Но и искать их по всему миру, чтобы посадить, сейчас тридцать лет спустя я бы не стал. Нюрнбергский процесс выбил из под них стул. Навсегда! Фашизм осужден мировым сообществом. Заметьте: не Гитлер с Геббельсом, а их ученье. Это очень важно! Теперь никто и никогда не сможет проповедовать идеи нацизма.

– Это правильно. Но почему не преследовать бывших нацистов? А если они почувствуют свободу? Могут пустить корни.

– И что вырастет? – поинтересовался Уотсон.

– Что вырастет? – удивленно переспросил Владислав и тут же уверенно ответил – То же что и у Гитлера, только с другим названием.

– Вы что, же верите, что пустить могут корни так, что еще лет через тридцать у вас на Красной площади хайль Гитлер будут кричать и руку в фашистском приветствии выбрасывать?

– Упаси Боже! Такого я уверен никогда не будет, но ловить бывших нацистов все же надо, я уверен.

– А вы не боитесь, что после начнется охота на сочувствующих, а потом на подозрительных и так далее?

– Я считаю, что сочувствующих тоже надо наказывать. Пусть и не так строго, но наказывать. Кем бы они ни были.

– Пример можете привести?

– Сколько угодно. Вот у вас галерея чемпионов по шахматам висит. А ведь Макс Эйве играл при фашистах в турнирах, разъезжал по Рейху.

– Да играл. Но это было прикрытие. Как у вас говорят? Потолок?

– Крыша.

– Ах да, крыша! Знали бы немцы, что он за их спиной и на их же деньги… ха-ха-ха! А ведь если поймали бы, не посчитались бы ни с чем. Так что, дорогой Владислав, никогда не судите опрометчиво. Макс Эйве, сидя на вашем месте, рассказывал мне, как работал в тайной антигитлеровской организации в Голландии. Видите он в моей галерее чемпионов на фото как раз в этом кресле. – Уотсон протянул руку к галерее – Вот, прошу вас.

И только сейчас Гриша присмотрелся: фотогалерея чемпионов была не полной! Не хватало Вильгельма Стейница и Роберта Фишера. Весьма странно. Если уж вешали фото чемпионов, то всех. Это портрет короля или президента можно снять и повесить нового, а в шахматном королевстве свои законы: чемпион мира – звание вечное, это король, которого можно победить, но нельзя свергнуть.

Уотсон угадал мысль и предвосхитил вопрос.

– Я вижу, вы хотите знать, почему из двенадцати чемпионов здесь только десять. Так?

Оба кивнули, значит, Слонов тоже заметил.

– Все объясняется просто. Это фото только тех, с кем я знаком. Присмотритесь повнимательнее: здесь не просто автографы. Это пожелания на память. Мне.

После этой фразы на какое-то время установилась почти полная тишина, слегка прерываемая потрескиванием, доносившимся из камина. Больше никаких звуков не было. И не могло быть. Дыхание перехватило. Прямо с фотографии им улыбался САМ Хосе-Рауль Капабланка! А где-то от кармана его элегантного светлого пиджака и до правого угла снимка наискось четким ровным почерком было написано: «Можно добиться успеха в шахматах и, не становясь чемпионом. С наилучшими пожеланиями мистеру Уотсону. Х-Р Капабланка 1 января 1935 года»

Наверное, минут пятнадцать москвичи стояли и молча, смотрели на фотографии, читали подписи. После такого разговаривать уже было совершенно невозможно. Требовалось время, чтобы «переварить» увиденное. Друзья поблагодарили хозяина и откланялись, пообещав прийти завтра вечером и показать сыгранную партию.

## Глава 5

В которой, наконец, начинается Битва при Гастингсе.


Утром легко нашли игровой зал. Точнее даже не искали. Просто увидели много людей идущих в одном направлении. Кое в ком узнали вчерашних попутчиков, но главное встретили двух Браунов, аптекаря и его внука Макса, с которым тут же познакомились.

Турнирный зал оказался довольно внушительных размеров. Городской шахматный клуб не мог вместить такого количества игроков, тренеров, зрителей, поэтому раз в год на время турнира арендовалось это просторное помещение. В 9—00 началась регистрация и жеребьевка, а в 10—00 после речи мэра города и президента фестиваля Гриша уже сидел за столиком номер девять.

В соперники ему на первый тур достался Грегори Алмонд, местный шахматист. Хорошего в этом было мало. И не, потому что надо играть на чужом поле (для шахмат это не важно), а важно и очень то, что Гриша об англичанине ничего не знал, а значит, не представлял, в какую силу тот играет, какой тактики придерживается, какие дебюты использует. Сложность была еще и в том, что Алмонд вполне мог знать о Грише. Партии Гарова уже публиковались, что доказал вчерашний разговор с Уотсоном.

Как играть? Броситься на него в надежде на блицкриг? Опасно. А вдруг отобьется. Проигрывать в первом туре никак нельзя. Может настроение испортиться на весь турнир – ничем не поправишь. Никто не рискует чрезмерно в первом туре. Ну, почти никто. Только восьмой чемпион мира гениальный Михаил Таль в свои лучшие годы в первой партии почти всегда… проигрывал! Но копировать гения бесперспективно. Что дозволено Юпитеру…

Давно уже прозвучал гонг. Задвигались пешки, кони, слоны, застучали кнопки шахматных часов, заскрипели ручки, записывая ходы на бланках. Только на Гришиной доске фигуры застыли в первоначальных позах. Прошло три минуты, а он все сидел, подперев рукой, подбородок и не мог решить каким ходом начать игру.

Читатели знакомые с шахматами знают, что из двадцати возможных первых ходов белых восемь откровенно плохие. Гаров (мастер по шахматам!) конечно, это знал. И дело было вовсе не в том, чтобы выбрать один из двенадцати. Они тоже не равноценны.

Он перебирал в голове свои опубликованные партии, сыгранные белым цветом. К счастью их пока было не так много. Оказалось, что в печать просочились только те, в которых он первым ходом отправлял в бой королевскую пешку. Значит, соперник может быть готов к первому ходу E2-E4. Надо убить его подготовку и двинуть не эту пешку, а ее соседку с клетки «D2». Рука уже сама потянулась к ферзевой пешке, но в последний момент отдернулась. Гриша вдруг вспомнил свою партию со Слоновым в самолете. И тут уже уверенно взял королевского коня и переставил на клетку «F3».

Размышления над первым ходом отняли у Гарова небывалые тринадцать минут! Но он так долго думал не зря и пошел именно Конь «F3» очень удачно. В шахматах начало игры (дебют) имеет огромное значение, а к этому первому ходу соперник, как мы уже выяснили, готовиться не мог (Гриша так сыграл впервые в жизни), да и схема, разыгранная Слоновым в самолете, озадачила молодого москвича не на шутку. А значит и Алмонда она может озадачить.

Но самое главное свое достижение молодой шахматист, погруженный в свои размышления, не увидел. Эти тринадцать минут Алмонд ерзал на стуле, поправлял очки, протирал их платком, крутил головой, стряхивал пылинки с пиджака. Его одолевал страх. И чем дольше думал Гаров, тем больше страх англичанина превращался в ужас. К моменту, когда ход был сделан, Алмонд просто перегорел и нормально играть уже не мог: из него за эти тринадцать минут как будто бы выпустили всю энергию, как воздух из воздушного шарика. Как-то совсем вяло он передвинул фрезерую пешку на клетку «D5» и постепенно попал под атаку, которую мы с вами уже наблюдали во время перелета в Лондон, а читатели-шахматисты, конечно, знают ее по партиям Арона Нимцовича. Игра превратилась в пытку к счастью Алмонда недолгую. Он не просто расстроился: был убит горем настолько, что не стал анализировать со своим соперником сыгранную партию и очень быстро, подписав протокол, исчез из турнирного зала.


Закончив игру, Гриша прошелся вдоль шахматных столов. Посмотрел на соперников. Многих он знал по фамилиям, но в лицо видел впервые. С интересом понаблюдал партию рейтинг-лидера турнира Ричарда Бишопа. Рано или поздно с ним придется сразиться. Хорошо, что не в первом туре. Нашел столик, за которым играл Браун. Глазами улыбнулся его дедушке-аптекарю. Слонова в зале не было видно. Но Гриша уже достаточно хорошо изучил своего старшего товарища, а потому уверенно двинулся к курительной комнате – единственному месту в турнирном зале, где можно не только курить, но и разговаривать. Там часто проводят время тренеры-наставники, делая короткие вылазки в турнирный зал: проверить обстановку. Обычных зрителей в курилку не пускают, но для журналистов преград не бывает. Эти проходят везде. Хотя шахматный турнир посещают максимум два раза: в первый день открытие плюс первый тур и в самом конце последний тур. Но если на закрытии бывает много представителей прессы (тут и фуршет с хорошими напитками, и победители с медалями – щелкнул фото репортаж готов), то на открытии негусто, человека четыре из которых двое представляли местные газеты. Большие издания тоже были представлены. Один солидный дядечка, не дожидаясь результатов первого тура уже отстукивал на портативной машинке материал.

Рядом со Слоновым в курилке сидела красивая молодая женщина, судя по надписи на аккредитации репортер «Guardian». В руках у нее был прямоугольного вида прибор при ближайшем рассмотрении оказавшийся маленьким магнитофоном (диктофоном) – по тем временам роскошь невиданная. «Да, классная вещица» – подходя к Слонову подумал Гриша, большой любитель технических новинок.

– Ну, что уже закончил? – спросил Слонов. Гриша кивнул.

– Мисс Скоулз, позвольте вам представить восходящую звезду наших шахмат. Грегори Гаров.

– Очень приятно – улыбнулась блондинка.

Гриша скорчил такую рожицу, что стало понятно: восходящей звездой себя не чувствует: «Ну, о чем вы… Восходящая звезда – это Каспаров.»

– Каспаров? Кто это? – спросила корреспондент.

– Скоро узнаете. – скупо пообещал Гриша.

– Вы так хорошо владеете английским. – сделала комплимент англичанка.

– У меня способности к языкам. – уточнил Гриша.

– Вот как? А вот Анатолий Карпов был несколько раз в Англии, а язык наш не освоил. У него нет таланта?

– Не знаю – развел руками юный шахматист – Зато у него шахматный талант.

Слонов объяснил журналистке, неискушенной в премудростях великой игры: «Карпову действительно не очень надо, ведь все шахматисты говорят по-русски. Во всяком случае, на гроссмейстерском уровне.»

– Неужели все?

– Практически все.

– А что такое случилось, почему все вдруг освоили русский?

– Это не сейчас началось. Это давно. Возьмите, к примеру, первых чемпионов. Стейниц, Ласкер, Капабланка. Они тоже русским в той или иной степени владели.

– ОК Мистер Слонов…

– Влади. Просто Влади.

– ОК! Влади! А вот вы сказали, что знаете чемпиона мира Карпова с детства.

– Да. – подтвердил Слонов

– А скажите, сможет кто-либо обыграть Карпова?

– Обыграть Карпова? Не вижу никого, кто в ближайшие десять лет смог бы…

– А Корчной? Что вы скажете о нем.

Слонов задумался, что ответить, а нетерпеливая журналистка перенаправила вопрос Грише

– А вы мистер Гаров, что думаете о Корчном?

Гриша уже открыл рот, но Владислав начал первым:

– Дорогая Барбара! Мы с удовольствием ответим на все ваши вопросы, но не сегодня. Сейчас – он постучал по наручным часам – спешим по срочному делу. Нас ждут. Простите нас и до завтра.

– Да конечно господа, до завтра.

## Глава 6

В которой москвичи решают погулять по Лондону.


– А какое у нас срочное дело, Владислав Сергеевич?

– Самое срочное для нас с тобой дело – не совершить политическую ошибку. Похвалил бы ты Корчного, а она в своей газете пропечатала бы, да еще приукрасила.

– И что из этого?

– А то, что назавтра в спорткомитете скажут, что Григорий Гаров восхищается изменником родины.

Дальше шли молча. Гриша думал: спрашивать – не спрашивать. Наконец решился:

– А вы сами кем считаете Корчного, вторым шахматистом мира или изменником родины?

– Одно другого не исключает – философски заметил Слонов, открывая дверь гостиничного номера.

– А все же?

– Отвечу. Но сначала давай подумаем, чем заняться. Сейчас только половина двенадцатого.

Опытный Слонов поднял тему свободного времени не только для того, чтобы избежать скользкой темы, обсуждения Корчного. Он очень точно оценил деятельный характер Гарова. Целый день ничегонеделания мог обернуться назавтра шахматной катастрофой. Действительно большая проблема – чем себя занять. Дебютных проблем пока не образовалось, отложенных партий не накопилось. В гости Уотсон их звал вечером.

Гриша, обладая мгновенной реакцией, довод понял и принял:

– А помните, у вас была мысль в свободное время в Лондон смотать?

– Да была такая идея.

– Может сегодня и съездим?

Сборы заняли минут пятнадцать. Взяли с собой несколько бутербродов из московских запасов, двадцать фунтов на дорогу, остальные деньги оставили у хозяйки гостиницы. Она же им дала карту Лондона и карандашом отметила наиболее интересные места. Железнодорожная станция в двух шагах, так что, когда часы пробили полдень, поезд уже Гастингс покинул.

…

– Гриша! Просыпайся, нас обокрали.

– Как обокрали? – протирая глаза, спросил юноша. Тут же вскочил с сиденья – Что, правда, обокрали?

– Шучу-шучу! Не бойся. Меня нельзя обокрасть, даже во сне. Я сплю и слышу все вокруг. А ты дрыхнешь как медведь: не добудишься.

– Это вы виноваты: уснули. Мне делать стало нечего, и я вырубился. – Гриша потянулся, расправил косточки.

– Так ведь это хорошо. Вот я всегда сплю впрок, если есть возможность. Для таких как мы с тобой, людей высокого роста, сон штука бесценная.

Большинство людей, приезжая из тихого провинциального уголка в мегаполис, чувствуют себя неуютно, но Гриша и Владислав никакого дискомфорта не испытывали и не только потому, что тоже являлись жителями огромной Москвы, а еще в большей степени из-за того, что в Лондоне все, начиная от вокзалов, названий станций метро, улиц, парков, музеев и прочего является памятником. Этаким коллективным монументом, над которым трудились скульпторы разных эпох. Вот имена некоторых из них: Шекспир, Байрон, Шоу, Уайльд, Уэллс, Дойл.

Вот здесь профессор Хиггинс впервые увидел Элизу Дулитл, продающую цветы. А вот в эту дверь вошел Чайльд-Гарольд совсем недавно, каких-нибудь два века назад. А за углом слышно постукивание о мостовую тросточки Давида Копперфильда. А не в том ли парке Лорд Горинг совершает конную прогулку с мисс Чилтерн?

Лондон – это музей, в который не нужно покупать билет. Ходите, смотрите, трогайте руками, фотографируйте. И если Египет – это история, застывшая в камне, то Лондон – благодаря изумительной английской литературе – застыл в названиях. И совсем не важно: новые или старые дома там стоят, булыжная мостовая или асфальт. Когда меряешь шагами улицу под названием Бейкер-стрит, все это уже не важно, ибо ты попадаешь в историю и сам становишься частичкой истории.

Гриша остановился: «А знаете Владислав Сергеевич как хорошо, что мы с вами здесь! Ходить по Бейкер-стрит это не то, что из автобуса, проезжая мимо. Настоящий Лондон – это пешком»

– Да. Прав абсолютно. Одно плохо: за день Лондон не обойдешь.

– А давайте еще приедем.

– Давай в последний день, перед самолетом.

– Что ж мы с чемоданами будем ходить?

– Ну, зачем. Оставим в камере хранения, а по пути в аэропорт заберем.

– Но времени-то мало останется. Автобус будет в двенадцать, значит в Лондоне к обеду. Пока то да се. В общем, часа два у нас будет, не больше. И ничего не успеем.

– А мы не поедем со всеми в автобусе. Мы сядем на поезд и приедем рано утром. И будет у нас полдня. Даже больше.

У Гарова на лбу образовалась складка, губы скривились: «А если поезда не будет подходящего?»

– Хороший ты человек Григорий Григорьевич. Умный, честный. Реакция хорошая. Но не наблюдательный: мы же с тобой вместе расписание смотрели?

– И вы что расписание запомнили?

Слонов кивнул.

– Вы что глазами фотографируете?

– Ну, я думаю, ты бы тоже сфотографировал, если бы задачу такую поставил. Для человека с шахматной памятью сложного ничего нет.

Вошли в здание вокзала. Подошли к табло.

– А вот, смотри. Расписание поездов. Кто был прав?

– Вы как всегда. Все равно уезжать не хочется.

– Зато мы сейчас с тобой приедем, покушаем, отдохнем, заскочим на огонек к Уотсону. Но сначала купим билет.

## Глава 7

В которой друзья попадают в очень трудную ситуацию.


Владислав полез за деньгами. Благостное расположение духа начало его покидать. Он рылся в карманах обеими руками, прощупывал подкладку куртки. Денег нигде не было! Немного мелочи не в счет. У Гриши тоже не было бумажек. Мелочи нашлось больше чем у Владислава, но это тоже не спасало. Катастрофа!

Самая настоящая катастрофа: оказаться в незнакомом многомиллионном городе без денег. Не было ни смысла, ни желания выяснять – потерял Слонов деньги или рядом с его карманом прошел ловкий воришка. Минуту стояли, молча, а после посмотрели друг на друга и взглядом задали друг другу вопрос: «Что делать будем?» и с озабоченными лицами вышли из здания вокзала. Гаров выдохнул: «Зада-а-а-а-ча!»

– Как ты сказал? Ну да, задача! Давай так на это смотреть. А каждая задача имеет решение.

– И какое?

– А вот сейчас присядем на скамейку, я закурю и мы посмотрим на наше безнадежное положение со стороны. Если принять его как задачу – решение обязательно найдется.

– Можете не курить. Я уже решил. Так что сэкономьте здоровье.

Слонов с уважением и с удивлением посмотрел на своего младшего товарища: «Что предложишь?»

– Мы сейчас пойдем в посольство, объясним ситуацию, и они нам помогут.

– Мы туда не пойдем.– помотал головой Владислав.

– Почему?

– Во-первых, посольство еще найти надо, а потом в воскресенье вечером в посольстве никого кроме охраны не бывает.

– Ну, может попробовать? Другого решения все равно нет.

– Представь, что о нас скажут. Скажут: два ветрогона побежали развлекаться в Лондон в первый же день, деньги профукали неизвестно где. Позора не оберешься. И обязательно припомнят тебе, что у какого-то местного не выиграл, а меня к стенке припрут, что тебя плохо готовил. Нет!

Несмотря на создавшееся тяжелое положение, Гриша нашел повод улыбнуться.

– Ты чего?

– Владислав Сергеевич, а я выиграл.

– Как выиграл? Всего за час? Я был уверен, что вы с ним ничью расписали. Он что зевнул что-нибудь?

– Ничего не зевнул. Я ваш дебют разыграл. Так что спасибо, хорошо вы меня готовили.

– Да брат! Ты на лету подхватываешь. И молчал столько времени, ничего не говорил.

– Так вы не спрашивали.

Похвала штука приятная. Но пора было вернуться к решению задачи. Гриша решительно повторил свое предложение: «В посольство?»

– Давай оставим этот способ на крайний случай.

– А как же быть? Владислав Сергеевич?

– Как быть? Покажи, сколько у тебя мелочи. Ого! Да тут полтора, два. Да! Два фунта с мелочью и у меня еще… Итого три фунта с копейками.

– Мало.

– Мало. На двоих мало. А на одного не хватает совсем немного.

– И что это нам даст, даже если найдем еще фунт? Вы поедете за деньгами, потом вернетесь назад за мной? Да я тут одурею один.

– Конечно, ты один не останешься. Ты поедешь один.

– А потом за вами вернуться с деньгами?

– Нет. Если ты столько времени в поезде проведешь, завтра играть не сможешь. Ты поедешь один, а я как-нибудь доберусь.

– Что? Пешком?

– А хоть бы и пешком.

– Далековато, не находите?

– Далеко конечно… Хотя как посмотреть. Километров сто. К завтрашнему вечеру доберусь. Но главное, чтобы ты завтра как огурчик сидел за доской. Итак, у нас задача: найти где-то немного мелочи и тебя отправить.

Ответ юноши был весьма жестким и тоном, не допускающим возражений.

– Я без вас не поеду. Точка.

Слонов в уме подыскивал ход: как бы переубедить собеседника, но взглянув на Гришу, понял, что это бесполезно: юноша имел твердые моральные устои. Он скорее бросит турнир, чем друга в беде.

– Тогда давай думать, где взять деньги.

Гриша как в блитц-игре выдал мгновенный ответ.

– Надо найти фонтан. Туда монеты кидают.

– В такую погоду в воду лезть? Брр! Примут за сумасшедших и арестуют. А нам только и не хватало в полиции оказаться. Я уже вижу заголовки в газетах: «Советские шахматисты приехали в Англию, чтобы поплавать в лондонском фонтане».

Тут к их скамейке подошел мужчина лет шестидесяти и, приподняв шляпу в знак приветствия, поздоровался и начал в весьма изысканных выражениях просить милостыню. Друзья удивились. В Москве попрошайки обычно одеты в рванину, грязные, а лексикон их состоит из трех слов: «Подайте, люди добрые». А этот одет прилично, ни пятнышка, ботинки начищены, а выражения использует такие, что можно подумать работал секретарем у Сомерсета Моэма.

Дальше произошло совсем неожиданное. Слонов достал монетку, положил в руку попрошайки и, повернувшись к Грише воскликнул: «Эврика! Деньги будут!!»

В первое мгновенье Гриша обрадовался, но попытавшись угадать идею Слонова, посмотрел вслед уходящему попрошайке, и улыбка сползла с его лица. Брови нахмурились. Он, качая головой, отчеканил: «Мне ваша идея не нравится.»

– Но я же еще не сказал в чем…

– Я все понял. Хотите – он протянул руку в сторону нищего – Хотите меня убедить, что это хорошо? Вы же коммунист! Как вы… Я на такое никогда не соглашусь!

Таким металлическим тоном Гриша со Слоновым говорил впервые. За два дня у них много было ситуаций пусть и не спорных, ну скажем так, дискуссионных, и каждый раз молодой признавал правоту старшего. Признавал, потому что доводы были очень убедительными. Это вообще особенность представителей древнейшей логической игры. Шахматиста психологически сломать почти невозможно, но имея серьезные доводы, можно переубедить.

– Гриша! А что такого страшного в моей идее?

– И вы еще спрашиваете?

– Ну да. Конечно, дело прямо скажем непривычное. Но ведь… ну не хватает шесть фунтов, а мелочью добрать…

– Мелочью добрать?! Да я лучше… не знаю что сделаю, чем на такое соглашусь.

– Да что ты так переживаешь? Никто не узнает даже.

– «Никто не узнает» – это что довод такой?

Точка кипения у Гарова давно прошла. Это было уже похоже на выброс лавы и пепла. Хорошо, что рядом проехала машина то ли скорой помощи, то ли полиции и за ее сиреной не было слышно гневной тирады юноши. И тут последовал неожиданный поворот.

– Григорий Григорьевич! А ты уверен, что мы говорим об одном и том же?

И вот тут-то Гриша осекся. Ах, как он был уверен в своей правоте, ах как кипел его разум возмущенный, а тут нате вам шах и мат. Медленно-медленно, вкрадчиво-вкрадчиво, почти ласково и нежно он спросил:

– Владислав Сергеевич, так ведь вы же сами вроде намекнули, что…

– Что?

– Ну, что нищего, этого, как бы… ограбить.

Последнее слово он даже не сказал – выдохнул. Слонов сделал очень строгое лицо, а знали бы вы, что ему это стоило, чтобы не расхохотаться.

– Я мог такое тебе предложить?

– А что вы хотели сказать?

– А даешь слово, что сначала выслушаешь, подумаешь и только потом (тут он поднял указательный палец вверх) будешь реагировать.

– Честное комсомольское!

– Когда я крикнул Эврика, я придумал, как нам быть. Мы заменим этого нищего на полчаса.

– Где заменим?

– На улицах Лондона.

– Зачем? Милостыню просить?

– Да! И ты обещал мне сначала думать, потом говорить.

– Ой! Как-то… не очень.

И тут Слонов вбросил мощный довод:

– А скажи. Если в Москве ты потерял бы деньги, как добрался бы до дома?

– Пешком пошел бы.

– А если далеко? Москва не Гастингс.

– Можно на автобусах, троллейбусах.

И прибавил совсем неуверенно: «Зайцем, если без денег».

– Товарищ Гаров! Обмануть родное государство и ездить зайцем для тебя прилично, а милостыню просить нет?

– Но понимаете, там может, не поймают и не узнает никто.

– Никто не узнает – это что довод?

Гриша был почти переубежден. Не хватало последней капли.

– А мог бы ты Гриша в Москве подойти к человеку, к первому встречному и сказать: «Товарищ! Я потерял деньги. Не могли бы вы мне помочь и дать мне пять копеек на метро. Я честный человек, но оказался в трудной ситуации. Пожалуйста, помогите!» Мог бы? А?

Гриша промолчал. С ним такое бывало. Как-то выйдя на улицу после тренировки по борьбе, он засунул руку в карман и понял, что кто-то туда уже лазил в раздевалке пока он работал на ковре. Ситуация была мерзкая, а закончилась очень даже хорошо. Гриша подошел к метро и обратился к первому встречному мужчине. Тот внимательно посмотрел Гарову в глаза и ни слова не говоря, дал пятачок. Владислав как будто прочувствовал Гришины мысли и сказал вдобавок:

– И ничего тут страшного нет. И к тебе обратились бы, ты помог бы. Ну, то-то!

И они пошли ближе к оживленным улицам.

Читатель конечно уже догадался, что опытный Слонов мгновенно просчитал ход мыслей Гарова, намеренно подогрел юношеское раздражение и бурный всплеск эмоций. Разумеется, Владислав понимал, что если он сразу скажет про милостыню, Гриша взорвется не меньше и пламя погасить будет очень тяжело. И доводы, которые он в конечном итоге привел уже остывшему Грише, ранее могли и не подействовать. Поэтому и понадобился этот небольшой спектакль. Логик, которого переубедили, становится союзником.

## Глава 8

В которой Гриша в трудной позиции находит единственный спасающий ход.


Идею Слонова ходить по улицам и подходить к прохожим Гаров забраковал сразу. Два таких высоких сильных человека, а один так вообще груда мышц. Будет похоже на вымогательство. Рано или поздно кто-нибудь приведет полицию. Гриша вообще вошел во вкус этого дела и даже (кто бы мог подумать!) решил возглавить мероприятие.

– Владислав Сергеевич! Где нищие стоят?

– У нас у церквей, у винных магазинов, если по утрам.

– А вечером где? У ресторанов!

Гриша не то чтобы взял бразды правления в свои руки, но скорее решил поиграть в нищенство. Слонова поставил следить с некоторого расстояния и в случае чего действовать по обстановке. Сам же занял пост у первого попавшегося ресторана, благо в Лондоне их много. Стоял с протянутой рукой, что-то мямлил. Доход оказался небольшой – пара гривенников. Сменили место – большого результата не дало. Но Гриша не отчаивался. Он с детства верил в свое чутье – качество для шахматиста важнейшее. Хороший игрок всегда знает, когда он перегибает палку, а когда запас прочности еще есть. Бывает правда, что и чутье подводит…

Около красивого французского ресторана он решил сменить тактику – стоять не поодаль, а прямо около двери. Все приходящие неизбежно сталкивались с ним, хотя и нельзя сказать, что с радостью. Тем не менее, ход себя оправдал. В карман к Грише переехало пенсов восемьдесят, а может и целый фунт. Он отбегал ненадолго, чтобы отдать мелочь Слонову и (что ж скрывать) услышать хвалебное подбадривание.

В очередной раз, подойдя к ресторану, Гриша оказался в кольце невесть откуда взявшихся полисменов. А еще через мгновенье из дверей заведения вышел видимо хозяин – мужчина выше среднего роста похожий на русскую букву «Ф». С по-хозяйски упертыми в бока руками – ну точно буква Ф – он тут же начал что-то говорить полицейским. Полностью понять было трудно – говорил он с сильным французским акцентом, но общий смысл был ясен: Гриша просил милостыню не на улице Лондона, а на пятаке перед дверью, то есть на территории ресторана. Ну, кто ж мог знать их порядки.

Слонов вышел из своего укрытия. Положение требовало срочного вмешательства. Если Гришу увезут в полицию, плохо будет всем. Счет пошел на секунды. Слонов приближался. Решение он выбрал, как потом оценит Гриша, не лучшее: подбежать, оттолкнуть полицейских (кулаки-то железные), а дальше бежать. Конечно, бегать бы пришлось долго. И поймать могли. Да и нужной суммы не собрали – на поезд не сядешь. Но другого ничего в голову не приходило. Он уже считал шаги. Медлить было нельзя. Один из полисменов взялся за Гришино левое запястье. Выйти из этой ситуации бесконфликтно казалось невозможным, но мозг человека имеет большие возможности, а у шахматиста и вовсе может творить чудеса. Одна секунда на принятие решения. Мгновение. Пролетит и не заметишь. Но мозг шахматиста натренирован. Иногда бывает нужно за тридцать секунд сделать десяток ходов. И не просто десять раз передвинуть фигуры и переключить кнопку шахматных часов. Зевать ничего нельзя – противник начеку. Как у сапера каждая ошибка последняя. Для этого необходима сверх-концентрация, чтоб пройти по узенькой тропинке и не споткнуться. Нужен мгновенный точный расчет.

И за эту секунду Гаров рассчитал комбинацию. Единственное что могло обуздать гнев француза и вызвать жалость, это если бы Гриша оказался его соотечественником, попавшим в переплет на чужбине. Сколько ни проповедуй интернационализм, своим помочь – святое дело. Только это могло заставить строгого ресторатора отбить его у полиции. Но как себя выдать за француза, не зная ни слова? Ну, почти ни слова. Одну фразу по-французски он знал и сказать мог. Фразу эту знал в СССР любой человек, читавший книгу или смотревший фильм «Двенадцать стульев». А, учитывая природную музыкальность, Гриша мог вполне сойти за франко говорящего.

Не медля ни секунды, он протянул правую руку к хозяину французского ресторана и громким, плаксивым голосом произнес: «Мсье! Жо не манж па сис жур.»

Представьте, что в чужой стране вы встретите соотечественника, который вам скажет: «Я не ел шесть дней». Неужели не поможете? Ну конечно поможете. Черноволосого Гришу вполне можно было принять за француза. Мсье! Жо не манж па сис жур! Ход был настолько сильный, что Слонов его за мгновение оценил и остановился, как вкопанный. А эФобразный мужчина выпучил глаза, присвистнул, а после вцепился в руку полисмена и не успокоился, пока не оторвал его от Гарова. Затем он вытащил из кармана несколько бумажек с изображением королевы и сунул их в руку Грише, быстро сказал ему что-то по-французски, развернул, хлопнул по спине, иди, мол, поскорее, а сам начал что-то быстро говорить полисменам.

Гриша не заставил себя уговаривать. И десяти секунд не прошло, как его след простыл. Лондонское приключение счастливо закончилось.

## Глава 9

В которой доказывается, что «Абракадабра» может помочь в трудной ситуации.


Но дальше начались приключения гастингские. Бывают такие дни, когда приключения не заканчиваются. Ну, это как путешествие на старом автомобиле: то колесо отвалится, то двигатель заглохнет. Чинишь, едешь дальше и ждешь, что еще сломается.

Поезд, на котором ехали москвичи не сломался, а благополучно прибыл в Гастингс. Еще десять минут пешком до отеля и вот она дверь! Почти что дверь родного дома.

Правда дома Гриша и ключи-то почти никогда не носил. Зачем, если мама откроет. А здесь и звонков нет, и ключи пропали. Любой человек запаникует перед закрытой дверью. Но закаленные шахматисты, побывавшие в такой переделке в Лондоне, присутствия духа не теряли. Слонов подошел к окну, поколдовал немного и оконная рама приподнялась, правда чуть-чуть. Он сказал:

– Заклинило, но если поискать длинный кусок проволоки, можно попытаться до конца открыть

Инициативный Гриша выдвинул свою идею:

– Может я так попробую залезть?

– Давай! Клетка H2 тебя ждет. Полезай в форточку. Только побыстрей

– Почему побыстрей?

– Один мудрый шахматист говорил: «В форточку надо лезть не после шаха, а до того, как вам его объявят. Этим вы экономите время и нервы»

– Какие еще нервы? – кряхтя, спросил Гриша.

– Из дома напротив за нами смотрят. Я думаю уже полицию вызвали. Так что чем быстрее войдем, тем легче будет объясняться.

Но объясняться не пришлось. Слонов верно предположил, что люди из соседнего дома, увидев залезающего через окно Гришу, вызовут полицию. И действительно: только друзья оказались внутри, два полисмена уже заглядывали к ним в окно. Лицо одного из копов оказалось знакомым: он то и указал им эту улицу с гостевыми домиками. Гриша и Владислав улыбнулись недавнему знакомому. Констебль тоже улыбнулся, помахал рукой и поманил своего напарника к машине, мол, все в порядке, пойдем.

– Странные все же вещи происходят. Я никогда в жизни ничего не терял. Ни вещи, ни деньги, ни ключи, ни голову…

– Чего вы сейчас-то расстраиваетесь? Вон в Лондоне вы так не раскисали, когда увидели, что денег нет.

– Так я был уверен, что украли!

– Ну, так и ключ тот же вор мог украсть. – предположил Гриша.

– Не-е-ет!!! Не мог! – почти заплакал Владислав – Ты что забыл? Я его в поезде доставал из кармана, проверял.

– А положили?

– В карман брюк положил, вот в этот. – Владислав не только показала на карман, но и провел по нему рукой, прощупал – А сейчас нет. Мистика какая-то. Какое-то потустороннее влияние.

– А я вот слышал, что у Йогов или у других каких-то бывает такая штука – дематериализация. Ну, то есть был и нету. Исчез.

– Да уж. После такого во всякую чертовщину поверишь.

Слонов еще раз похлопал по карманам, залез в них проверить. Ключа нигде не было.

– Надо голову на место поставить. А для этой цели идеально подходит контрастный душ. А как только ясность мыслей вернется – все станет понятно – изрек философ-Владислав и начал отстегивать ботинок.

– Ничего вам душ не поможет. Это и, правда, похоже на что-то такое – Гриша помахал в воздухе рукой – Потустороннее.

Слонов отстегнул второй ботинок, начал снимать брюки и по ходу дела пошутил:

– Ты еще заклинание прочитай, руками поводи.

– А что, я могу.

Гриша игру принял: протянул руки, и пока Владислав снимал брюки, зловеще пропел:

– Абббракадабррра! Ключик, появись!

Слонов повесил брюки на левую руку, а правой театрально прикоснулся к голове, к груди, к брюкам и сказал:

– Слушаю и повинуюсь. Вот он я ключик, нашелся! – и похлопал по карману. Но только театральная улыбка сползла с его лица. Там нарисовались ужас и удивление, ибо карман оказался не пустым. Сквозь джинсовую материю ясно прощупывался ключ и какие-то свернутые в тонкий рулон бумажки по размеру сильно напоминавшие деньги. Абракадабра сработала!

Исследование кармана показало, что он не обычный, овальный, а скроен по форме варежки. То есть овал присутствует, но есть еще длинное узкое отведение, куда собственно и засунулись сначала деньги, а потом и ключ. Этот «пальчик варежки» располагался параллельно пояса и настолько близко к интимной части, что прощупывать там в голову не приходило, а в надетых в обтяжку джинсах вход в этот узкий коридорчик для большого пальца узковат. Кажется, что и входа дальше нет.

– Владислав Сергеевич! Вы что же не знали, что в ваших брюках потайной карман?

– Да понимаешь, они новые совершенно. Мне мама купила. Хотела, чтобы я во всем новом ехал. Я их просто не успел изучить.

– Не помню кто, но кто-то точно очень здравый и опытный мне говорил на днях, что в поездку и на игру новое не надевают. Ладно не переживайте: вон сколько мы с вами денег заработали в Лондоне.

## Глава 10

В которой мы опять заглядываем в дом Уотсона и встречаем много знакомых.


Поздним вечером отправились к своему новому знакомому, Уотсону. По русской традиции – с пустыми руками идти неудобно – Гриша взял (спасибо маме!) пачку печенья, а Владислав извлек из своего чемодана небольшую бутылку коньяка.

После двух тяжелейших дней, после стольких приключений еще куда-то идти! Ну не странно ли? Не объяснишь это намерением просто поддержать интересное знакомство или желанием посидеть у камина. Скорее всего, дело было в самом хозяине, человеке редкой породы, у которого казалось за пазухой спрятан магнит. И вот этот магнит и тянул Гришу и Владислава. А когда друзья, дойдя до моста, свернули на Эйрл-стрит и открыли уже знакомую дверь, оказалось, что магнит Уотсона действует на многих. Если в первое посещение жилище англичанина казалось тихим, уютным уголком, то сейчас не пропадал даром ни один метр пространства. Комната больше напоминала пресс-центр шахматного турнира. Уже знакомая нам корреспондент Guardian Барбара сидела у камина с хозяином, брала интервью, рядом в кресле с бокалом коньяка в руке курил трубку уже знакомый нам распорядитель турнира Пауэр и еще какой-то полный господин, который был в судейской коллегии. За откидным столиком у шкафа трое молодых людей играли в карты. За шахматным столиком шел анализ сыгранной партии. Гриша это понял сразу, так как конечно узнал позицию из своей сегодняшней партии. Анализировали ее Гришин соперник Грегори Алмонд, фаворит турнира Ричард Бишоп и еще какой-то шахматист, лицо которого казалось знакомым. За столиком у телевизора трое играли блиц навылет. Приходу еще двух человек никто не удивился. Те, кто в блиц и в карты играли, даже головы не повернули. Бишоп и Алмонд подняли глаза, кивнули и продолжили анализ. Худой волосатый незнакомец, прищурившись, рассмотрел их сквозь свои круглые очки, тоже кивнул и продолжил мысленные изыскания. Уотсон обернулся, но вместо приветствия, продолжая отвечать на вопрос журналистки, показал пальцем: берите стулья в углу и присоединяйтесь к нам. Два других джентльмена вместо кивка головой просто улыбнулись. Москвичи взяли стулья, подсели к каминной компании. Пауэр достал с полки две чашки и налил обоим чаю. Все это время хозяин не переставал отвечать на вопросы.

– Да поймите же, Барбара! Шахматы не просто игра. Это искусство.

– Даже так?

– Именно! Я настаиваю на этом термине. Просто оно необычное. Есть искусства постигаемые глазами, есть ушами, носом – духи, есть даже языком. Повара ведь тоже себя считают людьми искусства. Что еще? Одежда. Можно долго перечислять. Но что объединяет все или почти все вышеперечисленное. Эти виды искусства не нуждаются в предварительной подготовке для восприятия. Не надо знать никаких правил. От самого простого – включил телевизор, до самого сложного – пошел, купил билет, сходил в театр или в галерею. Все эти искусства, извините, для лентяев. Нет, люди, создающие эти произведения конечно не лентяи, но потребители…

– А в шахматах по-другому?

– Абсолютно! В шахматах, чтобы получить удовольствие от искусства, надо стать соучастником процесса. И главным для шахматиста является не зрение, слух и т.д., а… – тут Уотсон постучал пальцем по голове – Это колоссальная тренировка мозга. Возможно, врачи будущего будут лечить многие заболевания головного мозга при помощи шахмат.

– Такой вопрос очень интересует наших читателей. Компьютеры с каждым годом становятся все более производительными. И как я слышала, все лучше играют в шахматы. Может ли прийти такой день, когда умная машина обыграет человека?

– Если говорить о среднестатистическом игроке, может. И даже скорее чем вы думаете.

– А чемпиона?

– Нет. Этого не случится никогда. Гроссмейстеры экстра-класса обладают кроме знаний и приемов еще огромным пониманием игры. Понимание… Как бы вам объяснить? Это интуиция, помноженная на шахматный талант. Это как сверх сознание. И дается оно единицам. И вот из них-то и делаются чемпионы. Я наблюдал своими глазами как Капабланка, проходя мимо столика, за которым три гроссмейстера анализировали позицию, бросил на ходу: «Белые выигрывают». Он смотрел на позицию эту ну может пять секунд, может десять. А они возили ее полчаса и выигрыша не нашли. Пошли за Капой. Так все называли Капабланку ласково. Капа. Он сначала не понял, что от него хотят, забыл уже этот эпизод, но как только появилась доска, глянул, вспомнил и тут же продемонстрировал выигрыш. Вот это и есть сверх сознание. Чемпион в состоянии за несколько секунд увидеть то, что обычный человек, даже гроссмейстер, вообще не замечает.

– Видеть то, что другие не замечают – это дедукция. Как у Шерлока Холмса?

– Нет, Барбара. Дедукция была лишь инструментом в арсенале великого сыщика. А основой его гениальности было именно сверх сознание. В его случае – это интуиция, помноженная на талант детектива

– Получается шахматный талант как абсолютный слух у музыканта?

– Много больше. Это скорее походит на поэтический дар.

– Мистер Уотсон, вы вот тоже книгу стихов издали. Давайте поговорим об этом.

– Ну, это не совсем стихи. Так, зарифмованные воспоминания, задачи. Если хотите, некоторая реклама нашей игры.

– Я, честно говоря, не все поняла в главе о задачах и этюдах.

– Не расстраивайтесь, Барбара – впервые подал голос Пауэр – Глава рассчитана на некоторую квалификацию. Вот мой друг Босвел дальше предисловия ничего прочесть не смог.

Шутник Пауэр не упустил случая вызвать всеобщий смех – подколоть друга. Особенность шутки состояла в том, что именно толстяк Босвел и писал предисловие к книге. Дождавшись, когда эмоции стихнут, Барбара продолжила:

– Мистер Уотсон! Хоть я мало поняла в шахматной части, зато мне очень понравились ваши шутливые зарисовки. Но только вот верно ли вы даете характеристику разных национальностей. Вот тут у вас – она открыла закладку – Во второй главе. Англичанин – джентльмен, Немец – точность, Русский гордость. Разве можно так говорить про целую нацию?

– И да, и нет. Нет, потому что я писал не про целую нацию, а про тех, кого знаю. Английские шахматисты (Уотсон протянул руку в сторону анализирующей троицы) – джентльмены.

– А немцы?

– Ну а вы когда-нибудь видели опаздывающего немца? Мне не довелось. Ни среди шахматистов, ни вообще – Уотсон повернул голову к картежникам – Герхард, ты когда-нибудь опаздываешь?

– Найн

– А русские у вас получается все гордые?

– Это не у меня получается, это так и есть на самом деле. Очень гордые люди. Я не знаю, что должно произойти, чтобы вот – Уотсон указал на москвичей – Русский с протянутой рукой просил милостыню на улице Гастингса.

У Слонова лицо вытянулось, глаза округлились, а Гриша сильно покраснел. Уотсон спросил:

– Что скажете, молодые люди?

Невежливо молчать и Гриша ответил:

– Да. Я не представляю себя с протянутой рукой на улице Лон… на улице Гастингса.

– Да – выдавил из себя Владислав.

– Спасибо Влади. Но мистер Уотсон, мои вопросы еще не закончились.

– Сейчас продолжим. Ричард! – он протянул руку в сторону анализирующей троицы – Тебе пора, не выспишься.

Бишоп резко повернул голову, но посмотрел не на своего учителя, Уотсона, а очень зло прострелил глазами Гарова. После этого встал и подчеркнуто вежливым тоном сказал своему другу Алмонду:

– Пошли, Грег. У мистера Уотсона новый любимчик. Спокойной ночи!

Поднялись вместе с Алмондом и ушли. Перед тем как закрыть дверь сквозь проем еще раз зло посмотрел на Гришу.

– Ну вот! Мистер Гаров, это он к вам меня так ревнует. Еще, не дай Бог, подумает, что я вас буду готовить к партии с ним. Что скажешь Босвел?

Сосед Пауэра нехотя вытащил изо рта сигару:

– Да, Ричард парень впечатлительный.

Пауэр как всегда решил пошутить:

– Для шахмат самое главное, что без драки.

Босвел попытался конкурировать с Пауэром в чувстве юмора и как обычно не очень ловко:

– Бишоп – джентльмен, да и потом разве можно допустить, чтобы побили нашего гостя из Москвы.

Слонов в стороне не остался:

– Ну, кто кого побил бы вопрос спорный.

Точку в дискуссии поставил хозяин:

– Вот видите, Барбара, живое подтверждение моих слов.

Не успела журналистка о чем-либо спросить, как игравшие в карты тоже собрались уходить. Причем попрощались один по-немецки, второй по-французски, а третий на каком-то неизвестном наречии. Уотсон каждому ответил на его языке. Остальные просто кивнули.

Когда дверной колокольчик прозвонил за последним ушедшим, журналистка снова взяла инициативу в свои руки:

– Мистер Уотсон, еще я хотела бы покопаться в прошлом. Ведь вы прошли войну, лагерь.

– Ваш вопрос… ну это к турниру не относится.

Увидев недовольство на лице друга, Пауэр тут же вступился и как всегда шутливой форме:

– Мистер Уотсон хотел сказать, что это так же вовремя, как если бы вы, кушая ростбиф, обсуждали достоинства пудинга или яблочного джема. Наш друг Босвел так и делает и вот результат – и он показал на огромный живот Босвела. Рассмеялись все, а толстяк Босвел больше всех.

– Если вас так уж интересует эта тема, – хозяин перевел беседу в серьезное русло – Поднимите газеты, журналы. Я столько об этом уже говорил, что новое вряд ли вам расскажу. О книге, о шахматистах, пожалуйста. На время турнира мое внимание только шахматам.

– Странно мистер Уотсон. Но сегодня я не видела вас в турнирном зале.

– Сегодня Воскресенье. Тур начинался утром, а я в это время в церкви был.

Показалось, что журналистка потеряла интерес к собеседнику, но вдруг напоследок возник вопрос:

– А как ваше христианство сочетается с шахматами?

– А в чем проблема?

– Но ведь в древности шахматы запретили.

– Запретили? – Пауэр тут как тут – И кто запретил? Александр Македонский или Калигула?

– А вы шутник мистер Пауэр. Один из римских Пап. Признал их (точно не помню), но что-то типа не богоугодным занятием.

Уотсон пожал плечами и непонимающе скривил губы:

– Я не католик и не знаю факта, о котором вы говорите. Могу лишь предположить, что какой-нибудь Папа проиграл пару партий, вот и отреагировал. К вере в Бога это не имеет никакого отношения.

– Аминь – сказал Пауэр и допил коньяк – Пора домой, а то миссис Пауэр подумает, что я прогуливаюсь с молодой девушкой.

– Пошли, пошли – поднялся Босвел – Заодно проводим мисс Скоулз и твоя жена будет недалека от истины.

– Спасибо джентльмены. Я вам очень благодарна, но не хочу сеять раздор в семье мистера Пауэра. Мой отель рядом, а проводит меня мистер Слонов, если это не трудно.

Ну, какой мужчина в подобной ситуации откажется. Слонов только шепнул Грише: «Я скоро вернусь» и тут же вскочил. Следом собрались и ушли блитцёры. Каждый вежливо попрощался.

Высокий длинноволосый молодой человек Джонатан Спилмен в представлении не нуждался. Гриша его хоть и не сразу, но узнал. Еще бы! Восходящая звезда английских шахмат. Да и спутать его сложно. Эта прическа, и эти круглые профессорские очки. Джонатан был лет на пять постарше Гриши и уже успел понюхать пороху в больших сражениях. Казалось бы, молодые должны перенимать опыт у старших. Ан нет! Уотсон и Спилмен просили Гарова поделиться с ними: как он вывел Алмонда из душевного равновесия и так быстро выиграл. Это что, какая-то разработка психологов? Когда же Гриша рассказал правду, Уотсон хоть и не доктор поставил диагноз: Алмонду надо нервы лечить. Спросили про дебют. Гриша, умолчав об обстоятельствах, честно ответил – тренер показал. Легок на помине. В дверном проеме показалось улыбающееся лицо Слонова.

– Я не поздно?

Ну, вот еще поздно! В самый раз. Только что переместились от камина к шахматному столику и начали разбирать партию. Даже не столько партию, сколько её начало, дебют – важнейшая вещь! Не получишь по дебюту перевеса, поди потом погоняйся за королем соперника! Поэтому дебют изучают. Посвящают ему целые тома, энциклопедии, монографии. Говорят, что недалеко то время, когда дебюты будут настолько изучены, что невозможно станет играть на победу. Ничейная смерть. Страшная штука.

Закончив обсуждать партию, перешли опять к камину. Грише особенно нравилось смотреть, как Уотсон перемещает свое кресло нажатием кнопки. Очень кстати оказался коньяк принесенный Владиславом. Старшее поколение воздало должное выдержанному напитку. Молодежь приступила к чаю с печеньем.

И вот тут-то и возник разговор: возможна ли ничейная смерть? Молодые категорически отрицали такое развитие шахматной истории. Мнения старших разделились. Слонов верил, что на его век шахмат в нынешнем виде хватит вполне. А Уотсон вспомнил Капабланку. Ведь Капа был первым, кто предсказывал ничейную смерть, а ошибался он редко. Что делать если все же подобное произойдет? Гриша пожал плечами. Джонатан напомнил про идею Давида Бронштейна поменять местами все фигуры. На что Владислав резонно заметил – исчезнет гармония. Да, это будут шахматы, но хаотичные, непривлекательные. И конечно все трое посмотрели на старшего. Пусть он в квалификации немного уступает им, но очень опытен, а опыт не заменить ничем. И Уотсон, воздав должное древнему напитку, согласился с Владиславом, что менять местами все фигуры не надо. И тут его осенило! А что если менять не все фигуры, а только две. Взять да поменять местами черного короля с ферзем. Как просто! Все остается как раньше, только полностью меняется теория дебютов. Начинается с чистого листа!

## Глава 11

В которой встречаются два главных соперника.


– Послушай Роби! Мне нужно с тобой очень серьезно поговорить. – еле слышно прошелестел главный распорядитель турнира Стюарт Рубан – Ты все же большой авторитет, к тому же знаешь русский и тебе проще найти к ним подход.

– А что случилось? – так же тихо без нарушения турнирной дисциплины прошептал Уотсон.

– Творится самое настоящее безобразие. Русские используют технологии КГБ.

– Да что ты? Что уже кого-то завербовали или похитили?

– Ты все время шутишь с Рубаном, друг мой, а Рубану не до шуток. – толстяк, когда хотел быть особенно убедительным, говорил о себе в третьем лице – Вчера этот Гаров довел до истерики Алмонда.

Уотсон кивнул: знаю.

– И ты так спокойно к этому относишься? Русский чуть ли не полчаса думал над первым ходом. И если б думал! Это просто какие-то разработки психологов из КГБ, я уверен.

– Да брось, дружище. Все проще гораздо. Он действительно думал над первым ходом. И больше ничего. – успокоил его Уотсон.

– Откуда ты знаешь? – не унимался Рубан.

– Да от него самого.

– И ты поверил?

– А почему мне не верить?

– А тогда скажи мне, почему твой ученик Бишоп, гордость нашего города, носится по залу с бешеными глазами.

– Где?

– Да вон там, в правой части зала, где детский турнир.

И действительно Ричард Бишоп ходил от столика к столику, наблюдая за игрой детского турнира, а около его доски тикали часы его соперника, Гарова. Гриша опять думал над первым ходом. Разница состояла в том, что вчера он играл белыми, а сегодня черными. Ровно в 15—30 судья дал гонг, и Бишоп, поприветствовав партнера, сделал свой обычный ход, отправил в бой белую ферзевую пешку, переставив ее с клетки D2 на D4. И тут Гриша, выражаясь шахматным языком, уснул. Подогнул ноги под стул, локоть уперся в стол, а кулак в подбородок. Интересно с кого Роден ваял своего «Мыслителя»?

– Роби, я прошу тебя поговорить с ними.– беспокойство распорядителя нарастало – Так больше не может продолжаться.

– Давай все же подождем. Во-первых, ты же видишь я подписываю книги, а потом все равно до конца партии поговорить не удастся.

Рядом с судейской комнатой стоял стол, за которым девушка продавала литературу, прессу, инвентарь. И если вчера покупателей было не много, то сегодня целая очередь и главным образом из-за книги Уотсона. Было объявлено, что выручка за весь тираж идет в счет турнирного комитета, а во-вторых, здесь же стоял автор, и по ходу разговора с Рубаном подписывал книги покупающим.

– Но с тренером его можно сейчас поговорить?

– Ты же видишь: не могу. Вон сколько людей ждут подписи.

– Да! Кстати, Роби, не забудь и Рубану подписать два… нет три экземпляра.

– Тебе одного не хватит?

– Рубану хватит и одного. Но Рубан должен сделать подарок влиятельной персоне, возможно будущему меценату нашего фестиваля.

Тут подошел Пауэр. Услышал последние слова Рубана и как всегда не смог обойтись без шутки:

– Ну что, будем готовить посылку в Букингемский дворец, в Белый дом, в Кремль?

Рубан почесал ухо и часто-часто, кивая головой, сказал:

– Вы смеетесь над старым евреем. Если так, сами руководите турниром, сами, все сами. Да, Рубан ради вас, ради многолетней дружбы все делал всегда и… даже по субботам.

Пауэр сменил тон.

– Дорогой Руби! Мы все тебя любим, уважаем твой организаторский талант и очень ценим твою жертву по субботам.

Уотсон тоже вставил словечко:

– А шутим мы, потому что в нашем возрасте чем-то надо себя подбадривать. Чем если не шуткой?

– Хорошо, друзья мои, Рубан остается.

Наконец где-то к четверти пятого толпа покупателей поредела и Уотсон, честно выполнив работу, решил, что имеет право посетить курительную комнату. Сначала конечно прошелся по турнирному залу, посмотрел позиции, и после этого уже направился в курительную. Эта комната пустовала редко. Но такого зрелища в разгар турнирных баталий Уотсону видеть не приходилось. Человек десять окружили единственный в курилке шахматный столик и наблюдали как Слонов и Босвел играют блиц партию. Обычно во время турнира люди анализируют играющиеся партии, но чтоб блитцевать… Да и зрители при таком блице редкость: все же в зале зрелище поинтересней. Босвел сквозь клубы голубоватого дыма разглядел друга:

– Роби! Ты гениальную штуку придумал! Мы сыграли несколько партий – жутко интересно. Теории никакой, все на одном умении.

– О чем ты?

За Босвела ответил Слонов:

– Мистер Босвел говорит об идее, простите, о вашей идее переставить черного короля.

– А мистер Босвел не хотел бы заняться своими прямыми обязанностями? – это Пауэр строго спросил. На этом игра конечно сразу закончилась. Босвел нехотя пошел в турнирный зал. Некоторые курильщики тоже решили, что доза никотина достаточна и направились к двери.

Слонов предложил папиросу, и Уотсон с удовольствием взял, понюхал, смял воздушный фильтр и прикурил.

– Скажите коллега, а не будет с моей стороны выглядеть выведыванием тайн, если я спрошу, почему ваш подопечный опять так долго думал над первым ходом?

– Сам ничего не понимаю. Мы готовили сегодня с утра один вариант, а он долго думал и сыграл совсем другой.


А дело было так. Утром проснулись довольно поздно. В будни турнир начинался не в десять утра, а в половине четвертого. Чуть прогулялись, позавтракали и сели готовиться к партии, благо соперник известен, и очень силен. Ричард Бишоп. Но, во-первых, с сильными играть намного интереснее, а во-вторых, известно к чему готовиться. Партии Бишопа опубликованы в прессе, а тут еще Владислав прихватил у Уотсона несколько свежих номеров Английского шахматного журнала. Изучая это издание, друзья наткнулись на две партии, в которых Бишоп играл против Гришиного любимого построения «Волжского гамбита» и применил новое и очень сильнодействующее средство. В обеих партиях черные получали неприятные позиции. За оставшиеся до игры три часа найти опровержение возможным не представлялось, поэтому Слонов предложил Гарову «Вечное» решение – ферзевый гамбит. Однако если за три часа опровержение не найти, то новый дебют подготовить тем более невозможно. Но ферзевый гамбит (не скажу любит), но знает в той или иной степени каждый шахматист. В этом построении пробить оборону черных труднее. Владислав показал кое-какие возможные хитрости и на этом направлении решили остановиться. Захочет противник сыграть на победу, немного перегнет палку и у Гриши появятся встречные шансы. Любой зрелый шахматист с удовольствием следовал бы этим путем, но в шестнадцать лет выдерживать осаду сложно и прежде всего психологически. Самому хочется в бой с гвардейцами кардинала со шпагой наголо. Когда главный распорядитель турнира перед началом партии представлял Уотсона и рассказывал о его книге, перед глазами юноши всплыла комната с портретами чемпионов и даже показалось, что ему подмигнул сам Капабланка! И тут подумалось: неужели стоило приезжать на такой турнир, чтобы трусливо сидеть в глухой обороне. И когда Бишоп сделал первый ход, захватив центр ферзевой пешкой, Гриша крепко задумался: как уклониться от нового, сильного варианта, но при этом получить обоюдоострую позицию. Вот он (мысленно конечно) избирает «Волжский гамбит», жертвует пешку, белые ее едят, но дальше играть как обычно нельзя – очень уж сильна новинка Бишопа (а может Уотсона, его тренера?). И вдруг Гришу осенило! А что если нанести удар по центру. Начинается сложнейшая тактическая перепалка. А пускаться в такие дебри можно только представляя последствия. И как этот удар не пришел в голову дома в Москве или хотя бы сегодня утром! Можно было бы не торопясь, с тренером расставить фигурки и прикинуть возможности. А тут не варианты, сплошной бурелом! Надо считать ходов на десять вперед, мыслимое ли дело! И на каждом ходу легко зевнуть удар.

Но мозг штука хитрая, а у шахматиста особенно. Капабланка, например, часто ошибался в анализе после партии. Многие находили ошибки в его статьях, комментариях, книгах, но попробуйте, отыщите ошибку в его партии. Он почти не ошибался. Помните? Сверх концентрация.

Двадцать пять минут прошло, а Гриша все думал. Решение он уже принял. Просто перепроверял. Наконец к исходу получаса черный королевский конь вышел на боевую позицию. Гриша откинулся на спинку стула, посмотрел по сторонам. Надо было дать мозгу небольшую передышку. Сейчас Ричард вернется, отшлепает три известных в теории хода и получит новинку (редчайший случай!) придуманную за доской. Вот тут начнется битва! Но соперник продолжал гулять по залу. Наконец увидел, что идут его часы, подошел и уверенно передвинул слоновую пешку. И тут на четвертом ходу Гриша раскрывает свои карты. Новинка на четвертом ходу – огромная редкость. Во многих дебютах новинки начинаются хода с двадцать пятого, а тут четвертый ход! Конечно, Бишоп погрузился в размышления. У него были все основания думать, что получасовое раздумье не более чем спектакль, чтобы вывести его из душевного равновесия, усыпить бдительность, а тут еще и новинка. Кто знает, а вдруг она подготовлена дома и белых на каждой клетке поджидают мины. И тут, как в русской сказке, три дороги. Налево пойдешь, коня потеряешь, направо, еще чего-то произойдет. А дорогу выбирать надо. И он выбрал путь, как ему казалось, понадежнее. Было у Гриши предчувствие, где-то в глубине души, что так и произойдет. Вообще у него была такая способность предугадывать действия соперника в минуты сверх концентрации. Тут-то гром и грянул. Такой начался обмен ударами, что зрители столик обступили. Шахматисты, как по зову волшебной флейты, устремили взоры на доску фаворитов.

Казалось бы, после серии форсированных (вынужденных с обеих сторон) ходов белые получают решающее преимущество. Все понимающе кивали головами, но не отходили: интересно, чем дело кончится. А Гриша ни минуты не думая выдал ходы, заготовленные во время своего получасового размышления. Как читатель помнит, любая задача решается на раз-два. И в любой комбинации есть два ключевых хода. Первым ходом был тот, которым Гаров начал эту рискованную линию, а вот получите и второй ключевой ход. Теперь подумать предстоит белым, и подумать крепко. Черные объявили шах, а закрыться от него можно двумя способами, но один уж очень рискованный. На такое идти просто страшно, даже если ты фаворит, а второй способ дает черным возможность сделать ничью повторением ходов.

Есть такое правило в шахматах: если позиция три раза повторилась – ничья.


Бишоп думал. Крепко думал. В такой позиции ошибка может стать последней, как у сапера. А Гриша второй раз с начала партии получил возможность расслабиться. Пока мозг можно выключить. Если соперник пойдет в борьбу, мозг легко включится заново, да еще посвежевшим.

Еще Гриша любил на время выключаться, потому что после возвращения удавалось взглянуть на позицию другими глазами, увидеть то, что раньше в голову не приходило. Он встал, прошелся вдоль столов, посмотрел, как играют другие. Приятно было размять спину – затекла.

Ричард Бишоп все думал. Но глаза от доски иногда отводил – постреливал в сторону Гарова. Словно пытался угадать его настроение.

А Гриша прошелся по залу, заглянул в ту часть, где играли дети и конечно не мог пройти мимо стола с книгами Уотсона. Там опять скопилась очередь покупателей. Одного из них узнал сразу. Браун старший, аптекарь. Поздоровались. Тут как тут и Браун младший.

– Как у вас дела, Макс?

– Сегодня ничья. А вчера выиграл. Вы тоже вчера выиграли?

– Да посчастливилось.

– Ну, теперь моя судьба в ваших руках

– В моих? – удивился Гриша

– Да. Если сыграете вничью, то мне завтра сражаться с Бишопом, скорее всего.

Гриша сделал неопределенный жест: мол, в шахматы двое играют, не все от меня зависит и пошел к своему столику. Краем уха услышал: «Дед! Не забудь найти Уотсона и попросить у него дарственную надпись.» Дед Браун послушно отправился на поиски.

## Глава 12

В которой выясняется, что бессонная ночь может плохо отражаться на здоровье.


В этот момент в комнате отдыха сцена была пренеприятная. Все присутствующие склонились вокруг лежащего на полу мужчины. Тот то ли был без сознания, то ли с сердцем плохо стало. Какое-то оцепенение охватило людей. Слонов крикнул по-русски, чтоб открыли окно. Как ни странно его поняли по интонации. Владислав начал расстегивать Уотсону (а это был он) рубашку, галстук.

– Дайте я – откуда-то появился аптекарь, тоже опустился на колени, пощупал пульс, потрогал виски и вдруг двумя большими пальцами надавил на глазные яблоки и чуть приподнял голову Уотсона. Тот открыл глаза и начал постепенно приходить в себя. По совету Слонова пошли за водой, а больного положили на стулья, расстегнули рубашку пошире и в этот момент на груди стала видна татуировка. И не какие-нибудь сердечки-стрелочки, а несколько цифр.

– Спасибо, вы вернули меня к жизни – подслеповато щурясь на собеседника, сказал Уотсон.

– Не стоит благодарности. Это часть моей профессии.

Слонов помог скромному аптекарю:

– Мистер Браун имеет отношение к медицине и одновременно дедушка шахматиста.

– Так Макс Браун ваш внук? Вот не знал, что у него дедушка живет в нашем городе!

Удивительный все же оптимист. Только что лежал без сознания, а уже, не успев полностью восстановиться, радуется земляку. Кто-то вернул Уотсону упавшие очки. Хорошо не разбились. Левой рукой, надевая очки, правую протянул Брауну:

– Я Уотсон. Очень рад мистер Браун нашему знакомству.

Окончание фразы прозвучало не так бодро как начало. Видимо Уотсон зря встал. Он ведь еще не до конца оправился после обморока. А может причина в том, что надел очки. Резкая смена фокусировки иногда вызывает головную боль. Он опять сел, выпил воды. Только тогда стало легче. Все курильщики кроме Слонова деликатно вышли с ними и Браун. Уотсон в это время был не похож сам на себя. Куда-то подевалась его постоянная улыбка. Молча, смотрел то ли на дверь, то ли в пространство. Прибежал Пауэр:

– Врача вызвать?

Появление старого друга оказало самое благотворное действие.

– Нет, старина, не надо – улыбнулся Уотсон – Просто я не выспался.

– Все твои ночные бдения виноваты. Надо прекращать. Дать тебе снотворное?

– Зачем?

– Затем, что ты нам нужен – ответил Пауэр – Живым и здоровым.

– Ладно, уговорил. Давай.

– Ну, я же с собой не ношу. Принесу тебе вечером.

В этот момент вошел Гриша. Слонов вопросительно посмотрел на него.

– Ничья – кивнул Гриша.

Пауэр нашел хороший ход:

– Мистер Слонов! Раз мистер Гаров закончил, может быть, вы проводите Роби домой?

Пауэр был настроен столь решительно, что Уотсон даже не пытался сопротивляться. Слонов кивнул в знак согласия, а Пауэр добавил:

– А результат жеребьевки, с кем вам завтра играть я сообщу вечером. Роби, будь здоров! И это не пожелание, а приказ.

– Буду. Не переживай так сильно. У меня действительно ничего серьезного. Простое переутомление.

Макс Браун изучал таблицу турнира. Подошел Браун-старший.

– Ну что, дед? Все в порядке?

– Не совсем.

И он рассказал внуку про обморок. Вид при этом у старшего Брауна был такой озабоченный, как будто это с ним случился обморок.

– Это ты из-за него так расстроился? – посочувствовал младший.

– Да – ответил аптекарь, потом, немного помолчав, добавил – Когда такое случается с твоим ровесником, невольно лезет в голову мысль: сегодня с ним такое, завтра со мной.

– Дед! – не унимался младший – А если у него что серьезное и он больше на турнир не придет? Я так хотел, чтоб он мне книжку надписал.

– Не переживай. Уотсон же не умер.– оптимистично ответил старший – Ну если так срочно надо пойду к нему домой. Да хоть даже сегодня схожу. Годится?

## Глава 13

В которой мы заглянем в шахматный клуб города Гастингса.


По дороге к дому Уотсона провожали не торопясь. Легкая прогулка вечером процедура и приятная и полезная одновременно. Гаров и Слонов по дороге с интересом слушали своего старшего товарища. Если встречался старый дом, Уотсон обязательно вспоминал что-то интересное как гид в музее. А около одного дома остановился, показал на него пальцем и спросил: «Что думаете об этом здании?» Москвичи пожали плечами. Дом как дом. Гриша высказал предположение:

– Может здесь вы раньше жили?

– Верно – улыбнулся англичанин – Было время я здесь можно сказать жил. Давайте зайдем на минуту.

В маленьком домике было две двери. Уотсон открыл ту, что вела на второй этаж. Ни вывески, ни надписи на двери. На втором этаже оказалась всего одна комната. Шахматные столики, стулья. И все, судя по внешнему виду очень старое. Освещение было тусклым. Но даже при таком плохом освещении было заметно, что обои не менялись очень давно, а шахматные фигуры (не все, но многие) ломались и были склеены.

– Наш городской шахматный клуб – торжественно и радостно объявил Уотсон.

– И давно он здесь? – спросил Слонов и сам ответил – Видно очень давно.

– Точно никто не знает – немного подумав, ответил Уотсон – Старые игроки утверждали, что со времен Стейница и Чигорина. А может и еще раньше. Теперь не установить. Вполне может быть, эти стены помнят Морфи, Стаунтона, Филидора. Поэтому мы стараемся здесь ничего не менять.

– Такое возможно только здесь – констатировал Слонов – Умеете вы англичане хранить традиции.