Хелен Филдс
Человек-тень

Copyright © Helen Fields, 2021 This edition is published by arrangement with Hardman and Swainson and The Van Lear Agency LLC

© Издание. ООО Группа Компаний "РИПОЛ классик", 2022

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2022

* * *

Посвящаю Кэролайн Хардман, юморной, талантливой, доброй и (к счастью) чрезвычайно терпеливой

Пролог

Издали эта могила казалась свежевырытой и пустой. Однако птицы в небе, достаточно зоркие, чтобы различить малейшее шевеление любого червячка, любой букашки, видели покоящийся в глубине ямы старый гроб. Время изъело его деревянную крышку. Время и второй гроб, стоящий на ней. Семейная могила хранит в себе больше воспоминаний и больше мертвых тел, чем могила, предназначенная для одного.

Если бы земля была способна говорить, эта яма могла бы поведать много историй. О телах, помещенных в нее и извлеченных из нее. О надеждах и разочарованиях. О том, что эту могилу тревожили куда чаще, чем подобает месту упокоения. Мало кто наведывался на этот мрачный погост, а те, кто приходил, уже много лет не отваживались забредать на его самый дальний край. Кладбище было старинным и давно не использовалось для новых захоронений. Оно располагалось за городской чертой в окружении деревьев, заслоняющих его от любопытных глаз и преграждающих духам мертвым путь вовне.

Только один человек приезжал сюда и уезжал отсюда по потребности. Он посещал одну из могил и порой привозил с собой кого- то еще. Усевшись на траву, он разговаривал с надгробным камнем и при этом внимательно прислушивался, будто ожидая ответа. Иногда он выкапывал, иногда, напротив, закапывал гроб. Причем всегда тот же самый. Половину времени этот человек хоронил чье- то тело, иногда не одно. Проходило несколько месяцев, и он появлялся вновь и опять извлекал гроб. Клал на надгробие свежие цветы. Помещал останки в багажник своей машины, предварительно аккуратно раздев и тщательно очистив их. Затаскивал гроб в кусты и закапывал яму.

В дни его появлений здесь птицы не пели. Не бывало видно и грызунов, ни один не пробегал по земле, не перескакивал с ветки на ветку. Солнце скрывалось за облаками. Казалось, мир знал, что прольются новые слезы. Теперь верхняя часть семейной могилы опять пустовала. Но ее заполнение было только вопросом времени. Здесь время замерло, один и тот же ритуал повторялся опять и опять, пока могила не превращалась в подобие вращающейся двери между одним миром и другим.

Глава 1

Спящая женщина, за которой наблюдает незнакомый ей мужчина, уже несколько часов прячущийся за шторами ее спальни, в глубокой затененной нише с окном, – вот и вся сцена. Незнакомец был пауком, терпеливым и неподвижным, готовым броситься на свою жертву, обездвижить ее. Во всем этом не было злобы, а была только потребность. Белая простыня, которой было накрыто тело женщины, поднималась и опускалась в такт ее дыханию. Три шага вперед – и он сможет дотронуться до нее, пропустить сквозь пальцы ее длинные темные волосы, прижать ноготь к ямочке на ее правой щеке, появляющейся, когда она улыбается. Его руки обовьются вокруг ее тела.

Мысленно мужчина уже измерил каждую часть спящей. Дважды он прошел мимо нее так близко, что задел ее тело своим – один раз на улице и один на школьной площадке для игр. Это было рискованно, но принесло свои плоды. Вначале он опасался, что фаза наблюдения может оказаться скучной, но как же он ошибался. Ознакомление с жизнями тех, кого он избрал, стало для него кислородом, так необходимым ему теперь, когда остальной его мир начинал блекнуть.

Он провел пальцами по столешнице комода, стоящего сбоку от него. Ни пылинки. Никаких следов липких детских пальцев. Анджела была безупречной женой, матерью и хозяйкой. Ее спальня была отражением жизни ее семьи. Стены здесь украшали фотографии. Вот фото ее свадьбы, невеста на них прижимается к обнимающему ее жениху, одетая в скромное платье, с волосами, уложенными в узел, с несколькими ниспадающими локонами. Обещание на брачную ночь, подумал Фергюс.

Несколько месяцев он терпеливо дожидался времени, когда мужа Анджелы не будет дома, и наконец ему повезло. Ее муж повел их детей – семилетнего мальчика и пятилетнюю девочку – в поход с ночевкой, чтобы насладиться идиллическим пейзажем в окрестностях Эдинбурга. Что ж, ему это пока невдомек, но этот опыт станет для мужчины хорошей практикой. Ведь теперь ему придется воспитывать своих детей в одиночку, если он не женится вторично. Но Фергюс не мог себе представить, как кто-то может попытаться заменить Анджелу. Ведь она – это все.

Каждое утро она отводила детей в школу, мальчик при этом мчался вперед, иногда на самокате, иногда нет, а девочка шагала, крепко держась за руку матери. Фергюсу нравилось наблюдать за этой троицей. На лице Анджелы неизменно играла улыбка, когда она бывала со своими детьми. Фергюс ни разу не видел ее усталой или сердитой. За многие часы его наблюдений Анджела ни разу не закатила глаза, ни разу не зевнула, ни разу не повысила голос на сына или дочку. По фотографиям, развешанным на стенах ее спальни, было видно, что Анджела принадлежит к тем женщинам, которые целиком отдаются материнству. Фергюс всматривался в эти фотографии в последний раз, стараясь запомнить каждую. Вот Анджела обнимает своего сына, сжимающего в руке какой-то спортивный кубок, а вот смеется, выпекая кексы вместе дочерью, женщина просто светится любовью. А вот они, всей семьей оседлав велосипеды, на минуту остановились, чтобы кто-нибудь из прохожих сфотографировал их, запечатлев счастливый момент.

Фергюс бывал в спальне Анджелы и прежде. Уносил с собой кусочки этого дома. Шелковую блузку, извлеченную из корзины для белья. Губную помаду из сумочки Анджелы. Обрезки накрашенных ногтей с пальцев на ее ногах, найденные в ее ванной. В его собственной ванной был целый уголок, посвященный Анджеле, имелось у него и соответствующее досье. Бумажное, а не цифровое. Фергюс был болен, но не глуп. Компьютер можно взломать. Информация, которую он собрал, была взята из реального мира. Даты рождения и выдачи свидетельства о браке были получены им в архиве. Он знал, где женщина делает покупки, какого врача посещает, кто ее подруги. И из сведений, старательно собранных им, Фергюс сложил точную картину ее жизни.

Мусорное ведро в кухне Анджелы являло собой постоянный источник полезной информации. Она редко покупала полуфабрикаты, предпочитая свежие овощи и фрукты. В доме не бывало иллюстрированных журналов, но изредка попадались газеты, которые всегда сдавались в переработку. Анджела любила мыло в брусках, а не жидкое, в дозаторах. И она принимала противозачаточные таблетки. Выброшенная упаковка от них тоже была включена в досье. Значит, она не планировала заводить еще детей. Она была удовлетворена.

Подойдя к кровати Анджелы, Фергюс вдохнул ее запах. Прежде чем лечь спать, она приняла ванну. К этому времени Фергюс уже давно находился в ее доме. Проще позволить ей проверить каждое окно и каждую дверь и поверить, что все, что могло бы причинить ей вред, находится за пределами ее жилища и не может ей угрожать. Пока женщина лежала в горячей ванне и пахнущая лавандой пена ласкала ее кожу, Фергюс задернул шторы на окнах и вынул ключи из замков на задней двери. Зачем рисковать? Если он спугнет Анджелу, если она застигнет его врасплох и бросится бежать, он не должен позволить ей выбраться из дома.

Когда все было готово, Фергюс уселся перед дверью ванной и стал слушать, как Анджела напевает себе под нос. Он представлял себе, как она трет светло-зеленой мочалкой свои руки, ноги, ложбинку между грудями, шею. Он ждал, пока женщина читала книгу, которую он заметил на ее кровати, где та лежала на свежевыстиранном полотенце вместе с ее халатом. Когда до Фергюса донесся шум каскадного душа, говоривший о том, что Анджела встала из ванны, он подошел к оконной нише и спрятался за шторы, стараясь беззвучно дышать и не двигаться. Окна спальни, находящейся на втором этаже дома, были открыты, чтобы впускать прохладный ночной воздух, и Фергюс планировал закрыть их после того, как женщина крепко заснет.

Ведь если она закричит, то ее крики могут достичь слуха соседей и всполошить их. Фергюс не мог этого допустить.

Теперь Анджела наконец была прямо перед ним. Фергюсу пришлось потратить столько усилий, приближая этот момент, что он почти хотел, чтобы тот длился бесконечно. Пока не посмотрел в зеркало. Висящее на задней стене спальни напротив окна, оно отражало хорошенькую головку Анджелы, лежащую на подушке, и его, стоящего над ней. И в то время, как ее волосы блестели, полные жизни, его собственные спутанные космы начинали преждевременно седеть и поредели куда больше, чем можно представить, если тебе всего-то под сорок. В просачивающемся сквозь шторы скудном свете уличного фонаря было видно, что голубые глаза мужчины стали какими-то водянистыми и их белки покрылись красными прожилками. Но нагляднее всего была его кожа. Восковая, землистая, с зеленцой, очень нездоровая.

Фергюс Эрисс умирал.

Сколько бы времени у него ни осталось, этого не хватит, чтобы достичь всего, чего он хотел. Когда-то Фергюс мечтал повидать свет. Когда ему было двадцать с небольшим, на стене его комнаты висела карта мира. Он собирался соскребать мелоподобную краску с определенного участка этой карты после каждой своей поездки. Благодаря школьной экскурсии во Францию парень смог впервые побывать за границами Соединенного Королевства, затем последовал холостяцкий уик-энд в Амстердаме, на который Фергюса пригласил один из его друзей. Ему всегда хотелось побывать в США. Поездить по Перу. И, наконец, увидеть Великую Китайскую стену. Но теперь ему приходилось исполнять все свои предсмертные желания, не выезжая из Шотландии. На этой стадии болезни даже отдаленные уголки страны были ему недоступны.

Его тело предало его. Врачи ничего не могли поделать, как бы они ни уверяли Фергюса в том, что он должен позволить им помочь ему. Он ощущал запах разложения своего собственного тела. Никакие травы, никакие пряности не могли замаскировать вкус смерти в его рту. Были страдания, было горе, затем наступали моменты просветления, когда он понимал, что смерть станет для него избавлением. Месяцы лечения в больнице – это не выход. Продлевать жизнь без оглядки на ее качество значит угасать, и не более того. Это не для Фергюса. Он хочет оставить след на земле, проложить дорогу в будущую жизнь. Но у него осталось так мало времени, а ему еще столько надо сделать. И начать с Анджелы.

Обойдя кровать и сняв ботинки, он осторожно опустился на матрас. На лице Анджелы промелькнула улыбка, когда его тело прижалось к ней сзади, словно фрагмент пазла, наконец-то помещенный на свое место. Она что-то пробормотала, когда Фергюс обвил рукой ее талию и, тихонько уткнувшись лицом в ее шею, вдохнул аромат ее шампуня. Она была такой теплой. Такой мягкой. Предназначенной для него.

Но тут Анджела проснулась, сделала вдох, такой резкий, что грудь Фергюса отделилась от ее спины, и каждый мускул в ее теле одеревенел. Но мужчина был готов к тому, что Анджела будет потрясена. Он крепче стиснул ее талию, снова прижав ее к себе, и, просунув другую руку под ее шею, зажал ей рот.

– Все хорошо, – прошептал он. – Анджела, ты должна довериться мне. Я здесь не затем, чтобы причинить тебе боль.

Анджела пыталась брыкаться, лягать его пятками по голеням, но простыня сковывала ее движения, и Фергюс своей правой ногой прижал обе ноги женщины к матрасу. Ее дыхание было теплым и влажным, Фергюс ощущал его на своей ладони, Анджела неистово, словно дикий зверек, мотала головой. Фергюс терпеливо ждал. Сюрпризов не будет. Он проигрывал этот сценарий в голове сотни, может быть, тысячи раз. В его кармане лежал носовой платок, пропитанный аккуратно отмеренной дозой хлороформа. Он хотел кое- что проделать с Анджелой, и для этого ему было нужно, чтобы она не сопротивлялась. Он хотел, чтобы она оставалась в идеальном состоянии.

– Не держи это в себе, – сказал Фергюс. – Я знаю, ты напугана и растеряна, но я выбрал именно тебя.

Анджела резко подалась вперед и укусила его за палец. Фергюс не хотел ослаблять хватку, но рука предала его. Его пальцы выпрямились, запястье дернулось назад, позволив Анджеле с силой ударить его головой в лицо. Ее затылок был настоящим оружием и смог расквасить нос нападавшего в области переносицы. Ее волосы на подушке окрасились его кровью. Фергюс ничего не видел, и у него ужасно болело лицо. Только его правая рука и правая нога по-прежнему слушались его и не давали его жертве сбежать.

 Анджела плюнула, и что-то теплое и мягкое упало в ладонь мужчины. Это кусочек плоти с его пальца, понял он, переворачивая Анджелу на спину и ложась на нее, прежде чем она попытается убежать.

– Все хорошо, просто дай мне помочь тебе, – пробормотал Фергюс.

Капли крови, стекающей с его лица, попали на лицо Анджелы. Она зарыдала.

– Я не сержусь, – успокоил женщину Фергюс. – Не плачь!

Правой рукой он достал из кармана платок, пропитанный хлороформом, а левой стиснул грудь Анджелы. Она тяжело дышала.

– Пожалуйста, не…

– Не причинять тебе боль? Зачем мне это? Ведь я единственный мужчина, который по-настоящему любит тебя, Анджела.

Фергюс прижал платок к ее носу и губам. Какой-то хлопковый поцелуй в темноте. Анджела дернулась под ним, и Фергюс представил себе другую кровать и женщину, обнимающую его.

Шея Анджелы выгнулась. Она отбивалась изо всех сил, но ее желание обрести свободу было не таким сильным, как желание Фергюса заставить ее уступить. Это отчаянное желание превратило его в великолепного зверя, обострив до предела все его чувства. Он чуял запах ее зубной пасты – так пахнет дикая мята. Блеск в ее глазах сулил Фергюсу такие сокровища, о которых он никогда и не мечтал.

Затем ему в голову полетела прикроватная лампа. Будь она включена, подумал Фергюс, она оставила бы за собой радужный свет. Хотя он и видел, что лампа летит в него, у него не было времени, чтобы избежать удара. Врезавшись в его скулу, керамическая подставка лампы раскололась на куски и поранила.

Анджела начала сопротивляться еще более неистово, пока Фергюс приходил в себя, чувствуя в носу и щеке резкую боль, превратившую его голову в подобие осиного гнезда. Главное сейчас – ни в коем случае не убирать платок с носа и рта жертвы, пока она не заснет, но рука Фергюса ослабела и дрожала, и вместо одной Анджелы он видел двух, причем размыто. Надо помочь руке, подумал Фергюс, и прижался к ней лбом, чтобы усилить нажим, на секунду закрыв глаза. Если он потеряет сознание, всему конец. Если Анджела вырвется, ему крышка. Все, чего он желает, пойдет прахом, все то ничтожное время, которое у него еще осталось, обратится в пыль.

Анджела била нападавшего кулаком. Надо суметь обуздать ее до тех пор, пока она не уступит.

Собрав последние силы, Фергюс приподнялся и резко навалился на грудную клетку жертвы. Свободной рукой он сжал запястье женщины, и ее ногти слабо царапнули костяшки его пальцев. Постель намокла, осознал Фергюс. Его колено стояло на теплом влажном пятне. Это было хорошо. Это был успех. Анджела расслабляется. Сдается. Голова насильника гудела, его одолевала тошнота. Фергюс отпустил ее запястье, чувствуя, как мир разбивается на пиксели и гаснет. Его тело покрывало женщину, как одеяло, его рука и, наконец, его голова оказались на лице несчастной. Фергюс больше не мог сопротивляться беспамятству, которое охватывало его.

Неужели смерть придет к нему так рано, намного раньше, чем он ожидал? Фергюс сделал глубокий вдох, изо всех сил цепляясь за боль, отчаянно желая остановить это мгновение, чтобы остаться с Анджелой, но голова у него сильно кружилась и он был не в состоянии даже рукой шевельнуть, он не смог бы это сделать даже ради спасения своей жизни.

Тело Анджелы под ним затряслось.

Однако он не мог с нее слезть.

Анджела делала судорожные вдохи, пока хлороформ творил свое волшебство.

Ее последний вздох был нечеловечески хриплым. Фергюсу так хотелось успокоить бедняжку, сказать, что ему жаль. Он столько всего хотел с ней сделать, но все пошло наперекосяк. Теперь ему придется начинать все сначала. И первым делом надо будет найти кого-то еще.

Глава 2

Ее любимым временем была ночь. Краски дня угасали, и в сером сумраке она наконец становилась равной тем, кто ее окружал. Конни Вулвайн вышла из величественного здания отеля «Балморал» и, перейдя через улицу, оказалась на Лит-Уок. Была полночь, однако мостовые Эдинбурга все еще излучали жар. Из пабов, имеющих лицензию на торговлю спиртным в ночное время, выходили люди, и женщина слышала нестройное пение и пьяный плач, доносящиеся из толп захмелевших гуляк. Захватив с собой только карточку-ключ от своего номера, лежащую сейчас в одном кармане ее джинсов, и мобильный телефон, засунутый в другой, Конни шла мимо толп, радуясь тому, что может наконец-то размять ноги после долгого перелета и насладиться чувством освобождения, которое, как она знала, придет к ней, когда она затеряется в чужом городе.

Это была ее первая поездка в Шотландию, занявшая шесть с лишним часов. Здания вокруг были насквозь проникнуты историей, и их архитектура была настолько совершенна, что можно было подумать, будто они созданы ее воображением. Свет, падающий с дома, бросал движущиеся блики на улицы, запруженные людьми. Ни дать ни взять суп из человеческих тел, который немного напоминает Бостон, Массачусетс. Свернув налево, на Юнион-стрит, Конни подивилась тому, как же в этом городе безопасно. И каждый, кто здесь живет, имеет массу возможностей для установления связей с другими людьми. Центр Эдинбурга напоминает человеческое тело, каждая улица в нем – это кровеносный сосуд, и здесь так мало чисто деловых или торговых районов. В этом городе можно жить, а не просто существовать.

Ход мыслей Конни прервал свист, и она повернулась к наглецу, издавшему его и, надо думать, воображающему, что женщина должна быть польщена его интересом. Когда Конни встретилась с этим нахалом взглядом, ее окружило несколько мужчин. Ей в нос ударил запах перегара от пива и дешевого крепкого пойла, недавно выпитого этими парнями двадцати с небольшим лет, которые явно пребывали в пьяном угаре.

– Ты тут одна, детка? – поинтересовался тот из них, который свистел.

Выговор у парня был английский, а не шотландский. Конни провела достаточно времени в Лондоне, чтобы узнать говор, характерный для Ист-Энда.

– Я иду на встречу. Дайте пройти, – ответила она, стараясь говорить небрежно, но холодным тоном, и попыталась сделать шаг вперед.

– А, так ты американка. Ясное дело, раз у тебя такая попка. В наших местах нечасто увидишь такую тугую попку.

Наглый парень неуклюже подался вперед, и Конни, отступив в сторону, попыталась втиснуть свое плечо между двумя его дружками, чтобы избавиться от их компании.

– Не будь стервой. Мы хотели просто пошутить, – усмехнулся один из них.

Конни раздраженно закатила глаза и пошла дальше.

– Тупая корова! Вообще не понимает шуток, – не унимался парень, не дождавшись ответа.

Продолжая смотреть прямо перед собой, Конни продолжала идти, не замедляя и не ускоряя шаг.

– Думаешь, ты лучше нас, да?

Ладонь парня легла на правую ягодицу женщины, но оставалась там не более секунды – Конни стиснула запястье наглеца, быстро развернулась и с силой вонзила ноготь большого пальца в лунку в основании ногтя его указательного пальца. И отпустила, когда парень истошно взвыл и отскочил назад, держась за свою руку.

– Черт, она стрельнула в меня электрошокером или чем-то вроде того.

Парень прижимал руку к животу, и из глаз его текли слезы.

Конни повернулась к нему, полная решимости:

– Боль уже прошла. Она чувствуется только при нажатии. Ты напал на меня, и я имела полное право защищаться. Я пойду дальше, и вы не должны идти за мной. Я легко выхожу из себя, когда кто-то касается меня. И в следующий раз травма не будет такой легкой.

Парни переминались с ноги на ногу, бормотали ругательства, но ни один из них не проявлял готовности попытаться атаковать женщину. Конни кивнула, повернулась и продолжила свой путь в сторону Гэйфилд-стрит. У нее была назначена встреча с одним человеком в садах на площади Гэйфилд-сквер, и ей не хотелось заставлять его ждать.

Конни шла своим обычным шагом. Нельзя бежать. Нельзя выказывать страх, это всегда является ошибкой. Похотливые мужчины похожи на пум – это Конни объяснили на занятиях по самообороне, которые она добросовестно посещала, когда ей было чуть за двадцать. Пуму можно заставить поверить в то, что ей не удастся сделать тебя своим обедом, для этого нужно просто придать себе грозный вид и, пристально глядя ей в глаза, заставить ее стушеваться. Достаточно отвернуться, броситься бежать, проявить страх, и пума сожрет тебя. Впрочем, обычные мужчины, действующие под влиянием тестостерона, редко страшили Конни. Пьяные идиоты полагаются на силу своих кулаков. То ли дело холодная выдержка – совладать с таким противником намного труднее.

Конни повернула за угол и убедилась, что слово «сады» едва ли применимо к Гэйфилд-сквер. Трава увяла из-за долго державшейся необычной жары. Здесь имелась пара сиротливо стоящих скамеек, и на краю участка флоры, сохраненной в этих каменных джунглях, росли деревья, но этим все и исчерпывалось. Вокруг были припаркованы машины, и каждый квадратный ярд отлично просматривался из окон окружающих зданий. Тут не расслабишься, лежа с книгой на одеяле, не устроишь пикник в компании подруги, это одно из тех мест, где не хочется задержаться и понюхать розы.

– Вы кого-то ждете? – спросил незнакомый мужчина.

Он стоял недалеко и был выше Конни на целую голову, так что росту в нем было намного больше шести футов.

– Вы знали, что это я, или вы по ночам просто наудачу подходите к женщинам и задаете им этот вопрос, напрашиваясь на неприятности?

– Да, глупо получилось. Мне следовало просто представиться. Но я предположил…

– Ничего. – Конни протянула руку для пожатия. – Вы инспектор уголовной полиции Барда, не так ли?

На вид мужчине было под пятьдесят, у него были кудрявые темно-русые волосы, широкие плечи, и, судя по его телосложению, в прошлом он был спортсменом, однако в последнее время начал терять вкус к физическим нагрузкам.

– Точно. – Инспектор с воодушевлением пожал руку женщине. – А вы доктор Вулвайн?

– Конни, – сказала она. – Пойдемте.

Отпустив руку инспектора, Конни сошла с травы и зашагала по улице, глядя на здания, мимо которых они шли.

– Похоже, с видеонаблюдением здесь не очень, несмотря на все эти постройки. У полиции есть хоть что-нибудь?

– Полезного мало. Двадцатого августа солнце зашло в восемь тридцать восемь. Элспит Данвуди пропала в районе девяти тридцати. Видели, как она вошла в эти сады с другой улицы в пять минут десятого, затем камера зафиксировала ее машину через две улицы отсюда в девять двадцать четыре. И все. Большая часть видеокамер направлена на двери и тротуары. Есть один кадр, на котором жертва на заднем плане садится в свою машину, но нет ни одного, где она была бы запечатлена крупным планом.

– А вы видели эту видеосъемку? – спросила Конни, стоя на одном из парковочных мест и фотографируя на свой телефон все, что ее окружало.

– Пока нет. Я прибыл сюда из Лондона только во второй половине дня. Я связался с отделом расследований особо важных дел, просмотрел дело, затем поехал в отель и, наконец, сюда. Приношу свои извинения, мне надо было первым делом изучить данные с видеокамер. Это мое упущение.

– Вам нет нужды извиняться передо мной. Я всего лишь привлеченный эксперт. Я вообще не очень-то понимаю, что я делаю здесь на данном этапе. Это не похоже на мои обычные дела. Встаньте здесь, рядом со мной. Я хочу выяснить, за какими из этих окон находятся квартиры, а за какими офисы.

– Хм… – пробормотал Барда. – Может быть, нам стоило бы подождать до утра для такого рода…

– Нет, – возразила Конни. – А теперь посмотрите по сторонам и сообщите мне, какую долю тут составят те окна, на которых жильцы раздвинут шторы.

– Простите, но что именно вы собираетесь сде…

Полночный воздух разорвал истошный вопль Конни, проникший сквозь самое надежное двойное остекление и сквозь самые плотные шторы.

– Раз, два, три, четыре… Поехали, – пробормотала Конни, когда в окно выглянул первый наблюдатель.

Затем во многих квартирах начали зажигать свет, открывать окна.

– Кто-нибудь позвонит в полицию, – тихо заметил Барда.

– Вот и хорошо. Я хочу точно знать, сколько времени должно пройти, чтобы последовала реакция, если здесь что-то происходит.

Открылась дверь, и на тротуар вышел мужчина в халате из шотландки. Конни не смогла сдержать улыбку.

– Вам нужна помощь? Этот малый к вам пристает?

– Спасибо за то, что вы решили помочь. Но он полицейский, так что нет, все хорошо.

– Что ж, в таком случае вы разбудили всех, кто здесь живет, не имея для этого никаких причин. Может, вы потрудитесь объясниться?

Мужчина излучал ту уверенность в себе, которая бывает свойственна только по-настоящему богатым людям, и говорил громким голосом, призванным продемонстрировать превосходство.

Конни рассеянно взъерошила пальцами волосы, затем сунула руки в карманы и подошла к мужчине поближе:

– Вы были дома вечером двадцатого августа между девятью и девятью тридцатью? – спросила она, пропустив его требование объясниться мимо ушей.

– Думаю, да. Я редко куда-то хожу по вечерам, но, по-моему, ваш вопрос вряд ли уместен.

– В тот вечер вы не слышали криков? Не было ли чего-то такого, что заставило вас посмотреть в окно или встревожиться? Возможно, на следующий день ваши соседи рассказывали вам о каких-то происшествиях?

– Нет, ничего такого. По большей части на нашей площади не шумно, тем более по вечерам, когда много машин покидает город. – Мужчина резко затянул пояс своего халата и пригладил волосы. – Мне надо идти. – И он обвел взглядом соседние окна, во многих из которых теперь виднелись лица, выражающие любопытство.

– Разумеется, – ответила Конни. – Спасибо за помощь.

Барда смотрел на нее во все глаза в то время, когда мужчина, высоко держа голову, прошествовал обратно в свой дом. Конни улыбнулась, глядя ему вслед. Ничего себе халат!

– У вас тоже есть такой? – спросила она Барду, чуть приподняв уголки рта.

– Э-э… думаю, да. Могу ли я спросить…

– Можете, – перебила его Конни. – Но, пожалуйста, перестаньте спрашивать у меня разрешения что-то спросить, просто спрашивайте сразу. Так мы теряем время. Не буду же я говорить вам «нет».

У Барды зазвонил телефон.

– Да, – сказал он. – Нет, не надо никого присылать. Мы находимся как раз на месте. Нет, никаких происшествий. Лады.

– Лады? – Конни рассмеялась. – Ничего себе, можно подумать, что я снимаюсь в «Аббатстве Даунтон». В какой школе вы учились? В Итоне?

Даже при здешнем скудном освещении было видно, что щеки Барды залила краска.

– Ого, вы и в самом деле учились в этой школе! – воскликнула Конни. – Надо же, а я думала, что Итон предназначен исключительно для особ королевской крови.

– Это всего лишь распространенный миф, – пробормотал Барда. – Здесь за нами наверняка все еще наблюдают, так что нам, вероятно, лучше переместиться подальше от любопытных глаз.

– Вероятно, – согласилась Конни, стараясь имитировать британский акцент и глядя на смотрящих в окна зевак. – Элспит не похитили отсюда против ее желания. Она поехала добровольно. Это престижный жилой район, где жители реагируют на шум, так что шумят здесь нечасто. Если ты завопишь в Нью-Йорке, люди просто-напросто сделают звук на своих телевизорах погромче. А здесь жители готовы активно реагировать на происходящее. Сколько пар глаз воззрилось на нас? Двадцать? Или даже тридцать? В девять тридцать вечера кто-нибудь непременно выглянул бы в окно, к тому же Элспит наверняка бы кричала куда громче и дольше, чем я, если бы ее кто-то похищал.

– И все же она пропала, – заметил Барда.

Конни сложила руки на груди и прислонилась к фонарному столбу, обратив лицо к звездам:

– Люди пропадают каждый день. Кто-то не выдерживает стресса на работе, кто-то узнает, что у него неизлечимая болезнь. Кто-то смотрит на себя в зеркало и вдруг решает, что он ненавидит себя. Я могла бы назвать вам тысячу причин. Пусть мне пока не известно, почему пропала Элспит, но я могу с уверенностью сказать, что никто не принуждал ее сесть в машину против ее воли.

– Это потому, что она не кричала? – спросил Барда. – К ее горлу могли приставить нож, к ее спине могли приставить пистолет. Молчание – это необязательно знак согласия.

– Верно, – согласилась Конни. – Но современные СМИ научили нас кое-чему и изменили наше поведение. Женщины в наши дни очень хорошо понимают, что, сев в машину к тому, кто на тебя напал, ты окончательно утрачиваешь контроль. После этого он, скорее всего, тебя изнасилует, а возможно, и убьет. И большинство женщин скорее рискнут получить удар ножом или пулю, чем сядут в машину, ведь они осознают, что, вероятнее всего, эта поездка станет для них последней.

– А что, если похититель угрожал ее детям? Это совсем не трудно – достаточно назвать их имена, сказать, сколько им лет, какой у них домашний адрес и, возможно, в какой школе они учатся. Какая мать не уступила бы похитителю, чтобы защитить своих отпрысков?

– Отпрысков?

– Детей, – сказал Барда.

– Я знаю, что значит это слово. Просто оно звучит как-то старомодно. Но я согласна, это куда более эффективный способ заставить женщину подчиниться. В таком случае похититель, по-видимому, уже следил за Элспит в течение какого-то времени. Если бы на ее месте была я, я бы постаралась оставить след – уронила бы сумочку, часы или кольцо, споткнулась бы, чтобы расшибить колено и оставить на земле капли крови. Все что угодно, чтобы показать, что я была здесь, а теперь меня похитили и мне грозит опасность. Полагаю, этот район был обследован криминалистами?

– Насколько мне известно, да. Ничего не нашли, – ответил Барда. – А какую версию предложили бы вы?

– Я считаю, что для ловли мух лучше использовать не уксус, а мед. Зачем угрожать женщине и пугать ее, если можно представить дело так, что она поверит в вашу респектабельность? Липовое удостоверение личности раздобыть нетрудно, так что можно притвориться полицейским. И сказать жертве, например, что произошел несчастный случай и ей надо проехать на место происшествия. Вывезти ее из города и завезти в какой-нибудь глухой тупик. А дальше все уже просто.

– Машину так и не нашли, – заметил Барда.

– Пока. Скажите мне вот что – чем мы вообще тут занимаемся?

Барда улыбнулся и пожал плечами:

– Тем, чем полиция занимается всегда.

– Я психолог-криминалист. Я помогаю составлять профили серийных убийц. Однако меня привлекли к работе над этим делом и платят мне из денег налогоплательщиков. А вас выдернули из Лондона.

– Местный эдинбургский отдел особо важных расследований зашивается. Одни его сотрудники откомандированы на работу с Интерполом, другие болеют. Им нужна была помощь. Так что здесь нет никаких тайн.

– Вот только это не убийство. Это исчезновение без признаков преступного умысла или борьбы. Бросьте, вы знаете больше, чем говорите. Выкладывайте.

– Как вы узнали?

– Вы пожали плечами. А пожатие плеч – это наигрыш, это редко бывает непроизвольным в отличие, например, от округлившихся глаз, когда вы поражены. Вы пытались изобразить безразличие и уйти от ответа. Это и выдало вас.

Барда вздохнул:

– Мне сказали, что эта женщина – невестка одной важной шишки.

– Кто он – бизнесмен, знаменитость или политик?

– А разве это важно?

– Да, если вы хотите иметь точный психологический профиль того, кто похитил Элспит. Если у преступника были политические мотивы, то это один тип личности; если финансовые, то другой. Если свекр жертвы занимает видное положение в законодательном органе или в органах охраны правопорядка, это может быть месть. Я могла бы перечислять до бесконечности, но будет быстрее просто сказать, что да, это важно.

– Ее свекр – глава транснациональной IT-компании, известный своей филантропией и имеющий столько политических связей, что и не перечесть… и я понимаю, что вы имеете в виду.

– Но каким-то образом все до сих пор остается шито-крыто. Нет даже намека на утечку в СМИ.

– Полагаю, это потому, что все считают случившееся попыткой вымогательства и уверены, что в случае утечки информации Элспит могут убить. Я не меньше вашего удивился тому, что со мной будет работать профайлер. Что же до траты денег налогоплательщиков, то я уверен, что взносы, сделанные свекром несчастной женщины, значительно перевешивают любые затраты, которые может понести казна, зато при таком раскладе в нашем распоряжении имеются все возможности полиции.

– Понятно, – пробормотала Конни, подойдя к инспектору ближе и понизив голос. – Но вы же понимаете, я не могу составить психологический профиль, если человек вообще не существует. Насколько я могу судить, у Элспит была весьма напряженная жизнь. Устав от такой жизни, человек может просто сесть на поезд, затем поехать автостопом и, наконец, затеряться совсем.

– Вы думаете, она хотела исчезнуть? – спросил Барда.

– Я психолог-криминалист, а не ясновидящая. Чтобы помочь в расследовании, завтра мне надо будет встретиться с членами ее семьи. Вы можете это устроить?

– Само собой, но надо подождать до утра. – Барда посмотрел на часы. – Сейчас уже слишком поздно кому-то звонить. Я арендовал машину и, если вы хотите, могу отвезти вас в ваш отель.

– Да, это бы не помешало. Спасибо.

– Не за что. Но выбор автомобилей у них был невелик, так что мне пришлось взять ярко-желтого уродца, который припаркован сейчас вон там. – Инспектор махнул рукой в сторону противоположного края площади.

Конни уставилась на него.

– Значит, вас не предупредили? – спросила она.

Барда недоуменно сдвинул брови.

– Я ахромат, у меня цветовая слепота. Когда мне было восемнадцать лет, я получила черепно-мозговую травму с кровоизлиянием в мозг. После того как гематому удалили, мое зрение стало черно-белым – я вижу только черное, белое и серое различной интенсивности. Так что боюсь, когда речь будет заходить о цветах, вам придется описывать все более подробно.

– Вы совсем не различаете цвета?

– Я помню цвета, но не в отвлеченном плане. Я могу связывать цвета с теми или иными предметами, местами, иногда даже эмоциями. Вы привыкнете.

– А вы привыкли?

Конни помолчала.

– Мне проще читать выражения лиц. С ландшафтами бывает сложнее, закаты разочаровывают меня, и я могу надевать вещи несочетающихся цветов. Вот и все.

– Сомневаюсь, – усмехнулся Барда. – Лично я не могу представить себе мир, в котором отсутствуют цвета.

– В моем мире присутствуют цвета, – тихо поправила его Конни. – Просто мне приходится мысленно дорисовывать их. Вы бы удивились, если бы узнали, насколько больше всего ты можешь заметить, если прилагать такие усилия.

– Поэтому вы и стали профайлером? Из-за того, как вы видите мир?

Барда направил брелок на ряд припаркованных машин, и у одной из них мигнули фары.

– Нет, – ответила Конни, подходя к пассажирской двери. – Я стала профайлером, чтобы выжить.

Глава 3

Брошенный вишневый «БМВ» стоял на широкой подъездной дороге. Конни повернулась к нему спиной и, уперев руки в бока, смотрела на полицейских, которые первыми прибыли на место.

– Вспомните все свои действия, – велела она им. – Я говорю это каждому из вас. С того момента, когда вы заехали сюда и увидели машину Элспит, до той минуты, когда вы вышли из своих машин и подошли к ней. Через какое окно вы заглянули внутрь? Какой из дверей каждый из вас касался? Вспомните все, что вы видели.

– Не сочтите за неуважение, мэм, но я не понимаю, как это могло бы вам помочь, даже если мы сможем вспомнить… – заметил один из тех сотрудников полиции Шотландии, которые были посмелее.

– Только попробуйте еще раз назвать меня «мэм»!

– Здесь такое обращение свидетельствует об уважении, – вмешался в разговор Барда.

– В Америке, когда полицейский называет тебя «мэм», он либо собирается тебя арестовать, либо хочет, чтобы ты заткнулась и не мешала. Полагаю, тут имеет место второе. Так что слушайте сюда и напрягите извилины. Все ли двери были закрыты, когда вы подошли?

Последовали неопределенные кивки.

– Потому что, если они не были закрыты, это говорит о том, что женщина выходила из машины второпях или что кто-то застиг ее врасплох.

– Э-э… возможно, водительская дверь была малость приоткрыта, – запинаясь, сказал один из полицейских. – Я взялся за ручку, чтобы открыть ее, и я не уверен, что она была закрыта как положено.

– Отлично, именно эта деталь и была нам нужна.

Реплика Барды отвлекла внимание от вздоха Конни.

– А ключи? – продолжила она.

– Они оставались в замке зажигания, мэм. То есть мисс. Мы их не трогали.

– С соседями уже поговорили, – пояснил Барда. – Похоже, эта машина находится здесь какое-то время, хотя никто не смог сказать, когда именно она тут появилась.

– А чей это дом? – спросила Конни.

– Тут живет лучшая подруга Элспит Данвуди. Она и ее семья сейчас совершают круиз по Карибскому морю, и она понятия не имеет, почему машина Элспит могла оказаться у ее дома. В течение двух-трех недель, предшествующих исчезновению Элспит, никто из этого семейства не общался с ней.

– А об их дружбе знали все или это было известно только узкому кругу? – поинтересовалась Конни.

– А что, это имеет значение? – Барда явно был озадачен.

– С некоторыми из своих лучших друзей человек может просто время от времени говорить по телефону, редко видя их вживую, поскольку узы между ними так крепки, что редкость встреч не мешает дружбе. О таких друзьях может знать только кто-то из твоего ближнего круга. Но если эта ее лучшая подруга из числа тех, с кем Элспит часто проводила время, выходя в свет, то это могли заметить. Тогда было бы нетрудно выяснить этот адрес и придумать какой-нибудь предлог, чтобы заманить Элспит сюда.

– Проверьте это немедленно, – приказал Барда патрульным.

Они поспешили прочь, явно испытывая облегчение оттого, что можно удалиться.

– Дом тщательно обыскали, там никого нет. Мобильного телефона Элспит в машине нет, но там находится ее сумка, – сообщил Барда.

– Значит, она не имела при себе ни ключей, ни сумки. И из гардероба Элспит не пропала никакая одежда, а ее муж и дети сходят с ума от неподдельной тревоги. Ничего хорошего это нам не сулит.

– При всем моем уважении не надо быть психологом-криминалистом, чтобы прийти к такому выводу, – хмыкнул Барда.

– Почему люди так говорят? – задумчиво проговорила Конни, обходя вокруг машины и шаря по ней глазами. – «При всем моем уважении». Эта фраза всегда предваряет какое-нибудь оскорбление. Хотя и завуалированное.

– Простите. Я не хотел вас оскорбить. Просто такой вывод казался очевидным.

– В вас слишком глубоко сидит стремление чуть что извиняться. Право же, вам нужно избавиться от этой привычки. – Конни опустилась на колени возле пассажирской двери и всмотрелась. – Тут что-то есть. Скажите мне, что вы видите.

Барда встал рядом с ней и тоже уставился на самый низ двери.

– Это небольшая капля жидкости красного цвета, которая засохла. Но это же красное на красном. Каким образом вы смогли увидеть ее, если не различаете цвета?

– Вообще-то для меня это легче, чем для вас. Ваш мозг вводит вас в заблуждение. Вы видите красное пятнышко на красном фоне, и вам трудно их различить. А мой мозг имеет дело только с тонами. Капля жидкости на красной краске кажется более темной. Впрочем, на этом польза от моего дальтонизма заканчивается, поскольку я понятия не имею, что это может быть за жидкость – кровь, машинное масло или горчица. – Конни достала свой мобильник и сделала фотографию. – Нам же пришлют фотографии места преступления, не так ли?

– Да, – кивнул инспектор. – Полагаю, если это кровь Элспит, то либо последует звонок с требованием о выкупе, либо нам надо начинать искать ее труп?

– Пока данных недостаточно, чтобы делать такой вывод, даже если окажется, что это кровь, – сказала Конни. – Пока не сообщайте об этом мужу Элспит, но отправьте эту каплю в криминалистическую лабораторию на анализ ДНК. И это надо сделать так быстро, как только возможно.

– Согласен. Я прослежу за этим лично. Думаю, завтра результат анализа ДНК будет уже готов, если я сделаю пару звонков.

– Это впечатляет. В каком именно отделе полиции вы работали в Лондоне?

– В отделе специальных расследований. Я несколько лет проработал в подразделении, занимавшемся похищением людей. Подозреваю, что начальство было радо сплавить меня сюда. Я не очень-то вписываюсь в их структуру, поскольку не соответствую новому типу сотрудников отдела специальных расследований – типу крутого, слегка небритого альфа-самца, проводящего три часа в день в тренажерном зале.

– А что, в этом отделе нет женщин? – спросила Конни.

– Боюсь, они тоже куда большие альфа-самцы, чем я. – Барда улыбнулся.

– Вообще-то недавние исследования показали, что принадлежность к альфа-самцам часто только мешает, когда речь заходит о назначении на высокие должности или о долгосрочных отношениях между партнерами. Руководство компаний предпочитает тех, кто спокоен, дипломатичен и обладает аналитическим умом, а в отношениях сейчас приветствуются постоянство, чувство юмора и теплота.

– Сэр! – донесся крик из кустов, растущих на краю подъездной дороги.

Конни и Барда подошли к полицейскому, который их позвал, и остановились на некотором отдалении, чтобы не нарушить сохранность следов преступления.

– Что там у вас? – спросил Барда.

– Кроссовка, левая. Она точно женская и соответствует описанию, которое предоставил муж пропавшей.

Женщина-полицейский подняла руку в перчатке, держа светлую кроссовку, почти не имеющую износа. Она довольно новая, решила Конни, и недолго лежала на земле.

– На ней есть следы крови? – спросила она инспектора, который подошел поближе, чтобы рассмотреть находку.

– Видимых нет. Вы не могли бы показать, где именно вы ее нашли? – обратился Барда к женщине-полицейскому.

Женщина-полицейский показала пальцем на место, находящееся примерно в метре от ее ног. От края кустов до него было метра два.

– Либо кроссовка слетела с ноги пропавшей, когда она отбивалась, либо ей хватило присутствия духа оставить нам знак, говорящий о том, что ее увезли против ее воли, и она забросила ее сюда. Тот, кто напал на Элспит, не мог выпустить ее из виду и не хотел рисковать и терять время, отыскивая эту кроссовку, – сказала Конни.

– Тогда нам нужно засесть в доме ее мужа и ждать звонка с требованием о выкупе, – быстро заключил Барда.

– Это если Элспит повезло. Все зависит от того, чего хочет похититель от своей жертвы. Вы отвезете меня в отель? Мне надо сделать заметки.

– Сейчас? Разве мы не поедем к семье Элспит, а затем в полицейский участок, чтобы провести совещание? Я обычно оставляю написание заметок на вечер.

– Вы полицейский, инспектор Барда. Вы следуете процедуре, проводите совещания, изучаете зацепки. Моя же работа не такова.

Конни подошла к пассажирской двери машины Барды, открыла ее, села, застегнула ремень безопасности и проверила его замок, резко потянув его.

Барда уселся рядом:

– Просто я думал, что вы захотите участвовать во всем. Чтобы ничего не пропустить, ведь чем больше информации – тем лучше.

– Я здесь для того, чтобы составить портрет того человека, который в настоящее время удерживает Элспит. Я предполагаю, что это мужчина, но, возможно, за этим похищением стоит женщина, если речь идет о вымогательстве, мести или попытке отвлечь внимание от преступления другого рода. Если учесть родственные связи Элспит, то это может быть все что угодно – от мошенничества со страховкой до каких-то корпоративных разборок. Моя работа обычно намного проще вашей. Когда у вас имеется череда трупов, то вы рассматриваете такие вещи, как почерк преступника, элементы сходства между его жертвами или какое-то ситуативное сходство. Я не могу позволить себе отвлекаться на соблюдение полицейских процедур и ваши служебные дрязги. Можно сказать, что я метаю дартс в профайлинговую мишень практически с завязанными глазами. Так что я должна возвратиться к тому, с чего все началось, и постараться честно отработать те деньги, которые мне платят. В том хаосе, который чаще всего царит в полицейском участке, это невозможно. Так что вам придется выполнять для меня функции фильтра.

Барда тронулся с места, благодарно помахав полицейским в форме, которые посторонились, чтобы дать ему проехать.

– Мне сказали, что вы много работали с ФБР. А почему вы не стали агентом? – спросил инспектор.

– Я мечтала служить в ФБР. – Конни смотрела в окно на проносящиеся мимо обочины, поросшие вереском, на кусты дрока. – Мой дальтонизм не позволил мне стать агентом, поэтому я выбрала профессию, дававшую мне возможность работать со штатными профайлерами Бюро.

– Каких вещей вам недостает? – спросил Барда.

Конни посмотрела на лицо инспектора. Вопрос был сформулирован нечетко, но по выражению нежности на лице мужчины было понятно, что он имеет в виду. Конни решила смягчить свой обычный резкий тон, осознавая, что ее манера держаться граничит с холодностью. Это было связано с издержками профессии, такой имидж был ей необходим, чтобы противостоять как ведомственному недоверию к специалистам-женщинам, так и тенденции смотреть на нее свысока, которая проявлялась, когда люди узнавали, что она «слабовидящая». Мужчина, который назвал так Конни, убрался из ее комнаты вскоре после того, как она ответила ему, и его больше никогда не видели среди участников тех рабочих групп, в которые входила она.

– В основном самых обыкновенных, – ответила Конни. – Мигающих рождественских гирлянд, морских волн, когда начинает подниматься ветер. Когда-то я могла часами сидеть на заднем крыльце дома моих родителей, глядя на море. Теперь же я не могу им любоваться.

Она на минуту замолкла, думая над вопросом своего спутника. Барда тоже молчал, хотя на его месте большинство мужчин сочли бы, что надо заполнить паузу. Его способность молчать, когда нужно, вызывала у Конни уважение. По ее мнению, мужчин следовало оценивать именно по таким мелким, но чертовски важным деталям.

– Сверкания рубина. Бесконечного разнообразия оттенков зеленого на одном и том же дереве. Снимков Земли из космоса, на которых видно, как прекрасна наша планета. Когда я была ребенком, мои родители как-то свозили меня в Большой каньон. Мне тогда было, наверное, лет десять, и мне подарили мой самый первый фотоаппарат. Я тогда мнила себя фотохудожником и делала только черно-белые снимки. Мои родители взяли тот из них, который нравился мне больше всего, увеличили его, вставили в рамку и повесили в моей комнате. И пока я взрослела, я засыпала, глядя на это фото. И, боже мой, как же я жалею о том, что сделала его нецветным. Ведь это мое единственное воспоминание о Большом каньоне. Это чертово черно-белое фото. Большой каньон – это одно из самых красивых мест на Земле, а я не помню, как он выглядит в цвете. Это парадокс, достойный отражения в каком-нибудь стихотворении, вы не находите?

– А мне бы недоставало блеска шерсти моего рыжего сеттера, когда на него падает свет, – отозвался Барда.

Конни рассмеялась:

– Великолепный образ. А как его зовут?

– Таппервер. Кличку ему выбрала наша четырехлетняя дочь – мы позволили ей это сделать это, и это была ошибка. Тогда название этого магазина посуды было ее любимым словом. Но обещание есть обещание. Чем больше мы уговаривали дочку выбрать какую-нибудь другую кличку, более подходящую для собаки, тем больше она упрямилась.

– О боже, значит, вам приходится гоняться за рыжим сеттером по парку, крича «Таппервер»? Никогда не слышала ничего более занятного.

– Сейчас мне удается бывать дома и видеть пса и моих детей не так часто, как хотелось бы. – Голос Барды зазвучал тише.

– Почему?

– Ну, сами понимаете, такова жизнь.

– Вздор! Жизнь может помешать тебе поиграть в гольф, или навестить твою родню со стороны супруга, или сходить к хиропрактику, но твоя семья – это и есть твоя жизнь. Что может мешать общению с ней?

Инспектор пожал плечами:

– У моей жены сейчас роман. Она честно мне все рассказала. Не делала никаких попыток скрыть от меня свою связь, за что я ей благодарен. Я рассудил, что будет легче не докучать ей моим присутствием, пока она пытается уразуметь, чего хочет.

Конни и глазом не моргнула:

– Вы все еще любите ее?

– Думаю, да.

– А вам известно, с кем у нее роман?

– Да, с одним из сотрудников отдела специальных расследований. Так что ситуация довольно щекотливая. Возможно, именно поэтому все и были так рады, когда меня спровадили сюда.

– Черт возьми, Барда! – Конни присвистнула. – А вы, случайно, не прячете гнев за своим безупречным поведением?

– Никакого гнева. По-видимому, я не удовлетворял потребности жены, она ясно давала мне это понять, так что чего еще я мог ожидать? Я должен признать, что часть вины лежит и на мне.

– С такими вещами надо быть осторожным, – заметила Конни. – Беря на себя вину за решения другого человека, ты позволяешь ему оправдать свое отклонение от норм морали, причем без всяких сдержек и противовесов. Вы хотите вот так просто отпустить жене все ее грехи?

– Вы не знаете ее и не знаете меня.

Конни посмотрела на инспектора. Его шея была напряжена, руки крепко стискивали руль.

– Простите, это было грубо. Я вообще-то никогда не бываю грубым. Надеюсь, вы сможете…

– Перестаньте, – перебила инспектора Конни; она говорила так тихо, что ее голос едва-едва перекрывал гудение двигателя. – Это я должна просить у вас прощения. Давайте на сегодня покончим с признаниями личного плана, хорошо?

У Барды зазвонил телефон. Он включил громкую связь.

– Сэр, нас донимают СМИ с просьбой дать комментарий. Не знаю, как утекла информация, но они знают о нашей пропавшей женщине, и им известно, кто она и кто ее родные.

– Черт! – пробормотала Конни.

– И мужу Элспит только что позвонили и потребовали пять миллионов купюрами по пятьдесят фунтов. У нас есть сорок восемь часов. На записи слышен голос Элспит Данвуди, говорящий: «Пожалуйста, помогите». Уже подтверждено, что голос принадлежит ей. Ее свекор был поставлен в известность. Мы работаем над тем, чтобы проследить, откуда был произведен звонок, и держим под контролем выплату выкупа.

– Отлично, – сказал Барда, отключившись. – Что ж, значит, вам не придется напрягаться. Похоже, у нас уже есть все, что нам необходимо.

– За исключением Элспит, – пробормотала Конни. – Какова ваша статистика касательно случаев похищения, схожих с этим? Каковы шансы вернуть ее живой?

– В среднем в Соединенном Королевстве регистрируется от пятидесяти до восьмидесяти случаев похищения людей в год. В большинстве полиции удается найти людей живыми.

– А сколько бывает неудач?

– Немного. В основном жертвы похищений погибают, когда мы выходим на похитителя. Он начинает паниковать и решает, что будет проще не оставлять свидетеля, который мог бы его опознать.

– Бедная Элспит, – вздохнула Конни. – Надеюсь, она этого не знает.

– Мы сделаем все, что в наших силах, – сказал Барда. – То, что похититель связался с ее мужем, это хороший знак. Я настроен оптимистично и надеюсь, что мы вернем ее родным целой и невредимой.

– Я рада, что вы настроены оптимистично, но очень сомневаюсь, что так же настроена и Элспит, где бы она сейчас ни была.

Глава 4

– Выходи за меня замуж, – сказал мужчина.

Элспит Данвуди изо всех сил старалась сдержать рвоту. Еда, которой он кормил ее, была несвежей. Ее организм все никак не мог избавиться от химикатов, с помощью которых похититель усыпил ее на подъездной дороге, ведущей к дому ее подруги. С тех пор Элспит переходила из одной фазы кошмара в другую, и каждая из них проезжалась по ней, как скорый поезд, мчащийся на всех парах. Сейчас женщина переживала фазу оцепенения и тошноты. По какой-то причине ее разум отказывался постигать то, что перед ней, опустившись на одно колено, стоял незнакомый мужчина и протягивал ей коробочку с кольцом. Элспит отвернулась и сотряслась от рвотного позыва, чуть было не выблевав ломтик сыра и несколько сухих крекеров, из которых состоял ее обед. Мужчина, похоже, этого даже не заметил.

– Выходи за меня замуж, – повторил он.

Элспит вгляделась в кольцо. Его золотой ободок потускнел, камень потерял блеск и казался серым и сиротливо зажатым в худосочных золотых лапках.

Она подняла руку и пошевелила пальцами, показывая мужчине кольцо, уже надетое на один из них.

– Я могу это исправить, – сказал он и взял с пола пузырек жидкого мыла.

Он щедро налил мыла на ладонь Элспит и намазал им ее безымянный палец. Ее двадцатичетырехкаратные обручальное и помолвочное кольца легко соскользнули, предав свою хозяйку. Мужчина быстро вытер руку Элспит полотенцем и надел на ее палец свое собственное кольцо. Ей хотелось блевануть на это новое украшение, но ее тело не подчинялось ей.

– Теперь брачный обряд, – пробормотал похититель.

Элспит смотрела на него глазами, красными от слез. Он был щупл, с землистым лицом, словно никогда не знавшим солнечного света, глубоко запавшими глазами, под которыми бурели полукруглые тени, порожденные бессонницей и плохим питанием. Его руки тряслись, пока он бродил по комнате, беря и ставя обратно то один предмет, то другой и что-то бормоча себе под нос.

– Не купил обувь, – сказал он и с силой ударил себя ладонью по лицу.

Звук пощечины отдался от стен, лишенных окон.

Пол здесь был покрыт старым, потертым ковролином, очень колючим для босой ноги Элспит. Ее левая кроссовка лежала в кустах, ожидая, чтобы ее нашли, и для Элспит она стала живым существом, напряженно затаившимся в надежде, что кто-то увидит его и спасет. Эта кроссовка была ее посланием миру. Элспит купила эту пару всего две недели назад, ей нравилась мягкость этих кроссовок, яркая желтизна их парусинового верха и черные эластичные шнурки. Кроссовки были слишком дорогими, но ей никогда не приходилось беспокоиться о деньгах. Теперь Элспит понимала, что ей никогда не надо было беспокоиться вообще, о чем бы ни шла речь. Богатство и привилегированное положение защищали ее от всего, кроме болезней и передаваемых по телевизору огорчительных новостей. Чтобы противостоять им, она с воодушевлением оказывала поддержку множеству благотворительных организаций. И за последние годы помогла собрать миллионы фунтов на борьбу с такими общественными проблемами, как бездомность и детские болезни. На эти деньги было построено новое крыло местной больницы, где лечили подростковую онкологию. Оно было оснащено по последнему слову техники и казалось таким уютным.

– Надень его, – сказал мужчина, положив на колени Элспит свадебное платье, посеревшее и чересчур просторное.

– Чего вы хотите от меня? – спросила она.

– Пойду приготовлюсь, – ответил похититель.

И, шаркая, перешел в соседнюю спальню. Элспит пока не знала, что находится в других комнатах этого дома. Стоять ей было тяжело. Первые двадцать четыре часа после своего похищения она пролежала на боку с руками, связанными за спиной. Ее похититель на руках перенес ее с подъездной дороги в машину и из машины в дом. Когда он наконец разрезал ее путы, Элспит едва могла шевелиться, ее тело одеревенело, мышцы были сведены судорогой. Несмотря на регулярные занятия йогой и походы в тренажерный зал, этого короткого времени оказалось достаточно, чтобы вконец ослабить Элспит.

И теперь она расстегивала молнию свадебного платья, которое явно никто не надевал уже несколько десятилетий. Его кружева были порваны и пожелтели, как старые обои в пабе. Надевая его, женщина беззвучно плакала от тоски по своему мужу. Расставаясь с ним в тот день, она была раздражена, и ей так хотелось вернуться и помириться с ним. А теперь у нее, быть может, уже никогда не будет возможности сделать это. Элспит натянула платье, вдела руки в его пышные рукава. Лицо ее окутало облако пыли, и она чуть не задохнулась. От материи пахло чердаком и мышиным пометом.

– Ты в нем так прекрасна, – сказал мужчина.

Он вернулся беззвучно, как призрак. Элспит обхватила себя руками.

– Я застегну молнию. Здесь должен был находиться мой брат. Чтобы быть моим шафером. Надо будет это исправить. Он не смог успеть на мою свадьбу. Но нам не следует себя жалеть в такое счастливое время, не так ли? Ведь это первый день жизни, в которой мы до гроба будем вместе.

Одежда похитителя была такой же древней и обтерханной, как и надетое на Элспит платье. Рукава его пиджака были на несколько дюймов короче, чем надо, а сам пиджак был ужасно велик. На мужчине не было носков, а сине-зеленый килт висел как мешок и был слишком короток. Его явно сшили для какого-то толстого коротышки, а этот малый выглядел так, будто он уже несколько месяцев ничего не ел, все его кости выпирали. Должно быть, он умирает. Эта мысль согрела женщину.

Приблизившись, похититель взял ее за руки. Элспит слегка пошатнулась. В другой день, в другом месте это ее легкое пошатывание было знаком того, что она чувствует себя невероятно счастливой. Она тогда была взволнованной невестой, на которую с восторгом смотрела толпа гостей и которой предстояла жизнь, полная любви. Ее родители радостно обнялись – так уверены они были в том, что их дочь сделала правильный выбор. Струнный квартет исполнял классическую музыку, и в роли подружек невесты на свадьбе Элспит выступали дочери ее сестры, двойняшки, одетые в розовые платья, с ромашками в волосах. Элспит представила себе лицо своего мужа. Сможет ли она когда-нибудь коснуться его опять?

Теперь мужчина кашлял в ее лицо, даже не подумав прикрыть рот рукой. Элспит скосила глаза на вычурную картину на стене и начала мысленно петь. Слова песни путались в ее голове, часть их она забыла. Эту песню ей когда-то пела ее мать, и в ней говорилось что-то о батистовой рубашке, которую девушка должна сшить без иголки и без швов, и пшенице, которую она должна сжать серпом, сделанным из кожи. Элспит хотелось напеть мелодию вслух, но теперь мужчина, сжимающий ее руки, горделиво поднял голову, выпятил грудь и – о, Боже! – заговорил так громко, будто они находились в соборе и за церемонией их бракосочетания наблюдали сотни людей. Элспит осознавала, что у нее отвисла челюсть, но в эту минуту никакие угрозы похитителя не смогли бы стереть ужас и изумленное недоумение с ее лица.

– Есть ли здесь человек, коему ведома какая-либо причина, по которой этот мужчина и эта женщина не могут быть соединены священными узами брака?

Последовала пауза. Элспит находилась наедине с этим человеком в этой комнате уже целую вечность, но она все равно огляделась по сторонам. Вокруг никого не было. Похититель говорил в пустоту. Однако он помолчал какое-то время, будто ожидая, что кто-то ответит ему.

Придвинувшись к ней еще ближе, опустив голову и пристально глядя Элспит в глаза, похититель начал произносить слова брачного обета:

– Я, Фергюс, беру тебя, Элспит Бренда, в свои законные жены, дабы с этого дня и впредь обладать тобою в горе и в радости, в богатстве и в бедности…

Фергюс? Элспит напрягла память. Она никогда не знала никого по имени Фергюс и никогда не слышала этого имени от кого-либо из своих подруг. Однако похититель знал ее второе имя. Известно ли ему, что это имя ее бабушки? Известно ли ему, что ее бабушка Бренда была необузданной женщиной, которая никогда не подчинялась диктату? Бренда сумела бы что-нибудь предпринять. Она бы заставила этого типа – этого Фергюса – отпустить ее, подчинила бы его своей воле. А что делает она сама? Играет в свадьбу с маньяком. Элспит старалась дышать, но воздух казался ей отравой. Теперь этот малый улыбается ей. В самом деле улыбается. И ждет, чтобы она что-то сказала. Элспит не могла понять что.

– Я тебе помогу, – улыбнулся похититель. – Повторяй за мной… Я, Элспит, беру тебя, Фергюс…

– Я, Элспит… – пробормотала женщина и опять огляделась по сторонам.

Может быть, она сошла с ума? Может, на них смотрят люди, а она просто не видит их?

– Произнеси слова обета, произнеси их, произнеси их, произнеси их. – Мужчина молотил кулаком по стене, делая по удару на каждый слог, затем запрокинул голову назад, разинул рот, и из его горла исторгся звериный вопль.

Элспит закрыла рот рукой, силясь не закричать. И попятилась, пока похититель шатался, откинув голову, охваченный яростью. Его щеки побагровели и раздулись, он рычал и выл, молотя по стене и переминаясь с ноги на ногу.

Элспит сделала глубокий вдох и закрыла глаза, пытаясь выкинуть из головы этот багровый язык, эти сточенные зубы. Надо спасать себя, подумала она.

– Я, Элспит, беру тебя, Фергюс, – с грехом пополам, всхлипывая, пробормотала она. И опять: – Я, Элспит, беру тебя, Фергюс. – На этот раз получилось лучше. Громче, яснее.

Похититель перестал выть и просто стоял, все так же обратив к потолку лицо с открытым ртом и шатаясь. Но он слушал.

– В свои законные мужья, – продолжила Элспит.

Рот мужчины начал закрываться. Его глазные яблоки все так же вращались в глазницах, дыхание было судорожным, хриплым, однако он, как любил выражаться ее муж, «пришел в чувство».

– Дабы с этого дня и впредь обладать тобою, – проговорила Элспит, ненавидя себя за слабость, за то, что она уступила, но понимая, что надо спасать себя, поскольку больше она, скорее всего, ничего не сможет сделать. – В горе и в радости, в богатстве и в бедности, в здравии и в болезни.

Похититель улыбнулся. Выставив напоказ слишком много зубов и слишком обнажив десны, дико и безумно. Болезнь изъела не только его тело, поняла Элспит. И он не просто какой-то извращенец. Если бы ей надо было дать ему определение и отразить в этом определении то, что она наблюдала, она бы назвала его демоном.

– В здравии и в болезни. Это хорошо, – пропыхтел похититель. – Продолжай.

– Э-э… дайте мне минутку. – Элспит покачала головой, отчаянно пытаясь припомнить слова обета. У нее получалось так хорошо. Как же там дальше?

– Дабы любить, – подсказал мужчина и придвинулся еще ближе, так что их сомкнутые руки касались их животов.

Его дыхание наполняло воздух зловонием.

– Конечно, – кивнула Элспит. – Дабы любить и лелеять тебя и повиноваться тебе, пока смерть не разлучит нас.

Фергюс вздрогнул:

– Смерть! – Его плечи поднялись и тут же опустились. – Не разлучит нас! Я ей не позволю. – Он провел грязными пальцами по своей голове, потирая макушку сначала по часовой стрелке, затем против часовой стрелки.

Элспит с ужасом смотрела, как волосы отделяются от сальной кожи головы этого чудовища.

Похититель снова сжал руки женщины. Она стиснула зубы, борясь с отвращением, вызванным контактом с кожей на его пальцах, и зная, что она еще долго будет чувствовать на себе его вонь. Возможно, всегда.

– Закончи свой обет, – приказал он.

– Согласно святой Божьей воле, и даю тебе в том мой обет, – сказала Элспит.

Похититель прислонился к женщине, положив голову на ее плечо и уткнувшись лицом в ее шею. Ей опять хотелось блевать.

– Чуть не забыл, – пробормотал он. – Какой я глупый. Глупый мальчик.

Он сунул правую руку в карман брюк и достал золотое обручальное кольцо, которое надел на палец Элспит над своим помолвочным кольцом. Затем положил на левую ладонь женщины золотой ободок большего размера и вытянул безымянный палец своей правой руки, чтобы она продолжила церемонию.

Элспит смотрела на этот символ вечности. Вместе навсегда. Связанные навечно. Она соединит себя с этим чудовищем. Дрожащей рукой Элспит взяла ободок из драгоценного металла и медленно надела его на безымянный палец этого урода.

На край кольца упала слезинка. Должно быть, приняв ее за слезу радости, похититель обнял Элспит за плечи и прижал к своей груди:

– Я понимаю, ведь это так волнительно. Я чувствую то же самое. Я так долго ждал этого дня, и ты так прекрасна. Трудно не поддаться этой буре чувств.

Фергюс поцеловал женщину в лоб, отпустил ее, натянул на палец кольцо до упора, затем немного отодвинулся и опять запрокинул голову.

– Объявляю вас мужем и женой, – сказал он неотделанному потолку.

Его слова эхом отдались от стен.

В голове Элспит раздался удар молотка.

– Да! – крикнул похититель. – Да, черт возьми! Я женат. Мы сделали это!

Он поднял Элспит на руки, обхватив за бедра, и закружил, громко гикая.

Похититель был сильнее, чем казался на первый взгляд, впрочем, Элспит поняла это еще тогда, когда он поднял ее в первый раз и запихнул в багажник своей машины. Она напряглась, вместо того чтобы схватиться за его плечи в попытке не упасть, надеясь, что он не уронит ее и не расколет ей голову об пол, и в то же время желая, чтобы это произошло. Тогда этому безумию пришел бы конец.

– Это наш медовый месяц, миссис Эрисс, – проговорил похититель, глядя на Элспит, и в его глазах горела жуткая смесь обожания и исступления.

У Элспит перехватило дыхание.

Она ошибалась. Он не просто чудовище. Чудовища предсказуемы. Они последовательны, и понятно, чего от них можно ждать. А этот малый, искренне полагающий, что он только что был соединен с нею узами брака, был ребенком в теле взрослого мужчины. Он мог похитить ее, а затем кормить как ни в чем не бывало. Он мог лишить ее обручального кольца, которым она дорожила, а затем праздновать свой собственный союз с ней. Мог усыпить ее какой-то дрянью, а потом говорить, что обожает ее. Лучше бы он был просто чудовищем. Ведь существуют правила, как защитить себя от чудовищ. Никогда не заглядывай под свою кровать. Держи дверь стенного шкафа закрытой. Запирай на ночь окно своей спальни. А с этим монстром не действовали никакие правила.

Похититель мог внушать доверие, он сказал тогда Элспит, что с ее подругой случилось несчастье и его прислали, чтобы сообщить ей об этом и попросить немедленно приехать. Его голос был полон участия, и он знал все о ней, о ее жизни. Он следил за ней, он все распланировал, он был ее фанатом и ее хейтером.

Она утратила свою счастливую, налаженную жизнь и оказалась в этой чертовой дыре с психопатом, который воображает, будто у них медовый месяц.

– Мы должны консумировать наш брак, – пробормотал Фергюс, говоря скорее не с Элспит, а с самим собой.

Элспит попятилась к стене.

– Иначе он не будет законным. Я об этом читал. В прежние времена при этом должны были присутствовать свидетели. – Похититель засмеялся и отвел глаза. – У нас их не будет, но сами-то мы будем знать, не так ли? Я хочу сказать, будем знать, что мы все сделали как положено.

Элспит замотала головой и, подняв руки ко рту, сжала их в кулаки.

– Я не хочу, – пролепетала она, задыхаясь после каждого слова.

– Рано или поздно мы должны это сделать, иначе наш брак будет ненастоящим.

– Нам надо… – Элспит попыталась глотнуть воздуха. – Сначала нам надо отпраздновать. Мы же только что поженились. У тебя есть вино или хотя бы пиво? Есть хоть что-то?

Похититель похлопал себя так, как будто где-то на его теле могла быть спрятана бутылка спиртного, о которой он забыл.

– Думаю, хотя я могу ошибаться, внизу в буфете может быть виски. Хочешь, я схожу и посмотрю? Разумеется, я не могу взять тебя с собой. – Похититель нахмурился. – Нет, другой женщины здесь нет. Я не хочу, чтобы у тебя сложилось превратное представление обо мне. Господи, да ты будешь слушать меня? Устраивайся поудобнее, а я поищу нам что-нибудь, чтобы отпраздновать наш союз. – И он торопливо вышел.

Элспит подождала, когда ключ повернется в замке, прежде чем сорвать с себя свадебное платье. Эрисс заблуждался насчет многих вещей, но ясно понимал, что ему следует держать ее под замком. Прежде всего она была его пленницей и только потом его женой. Он знал, что она сбежит, если у нее появится такая возможность.

Алкоголь может ей помочь. Если она сумеет склонить Эрисса напиться, а сама выпьет немного, возможно, ей удастся его одолеть. По состоянию его лица было ясно, что недавно он с кем-то подрался. Его нос, по-видимому расквашенный ударом, все еще был покрыт коростой, на лбу виднелись побледневшие синяки, желтые, с лиловыми краями. Один из его пальцев был забинтован. Если Элспит сможет добраться до этих мест, которые наверняка еще остаются особенно чувствительными, возможно, у нее получится причинить ему боль.

Пригладив волосы и футболку, женщина снова села на древний диван и попыталась взять дыхание под контроль. Она делала это на занятиях по йоге каждую неделю. Наверняка все эти часы практики были не напрасны. Надо сделать вдох, так чтобы грудная клетка расширилась до отказа, начиная с самого низа, затем медленно выдохнуть, расслабив шею и плечи.

Фергюс Эрисс сначала изнасилует ее, а потом убьет. Элспит не сможет его обмануть. Она уже сейчас едва может сдерживать дрожь.

«Сделай вдох, – приказала Элспит себе. – Представь, что ты пустой колодец, который ты наполняешь животворной ключевой водой, омывающей и освежающей тебя».

Если она попытается атаковать Эрисса и у нее ничего не выйдет, то что тогда? Наверняка этот урод проломит ей череп или опять прижмет к ее носу платок, пропитанный какой-то дрянью, как тогда, когда он похитил ее, затем, возможно, подождет, пока она придет в себя, и начнет не спеша мучить. Возможно, в следующий раз она проснется в клетке.

«Сделай выдох. Пусть все твои тревоги покинут тебя вместе с отработанным воздухом, пусть все токсины выйдут из твоего организма и растворятся в атмосфере. Осознай свою силу, потенциал своего тела, проникнись сознанием того, насколько ты полна жизни, насколько жизнеспособна. Насколько напугана…»

Йога – это туфта, решила Элспит наконец. Если бы вместо йоги она три раза в неделю посещала занятия по самообороне, то не оказалась бы в таком положении. Какая пустая трата времени и сил!

Дверь открылась, и Элспит впервые увидела, где Фергюс держит свои ключи. Под одеждой его талию обвивала прочная цепь, и ключи были прикреплены к ней так, что между ними и его телом было всего несколько дюймов. Если она вырубит Эрисса, то ей придется подтащить его к двери и поднять, чтобы вставить ключ в замок.

«Вот ублюдок!» – подумала Элспит.

Фергюс ухмыльнулся и поднял руки, в которых он держал бутылку виски и два пластиковых стаканчика.

– Нашел! – объявил он, хотя в этом не было никакой нужды. – Ты сняла свое платье. Зачем? – Он уставился на скомканную грязно-розовую груду на полу.

– Я просто хотела устроиться поудобнее, как ты мне велел. – Элспит улыбнулась и подумала, что все ее потуги тщетны. – Я хотела повесить его, но здесь некуда вешать одежду. Возможно, ты смог бы позаботиться об этом платье для меня… потом.

Немного повернув голову, она посмотрела на похитителя из-под ресниц. Это было так комически-уродливо, вся эта лесть, призванная заставить Эрисса поверить в то, что Элспит хочет его, в то время как на самом деле она готовится напоить его допьяна, а потом ударить по черепу бутылкой. Но этому уроду почему-то было невдомек, что улыбка его «жены» – это оскал, а ее слова достойны самого тупого из всех диалогов, которые когда-либо накропали плохие сценаристы.

– Я сделаю это, – ответил Эрисс. – Потом.

Сев рядом с Элспит на диван, он щедро налил виски в один из пластиковых стаканчиков, но второй оставил пустым. И отдал ей полный.

– Значит, ты хочешь, чтобы твой стаканчик наполнила я? – сладким голосом спросила Элспит.

– О нет. Мне просто хочется держать в руке стакан. Я совсем не пью, потому что принимаю слишком много лекарств. Боюсь, твой муж сейчас не в лучшей форме. Но я надеюсь, что ты мне в этом поможешь. Столь многое в нашем физическом самочувствии зависит от того, насколько мы счастливы и удовлетворены. Но ты и сама это знаешь, не зря же ты так много занимаешься пилатесом и йогой. Я восхищаюсь этим в тебе. Тем, что ты находишься в контакте со своим телом. Возможно, ты научишь меня некоторым упражнениям и они мне помогут.

– Ты совсем не пьешь, – медленно проговорила Элспит.

– Да, не пью. Мой организм перенасыщен таблетками. Но ты пей, побалуй себя. Не считай, что ты не должна пить, раз этого не могу делать я.

Эрисс крепко держал бутылку, и Элспит не могла до нее дотянуться. Она уставилась на виски в своем стаканчике. Значит, ей придется схватиться с этим уродом и, возможно, умереть. Или напиться до бесчувствия и прожить еще один день после того, как он закончит делать с ней то, что захочет. Выбор за ней.

– За здоровье! – сказала Элспит, подняв свой стаканчик и чуть заметно наклонив голову. И даже не скривилась, когда дешевое пойло обожгло ее горло.

– Сландже[1]– отозвался Эрисс, также подняв стаканчик и сделав вид, будто пьет. – Теперь мы можем по-настоящему познать друг друга, телом и душой. Я буду дорожить каждой секундой нашей близости.

– Еще? – спросила Элспит бодрым голосом, скрывающим угасающую надежду.

– Разумеется, – ответил Эрисс. – Сколько хочешь.

Этого не хватит, подумала Элспит. Сколько бы виски не было в этой бутылке, его все равно будет недостаточно для того, чтобы подготовить ее к тому, что ей предстоит. Она перестала притворяться веселой и вместо этого позволила себе заплакать.

Глава 5

– Она взяла его, – сказала женщина-полицейский в штатском, и это в своем наушнике услышал каждый из сотрудников полиции, находящихся на своих постах на вокзале Уэверли, ожидая, когда похитительница возьмет выкуп. – Рыжие волосы, на вид от двадцати пяти до тридцати пяти лет, белая, стройное телосложение, рост примерно пять футов шесть дюймов. Джинсы, белые кроссовки, серое худи. Она вышла из женского туалета.

– Внимание всем, – отозвался Барда, и стоящая рядом Конни услышала его. – Маячок в сумке работает?

– Да, сэр, – ответил мужской голос. – Она идет на перрон и собирается сесть на поезд.

– Следуйте за ней, – приказал Барда.

– Чтобы попасть на поезд, мне придется предъявить мой полицейский жетон. Если женщина оглянется, то засечет меня, – сказал сотрудник, следящий за ней.

– Дайте ей оторваться от вас, затем предъявите свой жетон и сядьте на поезд. Не теряйте ее из виду.

На экране ноутбука Барды было видно, как женщина садится в переполненную пригородную электричку, затем ее бегом догнал полицейский со скрытой видеокамерой. Сев на электричку, он быстро пошел по вагонам. Женщины не было видно.

– Она вышла из поезда, – продолжил женский голос, – но сумки с деньгами при ней нет. Вместо нее она несет несколько пакетов из супермаркета. Она смешалась с толпой. Я следую за ней.

– Сообщите, когда она выйдет из скопления людей, – велел Барда.

– Она идет одна. Но она ничего не несет. Ее руки свободны.

– А где пакеты, которые были у нее в руках?

– Мы не знаем, сэр, – последовал тихий ответ.

Барда вздохнул:

– Всех людей в толпе, через которую она прошла, надо проверить на наличие этих пакетов. Из какого они супермаркета?

– Из разных, сэр. В данную минуту на вокзале сотни людей с такими пакетами. Сейчас час пик. Мы не знаем, кто из них несет выкуп, сэр.

– Маячок находится среди пачек купюр. Где он в настоящий момент? – спросил Барда.

– Кто-то выходит с ним по лестнице на Принсез-стрит, но мы не знаем кто именно, сэр.

– Вы хотите, чтобы я взяла эту женщину? – спросила женщина-полицейский.

– Нет. Если она не свяжется с похитителем Элспит, они могут запаниковать и убить заложницу. Первая группа, следуйте за маячком. Вторая группа, следуйте за женщиной, держась на безопасном расстоянии. Деньги не главное. Нам надо узнать, где они держат Элспит.

– И что теперь? – спросила Конни.

Барда покрутил шеей:

– Это скорее по вашей части. О чем говорят действия этих преступников? Собираются ли они выполнить свое обещание отпустить жертву или нет?

– Они хорошо организованы, знают свое дело, и их несколько, – сообщила Конни. – Вряд ли они будут эмоционально реагировать на внешние стрессы, поскольку они все продумали и приготовились к любым возможным вариантам действий. Один такой вариант предполагает необходимость убить заложницу. Но осознание такой необходимости не обязательно означает, что похитители способны лишить человека жизни, если только они не делали этого прежде. Многим убийцам тяжело дается только первое из совершаемых ими убийств.

– Это немного отдает мертвецкой, – с грустью сказал инспектор.

– А вы хотели, чтобы я успокоила вас, заверив, что все будет хорошо?

– Может, я знаю вас и недолго, но, по-моему, вы не из тех, кто будет раздавать пустые заверения, призванные успокоить.

– Инспектор Барда? – послышался голос в наушниках. – Вам надо прибыть в городской морг.

* * *

По прямой расстояние между вокзалом Уэверли и моргом было невелико, но поездка туда на машине в час пик заняла целую вечность. В морге один из ассистентов проводил их в помещение для вскрытий.

Женщина, похожая сложением на воробья, но обладающая энергией торнадо, носилась по комнате, работая одновременно и с компьютером, и с микроскопом и разговаривая то ли сама с собой, то ли с накрытым простыней трупом на каталке.

– А… вот и вы. Я знаю, что у вас были дела, но вы должны это знать. Вам придется одеться, прежде чем вы подойдете ближе.

Барда и Конни натянули комбинезоны.

– Меня зовут Айлша Лэмберт, и я главный судмедэксперт. – Женщина торопливо подошла к своему рабочему столу, взяла с него ворох фотографий и извлекла из него нужный снимок. – ДНК, обнаруженная в капле крови, найденной на двери машины пропавшей женщины, совпала с одним из образцов, имеющихся в нашей базе данных. И я решила, что при сложившихся обстоятельствах вам нужно немедленно прибыть сюда.

– Где нашли погибшую? – спросил Барда.

– В ее доме, в кровати.

– Не может быть. Наши сотрудники сейчас ждут сообщения о местонахождении миссис Данвуди.

– О, это не миссис Данвуди. Извините. Я думала, что вам уже сообщили. Имя этой бедной женщины Анджела Ферникрофт.

Судмедэксперт отогнула простыню, и стало видно обезображенное, покрытое темными пятнами лицо жертвы.

Барда закрыл на секунду глаза. Конни взяла из диспенсера маску для носа и рта, натянула ее на лицо и подошла ближе к трупу, чтобы лучше разглядеть лицо.

– Губы погибшей выглядят странно. Они словно обветрены, причем сильно. Она что, только что вернулась с горнолыжного курорта или из похода по пустыне?

Айлша Лэмберт сложила руки на груди и воззрилась на Конни поверх своих очков. Конни решила, что взгляд судмедэксперта напоминает взгляд недоверчивой птички. Айлша была миниатюрной, а по возрасту, вероятно, годилась ей в бабушки, однако энергии у нее было столько, что ей, пожалуй, могли бы позавидовать даже самые активные из двадцатилетних.

– Вы наблюдательны, – сказала Айлша. – Вы тот американский профайлер? Добро пожаловать, но мне не совсем понятно, почему вас привлекли к расследованию этого дела.

– Это связано с политикой и деньгами, – ответила Конни и взяла со стола пачку фотографий. – Значит, капля крови с машины Элспит Данвуди принадлежит этой женщине?

– О нет, – возразила Айлша. – Эта капля крови принадлежит мужчине, ДНК которого в нашей базе нет. Что, возможно, покажется вам необычным, если учесть, сколько этой ДНК было обнаружено на месте убийства этой женщины.

Последовала пауза – всего две или три секунды, – но в комнате, и без того холодной, казалось, стало еще более зябко.

– Мне надо позвонить, – сказал Барда. – Извините.

Он вышел.

– Как интересно, – продолжила Конни. – Какова причина ее смерти? Можно? – Она показала на простыню, все еще покрывающую туловище и конечности трупа.

Айлша сняла простыню:

– Полагаю, вы перевидели немало трупов. Нечасто доводится наблюдать такой энтузиазм.

– О боже, извините, это не совсем то впечатление, которое я хотела на вас произвести. Но, по правде говоря, я вам завидую. Вы делаете такую важную работу. Я бы с удовольствием стала судмедэкспертом. Вы помогаете вытаскивать чудовищ из их нор.

– Мне еще никто этого не говорил. – На лице Айлши заиграла чуть заметная кривая улыбка, и она поднесла к губам погибшей увеличительное стекло. – То, что вы приняли за обветривание, на самом деле представляет собой ожог. Кожа жертвы имеет значительные повреждения не только на губах, но и в носовых ходах, на подбородке и на нижних частях щек. Наверняка вы видите это нарушение пигментации, которое образует что-то вроде круга. – И судмедэксперт обвела его края своей ручкой.

– Продолжайте, – попросила Конни.

– Причиной ее смерти стала остановка дыхания, хотя она все равно бы умерла от остановки сердца, даже если бы до этого не перестали функционировать ее легкие, – объяснила Айлша.

– Хлороформ, – заключила Конни. – Значит, есть высокая вероятность того, что это работа нашего похитителя. Если Анджела была его первым объектом, возможно, он не рассчитал дозу. Все сходится. Похищая Элспит Данвуди, он сменил тактику. А раз так, то будем надеяться, что она все еще жива.

– Боюсь, что это еще не все. Есть совпадение еще с одним образцом ДНК из нашей базы данных, который также принадлежит неизвестному мужчине. Эта ДНК была обнаружена при расследовании другого дела. Это было пять лет назад, и дело тогда осталось нераскрытым.

Конни уперла руки в бока:

– Черт побери, как такое может быть?

– Если это не риторический вопрос, то я отвечу, что вероятность такого совпадения и впрямь невелика, – ответила доктор Лэмберт.

– Это тоже было убийство? – спросила Конни.

– Этого мы не знаем, – вздохнула Айлша. – Это преступление не было раскрыто, более того, факт его совершения не был подтвержден. Я узнала его детали из файла, хранящегося онлайн. Слышали, как какая-то молодая женщина зовет на помощь в переулке Эдвокейтс-Клоус недалеко от Хай-стрит. Было около двух часов ночи, и свидетельница, еще одна молодая женщина, которая шла по улице в одиночку, предпочла позвонить в полицию, а не вмешиваться самой, что и понятно. По прибытии полиция обнаружила на месте кое-какие личные вещи, спальный мешок и следы борьбы – все вещи были вывалены из пакетов и раскиданы. Никакого орудия преступления, никакой крови. Однако на тротуаре рядом с вещами была найдена двадцатифунтовая купюра. Ее отправили на экспертизу.

– А сколько вообще разных образцов ДНК можно в среднем обнаружить на денежной купюре? – поинтересовалась Конни.

– Много, – сказала доктор Лэмберт. – Но согласно заключению эксперта-криминалиста, эта ДНК содержалась в слюне. И надо полагать, эта слюна попала на купюру недавно, после чего та пролежала в кармане или бумажнике недолго. Это можно заключить из того факта, что ДНК не стерлась и была пригодна для анализа.

– А кем была та пропавшая женщина? – поинтересовалась Конни.

– На этот вопрос у меня также нет ответа, – развела руками Айлша. – В ее вещах не было удостоверения личности. У нас есть образец ее ДНК, взятый из спального мешка, но в общенациональной полицейской базе данных не было найдено совпадений. Нет и описания ее внешности, как и данных о ее возрасте. Сплошные загадки и множество предположений. Нет даже доказательств того, что она вообще стала жертвой преступления.

– И все же мне это не нравится. – Конни сложила руки на груди. – У вас есть фотографии места преступления из дела об убийстве Анджелы?

– Да, – кивнула Айлша. – Пойдемте в мой кабинет.

Она накрыла труп простыней и сняла перчатки. Конни тоже стащила с рук перчатки и последовала за судмедэкспертом, затем молча села перед компьютером и начала изучать одно фото за другим.

– Тут много крови, – заметила она.

– Да, верно, – согласилась Айлша. – Часть ее, несомненно, вытекла из носа убийцы – видимо, у него было обильное носовое кровотечение, – и в этой крови имеется слизь. Она скопилась на горле жертвы и в верхней части грудной клетки.

– Скопилась? Значит, она лежала на спине, а убийца находился на ней. Погибшая была изнасилована?

– Нет. Никаких следов полового преступления. Сперма не обнаружена.

Конни далеко отодвинула свой стул от стола, скрестила руки, вытянула ноги и уставилась в потолок:

– Выходит, он просто лежал на погибшей и кровил? Странно. А какие еще травмы у нее есть?

– Она получила сильный удар по затылку. Не настолько сильный, чтобы можно было проломить череп, но она могла получить сотрясение мозга. Там есть изрядная шишка – под волосами ее не видно, но она прощупывается. Кроме того, синяки, царапины – в общем, все признаки того, что погибшая сопротивлялась. Мы также извлекли ДНК убийцы из частиц кожи, обнаруженных под ногтями его жертвы. И его кровь у нее во рту.

– Стало быть, женщина была не из тех, кто сдается без боя. – Конни улыбнулась.

– Да, – согласилась доктор Лэмберт. – Как, по-вашему, развивались события?

– Она лежала в своей кровати, возможно, спала, возможно, еще нет, но, войдя, преступник не потревожил ее. Ее муж не в счет, да?

– Да, у него железное алиби. Его не было в городе, и он все выходные находился с их детьми.

– Все сходится. Убийства с использованием хлороформа почти всегда совершаются лицами, не связанными с жертвой. Он нападает, прижимает тряпку с хлороформом к носу и рту жертвы, она сопротивляется. Бьет его затылком в лицо, расквашивает ему нос. А куда она укусила его?

– На это я могу дать ответ. Был обнаружен фрагмент внутренней части его пальца, вероятно среднего, всего несколько миллиметров по длине и ширине. Он валялся на ковре.

– Преступник потерял сознание, лежа на погибшей, – сказала Конни. – Он прижимал тряпку с хлороформом к ее носу и рту и просто вырубился. Сколько времени прошло до того, как бедняжку нашли?

– Это произошло на следующее утро. Кто-то из ее маленьких детей вбежал в спальню и обнаружил труп матери.

– Ни хрена себе! После такого ближайшие тридцать лет ему точно не обойтись без сеансов психотерапии.

Айлша поджала губы, и Конни отметила про себя, что в ее присутствии надо будет воздержаться от брани.

– На месте преступления была обнаружена ДНК только одного человека? – спросила она.

– Да, только одного, – подтвердила Айлша.

– В деле Элспит Данвуди мы имеем целую систему: похитители хорошо организованы, и в их шайке есть люди для проведения отвлекающих маневров при передаче выкупа. А убийца Анджелы даже не пытался скрыть свои биологические следы. Он атаковал женщину, когда она лежала в кровати, зная, что, если что-то пойдет не так, у полиции будет против него немало улик. О черт…

Конни снова придвинулась к компьютеру, вошла в поисковую систему и начала быстро печатать. Она просматривала ролик за роликом, в которых Элспит Данвуди выступала на различных мероприятиях, слушала записи ее голоса, когда таковые имелись. Наконец Конни принялась проигрывать видеоролик, снятый на благотворительном балу, один раз, второй, третий… Айлша Лэмберт тоже просматривала его, глядя поверх плеча Конни.

«Таким образом, мы объединяем усилия с другими фондами, представители которых присутствуют здесь сейчас, чтобы бороться с малярией. Эта борьба включает в себя профилактику болезни и лечение больных. Я прошу вас всех, пожалуйста, помогите. Мы будем рады любому вашему вкладу в наше дело…» При этих словах голос Элспит дрогнул.

Конни прослушала запись с просьбой Элспит о помощи, предоставленную полицией, еще раз.

В дверях появился Барда.

– У людей, которые потребовали за Элспит выкуп, ее нет, – заявила Конни. – Запись ее голоса была взята из старого видеоролика, и злоумышленники сделали так, чтобы мы услышали ее. Умно.

– Умно или нет, но если Элспит нет у тех, кто потребовал выкуп, то кто же похитил ее? – спросил он.

Глава 6

Фергюс лежал на своей кровати, глядя в потолок. Он чувствовал, как кровь все медленнее бежит по его венам. Похоже, у него аллергия на воздух. Простыня под ним была влажной, пропитанной токсинами, и от нее шел тяжелый дух.

Рядом с кроватью стоял баллон с кислородом, словно родственник, желающий пообщаться. С него на прозрачной гибкой трубке свисала маска, но настоящего облегчения она не приносила. Фергюс пощупал свой пульс – тот частил и был неровным. Интересно, как сейчас выглядит его сердце? Надо думать, оно серое, изношенное и с трудом качает кровь. Фергюс представлял его себе в виде наполовину сдувшейся покрышки, готовой лопнуть, если давление окажется слишком мощным.

Высыпав в рот несколько таблеток и запив их энергетическим напитком, он подумал, что хорошо было бы заснуть. Сколько бета-блокаторов он ни принимал, они не избавляли его от боли. Сильнодействующие седативные средства могли бы помочь, но после них можно не проснуться. Фергюс не хотел кончать жизнь самоубийством. Его глаза наполнились слезами. Это было так несправедливо. Он не плохой человек, и все же с ним происходят такие отвратительные вещи. Болезни, терзающей его, все равно, хороший ты человек или плохой, она обрушивается на своих жертв без разбора. Ей неважно, что он никогда не употреблял наркотики, не злоупотреблял спиртным, не имел никогда дела с полицией или судом. Ему придется умереть, так и не реализовав свой потенциал.

Элспит должна спасти его. Фергюс хотел произвести впечатление на свою мать в загробной жизни, показать ей, каким человеком он стал – мужем, отцом и хорошим братом. Семья – это все. Особенно если у тебя никогда не бы настоящей семьи. Фергюс не хотел умирать в одиночестве и не хотел, чтобы его мать опять разочаровалась в нем.

Его жена – это только начало реализации его планов. Он так старался сделать их дом красивым. Элспит надо только поддерживать чистоту, чтобы все было гигиенично. Это очень важно, ведь он так подвержен болезням. Его бабушка все время напоминала ему об этом, когда он был ребенком. Тогда Фергюс считал, что она зря так суетится. Теперь же он понимал, что бабушка была права.

– На улице холодно. Тебе нельзя играть в снегу. У тебя слабое здоровье. Стоит тебе промокнуть, и ты снова окажешься в постели. Ты же слышал, как врач сказал, что у тебя слабые легкие, – без конца повторяла она.

– Да ладно, бабушка, это глупо, – заявлял Фергюс ей в ответ.

Он часто повторял эту фразу, начиная с восьмилетнего возраста и до одиннадцати лет. Все казалось ему глупым, пока на него не начала наваливаться одна болезнь за другой, так что его бабушке приходилось постоянно ухаживать за ним и проходить с ним школьную программу, чтобы он не отстал от своих сверстников. Мальчик посещал школу, когда не болел, и бабушка учила его неплохо, если не считать французского и точных и естественных наук – в них она была несильна. С каждой новой болезнью его иммунная система разрушалась медленно, но верно, и Фергюс погрузился в океан тоски. Ему было тринадцать лет, когда врачи впервые заговорили о том, что у него депрессия. Затем последовали периоды, когда ему часто приходилось покидать дом его бабушки, хотя его воспоминания о таком времени были неясными, размытыми. Фергюс оказывался в больницах, хотя это не совсем правильное название подобных заведений.

В конце концов его бабушка умерла, но она ушла с чистой совестью. Ей, разумеется, хотелось видеть своего внука счастливым. Она стала для Фергюса матерью, когда его мать умерла. Отца у мальчика никогда не было. Только это Фергюсу и сказали, и он научился не задавать вопросов, поскольку это всегда вызывало недовольство окружающих.

После смерти бабушки Фергюс впал в депрессию. Он тогда часто думал о том, что, будь у него брат или сестра, все могло быть по-другому. Ведь рядом с ним был бы родной человек, который разделил бы с ним его горе. Фергюс перестал есть, стал затворником и обнаружил, что без бабушкиной настойчивости в вопросе потребления им витаминов и минеральных элементов и строгого соблюдения сбалансированной диеты его организм начал войну с самим собой.

Поначалу врач Фергюса был настроен оптимистично и давал ему только самые общие советы, продиктованные обыкновенным здравым смыслом: «Постарайтесь побольше гулять. Свежий воздух и физические нагрузки творят чудеса. Найдите собеседника, с которым вы сможете говорить, и если у вас нет друзей, то можете посещать бесплатные группы, оказывающие поддержку и психологическую помощь, когда человек переживает горе». Фергюса расспрашивали о его отношениях с другими людьми, о его половой жизни и, к его стыду, даже о том, каким образом он мастурбирует. Прошел целый год, прежде чем хоть кто-то из врачей начал воспринимать его состояние всерьез, и постепенно произошел неизбежный переход к постоянной сдаче анализов.

Прошло еще два года, и на теле Фергюса уже можно было отчетливо видеть каждое ребро и каждый сустав. Он все чаще и все более подолгу отсутствовал на фабрике, где работал. Босс теперь называл Фергюса ходячей проблемой. Ему стало трудно принимать пищу, после еды у него нередко случались приступы неистовой рвоты. Как он ни старался следовать примеру своей бабушки, его состояние все ухудшалось. Затем врачи сказали, что поражены его печень и желудок. Они пытались уверить Фергюса в том, что ничего страшного не происходит, но он понимал истинное положение дел. Наконец ему стали назначать более информативные анализы. Внутрь него начали помещать миниатюрные камеры, делать томограммы. После этого врачи стали разговаривать с Фергюсом тише, их тон сделался мягче.

Ужасная правда заключалась в том, что его внутренние органы начали гнить. Возможно, его состояние усугубилось из-за кончины бабушки, а может быть, просто ему пришло время умереть, и конец уже не за горами.

Фергюса начал смаривать сон, и он больно ущипнул себя за живот. У него нет времени на то, чтобы спать днем. Ему еще надо столько всего сделать. В дом доставили новую кровать, и ее нужно собрать. Постельное белье все еще упаковано в пластик, и его необходимо постирать, прежде чем стелить на кровать. Если на нем будут видны складки, это будет некрасиво. Надо расставить на полках игры и игрушки. Это потребует неимоверных усилий. Спустив ноги с кровати и приготовившись терпеть боль, которая пронзит его спину, когда он встанет, Фергюс мысленно приказал своим трясущимся рукам справиться с отвертками и шурупами. Сняв со стены одну из висящих там фотографий, он поднялся по лестнице на третий этаж, где сначала посмотрел в глазок, чтобы удостовериться, что коридор пуст.

Войдя, Фергюс обошел все комнаты, любуясь. Окна здесь были заложены кирпичом, и каждая комната была немного меньше, чем было предусмотрено первоначальным планом дома. Он оклеил стены звукоизолирующими плитами и обшил их картоном. Хотя из-за этого комнаты и стали теснее, чем он ожидал, получилось уютно. Стены спальни он выкрасил в розовый цвет. Крохотная кухонька была выкрашена краской цвета летнего неба, гостиная стала солнечно-желтой. Он заглянул в спальню – свою и Элспит. Эта ленивица все еще спала или просто страдала от похмелья. Молча оставив ее, Фергюс вошел во вторую спальню.

Прикрепив фотографию к стене с помощью клейкой ленты, он начал разворачивать деревянные детали кровати, пакеты с шурупами и шестигранные ключи.

С фотографии ему улыбалась девочка.

Теперь уже скоро. На этот раз у него все получится.

Глава 7

– Итак, подведем итог. Вы арестовали пять человек, однако невзирая на это так и не смогли установить, где в настоящее время находится Элспит Данвуди, – насмешливо сказала главный инспектор сыскной полиции О’Нил.

Конни посмотрела на Барду, сидящего за столом напротив нее, с кружкой дымящегося кофе, и выглядящего на редкость спокойным, несмотря на враждебность, звучащую в голосе, который доносился из телефона, включенного на громкую связь.

– Как я уже объяснил, мэм, те, кого мы арестовали, это, по нашему мнению, всего лишь лица, которые желали нажиться, воспользовавшись тем, что СМИ сообщили детали похищения миссис Данвуди. Они препарировали существующий аудиофайл с ее выступлением и включили запись тех ее слов, которые можно было истолковать как свидетельство того, что они удерживают ее. Затем они добавили фоновый шум, который мы идентифицировали как звон колоколов епископального собора Пресвятой Девы Марии. Они сделали это, чтобы мы подумали, будто женщину держат в центре Эдинбурга. Если учесть высокое положение похищенной в обществе, сумма выкупа, которую злоумышленники потребовали, соответствовала нашим ожиданиям. У нас не было иного выхода, кроме как разрабатывать эту версию. Мы смогли выследить этих пятерых по текстовым сообщениям, которыми они обменивались и которые касались получения выкупа и их попытки скрыться с деньгами. Им предъявлено обвинение в вымогательстве, и они могут получить немалые тюремные сроки…

Барда говорил вежливо и тихо, а Конни так и подмывало отключиться и перестать терять время.

Отдел особо важных расследований Эдинбурга предоставил в их распоряжение комнату для совещаний, стационарный телефон, доступ к кухне, далекой от гигиенических стандартов, и стеклянную доску. Теперь на ней красовалась мозаика из фотографий, карт, заключений криминалистических экспертиз и записей показаний. Синие линии со стрелками изображали информационный поток, красные – связи между доказательствами, а в пробелах белели карточки со знаками вопроса.

– Так какие новые зацепки у вас есть сейчас, когда ваша первоначальная версия накрылась? – рявкнула О’Нил.

– У нас есть ДНК мужчины, совпавшая с ДНК преступника, убившего женщину в ее кровати. Эта ДНК была найдена в капле крови с машины Элспит Данвуди, и мы бы потратили время с большей пользой, выясняя личность этого мужчины, чем докладывая информацию вам. Эта ДНК также совпадает с образцом из нераскрытого дела об исчезновении бездомной женщины. Вам этого недостаточно? – спросила Конни.

Барда смотрел на нее, раскрыв рот.

– Полагаю, это доктор Вулвайн, – усмехнулась О’Нил, растягивая слова.

– Да, мэм, мы…

– Не перебивайте, Барда. Мне сказали, что вы получили доступ ко всей информации по этому делу, доктор Вулвайн. Каковы ваши выводы?

– Мои выводы? У нас есть три совершенно разных места преступления. В настоящее время я не могу высказать никаких предположений относительно физических данных, психологических особенностей, социального статуса или материального положения того, кто совершил эти преступления.

– Мэм, именно доктор Вулвайн стала первой, кто понял, что у тех, кто потребовал выкуп, Элспит Данвуди нет, – пояснил Барда.

– Насколько я поняла, она сделала это за пять минут до того, как это стало понятно всем, что только еще раз продемонстрировало, насколько некомпетентно ведется расследование. Вы оба не добились никаких подвижек в выяснения местонахождения миссис Данвуди. Как вы полагаете, доктор Вулвайн, миссис Данвуди жива или мертва?

– Жива, – ответила Конни.

– Почему вы так считаете? – спросила О’Нил.

– Потому что мы пока не обнаружили ее труп, – ответила Конни. – Любой человек жив, пока не будет точно установлено, что он мертв.

Барда что-то написал на листке бумаги и показал его Конни: «Не злите ее».

Та пожала плечами.

В динамике телефона послышался мелодраматический вздох.

– Я жду вашего отчета завтра. Он должен содержать такую информацию, чтобы я смогла доложить наверх, что у нас есть подвижки. Мне нужны свидетельские показания, данные экспертиз, наводки, полученные от информаторов. Хоть что-нибудь. Я передаю текущее руководство этим расследованием суперинтенданту Овербек из Отдела особо важных расследований. В Эдинбурге вы будете подчиняться ей. Барда, вчера вечером я разговаривала с Анушкой. Она спросила меня, как долго вы пробудете в Шотландии. Я сказала, что, как я надеюсь, еще пару дней, не больше. Не выставляйте меня лгуньей.

И прежде чем Барда успел ответить, звонок оборвался.

– Кто такая Анушка? – спросила Конни.

– Моя жена. Она и главный инспектор О’Нил являются членами одного эксклюзивного клуба.

– Вы вешаете мне лапшу на уши. Эксклюзивный клуб? Что за херня? Я, конечно, стараюсь избегать стереотипов, но право же…

– А я могу подвести под стереотип вас саму, исходя из вашего пристрастия к бранным и жаргонным словечкам?

– Можете, если хотите. Я даже могу вам в этом помочь. Я вульгарная американка. Я жую жвачку, без конца смотрю по телевизору спортивные передачи и только и делаю, что при каждом удобном случае демонстрирую бесцеремонность. Ну, что, вам стало лучше?

– Вы всегда так непримиримы? – спросил Барда, поправляя манжеты.

– Думаю, да, – ответила Конни.

Она встала, подошла к доске и пристально посмотрела на фотографию машины Элспит Данвуди.

– И мне никак не удается раскусить этого типа, совершившего убийство и похищение. Между одним местом преступления и другим нет ничего общего. В обстоятельствах смерти Анджелы Ферникрофт нет никакой логики. Если преступник намеревался убить ее, то зачем было так подставляться самому? Делать это таким образом, чтобы оставаться настолько уязвимым? Там было столько крови, и женщина даже смогла откусить кусочек его пальца.

– Однако он сумел незаметно проникнуть в ее дом. У нас нет данных, говорящих о взломе. Если жертва спала, когда убийца приблизился к ней, значит, он уже какое-то время прятался в доме, умудряясь оставаться незамеченным.

– Верно подмечено. – Конни улыбнулась инспектору. – Стало быть, преступнику присущ высокий уровень самоконтроля, но окончательное исполнение у него подкачало.

– А почему вы так уверены, что он с самого начала не собирался убить ее именно так, как убил? – спросил Барда, тоже подойдя к доске.

– Использование хлороформа говорит о том, что он намеревался либо забрать ее с собой, либо сделать с ней нечто такое, для чего требовалась длительная подготовка. И статистический анализ здесь неприменим. Убийца не изнасиловал Анджелу и ничего не украл. Содержимое выдвижных ящиков осталось нетронутым. Ни изнасилования, ни ограбления. Тогда в чем же заключался мотив?

– Может, преступник все-таки хотел совершить это убийство?

– Убийство взрослой женщины после проникновения в ее жилище редко совершается таким образом, если, конечно, убийца не был знаком со своей жертвой. А это могло бы объяснить, почему ему не пришлось прибегать к взлому, – задумчиво проговорила Конни.

– Но его ДНК не была обнаружена в других комнатах дома. Если бы убийца гостил в доме своей жертвы, если бы он был ее любовником или другом семьи, мы смогли бы найти его ДНК не только в ее спальне.

– Мы не поймем, в чем тут дело, пока на поймаем этого ублюдка, но если бы он решил проникнуть в дом жертвы спонтанно, то мог бы встретить там кого-то еще. А раз, кроме нее, там никого не было, значит, преступник, скорее всего, заранее знал, что ему никто не помешает.

– Как вы думаете, он следил за ней? – спросил Барда.

– Факты говорят, что да, – кивнула Конни.

– Значит, хотя место преступления выглядит хаотично, сам преступник, возможно, таким не является, – заключил Барда.

– И похищение Элспит стало для него большим шагом вперед. Он вступил с ней в контакт, убедил ее приехать на машине в такое место, которое было ей знакомо, но которое в тот момент было безлюдным. У него также имелась наготове машина. А то, что капля его крови оказалась на двери ее автомобиля, это просто невезение.

– Значит ли это, что похищение Элспит просто было продумано лучше? – спросил Барда.

Конни пожала плечами:

– Преступники совершенствуются. Они адаптируются, оттачивают свои навыки, прибегают к более эффективным методам… Но такой качественный рывок? Это примерно то же самое, как если бы человечество в течение жизни одного поколения перешло от жизни в пещерах к возведению небоскребов.

– Вы думаете, это невозможно?

– Я думаю, что это маловероятно. Насильник сначала демонстрирует женщинам свои гениталии. Мужчина, убивающий свою партнершу, в течение какого-то времени ведет себя агрессивно. Но это… – Конни показала на фотографии спальни Анджелы Ферникрофт, – говорит о неумелости, так вел бы себя дилетант. Это напоминает первое преступление психически ненормального подростка. И, тем не менее, Элспит Данвуди исчезла без следа. Каким же образом преступник так быстро проделал путь от А до Я? Между убийством Анджелы и похищением Элспит что-то произошло, что-то изменилось, и дело тут не просто в ошибках. – Конни сложила руки на груди и покачала головой. – А тут еще эта двадцатифунтовая банкнота. Вы читали то дело?

– Да, читал. Там мало фактов, ведь у полиции не имелось подтверждения того, что было совершено преступление. Крики, которые якобы слышала свидетельница, могли быть результатом нервного срыва, наркотического состояния, свары между двумя бездомными по поводу территории или пожитков. В том, что пожитки были брошены, также нет ничего необычного, такое бывает. Мы не знаем, что именно произошло, не говоря уже о том, что отсутствовало даже заявление в полицию.

– Однако в деле фигурирует та же самая ДНК, – стояла на своем Конни.

– У вас есть теория? – спросил Барда.

– Мужчина, которого мы ищем не первый год, живет в Эдинбурге или где-то неподалеку. Пять лет назад он был уже достаточно взрослым, чтобы бродить по улицам в одиночку, стало быть, сейчас ему по меньшей мере двадцать три – двадцать пять лет. Он хорошо знает город. Эдвокейтс-Клоус – это переулок, частично проходящий под зданиями. Если он тебе не знаком, можно предположить, что на другом его конце находится тупик. Думаю, что-то в нашем преступнике нагнало на ту бездомную страху. Такие бродяжки быстро выучиваются распознавать опасность.

– Позвольте мне сыграть роль адвоката дьявола, – сказал инспектор. – Почему вы так уверены, что этот мужчина не мог просто оказаться не в том месте и не в то время?

Конни расплылась в улыбке:

– Вы нравитесь мне, Броуди Барда. Вы задаете вопросы, дающие мне возможность блеснуть. Почему я не считаю, что этот человек просто оказался не в том месте и не в то время? Главное тут – это его слюна на банкноте. Мы оставляем свою ДНК всякий раз, когда касаемся чего-нибудь. Например, мы повсюду оставляем невидимые пятна, если не моем руки после туалета.

– О боже, – пробормотал Барда.

– Да ладно, смиритесь. Я упомянула это не просто так. Одно дело ДНК, полученная из следов крови, для этого может существовать более безобидное объяснение, чем вы думаете. Другое дело слюна – она может говорить о волнении, о психической травме. Ее наличие на столовых приборах понятно, ее присутствие на кончике ручки также не вызывает удивления. Ее бывает много и в ванной, где она попадает на раковину с зубной щетки. Но на банкноте? Ни один взрослый человек, находящийся в здравом уме, не понесет в рот такую грязную вещь, на которой полно микробов. Значит, этот малый брызгал слюной, когда говорил.

– Он был расстроен… – предположил Барда.

– Именно так, расстроен. А возможно, что он был зол, что он сыпал обвинениями, что он был перевозбужден. Люди редко выделяют слюну, разговаривая нормально. Правда, она выделяется, когда двое дерутся или целуются. Известно ли вам, что, если я сейчас поцелую вас в губы, из моего рта в ваш попадут восемьдесят миллионов микроорганизмов?

– Пожалуйста, не надо.

– Зануда! В общем, как-то так, но у меня есть еще один вопрос.

– Он касается слюны?

– Нет. Однако, если нам с вами когда-нибудь придется провести ночь, ведя наблюдение, я смогу сообщить вам массу еще более занимательных фактов и статистических данных, касающихся физиологических жидкостей. А теперь вопрос. У полиции нет заявления о нападении, нет трупа. Так каким же образом найденную двадцатифунтовую банкноту вообще могли отправить в лабораторию для проведения анализа ДНК? Не станете же вы утверждать, что полиция Шотландии обладает такими неограниченными ресурсами, что ее сотрудники проводят экспертизу брошенных пожитков любой бездомной бродяжки на основании какого-то там телефонного звонка с сообщением о подозрительных криках?

– Пять лет назад у тогдашнего главного инспектора отдела особо важных расследований была племянница, которая пристрастилась к наркотикам, стала бездомной и исчезла с радаров. И полицейским было приказано проверять всех бездомных женщин, которым на вид от двадцати до тридцати лет. Все личные вещи, проходившие по этому делу, были отправлены на экспертизу, чтобы выяснить, не была ли та девушка, которая предположительно пропала, племянницей главного инспектора. Да, это было злоупотребление служебным положением, но такое можно понять. Очевидно, что речь шла не о племяннице главного инспектора, ведь мы так и не узнали имени хозяйки найденных вещей, но дело не было закрыто, а образец ДНК был сохранен в базе данных.

Конни положила ноги на стол, запрокинула голову и закрыла глаза.

– А тот главный инспектор разыскал свою племянницу? – поинтересовалась Конни.

– У меня не было возможности задать ему этот вопрос, – ответил Барда. – Он умер несколько лет назад.

– Вот ведь херня. Выходит, пока полиция пыталась найти одну пропавшую девушку, пропала другая? И теперь, пять лет спустя, у нас есть одна убитая женщина и одна, пропавшая без вести. Имеется между всеми ними связь или нет? Иными словами, есть ли это одна из ваших стандартных скверных ситуаций или же это гребаная нераскрытая катастрофа таких космических масштабов, что дело совсем плохо?

– Это не имеет значения. Мы можем спасти только ту из жертв этого мерзавца, которую он удерживает теперь. Когда тебя держат в неволе, масштабы происходящего тебе не важны, – усмехнулся Барда.

– Вы что, переиграли меня в предугадывании? – хмыкнула Конни.

– Да, и, если честно, это оказалось легче, чем я ожидал. – Барда расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и устало взъерошил пальцами волосы. – Итак, каким будет наш следующий ход?

– У меня есть еще вопросы, и их немало. Ответ на один из них можно получить только от судмедэксперта. Вы не хотите поехать со мной в морг?

Конни взяла со стула свои сумку и пиджак.

– Мы обычно называем это заведение мертвецкой, – пробормотал инспектор, доставая из кармана ключи от своей машины.

– Называйте его как хотите, но давайте скорее поедем туда, чтобы понять, жива Элспит Данвуди или нет.

Глава 8

Это был довольно паршивый парк, но здесь было лучше, чем дома. Мэгги Рассел лежала на карусели на детской площадке и смотрела, как мир кружится. Доносящийся снизу карусели металлический визг не раздражал ее, а, напротив, нравился, поскольку был под стать ее настроению. У Мэгги была мерзкая мачеха, Кармен, которая вечно гнобила ее. Будь у девочки союзники – братья или сестры, – ситуацию еще можно было бы терпеть, но их у нее не было, так что с понедельника по пятницу после ее возвращения из школы и до того момента, как с работы приезжал ее отец, в их доме находились только она и эта гадкая Кармен.

Если было не очень холодно, прибежищем Мэгги служил этот парк, расположенный на другом конце их улицы. Тут имелись качели, достаточно удобные, чтобы можно было часок посидеть и почитать, и деревянный детский домик, который предназначался для малышни, но в котором можно было укрыться от дождя. Здесь, в парке, никто на девочку не кричал, никто ее не унижал, и ей не надо было слушать, как Кармен рассказывает по телефону всем своим подругам про то, что роль мачехи очень напрягает ее.

Как оказалось, Мэгги была для своей мачехи гвоздем в заднице, постылой обузой. Поскольку рабочий день ее отца длился ужасно долго, Кармен отвозила падчерицу в школу и забирала оттуда, следила за тем, чтобы она делала уроки, и по идее должна была готовить полноценные завтрак, обед и ужин и держать дом в чистоте. Что было бы естественно для неквалифицированной тридцатилетней женщины без детей, не имеющей работы и не желающей ее иметь. В действительности же Мэгги по возращении из школы готовила для себя сама, и на ней же лежала большая часть работы по дому. К тому же как-то раз, когда в школе был короткий день, девочка по глупости вернулась домой рано, так как Кармен забыла заехать за ней, и обнаружила, что ее мачеха лежит голая на диване и тяжело дышит, говоря по своему мобильнику с кем-то, кого она называет «мой крепыш».

Мэгги попыталась использовать эту информацию в своих интересах, но проиграла. Оказалось, что ее отец – конченый подкаблучник (она узнала это выражение недавно и теперь то и дело повторяла его про себя). В его глазах мачеха Мэгги была непогрешима. Блондинка (благодаря краске для волос) с тощей фигурой (поскольку она тратила кучу калорий на то, чтобы вести себя как конченая стерва), Кармен могла просто-напросто выпятить попку, склонясь над мойкой, и отец Мэгги был готов исполнить любое ее желание.

Пока Мэгги рассказывала отцу о том, как Кармен занималась сексом по телефону, лежа голышом и извиваясь, та в слезах вышла из их супружеской спальни, стерев в своем телефоне все следы разговоров, и, предъявив клочья одного из своих любимых платьев, заявила, что ее падчерицей руководит детская ревность. И отец Мэгги, этот конченый подкаблучник, повел себя так, как, вероятно, ведут себя все мужчины, получившие возможность трахать новую бабу, которая намного моложе их: он поверил Кармен. Он купил жене новое платье, дабы компенсировать утрату того, которое якобы изрезала Мэгги, и наказал свою дочь, запретив ей ходить гулять и велев ей целый месяц делать всю работу по дому. Ну, и что, разве это что-то изменило в ее жизни? Похоже, чтобы прийти в чувство, отцу требовалась более сильная встряска, так что теперь Мэгги собиралась убежать из дому.

Нет, она не побежит в местный торговый центр, чтобы прятаться в примерочной какого-нибудь паршивого бутика, пока ее не поймают. И не отправится к своей матери, местонахождение которой неизвестно. Когда Мэгги было четыре года, ее мать решила, что жить с мужчиной по имени Гарвин – это куда приятнее, чем читать своей дочке сказки на ночь, и исчезла, поселившись в трейлере где-то в Болтоне. Ей было недосуг поддерживать связь ни со своим бывшим мужем, ни со своей дочерью. Это все еще причиняло Мэгги боль, но она уже поняла, что, когда тебя бросают, лучший способ пережить отвержение – это не печаль, а злость.

Нет, побег надо как следует подготовить. Ей понадобятся деньги, безопасное пристанище, и еще надо будет разработать маршрут. Все последние годы учителя говорили Мэгги, что она умна, организованна и рассудительна не по годам. И теперь настало время проверить на практике, насколько верны эти похвалы. Увидев двенадцатилетнюю девочку, разгуливающую по городу в одиночку, любой порядочный гражданин позвонит в полицию, но если она сможет сойти за четырнадцатилетнюю при помощи косметики, украденной у мачехи, и позаимствованной у нее одежды, то ситуация перестанет быть однозначной. Если тебе четырнадцать лет, то ты уже достаточно взрослая для того, чтобы развлекаться по вечерам. Чтобы самостоятельно принимать некоторые правовые решения. Чтобы в одиночку ходить к врачу. Мэгги глубоко изучила эту тему. Достаточно глубоко для того, чтобы можно было вести блог о том, как надо себя вести, сбежав из дому. Или открыть хостел для детей, руководимый детьми. Это было бы лучше всего. Там имелись бы кресла-мешки и неограниченный доступ к лакомствам, но все, разумеется, были бы должны продолжать учебу. И питаться свежими фруктами и овощами. Есть бунт, и есть саморазрушение, и одно не надо путать с другим. Вспомнив о необходимости потреблять витамины и клетчатку, Мэгги достала из кармана яблоко, взятое из школьной столовой, и вгрызлась в него.

На детскую площадку зашел какой-то мужчина, он сел на скамейку и развернул газету. Мэгги подняла голову и посмотрела, не появились ли поблизости другие дети. Иногда ей удавалось поговорить с людьми, которые не знали, что одноклассники считают ее заучкой и любимицей учителей. Это было приятно. Иногда эти дети появлялись со своими симпатичными матерями, которые улыбались Мэгги, разговаривали с ней мягко, расспрашивали об ее учебе и семье.

После того как такая мать с ребенком уходили, Мэгги ложилась на карусель и представляла себя частью этой семьи. Старшей сестрой какого-нибудь наивного малыша, который с удовольствием смотрел бы вместе с ней телевизор или просил ее поиграть с ним. А еще лучше было бы быть младшей сестрой и иметь старшего брата, крутого, красивого и умудренного жизнью. Такого, который мог бы разобраться с ее обидчиками вместо нее самой. Это были приятные фантазии. Но сегодня Мэгги не удастся предаться им опять. На площадке находился только этот одинокий чудик, читающий какую-то статью, в которой больше картинок, чем текста.

Мужчина не смотрел на Мэгги, и это было хорошо. Она не такая дура, чтобы болтаться в сквере с мужчиной, который бы пялил на нее глаза. Газета в его руках подрагивала на ветру, и ее углы тихо шелестели. Вот только никакого ветра не было. Совсем. Достаточно странно уже и то, что в Шотландии стоит такое жаркое лето, а полное отсутствие ветра – это вообще из ряда вон.

Мэгги приподнялась и пригляделась к чудику повнимательнее. Действительно, руки этого типа, держащие таблоид, трясутся. Не так сильно, чтобы нельзя было разобрать заголовки, но достаточно, чтобы напомнить девочке одного старика в доме престарелых, куда школа отправила ее класс на Рождество, чтобы ребята пели рождественские гимны. Она тогда была восхищена тем, как человек цепляется за жизнь, даже разрушаясь. Мэгги заглянула в глаза одного из стариков, и ей показалось, что она видит в них чувства, которые могло бы испытывать животное, попавшее в западню, все понимающее, но испуганное и пытающееся отыскать путь на волю. Какие там рождественские гимны! Их слушатели думали о другом – они ждали смерти.

Мужчина переменил позу, согнул и разогнул пальцы одной руки, затем другой и опять начал читать. Он мельком взглянул на Мэгги и отвел глаза. Его лицо на секунду исказилось – значит, ему больно. Может, подойти и спросить, все ли с ним в порядке? Но считается, что дети не должны задавать взрослым такие вопросы. По какой-то причине, постичь которую Мэгги не может, это расценивается как проявление неуважения. Наверное, можно было бы подойти, будь этот мужчина очень старым, но он выглядит моложе ее отца, скорее всего, ему примерно столько же лет, сколько ее мачехе, этой сучке. Подумав об этом, Мэгги улыбнулась. Ей нравилась ругаться про себя. Это нельзя было назвать настоящим бунтом, но Мэгги было все равно.

«Сучка, сучка, сучка», – мысленно запела она.

Мужчина надсадно закашлялся, и девочка перестала петь. Возможно, ему в самом деле была нужна помощь. Он отложил свою газету и согнулся в три погибели. Мэгги встала на карусели и огляделась по сторонам в поисках собачников или бегунов, любых взрослых, которые могли бы оказать помощь, если этот чудик не перестанет выкашливать свои потроха. Мэгги не знала, что делать. В кармане у нее не было мобильного телефона. Ее отец как-то начал болтать о том, чтобы купить ей мобильник на Рождество, но Кармен отговорила его, сказав, что такой подарок больше подходит для подростка и что Мэгги вообще не нужен мобильный телефон, раз она, Кармен, возит ее в школу и из школы, как персональное такси. И отец, разумеется, согласился.

Только когда мужчина уронил свою газету на землю, Мэгги спрыгнула с карусели и нерешительно шагнула в его сторону. Он не смотрел на девочку. Одной рукой он прикрывал рот, а другой вцепился в одну из досок скамейки в попытке не упасть.

– Извините, – сказала Мэгги.

Кашель стал еще громче, так что на расстоянии мужчина точно не сможет ее услышать. И Мэгги подошла ближе:

– Вы в порядке?

Мужчина кивнул – по крайней мере, девочке так показалось, – но не перестал кашлять.

– Хотите, я подниму вашу газету? – спросила Мэгги.

С ее стороны это была жалкая попытка, очень глупая, и девочка это знала. В таком состоянии мужчина точно не смог бы продолжить читать, но она хотя бы проявила вежливость.

Мужчина достал из кармана носовой платок и вытер им губы, когда кашель на мгновение стал слабее. Это был ее шанс, и Мэгги, изобразив на лице ободрительную улыбку, двинулась к газете, но тут мужчина положил носовой платок на скамейку рядом с собой.

Кровь.

Пусть крошечные брызги, но это все-таки была кровь.

Мэгги застыла.

Кровь – это не по ее части. Ни ее собственная, ни, разумеется, чья-то еще. Мужчина перестал надрываться и уставился на девочку, застывшую и не сводящую глаз с его платка.

– Не бойся, – сказал он. – Все не так плохо, как кажется со стороны. Может, ты посидишь со мной? От этого мне стало бы лучше.

Он взял окровавленный платок и убрал его в карман.

Мэгги покачала головой. Глаза мужчины были налиты кровью, и девочка не могла заставить себя оторвать от них взгляд.

– Давай, – тихо попросил мужчина. – Я не кусаюсь.

Он улыбнулся, и Мэгги увидела, что у него не хватает нескольких зубов.

– Меня ждет папа, – ответила она.

– Давай я подвезу тебя до дома. – Мужчина встал. – Ведь на машине быстрее, чем пешком.

Мэгги уставилась на газету. Мужчина даже не пытался подобрать ее с земли. Похоже, она вообще была ему неинтересна. Мэгги вдруг стало зябко и захотелось писать. Мужчина протянул руку к плечу девчушки, и сейчас она не тряслась. Он явно знал, чего хочет, и его длинные пальцы с пожелтевшими ногтями показались Мэгги сильными, цепкими. И загребущими.

Девочка бросилась бежать. Она добежала до ворот парка и только тут оглянулась, уверенная в том, что этот тип гонится за ней. Но рядом никого не было. Мужчина вернулся на скамейку. Он подобрал газету и опять начал читать. Заставив себя остановиться, Мэгги уставилась на него. Теперь он не представлял для нее угрозы. Возможно, он вообще никогда ей не угрожал. Зачем она побежала? Должно быть, он решил, что она не в своем уме. Но сегодня она не вернется в этот парк. И завтра тоже. Возможно, она не станет ходить сюда целую неделю. Но, если подумать, он не сделал ей ничего плохого. Предложил подвезти до дому, что было глупо с его стороны. Сейчас никто так не делает, ведь все твердят, как опасно садиться в машину к незнакомцу. Поэтому она и испугалась. К тому же ей хочется есть.

Мэгги двинулась к своему дому, затем решила, что лучше пробежать это короткое расстояние трусцой. Нет, не потому, что ей все еще было страшно. Просто физические нагрузки полезны для здоровья. Подойдя к задней двери дома, девочка уже знала, что не расскажет своей мачехе о том кашляющем мужчине в парке. Это было бы расценено как очередная попытка привлечь к себя внимание и свидетельство ее чересчур богатой фантазии. Да и что тут вообще можно рассказать? Она, Мэгги Рассел, может постоять за себя. Она умная и крутая, это и отличает ее от других детей. Мэгги сделала уроки, приняла душ и легла спать.

В эту ночь Мэгги Рассел еще была в безопасности.

Глава 9

Конни стояла в помещении для вскрытий, одетая в защитный комбинезон, с сеткой на волосах и перчатками на руках, чтобы не нарушить сохранность улик, и пыталась представить себе, что происходило между Анджелой Ферникрофт и ее убийцей, ДНК которого поведала им только то, что он белый мужчина… и больше ничего. Анджела лежала на металлической каталке, обнаженная и не способная ничего подсказать. Барда находился в соседней комнате, где отвечал на один из бесконечных телефонных звонков, которыми его изводило начальство. Уже наступил вечер, и вокруг было тихо. Пока они ехали сюда, на улице успело стемнеть.

Нет, так не пойдет. Угол зрения Конни отличается от угла зрения Анджелы. Тут светло и вообще… Конни выглянула в коридор, убедилась, что рядом никого нет, и подкатила к той каталке, на которой лежала Анджела, еще одну. Затем выключила свет, так что осталось только свечение, проникающее через небольшие верхние оконца. Улегшись на пустую каталку рядом с Анджелой, Конни повернулась на бок и уставилась на покойную мать двух маленьких детей.

– Что же разбудило тебя? – прошептала она, убрав с лица Анджелы прядь волос. – Какой-то шум?

Закрыв глаза, Конни представила себе стук, который мог бы раздаться, если бы убийца ударился ногой о комод в доме, где, кроме Анджелы, никого не должно было быть.

– Нет. Услышав такой шум, ты бы сразу встала. Когда ты проснулась, он уже находился рядом, прямо за твоей спиной. Так ты и получила эту шишку на голове.

Конни села и перевернула Анджелу на правый бок, затем осторожно, чтобы не упасть, перебралась на каталку, где лежало тело погибшей, пока ее нос не оказался рядом с затылком покойной, так близко, что, будь Анджела жива, она могла бы расквасить его.

После чего Конни одной рукой обняла Анджелу за талию:

– Он заговорил с тобой. И обнимал тебя, как это сделал бы любовник, но тебя разбудило не это, а его голос. Этот мужчина хотел тебя. Он следил за тобой, и что-то в тебе притягивало его. Что именно? Может, ты ему кого-то напоминала? Может, вы уже встречались и ты обратила на него внимание?

Конни лежала, гладя волосы Анджелы и пытаясь представить себе, где погибшая женщина и ее убийца могли пересечься.

– Когда ему представился случай, он первым делом обнял тебя. Он жаждал оказаться там, где сейчас нахожусь я, чтобы увековечить в твоей памяти момент твоего первого знакомства с ним. Вряд ли это был кто-то из тех, кого ты знала. Тогда ты бы заговорила с ним, попыталась бы урезонить его.

– Я включу свет, – послышался голос Айлши Лэмберт.

Конни не сдвинулась с места, ожидая, когда Айлша включит свет и подойдет к каталке.

– А я-то думала, что повидала все, – сказала Айлша.

– Мне надо понять, жива Элспит Данвуди или мертва. Для этого мне нужно уяснить, что убийца шепнул Анджеле, когда обнимал ее.

– Что ж, я приму это объяснение, по крайней мере на данном этапе расследования. Но я бы предпочла продолжить наш разговор, когда вы будете находиться в меньшей близости от этой несчастной женщины.

– Само собой, – ответила Конни.

Она слезла с каталки и вновь накрыла тело Анджелы простыней.

– У вас необычные методы. Если бы что-то в этом духе попытался проделать кто-то из наших полицейских, я бы уже доложила о нем.

– Вы что, добиваетесь от меня извинений или просьбы не докладывать обо мне начальству? – спросила Конни, снимая перчатки и бросая их в контейнер для мусора, стоящий у двери.

– Вообще-то мне не интересно ни то, ни другое, – ответила Айлша. – Мне сообщили, что вы хотите задать мне какой-то вопрос. У меня тоже есть кое-какие вопросы, касающиеся вашего поведения, но давайте начнем с того, что я могу сделать для вас.

Конни кивнула и прислонилась к стене, сложив руки на груди.

– Есть ли на теле Анджелы такие повреждения, которые свидетельствуют о том, что нападавший желал причинить ей физический вред или помучить ее?

Айлша тоже сложила руки на груди, затем подняла брови, обдумывая вопрос.

– Только если считать, что применение преступником хлороформа должно было предшествовать изнасилованию. В противном случае ответ будет отрицательным. Все отметины на теле жертвы говорят о том, что нападавший старался только обездвижить ее и не хотел нанести ей повреждения.

– Несмотря на то, что она укусила его и расквасила ему нос? – удивилась Конни.

– Да, несмотря на это, – подтвердила Айлша. – Теперь моя очередь задавать вопросы. Почему вы не сказали мне, что не можете различать цвета?

– Я подумала, что это не имеет значения, – быстро ответила Конни. – Вам наябедничал Барда?

– Нет. Когда мы разговаривали в прошлый раз, я пару раз сослалась на цветовые аспекты кровоподтеков, однако вы не переводили взгляд на те места, о которых шла речь. У вас дальтонизм. Если бы вы сказали мне об этом, я бы адаптировала свою характеристику повреждений, имеющихся на трупе, к особенностям вашего восприятия.

– А я-то думала, что ваша епархия ограничивается теми, кто уже умер.

– Хотя я патологоанатом, а не психолог, я бы предположила, что вы попытались воссоздать картину преступления, используя для этого манипуляции с трупом, потому что считаете, что ограниченность вашего зрительного восприятия создает барьер между вами и жертвой, и вам нужно компенсировать это с помощью других органов чувств.

Мне не нужны от вас извинения, и я не требую объяснений. Однако вы могли бы попытаться приглушить ваш сарказм, когда находитесь в моем обществе.

Конни сделала вдох, неопределенно хмыкнула и, решив перестать язвить, опустила руки:

– Простите.

– Извинение принято. А что послужило тому причиной?

– Вы говорите о моей склонности к сарказму? Это хроническое состояние.

– Я спрашивала о вашем дальтонизме, как вы и сами отлично поняли. И мне казалось, что мы пришли к соглашению.

– Черт, извините. Европа заставляет меня включать в себе американку, причем делать это не самым лучшим образом. Что до моей неспособности различать цвета… Когда мне было восемнадцать лет, я получила травму головы, играя в лакросс. Тогда мне не было диагностировано повреждение мозга, но месяц спустя я попала в больницу. Мне сделали операцию, гематому удалили, но мой зрительный нерв пострадал. Все могло бы закончиться и хуже.

– Да, могло, но и такая травма должна была круто изменить вашу жизнь. Пойдемте со мной.

Айлша открыла дверь и вышла в коридор.

Конни последовала за ней.

– Что заставило вас выбрать профессию психолога-криминалиста? – спросила Айлша.

Свернув в один из боковых коридоров, она прошла по нему и открыла дверь, ведущую на улицу, в теплую летнюю ночь. Впереди виднелись одинокое дерево и железные перила.

Айлша замолчала, с удовольствием вдыхая ночной воздух и прислушиваясь к реву, временами доносящемуся из ближайших пабов, и к шуму автомобильного движения на Каугейт. Затем она повернулась к Конни, ожидая ответа на свой вопрос.

– Личный опыт, – ответила Конни. – Мы что, незаметно для меня, поменялись профессиональными ролями?

– Туше, но, глядя на место преступления, вы не просто оцениваете уровень IQ того, кто его совершил, а пытаетесь залезть в его голову. То, что я наблюдала сейчас, это нечто из ряда вон выходящее. Когда вы дотрагиваетесь до трупа, взаимодействуете с ним, вы создаете связь между умершим и собой. Человеческая плоть необязательно должна быть живой, чтобы мы чувствовали свою ответственность перед ней или желание действовать мягко. Не кажется ли вам, что из-за столь личностного контакта вы можете стать менее объективной?

– Все, что я делаю, подчинено одной цели – понять мотив убийцы. В данном случае понимание его мотива поможет нам уяснить, планирует ли преступник совершить еще одно убийство. Моя роль во всем этом носит ничуть не более личностный характер, чем ваша. Вы вскрываете тела, заглядываете в самые потаенные их уголки. Вы извлекаете внутренности, касаетесь мозгов. От вас ничто не скрыто. Лично мне спокойнее из-за того, что в случае моей смерти при непредвиденных обстоятельствах кто-то вроде вас будет исследовать мое тело, пока не установит, что произошло. Расплата важна, даже когда ты уже мертва.

– Расплата – это эмоционально заряженный термин, – заметила Айлша. – К каким выводам вы пришли, расследуя это дело?

– Полагаю, преступник не собирался убивать свою первую жертву, так что убийство, похоже, вообще не входит в его планы. Меня больше беспокоит то обстоятельство, что он настолько не готов к реакции со стороны своей жертвы, что может убить ее нечаянно. Возможно, именно поэтому с Элспит Данвуди он действовал более осторожно. Я полагаю, что она все еще жива, хотя и не знаю почему. Когда преступник нацелился на Анджелу, то в его действиях были задействованы как сексуальные, так и психические компоненты полового инстинкта. Она притягивала его. Ему была нужна не абы какая женщина, а именно она. Не затем, чтобы подавить ее или причинить ей страдание, а затем, чтобы обнимать ее, прижиматься к ней. Не знаю почему, но это вызывает у меня еще большее отвращение, чем холодная жестокость.

– Жестокость – это нечто связанное с первобытными инстинктами. А убийство такого рода, носящее неоднозначный характер, заставляет нас всех чувствовать себя потенциальными жертвами. Этот малый – чудовище, надевшее бархатные перчатки.

– Эта фраза пришла вам на ум только что? «Чудовище, надевшее бархатные перчатки». И подумать только, вас смутило то, что я лежала рядом с трупом.

В этот момент к женщинам подошел Барда:

– Извините, что прерываю вашу беседу, но у меня плохая новость. Пропала двенадцатилетняя девочка, и похоже, что ее похитили. Отдел особо важных расследований бросает все свои силы на расследование этого дела. Вы получили ответы на ваши вопросы? – обратился он к Конни.

– Да, получила. Элспит Данвуди жива. Более того, она нужна своему похитителю для того, чтобы удовлетворять какую-то его потребность. Похищая ее, он очень старался не причинить ей физического вреда. Он уже потерял свою предыдущую цель. Вряд ли он будет рисковать жизнью Элспит, поскольку не хочет потерять также и ее. Доктор Лэмберт, спасибо и примите мои извинения за… мое странное поведение.

– Ничего, хотя в следующий раз я бы предпочла, чтобы вы меня предупредили. И да, последний вопрос. Сколько времени прошло между травмой, полученной вами во время игры в лакросс, и тем моментом, когда ваше зрительное восприятие сделалось черно-белым? Я интересуюсь травмами и их возможными последствиями. Это помогает мне расширить профессиональный кругозор.

Конни внимательно посмотрела на миниатюрную женщину-патологоанатома, уже старую и значительно уступающую ей в росте, но обладающую напористостью ракеты, летящей в цель. Может, соврать? Нет, Айлша сразу же раскусит ее ложь.

– Чуть более года, – ответила она. – Нам надо идти. Барда – специалист по похищениям людей, а полиция Шотландии сейчас в таком положении, что ей пригодится любая помощь.

– Конечно, – согласилась Айлша. – Звоните мне в любое время дня и ночи.

Конни и Барда покинули главного судмедэксперта.

– О чем вы толковали? – поинтересовался инспектор.

– Да ни о чем. Айлша напоминает мне мою бабушку. Ту из них, которая обычно вела себя очень мило. Нам надо вернуться в участок.

– Значит, у вас была и такая бабушка, которая вела себя не так уж и мило? – спросил Барда, когда они дошли до парковки.

– Думаю, лучше сказать, что у нее были неверные представления о жизни. Она слишком благоговела перед званиями и была излишне уверена в правильности своей точки зрения, чтобы по-настоящему видеть то, что происходило вокруг. Вы знаете, как это бывает?

– Думаю, да, – отозвался Барда, открывая перед своей спутницей дверь машины.

Конни мягко улыбнулась его старомодной учтивости.

– Расскажите мне об этой пропавшей девочке, – попросила она.

– Свидетельница сочла, что ее силой затащили в машину, и подняла тревогу.

– О господи, Барда, сколько же человек в год похищают в вашей стране? Мне начинает казаться, что я попала в Нью-Йорк двадцатых годов.

– Около пяти тысяч. Когда речь идет о ребенке, похитителем чаще всего является член семьи или кто-то из друзей. Похищения детей посторонними чрезвычайно редки.

– А эта свидетельница запомнила номер машины?

– Нет. К сожалению, это еще одна несовершеннолетняя, к тому же ненаблюдательная и с хаотичной памятью.

– А где это произошло? – спросила Конни.

– На школьной парковке. Там сейчас много наших. Нас попросили подождать в участке на тот случай, если окажется, что это и впрямь было похищение, поскольку это мой профиль.

– Все равно поезжайте к школе, – предложила Конни. – Какой смысл болтаться в полицейском участке, ожидая, когда вам позвонят и начнут задавать вопросы?

– Я думал, что вы захотите обсудить дело Данвуди, пока мы будем ждать. В любом случае, возможно, около школы от нас не будет никакого толку.

– Мой мозг лучше всего работает с имеющимся в деле набором фактов, когда он занят чем-то совершенно другим. К тому же в участке холодно, и там пахнет едой, купленной навынос, и потными подмышками. Я предпочитаю находиться на свежем воздухе.

– Как хотите. Но весьма вероятно, что это будет пустой тратой времени. Скорее всего, эта девочка поцапалась с кем-то из своих родителей, и он затащил ее в машину, чтобы отвезти домой. В подавляющем большинстве подобных случаев оказывается, что тревога была ложной.

– Знаете, в этом-то и проблема, когда речь заходит о вероятности. Мы полагаемся на статистические данные, чтобы уверить себя в том, что нет нужды бить в колокола, что все будет хорошо. И по своему опыту скажу, что именно в таких случаях реальное положение дел оказывается куда хуже, чем можно было себе представить.

– Значит, беседы, направленные на создание позитивной мотивации, вас не вдохновляют, – пробормотал Барда.

– Позитивная мотивация переоценена. – Конни откинула спинку своего сиденья назад и закрыла глаза. – Единственный триггер, на который человек действительно реагирует, это гребаный страх.

Глава 10

Сегодня утром у него выпал еще один зуб. Фергюс долго рассматривал его. Это был нижний левый коренной зуб, и теперь он лежал в подставке для яиц, которая стояла на микроволновке. Фергюс попытался вспомнить, когда он в последний раз посещал стоматолога, но так и не вспомнил. Визитов к врачам было так много, и они были растянуты на такой длительный период, что на каком-то этапе он просто отключился от всей этой суеты. Дорога в очередное медицинское учреждение – ожидание – ответы на вопросы – отведение глаз от шприца – ожидание – дорога домой. И хронология всего этого неважна. Интересно, подумал Фергюс, болел ли этот моляр прежде, чем счел нужным оставить свой пост в его рту. Впрочем, болевые ощущения мучили его так часто, что он, вероятно, просто заглушил зубную боль с помощью таблеток. Его десны кровоточат всю жизнь. Его организм не может удерживать железо. Он никак не может остановить разложение своего тела.

Болезнь пожирает Фергюса все быстрее. Он думал, что у него в запасе есть еще несколько месяцев, но недавно пересмотрел эту оценку и пришел к выводу, что у него есть всего несколько недель. А раз так, то он должен действовать быстро. Больше никакого наблюдения, никакого ожидания, только движение вперед. Именно поэтому Мэгги Рассел находилась сейчас в багажнике его машины. И девочка рвала и метала.

Она оказалась совсем не такой, как Фергюс ожидал. Двенадцатилетней девчушке не положено быть такой, как она. Он рассчитывал, что ей будет страшно, что ее легко будет запугать. Что она будет податливой. Однако милая маленькая Мэгги, которая любила в одиночку ходить в парк и подолгу сидеть там, глядя на облака, часто с книжкой в руке, и, похоже, не имела зависимости от мобильного телефона, на поверку оказалась настоящей чертовкой.

Фергюс поджидал Мэгги у выхода из школьной библиотеки. Она проводила там по часу каждый день, по-видимому делая уроки, перед тем как ее мать заедет за ней. Ее мать тоже оказалась не такой, как следовало. На несколько лет моложе, чем Фергюс ожидал, да и выглядела женщина слишком уж броско, как выразилась бы его бабушка. Облегающие лосины, накладные ресницы. Привести ее машину в негодность оказалось легко. Она была припаркована на некотором отдалении от дома Расселов, и Фергюс, подняв капот, немного выкрутил свечи зажигания. Мать Мэгги никогда не приезжала за ней вовремя, и девочке регулярно приходилось торчать на парковке, ожидая, когда ее повезут домой.

Впервые он увидел Мэгги в мае, во время одного из регулярных походов Анджелы в Инч-Парк. Девочка сначала наблюдала за тем, как Анджела играла со своими детьми, а потом робко подошла и поздоровалась. Тогда Фергюс начал следить и за Мэгги – она должна была стать его подарком жене, – но с Анджелой все закончилось катастрофой. К тому времени он приложил уже слишком много усилий к тому, чтобы осуществить свой план. И не мог терять месяцы, изучая все повадки Мэгги.

Фергюс вел себя осторожно, карауля девочку у школы. Родители были ужасно подозрительны, поэтому ему приходилось держаться в стороне от игровой площадки, подолгу ждать на окруженном деревьями пятачке, находящемся через дорогу, и появляться на парковке только после того, как большая часть машин и школьных автобусов уезжала, чтобы посмотреть, кто из учеников задержался. Мэгги всегда сначала шла в библиотеку, и только потом появлялась ее постоянно опаздывающая мать. Фергюсу было достаточно просто-напросто проследить как-то раз за ее машиной, чтобы установить, где живет семья девочки и что представляет собой их дом. Все остальное было несложно. До тех пор, пока он не подошел к Мэгги на парковке.

В последнее время Фергюсу приходилось вести себя менее осторожно. Когда он только начинал следить за своей будущей семьей, то старался не привлекать к себе внимания. Но теперь, когда смерть держит его за горло, важно только одно – сделать то, что ему нужно, как можно быстрее. Что может значить какой-то там арест, если его ожидает вечность?

– Привет! – Фергюс весело помахал девочке рукой, когда она вышла из небольшого здания из серого кирпича и подошла туда, где обычно останавливалась ее мать, чтобы увезти ее домой. – Ты же Мэгги, да? У твоей мамы сломалась машина, и она попросила меня отвезти тебя к ней.

Мэгги уставилась на подошедшего к ней мужчину, и в ее взгляде не было ни капли дружелюбия.

– Моя мама? – переспросила она.

– Да, хорошенькая дама со спортивной фигурой, отзывающаяся на имя Кармен Рассел. Ты помнишь ее? – пошутил он.

– Моя мама? – повторила Мэгги.

Взгляд у нее сделался злым.

– Да, – повторил Фергюс уже без прежней веселости.

Мэгги держала свой рюкзак перед собой, словно это был щит.

– Откуда вы знаете ее? – спросила она.

Фергюс предвидел этот вопрос.

– Я живу на вашей улице, Данворд-Гроув, через несколько домов от вас, – объяснил он. – Я заметил, что у твоей мамы сломалась машина, и вызвался помочь. Она объяснила мне, что ты сейчас в школе и что тебя некому забрать оттуда и отвезти домой. – На лице Мэгги мелькнуло какое-то чувство – скорее всего, это неуверенность в себе, подумал Фергюс. – Мы встречались в нашем местном парке, помнишь?

– Вам было плохо, – сказала Мэгги.

– Пустяки, не о чем беспокоиться – это был всего лишь кашель. Прости, если я напугал тебя. Я сходил к врачу, и теперь у меня есть лекарство. Мне намного лучше. – И Фергюс улыбнулся, чтобы показать девочке, как хорошо он себя чувствует.

Мэгги вздрогнула, и мужчина перестал демонстрировать ей свои пожелтевшие зубы, с еще одной дыркой в том месте, где находился недавно выпавший зуб.

– Как долго вы живете рядом с нами? – спросила Мэгги.

– Пару лет. Иногда в наших местных магазинах я вижу твою маму, и мы с ней болтаем. Она очень гордится тобой. И всегда говорит о том, как хорошо ты учишься в школе.

Выражение лица Мэгги изменилось. Слова Фергюса не только не убедили девочку, но, наоборот, привели ее в ярость.

– Лжец, – тихо сказала она. – Вам лучше уехать. Я скажу о вас учителю.

Долю секунды Фергюс не знал, что ему делать, но Анджела умерла именно из-за этого – из-за того, что он был недостаточно подготовлен. Она смогла ударить его головой и сломать ему нос. Он имел глупость закрыть ей рот рукой, не защитив свои пальцы от ее зубов. На этот раз он не оплошает. Не может оплошать.

Фергюс бросился вперед и кулаком ударил Мэгги в нос. По своему горькому опыту он знал, насколько болезнен и действен такой удар. И все получилось. Эта девчонка упала навзничь, как костяшка домино. Она ударилась затылком о траву, а не об асфальт. Фергюс был рад этому. Одна непредвиденная смерть была приемлема, но две? Это стало бы свидетельством его некомпетентности.

Закинув рюкзак девчушки на плечо, Фергюс поднял Мэгги с земли за подмышки. Багажник открылся, когда он нажал на кнопку на брелоке, и он положил туда обмякшее тело. У Фергюса не было времени, чтобы связать девочку, и это была его единственная проблема. Он полагал, что Мэгги спокойно сядет к нему в машину, ведь он знает ее мать и адрес, и будет терпеливо сидеть на заднем сиденье. Она не сможет открыть задние двери или опустить окна – Фергюс принял соответствующие меры и еще несколько месяцев назад затонировал стекла. Но чего-то он не предусмотрел – того, что нечто в его словах выдаст его и девочка поймет, что он лжет. Но что могло его выдать?

Теперь Фергюс уже проехал половину пути домой, и девочка молотила по багажнику его машины. Это было неприятно. Почти так же неприятно, как поведение Элспит, которая только и делала, что целый день рыдала. Фергюс начал добавлять в ее еду седативные средства, чтобы дать себе хоть немного покоя. Надо будет получить у врача новый рецепт, раз теперь ему придется успокаивать и жену, и дочь.

Четверть часа спустя Фергюс доехал до своего дома и приготовился к противостоянию.

Мэгги тоже была готова. Едва в багажник проник свет, как она начала кричать.

Фергюс без лишних церемоний закрыл девочке рот рукой и зарычал на нее:

– Если ты будешь так орать, то не оставишь мне иного выбора, кроме как придушить тебя. Ты думаешь, я этого хочу? Мэгги, я хороший человек, а ты ведешь себя не так, как положено хорошей девочке, и это неправильно. Заткнись, не то я сделаю тебе больно.

К его удивлению, Мэгги перестала вопить. И уставилась на него таким свирепым взглядом, который бы больше подошел взрослой женщине, а не ребенку. Как будто он пришел на свадьбу и блеванул на платье невесты.

Фергюс взвалил Мэгги на плечо, отнес в дом и поставил на ноги, только зайдя на кухню и заперев за собой входную дверь. Но дверь в гостиную была открыта. Мэгги взглянула на нее, повернулась к Фергюсу и, бросившись на него, кулаком саданула его в пах.

– Ах ты, говнюк! – заорала девочка. – Я убью тебя!

Фергюс схватил ее за плечи и отодвинул от себя.

– Неужели твоя мать позволяет тебе употреблять такие гадкие слова? – закричал он.

– Кармен мне не мать. Она сука! Ты все наврал. Помогите! – завопила Мэгги. – Помогите! Меня похитили!

Фергюсу хотелось наподдать ей еще раз, но вокруг глаз Мэгги уже начинали проступать синяки от его предыдущего удара, а на ее подбородке запеклась кровь, вытекшая из носа. Значит, Кармен ей не мать. Он ошибся. Это результат спешки. У него болела голова. Хоть бы эта девочка замолчала.

– Я не сделаю тебе больно. То есть сделаю, если ты не угомонишься. Я не могу позволить тебе так вести себя. Но если ты перестанешь, все будет хорошо.

– Ты собираешься изнасиловать меня. И убить. Я не дура. Я смотрю новости. В школе нам говорили о таких типах, как ты.

– Что за гадкие речи? У меня нет намерения кого-то насиловать. Что бы подумала моя жена, если бы я совершил такое?

Мэгги сделала шаг назад и воззрилась на него.

– Ты что, слабоумный? – спросила она.

Фергюс стиснул зубы. Ему хотелось прилечь. К этому моменту Мэгги уже должна была познакомиться с Элспит и они должны были беседовать в своей маленькой квартире, чтобы получше узнать друг друга. А Фергюсу уже давно нужно было принять болеутоляющие. Сначала у него начала чуть-чуть болеть верхняя часть левой руки, но теперь боль перекинулась на грудь и сжимала ее, словно тисками, так что ему было трудно дышать.

– Я не слабоумный. Нельзя так говорить. Это грубо.

– Ты похитил меня. Ты думаешь, твоей жене это понравится? И где она? Здесь?

Мэгги повернулась и пустилась бежать. Наконец-то, подумал Фергюс. В глубине дома ему будет легче держать девчонку под контролем, чем на кухне.

Взяв разделочный нож, который он давно спрятал на одной из верхних полок, Фергюс последовал за Мэгги. Она орала во все горло, чтобы он не приближался к ней, и одновременно отступала к лестнице, а затем начала подниматься, перешагивая через ступеньки. Наконец в коридоре третьего этажа девочка замолчала, и все ее внимание сосредоточилось на столовом приборе в его правой руке.

– Жди там, – приказал Фергюс, направив нож на нее.

На лестничной площадке имелась только одна дверь. Фергюс подошел к ней, посмотрел в тот из глазков, который был расположен на обычном месте, затем встал на колени и быстро заглянул во второй глазок, который он проделал на уровне бедер. Путь был свободен. Он отцепил от пояса связку ключей и бросил их Мэгги под ноги.

– Самый большой серебристый ключ, – сказал он. – Открывай!

Из глаз девочки текли слезы, капая на потрепанный ковролин под ее ногами. В ней больше не осталось воли к сопротивлению. У Фергюса раскалывалась голова, в его грудь словно вонзили нож для колки льда, и он был рад тому, что Мэгги наконец перестала ерепениться. Подобрав ключи, она попыталась вложить свою иссякающую энергию в еще одно оскорбление, но смогла только жалко мяукнуть.

– Оставь ключи в замке и зайди внутрь, – пробормотал Фергюс. – Увидимся завтра.

– Что там? – прошептала Мэгги, заглянув в темный коридор. Там горела всего одна лампа в спальне.

– Твоя новая мать. Может быть, она понравится тебе больше.

Фергюс втолкнул Мэгги внутрь, запер за ней дверь и встал. Лестница колыхалась, то подплывая к нему, то удаляясь. Дрожащими пальцами Фергюс попытался нащупать перила, шаря в том месте, где они находились прежде, но расстояние до них увеличилось.

– Я не могу спуститься, – пробормотал он. – Тут погас свет. Где выключатель?

Лихорадочно шаря рукой в потемках, существующих только для него, Фергюс непроизвольно повернулся боком, споткнулся и полетел вниз левым плечом вперед, удивляясь тому, как он может падать, если еще секунду назад он неподвижно стоял в своем собственном доме. Ему никогда не доводилось кататься на американских горках, но, наверное, он испытывал бы на них такие же чувства, как сейчас. Качаясь на качелях в раннем детстве, он всегда представлял себе свою мать, которая стояла перед ним, протягивая руки. Она не покинет Фергюса сейчас, когда он особенно нуждается в ней. Катясь по узкой лестнице, он улыбался, видя, как мать появляется внизу, уверенная в том, что с сыном не может произойти ничего плохого, раз она стоит там, готовая уберечь его от всего.

Достигнув пятой ступеньки сверху, Фергюс ударился головой, затем пришел черед его шеи, послышался хруст, какой бывает только на скотобойнях, затем в перила врезались ребра с левой стороны, и из его легких вышел весь воздух. Но он все равно продолжал улыбаться.

Фергюс знал, что конец уже близок. Не было ни туннеля, ни яркого света, ни хора ангелов, приветствующего его, но не было и боли. И, что еще лучше, не было страха. Он мог спокойно умереть, зная, что у него наконец-то есть жена и ребенок, которым будет его не хватать. У него нет брата, ему не хватило времени для того, чтобы заполучить себе брата, но это не помешает ему отойти с миром. Фергюс Эрисс умирал и был этому рад.

Глава 11

На школьном дворе стояло несколько полицейских машин с голубыми огнями мигалок. Конни и Барда припарковались на дороге и, встав на тротуаре, наблюдали за происходящим. На краю парковки перед входом в здание, явно принадлежащее библиотеке, группа полицейских стояла вокруг заметно нервничающей девочки-азиатки, разговаривая с рассерженной женщиной, – наверное, ее матерью. На противоположном конце парковки другие полицейские огораживали место преступления лентой и делали фотографии. Из зоны, по большей части скрытой от глаз живой изгородью, доносился пронзительный плач. Конни видела за нею головы, движущиеся то туда, то сюда.

– Думаю, они уже выяснили личность пропавшей девочки, – тихо заметила она.

Барда оглядывался по сторонам.

– Что вы ищете? – спросила Конни.

– Камеры видеонаблюдения. На школьной игровой площадке их должно быть несколько, но я не вижу ни одной. На улице тут нет светофора, поблизости нет ни предприятий, ни магазинов. Если кто-то собирался похитить ученицу этой школы, то сделать это было легко.

– Вы думаете, что сначала преступник нашел эту школу, а затем выбрал ученицу, которая подходила ему? – спросила Конни. – Умно.

– На его месте я действовал бы именно так. Сначала минимизировал бы риск того, что меня поймают. Прибегнул бы к обратному конструированию. Проблема здесь заключается не в преступнике, а в степени эффективности полицейского реагирования. Сейчас мы уже должны бы прочесывать район, расспрашивая о подозрительных машинах и людях, болтавшихся поблизости. Меня всегда изумляет, что у стольких полицейских первая реакция в таких случаях сводится к тому, чтобы сбиться в кучу и повторять на все лады одну и ту же информацию, хотя лучше всего рассредоточиться, чтобы начать поиски новых улик.

– Вам надо подойти и сказать им об этом.

Конни прислонилась спиной к машине Барды и стала наблюдать за языком тела девочки-азиатки, которая смотрела то на полицейских, то на женщину, предположительно ее мать, и явно нервничала все больше и больше.

– Я здесь на вторых ролях, просто прикомандированный, и все. У меня нет права приказывать местным сотрудникам. Нет ничего хуже, чем когда один полицейский вторгается в епархию другого.

– По-моему, в данной ситуации надо не демонстрировать манеры, которым вы научились в Итоне, а взять на себя руководство операцией. Если бы вы смогли преодолеть свою нелепую склонность вечно следовать викторианскому этикету… простите, я не хотела вас обидеть…

– Насчет этого я сомневаюсь, – пробормотал Барда.

– То я сумела бы помочь вам опросить свидетельницу до того, как либо ей навяжут информацию, которая существенным образом изменит ее показания, либо она настолько устанет, что будет готова предоставить неверные сведения, лишь бы от нее поскорее отстали.

– Как вы смогли это определить, стоя здесь?

– Девочка обхватывает себя руками, сжимает кулаки, упорно не смотрит на эту женщину, которая стоит рядом с ней и приходится ей либо родственницей, либо опекуншей. И поднимает плечи. Девочка нервничает и пытается защититься. Вам нужно, чтобы я написала вам учебник по интерпретации языка тела? Или вы все-таки заявите о себе и чего-то добьетесь?

– Идите за мной, – сказал Барда, направившись к калитке, находящейся перед библиотекой. – И мне не нравятся ваши намеки на то, что я настолько вежлив, что это мешает мне выполнять мой долг, – бросил он через плечо.

– Я выразилась не так. – Конни перешла на бег трусцой, чтобы не отстать от инспектора. – Просто, общаясь с вами, я чувствую себя так, будто участвую в массовке на съемках фильма по роману Джейн Остин.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гэльский тост, означающий «За здоровье».

Вернуться