Эстетический страшный суд
Антон Рай

© Антон Рай, 2022

ISBN 978-5-0059-3145-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая. Рассказы

Эстетический страшный суд

Никогда бы не подумал, что мне придется гореть в аду. Вот как всё вышло. Для начала мне, разумеется, пришлось умереть, а уж как это произошло, хоть убейте – не помню. Я не молод и не стар, особенно не болею, образ жизни веду умеренный, – так что скорее всего я попал под машину, ну или мне, как говорится, на голову свалился кирпич. В общем, не знаю. Ну, умер и умер, дело в конце концов житейское. А как умрешь, первая забота – куда попадешь: в рай или в ад; греться, так сказать, на солнышке или жариться, некоторым образом, на сковородке. Вот и сижу я в чем-то наподобие приемной, ко мне подходит кто-то вроде ангела и ведет меня к чему-то вроде двери, на которой написано что-то вроде слов – «Страшный суд». Смотрю, а дверей-то не одна, а две. На одной написано – «Этический страшный суд», на другой – «Эстетический страшный суд». Я вопросительно посмотрел на ангела (если это ангел), ангел вопросительно посмотрел на меня (если это еще я), явно ожидая, когда я совершу свой приневоленный выбор. Я задумался: чего мне так уж бояться этического суда? Я в своей жизни совершенно точно никого не убил, кажется, никого не ограбил, и даже, увы, ни с кем не прелюбодействовал. А все ж-таки, знаете, скребут на душе какие-то кошки, неспокойно как-то. Мало ли? А вот что если завернуть в эстетическую секцию? Что такое эстетический суд? Не физиономию же мою будут оценивать? В любом случае «эстетический» звучит как-то не так страшно, как «этический». В общем, я еще какое-то время поразмышлял и сделал свой первый посмертный шаг, который оказался роковым…

Сделав этот шаг, я очутился в просторной зале и прошел на что-то похожее на небольшой помост с кафедрой. Более всего эта кафедра напоминала место лектора, стоящего перед возвышающейся на много рядов аудиторией. Зал был переполнен и шумен, но видеть я никого не мог – всё кругом тонуло в какой-то дымке. Некоторое время я просто стоял и собирался с мыслями, думая о том, что от меня ожидается в данных обстоятельствах. Вдруг глубокий и мелодичный голос из тумана задал мне самый неожиданный вопрос:

– Читали ли вы «Преступление и наказание» Достоевского?

– Читал, – удивленно ответил я.

По залу пробежал одобрительный, как мне показалось, гул.

– А «Анну Каренину»?

– Достоевского?

– Ха-ха, я попросил бы вас временно воздержаться от плоских шуток, а то скоро вам станет не до смеха. Не время юморить на пороге вечности (замечу, что мелодичности в голосе заметно поубавилось, зато отчетливо проявилась суровая властность). Итак, читали ли вы «Анну Каренину» Толстого?

– Читал и «Анну Каренину» – и именно Толстого.

– И помните эпизод с художником, с которым Анна и Вронский встретились в Италии?

– К чему эти вопросы?

– К чему задаются все эти вопросы, вам станет ясно, когда мы получим на них исчерпывающие ответы. И я во второй и последний раз попросил бы вас отнестись ко всему происходящему всерьез, иначе дальнейшее для вас превратится в молчание. Вы этого хотите?

Я этого определенно не хотел, соответственно и ответствовал:

– Нет.

– Хорошо. Надеюсь, Мне не надо спрашивать, какие ассоциации пробудила у вас фраза «Дальнейшее для вас превратится в молчание»?

– Не надо.

– И все-таки я спрошу: какие?

Здесь мне очень захотелось пошутить и ответить в духе: «И всё же спрашивать не надо», но урок пошел впрок, и я ответил:

– «Дальнейшее – молчание» – это фраза Гамлета из «Гамлета»… Шекспира. Фраза дана в переводе Пастернака, в оригинале она звучит: «The rest is silence».

Одобрительный гул в зале.

– Я рад, что вы читали «Гамлета» (и даже как минимум заглядывали в оригинал), хотя если бы вы его не читали, то и никакого разговора между нами быть бы и в принципе не могло. А читали ли вы «Кориолана»?

– «Кориолана», признаюсь, не читал.

– Не читали… Но вернемся к «Анне Карениной». Итак, спрашиваю еще раз: помните ли вы эпизод с художником, Анной и Вронским?

– Помню и, кажется, неплохо.

Снова одобрительный гул. Голос продолжал вещать:

– Перескажите вкратце, заодно и проверим, насколько неплохо вы его помните.

Я приступил к пересказу:

– Анна и Вронский уехали за границу, так как их положение в России было сомнительным (Анна так и не развелась с мужем, но это отдельная история). За границей Вронский, от нечего делать, занялся живописью и принялся за портрет Анны, а потом им встретился известный художник, которого они также попросили написать портрет Анны. Художник согласился, но дружеские отношения с заказчиками у него так и не завязались. Более того, и Вронский и его знакомые полагали, что живопись Вронского мало чем уступит живописи признанного художника, у художника же любительские потуги балующегося живописью путешествующего аристократа вызывали лишь досаду. Вронскому же казалось, что тот ему просто завидует – ведь он запросто справляется с тем, на что художник потратил всю свою жизнь. В итоге портрет Анны был написан и вручен, расстались довольно холодно. Художник остался наедине с искусством, Вронский – наедине с Анной. Вообще же, Вронский довольно скоро охладел к живописи, осознав все трудности, с которыми ему придется столкнуться. Если вкратце, то – всё, могу припомнить и подробности.

– Не стоит (голос снова стал мелодично-доброжелательным). Мы видим, что вы действительно читали «Анну Каренину». Кстати, а не припомните ли вы фамилию этого художника?

– Фамилия… Вот, вылетела из головы. Ива́нов? Нет, Ива́нов – это настоящий художник, написавший «Явление Христа народу», а этот художник тоже писал Христа, потому у меня и возникла ассоциация… Как же его фамилия? Чартков? Нет, это художник из «Портрета». Точно помню, что заканчивается на -ов. Простая какая-то фамилия, а попробуй вспомни, прямо Овсов какой-то… Нет, не вспомню.

– Его фамилия – Михайлов, но по ходу воспоминаний вы продемонстрировали эрудицию, которая вполне компенсирует незнание этой фамилии. К тому же суть важнее буквы, знание же фамилий не равноценно знанию текста. И всё же ключевые фамилии в ключевых текстах знать полагается – это играет определенную роль при распределении посмертного эстетического блаженства; пусть незначительную, но играет.

– Буду знать – ответил я, начиная понимать, что здесь не более не менее как определяется моя будущность на ближайшие лет этак миллиард. Голос же продолжил свой эстетический опрос-допрос:

– Конечно же вы читали «Историю Тома Джонса, найденыша»?

– Да уж конечно, – ответил я, хотя читал эту книгу довольно давно и только один раз и не сказать, чтобы хорошо помнил подробности, так что я весьма опасался, что и здесь меня попросят припомнить какую-нибудь сцену, но этого, слава небу, не произошло.

– А читали ли вы «Джен Эйр»?

– Читал, – здесь я был значительно увереннее в своих воспоминательных силах, но уточнений опять, и на этот раз – увы, не последовало.

– А «Моби Дик» Мелвилла?

– Читал, но не до конца.

– Не до конца…. – теперь в мелодичном голосе послышалась явственная насмешка. – Но хоть до половины дочитали?

– Чуть-чуть не дошел.

– Хм… Ну ладно.

Опрос в этом духе продолжался еще некоторое время, и я демонстрировал поочередно то свою начитанность, то (значительно реже) свое невежество. Наконец, после того, как я вполне внятно припомнил один яркий эпизод из пьесы «Мещанин во дворянстве» (а именно тот, где спорили учителя музыки, танцев, фехтования и философии), голос произнес:

– Мне кажется, дорогие друзья (голос теперь явно обращался не ко мне, но ко всем тем, кто таился от меня под туманной завесой), что этот человек заслуживает хорошей участи; я вижу в нем внимательного читателя, хотя и упустившего кое-что в своем самообразовании… но я думаю, что мы поможем ему восполнить его культурные пробелы, ведь перед ним теперь открывается целая вечность времени для чтения. Из трех кругов посмертного эстетического блаженства созерцания я рекомендую отправить его в круг второй – с надеждой когда-нибудь добраться и до третьего, где он присоединится к духам таких великих читателей, как такой-то и такой-то. Круги с четвертого по седьмой, увы, недоступны для тех, кто не является творцом, но только созерцателем творений. Круг же второй как раз предназначен для внимательных читателей, имеющих в своем читательском опыте некоторые довольно серьезные пробелы. У кого-нибудь есть возражения?

Возражений не было. Я уже полагал свою будущность обеспеченной и предвкушал неведомое мне при жизни блаженство, но тут зазвучал, а точнее задребезжал новый и крайне неприятный голос, я бы назвал его глумливо-насмешливым.

– С Вашего позволения, я тоже хочу задать один вопрос… Мои осведомители донесли до меня факт, которому я, конечно, отказываюсь верить, но пусть подсудимый сам скажет за себя…

– Так в чем твой вопрос, о вечно сомневающийся и всё толкующий в дурную сторону?

– Вопрос мой таков (теперь этот неприятный голос обращался ко мне): читали ли вы Чейза?

– Читал, – ответил я.

По залу снова пронесся гул голосов, но на этот раз я не услышал в нем и тени одобрения. Неприятный голос продолжил:

– Уточню для порядка: речь идет о Джеймсе Хедли Чейзе, авторе низкопробных детективных романов, годных лишь на то, чтобы убивать в человеке всякую мысль, если она вдруг случайно завелась в его голове. Его вы читали?

– Да, именно этого Чейза я читал. Для разгрузки мозга, так сказать.

– Было бы что разгружать… Читали ли вы Чейза только в юношестве или и в зрелом возрасте тоже?

– В зрелом возрасте тоже.

– Как много романов Чейза вы прочли?

– Да думаю с десяток.

– Больше вопросов не имею, – торжествующая глумливость в голосе в этот момент явно перевесила насмешливость.

Все голоса вдруг утихли, после чего зазвучал первый, ранее доброжелательный ко мне голос. Он сохранил свою мелодичность, но теперь в нем снова доминировала властность, разбавленная нотками сожаления.

– Увы, но Чейз входит в число авторов, совершенно неприемлемых с эстетической точки зрения и, запятнав себя чтением сего автора, вы надолго лишили себя надежды увидеть свет. Каждый прочитанный вами роман Чейза потребует искупления: по одному году ада за каждую прочитанную страницу. Надеюсь, вы хотя бы не читали книг, которые исключают даже и возможность искупления. Но к этому мы вернемся позже… Пока же вы отправляетесь в не самое приятное из путешествий и пусть утешением для вас послужит то, что в свое время его совершил и Данте.

И вот уже более ста лет я в аду – искупаю свою «вину». Сто лет, а я еще не искупил даже и чтения одного романа (в нем было 123 страницы) – одного только Чейза! Но чего я только не читал в своей жизни! Я уж не говорю – чего я только не смотрел! – о кино речь еще не заходила, но вдруг зайдет? – если придется давать отчет за каждую прочитанную страницу и каждый просмотренный кадр чепухи, то гореть мне еще и гореть. Нет, уж лучше бы я выбрал этический суд!

Приложение. Структура эстетического загробья

Эстетическое блаженство

Круг первый

Для читателей, в чьем чтении преобладает хорошая (качественная) литература.

Круг второй

Для продвинутых читателей, имеющих, тем не менее, некоторые серьезные пробелы в знании классических текстов и вообще в тенденции воспринимающих классику как чтение по принуждению. Сюда же на контрасте попадают читатели-классицисты – те, кто отдает предпочтение классике в ущерб всякой «живой» литературе. Даже «живой классик» для таких читателей еще не совсем классик. «Пока писатель не умер, нельзя наверняка сказать – стоит ли его читать» – таков девиз читателей—классицистов.

Круг третий

Идеальные читатели. Хорошо знакомы с классическим наследием, но и отчасти неразборчивы в своем чтении (готовы взяться за чтение почти любой книги), так как находятся в постоянном поиске хорошей книги. Относительная неразборчивость в чтении компенсируется у них абсолютно развитым вкусом, что не мешает им браковать некоторых великих авторов, ведь «абсолютное» человека никогда не бывает вполне абсолютно.

Круг четвертый

Литературные критики.

Круг пятый

Писатели, написавшие хотя бы одну стоящую книгу, сильно и по делу прозвучавшую в современности.

Круг шестой

Писатели, чье слово переживает их.

Круг седьмой

Писатели, живущие в вечности.

Основной принцип посмертного блаженства: ежедневное переживание лучших прижизненных эмоций. В отношении читателей это означает, что они каждый день как бы заново (как в первый раз) перечитывают свои любимые книги. Ведь как бывает жаль, что и любимейшая из книг несколько тускнеет от чрезвычайной зачитанности! Теперь этот недостаток исправлен и вы можете вечно наслаждаться любимыми страницами. Писатели, помимо того, что заново переживают творческий процесс, причем в его наиболее плодотворной фазе (то есть когда у них всё получается), пользуются еще и следующим преимуществом: они испытывают блаженство всякий раз, когда кто-то внимательно (и по своей воле) читает их книги. Вечность блаженства, таким образом, совпадает с вечностью востребованности. Особый рай для литературных критиков: они как бы физически поселяются в пространстве любимых ими книг – эффект погружения в выдуманную писателем реальность становится для них осязаемо реальным. Нечто подобное переживают и идеальные читатели. Вообще, стоит сказать, что критики, как и читатели с писателями, пребывают в трех различных кругах рая (согласно заслугам) – лучшие из критиков делят пятый круг блаженства с хорошими писателями; критики не столь блистательные делят третий круг с идеальными читателями.

Эстетические мучения

Круг первый

Тот, кто отдавал предпочтение литературе, не обладающей серьезными достоинствами над более достойной.

Круг второй

Тот, кто читал в основном низкопробную литературу (авторов из пятого и шестого кругов эстетического ада).

Круг третий

Тот, кто вообще не читает книг либо читает их только по обязанности (например, преподаватели-учителя или ученики-студенты). Сюда же попадают читатели авторов из седьмого круга ада.

Круг четвертый

Литературные критики, не понимающие или не любящие литературы (например, профессор Серебряков из пьесы… Чехова – во всяком случае, по мнению дяди Вани).

Круг пятый

Авторы читабельной макулатуры – те, кто, вообще говоря, формирует весь этот бесконечный литературный поток, в котором немудрено утонуть посетителю любого книжного магазина.

Круг шестой

Авторы популярной макулатуры. Популярность в данном случае не обязательно равносильна приставке поп-, но означает лишь читательскую востребованность при отсутствии реальной эстетической значимости.

Круг седьмой

Авторы плохих книг, обладающих некоторыми, а изредка и серьезными литературными достоинствами. Маркиз де Сад, вероятно, будет вечным символом подобного рода авторов. «Плохо» в данном случае не равно «некачественно», скорее это зло-качественная литература. А всё тот же де Сад доказывает, что и такая литература, хотя и в виде исключения, но может претендовать на место в вечности.

Основной принцип посмертных мучений: Прозрение. Например, тот, кто читал плохую литературу, теперь ясно видит, что она плоха, но тем не менее вынужден ежедневно читать ее. Мука мученическая и скука скучнейшая! Также и графоман теперь видит, какую ужасную чушь он пишет, но всё равно вынужден ее писать. Вдобавок к тому графоманы ежедневно выслушивают убийственные комментарии к своим писаниям – причем они знают, что эти комментарии верны. При этом наказываются только успешные (печатающиеся) при жизни графоманы – те же, кто так и не стал известен ни одной живой душе, прощаются – они и так уже достаточно настрадались при жизни, так что теперь они несут наказание или получают награду лишь за свои читательские достижения. Литературные критики, не любящие или не понимающие рецензируемой ими литературы, оказываются посреди мешанины неоформленных образов, в которой невозможно себе хоть что-либо уяснить. Ну а тот, кто вообще не читал книг при жизни, теперь получает такую возможность – но, в наказание за прижизненное небрежение, посмертно он может прочитать лишь первую главу из любой книги. Ему отчаянно хочется узнать, что же будет дальше, но каждый день он вынужден перечитывать всё ту же первую главу – поистине танталовы муки!

Куб с Дворцовой

Случилось так, что одним зимним утром жители города Санкт-Петербург узрели на Дворцовой площади странный предмет серебристого цвета, который нахально расположился прямо рядом с Александрийским столпом. Более всего этот предмет был похож на глыбу льда, но только идеальной геометрической (прямоугольный параллелепипед) формы. Высота параллелепипеда была метра полтора, одна из сторон была длиною в три метра, другая – четыре с половиной. Все видевшие этот странный предмет недоумевали и задавались вопросом: что он тут делает и в чем его предназначение? Однако главные недоумения были еще впереди, ведь вскоре выяснилось, что властям города о появлении на площади данного предмета известно ничуть не более, чем обычным жителям. Думали, что, может, директор Эрмитажа прояснит ситуацию (возможно, это скульптура некоего современного художника), но и он оказался в полном неведении относительно всего происходящего. Дальше – хуже. Оказалось, что нет никакой физической возможности каким-то образом сдвинуть этот серебристый параллелепипед с места. Он просто словно бы вмерз в площадь. Также не было никакой химической возможности взять пробу материала, из которого он был сделан. Металл не металл, лёд не лёд – черт знает что такое!

В общем, прямо на наших глазах происходило нечто хотя и в высшей степени странное, но и очень заманчивое – сенсационное, одним словом. Ученые недоумевали, публика глазела, место оцепила полиция, и все ждали, что же будет дальше. Сам предмет при этом окрестили «Куб с Дворцовой», хотя и был он параллелепипедом, а не кубом, но что такое куб помнят все, а что такое параллелепипед – только те, кто еще учится в школе (к тому же «параллелепипед» – слишком громоздкое слово, чтобы превратить его в прозвище).

Прошло некоторое время и было замечено, что если положить на «Куб с Дворцовой» какой-нибудь предмет, то кое-что происходит. По серебристой поверхности Куба словно бы начинали переливаться едва видные глазу волны, а сам Куб начинал издавать звуки, напоминающие сканирование – как будто бы он как-то воспринимал, или обрабатывал, или еще можно сказать «считывал» предмет. «Сканирование» это продолжалось ровно минуту, по истечении которой рядом со «сканируемым» предметом образовывалась белая область наподобие экрана, а в этой области появлялись черные цифры. Первым предметом, положенным на «куб-сканер», стала обычная деревянная доска. Отсканировав ее, Куб выдал число 0.0. Что это должно было означать – совершенно непонятно. Потом на Куб положили какую-то книгу и получили число 37.3. Опять непонятно.

Дальнейший месяц прошел под знаком эксперимента: «Положим что-нибудь на эту странную штуковину и посмотрим, что будет». Что только на Куб не клали! Камни, книги, картины, предметы мебели и одежды, статуэтки, драгоценные металлы, научные приборы и бытовую технику, а один раз, кажется, даже положили канализационный люк – уж зачем, хоть убейте, не знаю. «Странная штуковина» добросовестно «сканировала» всё ему предложенное и выдавала какое-нибудь число, причем, как вскоре было замечено: от ноля до ста. Итак, вроде бы кое-что прояснилось, хотя значение этого числового разброса тоже было непонятно. Естественно, нашелся и один шалопай, ко всеобщему ужасу забравшийся на Куб и добросовестно им «просканированный», впрочем, с нулевым результатом, – но не в том смысле, что Куб показал ноль, а в том, что не показал никакого числа. Вообще, со временем выяснилось, что куб-сканер отказывается «сканировать» живые существа, а реагирует только на неодушевленные предметы. Еще одна непонятка в массиве всеобщего непонимания происходящего.

Прорыв произошел, когда один человек (его имени так и не удалось установить, ввиду того, что претендентов на сделанное открытие примерно миллиард) высказал предположение, что «Куб с Дворцовой» определяет точную художественную ценность положенной на него вещи – по шкале от ноля до ста. У доски не было никакой художественной ценности, поэтому ноль остался нолем. Положенная затем книга какой-то ценностью уже обладала – и не просто какой-то, а ценностью в 37.3 балла по сто-балльной шкале. Предложенную гипотезу стали проверять и оказалось, что она до странности похожа на правду. Так, например, положив на Куб книгу с несколькими пьесами Шекспира получили не одно, но несколько чисел (причем сколько было пьес, столько получилось и чисел), и все эти числа, кроме одного (к сожалению, запамятовал, какой именно пьесе соответствовала относительно низкая оценка), были чрезвычайно высоки. Также и разные издания одной и той же книги получали одинаковые «оценки» – из чего ясно следовало, что оценивается именно содержание, а не, скажем, обложка книги. Далее, «просканировав» ряд картин из находящегося рядом Эрмитажа, получили высокие оценки: от 50 до 95, а взяв для сравнения несколько уличных картинок с Невского проспекта – получили числовой разброс от 1 до 10.

Правда, тут произошел казус, мгновенно выявивший огромную потенциальную силу сделанного относительно природы таинственного куба-сканера открытия. Один никому не известный художник подкинул на Куб свою никому не нужную картинку, а тот возьми, да и выдай: 77.3. Сначала было посчитали, что этот случай и доказывает, что выдаваемые Кубом числа не выражают точно измеренную художественную ценность, а означают что-то совсем другое, но затем как-то так оказалось, что все вдруг начали восхищаться до сих пор незамечаемой картиной, а уже вскоре ее не считали иначе как шедевром. Естественно, возник вопрос: а не под воздействием ли авторитета «Куба с Дворцовой» все вдруг увидели до сих пор утаенную от глаз Красоту, и есть ли она в действительности? Но легенда уже родилась и ничто не могло переубедить «верующих». Тысячи непризнанных художников ломанулись к кубу-сканеру в надежде на объективное художественное признание…

Далее рассказчик превращается в Джанни Родари, а сие повествование, соответственно, превращается в сказку с тремя концами.

Конец первый (утопический)

Прошли годы и волшебное свойство «Куба с Дворцовой» уже ни у кого не вызывало сомнений – он несомненно показывал точную художественную ценность положенной на него вещи. Это волшебное свойство полностью изменило художественную жизнь на планете Земля. Всякий художник, будь то автор картины, книги, фильма или музыкальной мелодии, имел право на то, чтобы один раз в год вынести свое творение на суд Куба-сканера. Так полностью исчезли как проблема признания, так и проблема сравнения. Никто более не мог принимать художественно-плохое за хорошее и художественно-хорошее за плохое; никто более не мог с пеной у рта доказывать, что его творение лучше или хуже другого. Как указывал Куб – так и было. Кое кому сложившаяся ситуация казалась скучной (скучно наверняка знать, что некое произведение искусства хорошо или плохо – и насколько именно хорошо или плохо), но определенно не самим художникам. Момент, когда готовое произведение выносилось на «суд» Куба стал даже еще более волнительным, чем ранее был момент выноса произведения на суд зрителя. Это был поистине страшный суд. Ведь если ранее зритель не принимал нечто сделанное художником, тот всегда мог утешиться тем, что зритель просто его не понял, но объективность Куба совершенно исключала такую возможность. Правда, разумеется, всё равно «непризнанные Кубом» художники говорили, что «Куб врет», но их работы подсказывали обратное. Некоторые художники попросту боялись выслушать вердикт и отказывались выносить свои творения на «страшный суд», но вскоре они были обязываемы сделать это по закону. Отныне ни одно произведение искусства, не прошедшее «проверку Кубом», не считалось произведением искусства. Многие называли такую ситуацию «тиранией Куба», но вот незадача – общий уровень творчества несомненно резко вырос, что отмечалось всеми мало-мальски не слепыми в художественном отношении людьми. Оно и неудивительно – хочешь-не хочешь, но художник отныне обязан был стремиться не просто к Высокому, но – к Высочайшему! Высшая из возможных поставленных планок (100.0 как недостижимый, но притягивающий идеал стремления) порождала и самые высокие из возможных художественные результаты.

И расцвело творчество, и цветет оно до сих пор, чему является свидетелем и автор данной истории. А Куб этот, разумеется, был послан на Землю самим Аполлоном – покровителем искусств. Так он теперь официально и называется – «Дар Аполлона». И вместо императора Александра столп на Дворцовой площади с некоторых пор увенчивает фигура божественного дарителя, а сам столп называется Аполлонийским.

Конец второй (реалистический)

И явились художники, и посыпались цифры, и запутались люди. Не могли они прийти к согласию ни относительно оценок, выдаваемых Кубом после «сканирования» признанных всеми шедевров (а некоторые из этих шедевров вдруг получили куда более низкие оценки, чем это предполагалось), ни, в еще в большей степени, относительно оценок современных работ. Признанные современные творцы прямо отказались «проверяться на Кубе», назвав это всё «лотереей, в которой выигравший вместо денег получает бумажку с нарисованными на ней цифрами». Оно и понятно, когда ты уже признан, не хочется ставить под сомнение достигнутое. Опять-таки признанным мастерам не хотелось уверяться в том, что их мастерство, возможно, лишь бледная тень подлинного Мастерства. А тут еще интеллектуалы со всего мира, собравшиеся на специально созванную конференцию, призванную разрешить вопрос: «Как некий оценочный критерий в принципе может считаться объективным?» – сошлись на том, что никак. «И вообще, – говорили третьи, – ведь то, что выдаваемые „Кубом с Дворцовой“ числа имеют отношение к художественной ценности – это только гипотеза; правда, красивая, но абсолютно недоказуемая». Как следствие, вскоре было принято решение, запрещавшее использовать таинственный серебристый Куб-сканер в целях оценки художественных произведений. А через несколько дней после принятия этого решения Куб вдруг взял да исчез. Никто так и не понял – зачем он вообще появился? И только признанный благодаря Кубу художник утверждал, что это был дар самого Аполлона, но человечество оказалось недостойно этого дара. Данную теорию посчитали красивой, но опять-таки совершенно недоказуемой.

Конец третий (философский)

Прошли годы и волшебное свойство «Куба с Дворцовой» уже ни у кого не вызывало сомнений – он несомненно показывал точную художественную ценность положенной на него вещи. Но вот однажды появился писатель, написавший удивительную книгу, однако книга эта получила от Куба удивительно низкую оценку, так что ни одно издательство не хотело ее печатать. Но ценители литературы продолжали утверждать, что книга великолепна, и она распространялась так, как и ранее распространялись запрещенные цензурой книги. Никто эту книгу не издавал, но все ее читали. Потом появилась еще одна такая книга, потом еще несколько картин, музыкальных мелодий и фильмов. В общем, родилось непризнанное Кубом, но признаваемое ценителями искусство. «Выходит, и Аполлон, иногда, но может заблуждаться», – задумчиво сказал один философ. «Нет, выходит, что люди упрямы и не хотят признавать своей слепоты», – безапелляционно заявил другой. Завязался жаркий спор, в результате которого было заключено следующее пари: «Если непризнанные Кубом, но признаваемые людьми произведения искусства и через пятьсот лет будут в таком же почете, как сегодня – то тогда прав первый философ, а если нет – то второй». Пари это было заключено лет сто тому назад, так что для выяснения истины осталось подождать всего лишь еще лет четыреста.

Доллар за слово

15 августа 2021 года на почту известному чтецу Виталию Смирнову пришло письмо. Самое стандартное письмо от самиздатовского автора, просящего озвучить свой рассказ. Алгоритм ответа был отработан. Расценки такие-то (в среднем Виталий брал по рублю за слово) – вы готовы платить, я готов озвучить. Это если он не был перегружен работой, но он только что озвучил несколько глав из длиннющего романа, возиться с которым ему еще предстояло не менее месяца, и ему хотелось сделать передышку, а тут как раз это письмо с просьбой озвучить рассказ. Рассказ – это именно то, что ему сейчас было нужно.

Графомания, скорее всего, какая-нибудь, ну да он и графоманов озвучивал. Этические нормы чтеца в первую очередь подчеркивают важность хорошего исполнения, а за качество текста чтец не отвечает. В общем, Виталий перешел по ссылке на текст, и очень скоро на лице его появилось выражение удивленной брезгливости – выражение, появляющееся у всякого более-менее образованного человека, когда он сталкивается с очевидным проявлением бездарности. Текст… Нет, это была не просто графомания, это было… что же это было? Представьте себе человека, ни разу в жизни не бравшего в руки фотоаппарат, а затем возомнившего себя фотографом, вышедшего на улицу, нащелкавшего дома, машины и деревья, и сразу же торопящегося со своими «работами» на выставку. Текст аффтара именно что был такого рода фотками.

Ну, всё ясно, можно отписать, что «Извините, но я не могу взяться за предложенную Вами работу», а можно и ничего не писать. Виталий уже хотел навсегда расстаться с неизвестным автором, когда увидел приписку, выделенную жирным шрифтом: «Плачу доллар за слово». Виталий перечитал приписку. И еще раз перечитал. Доллар за слово! Это было очень талантливо написано, прямо-таки гениально! Эти слова ласкали слух. Он вернулся к рассказу и посмотрел, сколько в нем слов. Рассказик совсем короткий – всего тысяча слов (плюс-минус минут на десять озвучки, значит). Получить доллар за то, за что раньше получал рубль! Какой там у нас курс? 73 рубля за доллар. Неплохо. Тысяча слов, десять минут аудио-текста. За один час озвучить можно. Тысяча долларов за один час необременительной работы. По таким расценкам не работает ни один чтец в России, а наверное, и в мире. По таким расценкам только футболисты играют.

Да, но… Именно что НО… Этическая заповедь чтеца гласила, что он имеет право озвучивать графомана, но не имеет права озвучивать… тут формулировка расплывалась и звучала примерно так: «Можно озвучивать ерунду, но полную ерунду озвучивать всё же нельзя». На определенном уровня «падения» текста его слабость начинала бить и по чтецу – как бы хорошо чтец ни справился с озвучкой. Предложенный ему текст пал так низко, что ниже некуда. Снизу уже никто не постучит, или, точнее, именно этот автор и стучал снизу всем законченным графоманам. Мол, смотрите, я могу писать еще хуже, чем вы, еще бездарнее. Нет, он, Виталий, не будет ЭТО озвучивать. Хоть миллион ему заплати. Озвучка «такого» плохо скажется на его репутации. Нет, он не возьмется за этот текст. Но всё время, пока он убеждал себя, что «не возьмется», что «не будет», его глаза продолжали перечитывать самую талантливую строчку, написанную королем графоманов: «Плачу доллар за слово».

Всего-то десять минут аудио. И тысяча долларов в кармане. Мало ли что он в своей жизни озвучивал! – даже и примерно такого уровня… нет, до такого уровня он не доходил. Даже и близко не подходил. А может, автор всё же не так плох, может быть, ему показалось? Надо перечитать.

Увы, автор был именно настолько плох, как ему и показалось с самого начала. Даже еще хуже. Он не только не умел выстроить сюжет или добавить в него какую-нибудь изюминку, – он и писать-то не умел. Писать-то сегодня почти все научились, но этот автор – нет, не научился. Не рассказ, а бесформенная бессодержательность. И хоть бы что-нибудь забавное; даже у плохих авторов обычно проскакивает что-то очень забавное – как раз от плохости. Виталий, например, на всю жизнь запомнил строчку из одной озвучиваемой им графоманской работы: «Я вошел в лес и внезапно оказался среди деревьев». Это было смешно. Но в этом тексте не было ничего смешного. В нем вообще не было ничего, за что можно было бы зацепиться. Фотка, сделанная человеком, в первый раз в жизни взявшим в руки фотоаппарат. Не может он это озвучивать. Никак не может. Не поймут его. Удар по репутации. Нельзя. Доллар за слово, тысяча долларов за рассказик. Заманчиво, черт возьми, чертовски заманчиво.

Черт, черт. Прямо классическая ситуация сделки с дьяволом. Готов он продать свою душу за тысячу баксов? Виталий сам удивился, что он как-то автоматически сформулировал вопрос именно в такой вот ветхозаветной форме. Какая ему польза, если он тысячу баксов за один час получит, а душе своей повредит? Виталий был человеком не только житейски-искушенным и уравновешенным, но еще и по-светски равнодушным к религии. И вдруг – сделка с дьяволом. Смешно. Ни с каким не с дьяволом, а просто… да вот непросто как-то. «А ну к дьяволу всё это, – решил Виталий. – Пока что буду заниматься другими делами, а потом как-нибудь решу, что делать с этим предложением».

Не вышло. Мысли о тексте по доллару за слово не давали ему покоя. Придя на работу, он вдруг понял, что не знает, чем сейчас будет заниматься. С этим чертовым предложением он совсем выбился из привычной колеи, не смог четко распланировать занятия на день. «А почему бы все-таки не взяться за текст? – подумал он. – Так, просто попробовать». В любом случае ничто другое он сегодня начитывать не сможет.

Сделав все необходимые приготовления, он начал начитку – и сразу же столкнулся с огромным внутренним противодействием. Его мозг бунтовал против начитки. Мозг отказывался посылать речевому аппарату приказ прочитать то или иное слово, блокируя все попытки горла и языка выполнить свою речевую функцию. Ну, мозг свой он приструнил. В конце концов, профессионал он или нет? Профессионал. А раз так, значит, сможет начитать и это. Взяв паузу, Виталий вновь вернулся к начитке. Тут началась новая история: где-то через минуту он вдруг понял, что читает не текст, а отдельные слова, причем каждое слово как-то ненароком превращается у него в слово «доллар», и вместо текста, соответственно, выходит однообразная словесная последовательность – «доллар, доллар, доллар, доллар…». Что за наваждение! Пришлось взять еще одну паузу. Но третья попытка взяться за текст закончилась еще хуже, чем две предыдущих. Он вдруг стал лепить такие детские ошибки, которые простительны разве что начинающему чтецу. Он проглатывал звуки, делал неправильные ударения в словах или неправильные ударения на слова в предложении, плохо выдерживал ритм и интонацию. Он всё делал плохо. Уровень его начитки сравнялся с уровнем текста – одна бездарность породила другую. Тут уж Виталию стало страшно; ему вдруг подумалось, что он разом утратил всё свое мастерство, – и утратил безвозвратно, так что отныне он будет не начитывать, а вот так вот мямлить. Он прекратил начитку и в самом подавленном, в абсолютно непривычном для себя настроении отошел попить кофейку. Аромат и тепло кофе вернули ему присутствие духа. «Да что я в самом деле, – упрекнул он себя. – Да не может же быть, чтобы я вдруг потерял все свои способности, что за чушь!». Виталий решил взять первый попавшийся текст и проверить себя. Взял, проверил. Всё было в порядке, он читал как и прежде хорошо. Отлично читал. Замечательно. «Слава Богу», – выдохнул Виталий и снова поймал себя на том, что совершенно непроизвольно ввел в свои суждения Бога. Черта прогнал, Бога поблагодарил. «Нет, – подумал Виталий, – надо со всем этим кончать. К черту этот чертов текст. К черту. Да и сдалась мне эта тысяча долларов? – и без нее обойдусь. Не бедствую, не нуждаюсь». На душе стало легко и спокойно, и Виталий даже удивился, чего это он так долго мучился, когда с самого начала всё было ясно. Не надо ему озвучивать этот текст. Он ведь с самого начала это понимал. Не надо. Конечно, получить тысячу… Всё, точка. Тема закрыта и открытию не подлежит.

Виталий снова успокоился и даже, можно сказать, просветлел. Он почувствовал, что окончательно изгнал долларового беса, и что тот уже не вернется. Правда, бес украл у него один рабочий день, ну да это он наверстает. Завтра же наверстает. Главное, чтобы всё вернулось в привычную колею.

Всё и вернулось и пребывало в привычной колее три дня подряд. А на день четвертый, выполнив дневную норму начитки быстрее, чем он предполагал, Виталий вдруг вспомнил о долларовом тексте и ради шутки решил еще раз взяться за него. Так, не всерьёз. Прочитает пару слов и отправит текст в корзину небытия. А может сразу удалить? И чего он его еще тогда не удалил? Да вот не удалил. Ладно, черт с ним. Опять черт выскочил. Но на этот раз Виталий не почувствовал никаких религиозных волнений, да и вообще вся ситуация представилась ему исключительно в комическом виде. Есть текст и есть чтец – это если смотреть на вещи реально, а он чего вокруг этой простейшей, обыкновеннейшей, обыденнейшей ситуации накрутил? Смешно. В общем, Виталий начал читать и сходу начитал весь текст. Без единой помарки. Так вообще-то не бывает, но иногда случается. Десять минут чтения набело.

Послушав запись, Виталий убедился, что она уже не требует доработки. Прочитано было вполне профессионально, правда, как-то… как бы это сказать… без души… Опять начинается. Черт, Бог, теперь вот душа. Побоку всё это. Нормально он прочитал, профессионально. Все ударения стояли там, где им положено, никто не придерется.

Виталий вдруг поймал себя на мысли, что хочет удалить сделанную им запись. Не удалил вовремя текст, так удалит теперь запись. Отошлет в корзину небытия вместе с текстом. Здесь уж Виталий рассвирепел. «Всё, хватит! – прикрикнул он на себя. – Хватит, говорю. Сделал дело, так доведи его до конца». Но настроение, такое хорошее в конце рабочего дня, уже подпортилось. И все-таки Виталий сумел отключить свой мозг и торопливо-брезгливо скинул ссылку с записью заказчику. «Теперь уже сделанного не воротишь», – подумал он с облегчением… но всякого рода неуместные, непривычные для него мысли снова проникли в его голову. Теперь он вдруг подумал, что будет очень рад, если вся эта затея окажется чьей-то шуткой и никакой тысячи долларов ему никто не заплатит. Но тут же его прошиб столь часто используемый посредственными литераторами, но при этом вполне реалистичный холодный пот. «А что я в таком случае выиграю-то? Ведь текст-то в моей начитке уже существует. Может, это был не безобидный розыгрыш, а ехидный пранк? Вроде как – возьмется ли сам Виталий такую чушь озвучивать? Я взялся. А тысячу долларов мне, конечно, никто платить не будет. То есть я мало того, что опозорился, так еще и совершенно бесплатно. Продал душу за так».

Версия-пранк показалась Виталию не просто правдоподобной, но единственно-возможной. Но, несмотря на всю свою правдоподобность, версия эта была тут же опровергнута. Не прошло и двадцати минут после отправки текста заказчику, как ему пришла смска, извещающая о переводе на тысячу долларов. Одновременно ему на мейл пришло письмо – естественно, всё от того же автора. Письмо гласило:

«Я прослушал свой рассказ в вашем исполнении. Результатом доволен – качество вашей озвучки соответствует качеству моего текста. Надеюсь на продолжение сотрудничества; я сейчас работаю над романом, к концу недели надеюсь дописать. А пока пересылаю вам повесть – в ней 10 000 слов. Плачу доллар за слово».

Виталий застонал. Он понял, что в ближайшее время не знать ему душевного покоя. Черт бы всё побрал…

_

Самодовольная сволочь

В жизни не видел более самодовольного человека, чем Миша Надо́евский. Спору нет – он человек начитанный, но это ведь не повод, чтобы смотреть на всех окружающих как на червяков, достойных лишь того, чтобы растоптать их своей эрудицией. Но от Миши только и слышишь: быдло неграмотное, идиоты, недоучки… Давно мне хотелось сбить с Миши спесь, да не такое это простое дело. Вот, встретил я его недавно, завязался у нас разговор. Начало разговора было совершенно нормальное, но постепенно его лицо опять приняло столь хорошо знакомое мне самодовольное выражение – это он намекал мне, что вскоре осчастливит человечество своим фундаментальным научным трудом, над которым он священнодействует и о котором он разглагольствует уже более десяти лет. Называется труд «Итог человеческого знания» и, по его словам: «После выхода этого фундаментального исследования человечеству, во всей его последующей истории, не останется ничего другого, кроме как повторять сформулированные мною тезисы». Над этим бы посмеяться – так нет, я точно знаю, что он уже нашел весьма солидного издателя на свою итоговую писанину и что вообще эта книга некоторым образом ожидается; Миша умеет поставить себя так, что его слова ждут. Так вот, он мне самозабвенно вещает о своем труде, а я не выдерживаю и говорю ему:

– Слушай, Миша…

– Где ты видишь Мишу?

Да, совсем забыл сказать, что Миша терпеть не может, когда его называют Мишей – слишком это, по его мнению, фамильярно, простонародно. Обращаться к нему следует исключительно – Михаил. Ну, я-то знаю его еще с того времени, когда он был очаровательным, хотя и слегка самовлюбленным юношей-студентом – впрочем, нет, уже тогда он был воплощенным нарциссом, но, попав под его чары, я как-то не обращал на это внимания, а точнее терпел его нарциссизм как неизбежную плату за общение с ним. И уже тогда, юношей, он был не Мишей, а Михаилом. И тогда же сокурсники начали активно склонять его фамилию – называя его не Надо́евским, а Надое́вским, – так он всем надоедал своим всезнанием, а точнее не столько всезнанием, сколько стремлением подчеркнуть свое всезнайство на фоне незнайства всех остальных. «Я знаю, а вы не знаете», – таким был общий фон всех его как публичных выступлений, так и частных бесед. «Опять Надое́вский распетушился», – шутили сокурсники. Миша на это не обижался, нет, он просто запоминал – на всю жизнь запоминал. «У меня очень удобная фамилия, – говаривал он. – Мне очень легко определиться с тем, кто мой друг, а кто – враг. Всего лишь поставь правильное или неправильное ударение в моей фамилии – и всё с тобой понятно». Всех своих врагов, то есть всех тех, кто лишь на секунду усомнился в том, что он умнейший человек на свете, он заносил в особый список, каковой собирался опубликовать в приложении к своему итоговому труду. Список назывался весьма характерно: «Список ослов настоящего времени – в назидание ослам будущего». «Ты знаешь, – смеясь, говорил он мне, – я думаю, что к концу жизни я внесу в этот ослиный список всё население земного шара». «А я туда тоже попаду?» – со смехом спрашивал я, на что Миша улыбался мне в ответ, но от прямого ответа уклонялся. Признаюсь, что уже и тогда я частенько от него уставал и про себя я тоже нередко называл его Надое́вским, но дружба есть дружба, так что в лицо я называл его только Мишей, и постоянно он меня одергивал. Совершив это необходимое отступление, возвращаюсь к нашему диалогу:

– Слушай, Миша…

– Где ты видишь Мишу?

– Слушай, Михаил, объясни мне, почему у тебя такое самодовольное лицо?

Другого человека эпитет «самодовольный» мог бы взбесить, но не Мишу. Он, не моргнув и глазом, ответил:

– А каким же ему еще быть? Я очень доволен собой, поэтому и лицо у меня самодовольное.

– А чего это ты так собой-то доволен? – спрашиваю.

– Ну а как мне быть собой недовольным, если я все знаю?

В этом весь Михаил. Ну, всяких психов, считающих, что они все знают, кругом, наверное, немало, но вот психов, которые заявляют о своем всезнании с ТАКИМ апломбом и которых при этом не так-то просто уличить в обратном – такой псих Миша один. И все-таки я его уличу. Прямо сейчас уличу.

– Что-что? Всё знаешь? Вот прямо-таки всё?

– Да, всё. Я даже знаю, чем кифаристы отличаются от кифаредов. Вот ты наверняка не знаешь, и почти никто не знает, а я знаю.

– Кифаристы от кифаредов? Наверное, это просто разные названия для тех, кто играет… то есть играл на кифаре.

– Какая бездна невежества! А ведь ты еще не самый необразованный из тех, кого я знаю; ну да что с вас, с людей, взять.

Отдельно следует отметить, что слово «люди» Миша всегда произносил так, словно сам он существовал совершенно отдельно от людей, составляя какой-то особый биологический вид и даже, вероятно, не биологический, а какой-то совсем особый. Вид, существующий в одном-единственном экземпляре. И этот самый вид (назовем его Михаилус омнисайентиус) продолжал вещать:

– … ну да что с вас, с людей, взять… Запомни на будущее: кифаристы – это те, кто играет на кифаре, а кифареды – это те, кто под кифару поют. Барды, так сказать, исполнители авторских песен. Ну что, запомнил разницу?

– Слушай, Михаил, я давно тебе хотел сказать, что не стоит так с людьми.

– Чего не стоит?

– Не стоит смотреть на людей свысока и всячески опускать их.

– Почему это не стоит? Да и вы сами себя опускаете. Если вы не знаете элементарных вещей.

– Ты тоже многого не знаешь.

– Я уже сказал тебе, что знаю ВСЁ.

– Всё знаешь, значит? Тогда скажи-ка мне, в какой день Эккерман в первый раз встретился с Гёте.

Это я его хорошо подцепил. Дело в том, что моя специализация – Гёте. Всё, что связано с его жизнью. Тут уж я спец. А вопрос: «В какой день будущий биограф, а точнее даже летописец жизни Гёте, Эккерман, встретился со своим кумиром?» – один из моих коронных вопросов, – когда я хочу блеснуть своей эрудицией и поставить оппонента в тупик. В общем, когда я веду себя как Михаил, а в каждом из нас сидит Михаил Надое́вский. Вот я и спустил своего Мишу на Мишу доподлинного.

– Ну, так что ты молчишь?

– А я не обязан отвечать на все задаваемые мне вопросы. Я не автомат по выдаче справок, – презрительно бросил Миша, не желая признавать свое поражение.

– Да-да-да… – насмешливо протянул я ему в такт. – «Я не автомат по выдаче справок». Ты не знаешь просто.

– Чего это я не знаю?

– Не знаешь, когда они в первый раз встретились. А может, ты даже и не знаешь, кто такой Эккерман.

– Это ты не знаешь ничего кроме того, кто такой Эккерман. Типичная жертва образовательной специализации. Вцепился в своего Гёте и эксплуатируешь его. Ради зарплатки. А чтобы о том же Гёте судить, – тут надо иметь широкий кругозор.

– Ладно-ладно, об этом мы в другой раз поговорим. А дату тебе назвать слабо… Не знаешь даты.

– 10 июня 1823 года… – лениво перебил меня Миша. – В первый раз они встретились 10 июня 1823 года. Правильно? Чего молчишь?

– Тогда скажи мне…

– Я спросил, правильно я назвал дату или нет?

– А я хочу спросить…

Тут я, конечно, повел себя несколько недостойно – очень уж мне не хотелось признавать, что он назвал правильную дату, так что я хотел перевести разговор на другую тему, но Миша, разумеется, не отдал захваченную им инициативу и бесцеремонно перебил меня:

– Всё, что ты мог спросить, ты уже спросил. Но, вообще говоря, это был уж совсем детский вопрос. А вот лучше ты мне скажи, какого цвета был диван в комнате Гёте – когда они в первый раз встретились: Эккерман и Гёте. Какого цвета был диван?

– Диван?

– Да, диван.

– При чём тут диван?

– «…на полу лежал ковер; красный диван и такого же цвета стулья делали меблировку очень веселой…». Это я цитирую твоего любимого Эккермана, «Разговоры с Гёте». Как видишь, даже в твоей области я более эрудирован. Так что запомни на будущее – при первой встрече Эккермана с Гёте диван в комнате Гёте был красного цвета. Ну ладно, мне пора. Пойду в библиотеку; на днях вышел новый труд по нейрофизиологии – на японском – надо почитать, специально для меня отложили. Вряд ли там будет что-то, чего я и так не знаю, но надо убедиться. Заодно японский попрактикую, давно я ничего на японском не читал. Адье.

И Михаил, торжествующий, сияющий, и как никогда более самодовольный, ушел в свою чертову библиотеку, а я остался стоять на месте – оплеванный и разозленный.

– Кифаристы, понимаешь, кифареды… О нейрофизиологии он пойдет читать… японский практиковать… Красный диван. Вот сволочь самодовольная…

Житие философа

Глава первая. Рождение Философа из духа вопрошания

Чтобы человек родился философом, ему должно уж очень сильно не повезти. Посмотрите вокруг – философов очень мало, а настоящих философов так и просто не найти. И это правильно, ведь что составляет суть жизни философа? – философ по преимуществу размышляет. Это бы еще ладно, но он размышляет черт его знает о чем, во всяком случае, совсем не о том, о чем размышляют все нормальные люди. А даже если и о том, то не так. Нет, человек – это существо, всеми силами уклоняющееся от обязанности думать; философ же – это человек, предающий всё остальное человечество, постоянно напоминая ему о его прямой обязанности. Незавидная доля.

Нашему герою очень сильно не повезло – он родился философом. Не знаю, как уж так вышло; должно быть его мать во время беременности слишком долго думала – стоит ей рожать этого ребенка или не стоит? И, когда прерывать беременность было уже поздно, решила, что не стоит. Так и становятся философами: когда задают себе мучительные вопросы и приходят к тупиковым ответам.

Впрочем, детство философа прошло вполне сносно, – ведь он еще не догадывался, что он философ. Его юность уже была омрачена подобными догадками, молодость же его была полностью отравлена. Случилось так, что он влюбился и предмет его любви ответил, то есть ответила, ведь это был не просто предмет, но девушка, – так вот, любимая философом девушка ответила ему взаимностью. Что еще нужно человеку для счастья? Человеку – ничего, а вот философу для полного счастья нужно было еще понять, что такое любовь. «Слушай, любимая, а что такое любовь?» – спросил он у своей возлюбленной. «Это то, что мы чувствуем по отношению другу к другу», – вполне разумно ответила ему девушка. «Это не определение», – резонно заметил философ. «Мне плевать на определения», – радостно ответила девушка. «Плевать на определения? – удивился философ. – Но как мы можем любить друг друга, если даже не знаем, что такое любовь, а доказать, что мы это знаем возможно одним единственным способом – дать определение любви». «Не будь философом, просто люби», – посоветовала философу девушка, и этот совет невозможно не посчитать самым разумным из всех возможных советов. Но если ты философ, то не быть философом уже нельзя. Это было бы логическим противоречием, а нет ничего другого, что бы вызывало так мало заботы у влюбленных и так много заботы у философов, как логические противоречия.

Нетрудно догадаться, что вскоре влюбленные поссорились, а еще через некоторое время расстались. Так девушка стала несчастной (впрочем, уже где-то через полгода она нашла себе вполне практичного бойфренда без всяких ненужных мыслей в голове), а молодой человек стал философом, то есть он тоже стал несчастным человеком, но не на полгода, а навсегда…

Да, кстати – дал он определение любви или не дал? Дал, конечно. Любовь – это чувство, мешающее думать о чем-либо ином, кроме предмета любви. Теперь, за отсутствием возлюбленного предмета, уже ничто не мешало философу думать обо всем, о чем он захочет.

Впрочем, что это я говорю? У философов есть возлюбленный предмет, и всем он известен, ибо все знают, что философы влюблены в мудрость. А что такое мудрость? – это именно то, во что влюблены философы.

Глава вторая. Философ в школе

Когда философ учился в школе, он всё ещё не знал, что он философ. Он был самым обычным учеником. Соответственно, и радовало и огорчало его то, что обычно радует и огорчает всех обычных учеников, а именно, его радовала отмена уроков и огорчали сами уроки. А так как уроки отменяют редко, то в школьной жизни философа было больше огорчений, чем радостей.

И все-таки, хотя наш философ еще и не знал, что он философ, но всерьез задумываться он начал уже в школе, ведь когда ты философ, то знаешь ты об этом или нет, задумываться над происходящим всё равно приходится. Но вот беда, в школе с ним ничего не происходило. Ничего, о чем можно было бы подумать, так что думать ему оставалось только о том, как это так происходит, что с ним ничего не происходит. Он лишь зубрил урок за уроком, чтобы сегодня забыть вызубренное вчера, назавтра забыть вызубренное сегодня, послезавтра забыть вызубренное завтра, и так далее.

Так он и закончил школу, а когда впоследствии пытался вспомнить об этом времени, то выяснялось, что вспоминать ему и не о чем. «Школа, – решил философ, – это здание, в которое на протяжении одиннадцати лет зачем-то ходят ученики». Но зачем? – это так и осталось для философа неразрешимой загадкой.

Глава третья. Философ на работе

Философ любил работать, но окружающие почему-то упорно считали его бездельником. «Чем ты занимаешься?» – спрашивали у философа. «Я занимаюсь философией», – не без гордости отвечал наш философ. «Чем, чем?» – недоуменно переспрашивал вопрошающий. «Философией», – чуть менее уверенно и даже несколько застенчиво повторял философ. «Чем?» – в голосе вопрошающего уже явственно слышался еле-еле сдерживающийся смех. «Да так, ничем», – вынужден был признаться философ. «Вот я и говорю, что ты бездельничаешь, занялся бы делом». Философ сказал, что он только сегодня занимался одним весьма непростым и крайне интересным делом – конспектировал «Теорию справедливости» Джона Ролза, но его собеседник так и не понял, зачем философ это делал, к тому же он не знал, кто такой Джон Ролз.

– Тебе что, платят за твои конспекты? – продолжал он пытать философа.

– Нет, просто они мне необходимы для работы.

– Так ты все-таки работаешь? Что ж ты сразу не сказал? Если работаешь, то я готов взять обратно свои слова насчет твоего безделья.

– Ну конечно, работаю. Ты когда-нибудь конспектировал непростые тексты? Если да, то ты вынужден будешь признать, что это самая что ни на есть работа.

На этот раз собеседник философа уже не смог сдержать смеха.

– Друг мой, ответь мне на один вопрос, который я тебе уже задал ранее. Платят тебе за то, что ты делаешь, или нет?

– Нет, но….

– Да или нет?

– Нет.

– Что и требовалось доказать. А доказать требовалось то, что ты не работаешь. За работу платят деньги. Вот я работаю в офисе и получаю 60 тысяч в месяц плюс бонусы. Это и называется работой.

Да, такой вот разговор имел место, и если вы думаете, что он имел место всего один или два раза, то вы заблуждаетесь. Десятки и сотни раз нашему философу приходилось убеждаться в том, что он самый злостный бездельник, и какой бы объем работы он при этом ни выполнял, в итоге выяснялось, что работой всё это называться никак не может, потому что он не получает за свою работу деньги, а работа становится работой только тогда, когда за нее платят. Вместе с тем наш философ никак не хотел считаться бездельником, и однажды он решил отложить свои ученые, как он полагал, занятия в сторону и устроиться на нормальную работу. Тут ему помог собеседник по уже прочитанному вами диалогу, который устроил его в тот самый офис, в котором он работал и сам. И стал наш философ работать и, по отзывам окружающих, даже весьма неплохо работать. Он отличался хорошей дисциплиной, исполнительностью, и при этом делал свою работу с фантазией. Вот только сам он никак не мог понять, чем же все-таки он занят. Ему казалось, что он занят каким-то бессмысленным или в лучшем случае малоосмысленным умножением бумаг и файлов. Правда, ему объясняли практическую значимость его работы, и он даже вроде бы ее понимал (что-то там с какими-то товарами, которые благодаря его работе оказывались в том, а не ином месте), но понимание сущности его работы не способствовало пониманию ее смысла. Собственно, от него и не требовалось понимать то, чем он занят, главное было сделать то, что от него требуется. У него был свой участок работы, и этого было вполне достаточно. Для работы, но не для нашего философа. Ведь все-таки он был философом, а значит ему хотелось понять, – в данном случае, понять, чем он вообще занят. И тогда он решил дать определение работы. «Может быть, когда я смогу определить, что такое не моя конкретная работа, но работа вообще, мне станет понятнее, чем я тут все-таки занимаюсь». А чтобы дать определение, надо хотя бы некоторое время наблюдать за тем явлением, которое требуется определить, ввиду чего наш философ стал наблюдать за своими работающими коллегами, – и вскоре он уже собрал немалый рабочий материал. Во-первых, он с удивлением обнаружил, что никто в их офисе не любил свою работу, а некоторые работники прямо ее ненавидели. Однажды на его прямой вопрос: «Любишь ли ты свою работу?» – спрашиваемый посмотрел на него с удивлением и ответил: «Это же работа. Как можно ее любить?». Далее философ заметил, что если присмотреться, то работники офиса, как и он сам, весьма смутно представляют себе смысл всей их деятельности. Да, они были в курсе, чем занимается их фирма, но его поражала отстраненность этого представления, как будто речь шла не об их непосредственной деятельности, и вообще не об их жизни, а о жизни каких-то чужих им людей, для которых совершенно не важно, на что они тратят свою жизнь. Наконец, когда одному из работников повезло, и он вдруг оказался обладателем большой суммы денег, то первое, что он сделал… да, естественно, он уволился. И снова наш философ немного удивился, и снова нашелся человек, который удивился его удивлению. «Чему же тут удивляться? Думаешь, хоть кто-нибудь стал бы работать, если бы у него и так были деньги?». «Подумать только, – пришло в голову философу, – по-моему, главная мечта всякого работающего человека – не ходить на работу». В этот момент нашего философа посетило вдохновение, и он наконец-то смог дать определение феномену работы: Работа – это набор бессмысленных действий, которые никто бы не стал совершать, если бы за это не платили деньги. «Что же, – с удовлетворением подумал давший определение философ, – на сегодня я неплохо поработал». И, естественно, уволился.

Глава четвертая. Философ и действительность

Немало философских копий было сломано в рассуждениях о понятии действительности. Что следует считать действительностью, и существует ли она вообще? Наш философ был убежден в том, что действительность существует, однако его, как и многих других, смущали аргументы противников ясного взгляда на явно существующую действительность, а один из их главных аргументов гласил, что если допустить, что вся действительность есть не более чем продукт сознания человека, то никакими аргументами нельзя будет доказать, что это не так. И действительно, если допустить, что вся действительность мне только представляется, то любой феномен действительности можно выдать за представление. И даже все существующие в действительности закономерности совершенно спокойно можно посчитать следствием особой структуры работы сознания, которое просто склонно к тому, чтобы существовать в рамках каких-то закономерностей или видеть (точнее, создавать видимость) вокруг себя нечто закономерное. Что же касается вполне реального существования других людей, то тут вообще нет никаких проблем, так как люди всё равно склонны ставить в центр Вселенной именно себя, и все другие люди существуют для них лишь как некий довесок к их собственной картине мира. В общем, действительно лишь сознание, и доказать, что существует нечто вне нашего сознания совершенно невозможно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.