Юрий Никишов
«Герой нашего времени»: не роман, а цикл

Введение

Просто удивительно редкостное единодушие в восприятии романом главной книги Лермонтова в прозе. Большинство исследователей, «чувств никаких не изведав», пользуются этим обозначением по традиции. Некоторым оно не нравится, но замены не предлагается. Не переводятся и убежденные защитники привычного жанрового определения. Но что за роман, состоящий из пяти повестей (пяти глав?) да двух предисловий?

Во времена Лермонтова слово «цикл» имело преимущественно композиционное значение, не было обоснованного различения между понятиями «цикл» и «сборник» (второе обозначение преобладало), процесс циклообразования еще только обозначался. Только в конце XIX – начале ХХ века поэты «серебряного века» активно ввели в обиход понятия «цикл» и «книга» стихов. Прошло еще изрядное время, когда теоретики осмыслили понятия цикл и книга как вполне корректные вторичные жанровые образования. Но если такие наработки появились, почему не использовать их для углубления представлений о произведениях, принадлежащих нашей истории?

Главное отличие цикла от сборника произведений в том, что в цикле смысла больше, чем сумма смыслов входящих в него произведений. Откуда берется это приращение смысла? Оно происходит за счет диалога между входящими в цикл произведениями. Многим исследовательским гипотезам находится достойная проверка текстом.

«Герой нашего времени» – полноценный цикл. Такое восприятие книги ничуть не агрессивно по отношению к накопленному опыту в изучении «романа». Новая концепция способна вобрать в себя все добытое ценное, чему в новых рамках будет даже вольготнее. Она позволяет и увидеть новое в привычном.

Роман или цикл?

Художники любят эксцентрические определения жанра своих произведений. Гоголь «Мертвые души», произведение в прозе (а в первом томе в основе своей сатирическое), назвал, шокируя исследователей и читателей, поэмой. Пушкин «Евгения Онегина» представил романом в стихах; определение жанра утвердилось и воспринимается естественным и понятным; только есть ли у нас ясное понимание разницы между романом и романом в стихах, да еще «дьявольской»? (Иначе говоря: если родовое обозначение жанра тут естественно и не отменяемо, то видовое жанровое своеобразие еще нуждается в пояснениях и разработке). Лермонтов, вопреки обыкновению, никак не обозначил жанр «Героя нашего времени». При жизни поэта произведение выходило с пометой «Сочинение М. Лермонтова». Но такой формулой в ту пору было принято указывать автора («сочинителя»); обозначение «сочинение» представало здесь универсальным и по этой причине жанрового оттенка не имело.

Свято место пусто не бывает; тотчас – со стороны – появилось обозначение «роман», возможно, не без элемента случайности. Первые рецензенты в поиске заголовков своих откликов не напрягались: в качестве такового обычно бралось заглавие рецензируемого произведения с его (шире или уже) выходными данными. В откликах на «Героя…» дружно помечалось: «Две части». Это подходит исключительно роману. Вот обозначение «роман» и прикипело, стало обиходным. А тут оно сразу подкрепилось сильным аргументом: «…Нет, это не собрание повестей и рассказов, это роман, в котором один герой и одна основная идея, художнически развитая»¹. Это – авторитетное мнение Белинского. Оно подхвачено, многократно повторено.

Тут любопытно: апологеты именования лермонтовского творения романом относят проблему его жанра к числу спорных толкований. Е. Г. Герштейн как чужое мнение приводит вопрос: «Да и роман ли это: можно ли так назвать собрание повестей – “Бэла”, “Максим Максимыч”, “Тамань”, “Княжна Мери”, “Фаталист”?..»². Для исследовательницы тут нет вопроса: «Герой нашего времени» – это не «собрание повестей», а целостное произведение (т. е. не «Повести о герое нашего времени»), с единым названием, следовательно… роман.

«В самом деле…», кажется, готов поддержать «иное» суждение Б. Т. Удодов, и серьезный аргумент к тому под рукой: названные повести – «все это вполне самостоятельные законченные произведения, каждое из которых и отдельно взятое имеет свою непреходящую художественную ценность»³. (А про главы настоящего романа можно такое сказать?). Однако следом ученый делает резкий разворот в обратную сторону: «…Перед читателем не просто повести, собранные в одной книге, а их неразрывная цепь⁴, составляющая единое художественное целое. Видимо, Лермонтов полагал, что это не традиционный жанр романа, не одна из его привычных разновидностей, а нечто новое, не укладывающееся в общепризнанные рамки романа…» (с. 34).

Парадокс: пропагандируя устойчивое определение, исследователи иное мнение оспаривают, но с кем они спорят? Оппонентов-то нет. А заранее пресекается возможное мнение, которого нет, но и быть не должно!

В своем аналитическом подходе Б. Т. Удодов категоричен: «Кто не знает, что это роман, а если быть точнее… даже первый психологический роман в русской прозе…»⁵. Еще одно не менее категоричное суждение: «На первый взгляд могло казаться, что “Герой нашего времени” есть не что иное, как собрание законченных повестей под общим заглавием. Однако… роман создавался как цельное произведение, все части которого объединялись стройным и глубоким замыслом»⁶. Подобных деклараций много.

Утвердилось в ХIХ веке, перешло в ХХ и ХХI век.

Б. В. Томашевский отталкивается от приемов изображения главного героя: «То промежуточное положение, которое занимает образ Печорина между образами романтических героев лирически-автобиографических и объективированными героями “аналитического романа”, заставило Лермонтова прибегнуть к особому, смешанному методу обрисовки героя. Он дан и в рассказе Максима Максимыча, и в описании “автора”, и в собственном дневнике. Такому разнообразию в методах зарисовки способствовала избранная Лермонтовым новеллистическая структура романа»⁷. Исследователь видит предшествующую книге Лермонтова жанровую форму в «Тридцатилетней женщине» Бальзака, знакомую Лермонтову «еще в первоначальном виде, не как цельный роман, состоящий из глав, а как сборник самостоятельных новелл, составлявших отдельный том “Сцен из частной жизни”, вышедший в свет в 1842 г… Отсюда и могла возникнуть идея романа – сборника новелл». Б. В. Томашевский добавляет, что «в терминологии 30-х годов термин “роман” иногда применялся и к сборнику рассказов, если эти рассказы были чем-нибудь объединены» (с. 508). (Но, во-первых, Лермонтов обходится без такового жанрового обозначения; прецедентом он не мог воспользоваться, поскольку тот вышел после его смерти; во-вторых, нам грех не опереться на последующие теоретические наработки по проблеме жанра).

Заметим: в исследованиях лермонтовской книги накопилось множество наблюдений, вполне качественных, но верных самих по себе; они представлены как аргумент для именования «Героя нашего времени» романом, но структуре романа на деле эти наблюдения не свойственны. Утверждает Е. Н. Михайлова: «Это беспрестанное перемещение Печорина из одной бытовой обстановки в другую имеет свою идейно-художественную оправданность (!): помимо того, что в этом проявляется беспокойная натура Печорина, такие постоянные перемещения препятствуют отождествлению общественных условий деятельности героя с какою-либо отдельно взятой бытовой средой»⁸. Но свойственно ли такое построение роману?

Свои аргументы к обоснованию сходного положения добавляет Д. Е. Тамарченко: «Своеобразие лермонтовской задачи состояло в том, что, с одной стороны, его интересовала история человеческой души, а, с другой стороны, нельзя было, чтобы судьба человека была связана только с той средой, к которой он принадлежал; она должна была быть квинтэссенцией судьбы человека в крепостной России, стране забитой и неподвижной. Только в таком случае персонаж романа мог быть назван героем своего времени. Эта задача и заставила Лермонтова отказаться от романа, развитие действия которого включено в единый сюжет, и создать “свободный роман”, состоящий из цикла повестей и рассказов, имеющих самостоятельное содержание и значение и в то же время неразрывно связанных в единое целое не только образом главного героя, но и единством поэтической идеи»⁹. В этом исследовании много ценных наблюдений, но с определением жанра явный парадокс. Лермонтов – несомненный классик русской литературы. Получается, и «Герой нашего времени» – классический роман? Далеко от истины.

Б. Т. Удодов замечал: «Создается впечатление (!), что Лермонтов сознательно не желает называть свое детище романом (!), обозначая его в то же время очень по-разному, как “записки”, “сочинение”, “длинная цепь повестей”»¹⁰.

Вот заключение Б. М. Эйхенбаума, обобщающее конкретные наблюдения: «Итак, “Герой нашего времени” – это цикл повестей, собранных вокруг одного героя: очень важная особенность, отличающая это “сочинение” от всевозможных сборников и циклов, распространенных в русской литературе 30-х годов. Чтобы осуществить такую психологическую циклизацию и сделать ее художественной, надо было отказаться от прежних приемов сцепления и найти новый, который придал бы всей композиции цикла вполне естественный и мотивированный характер» (с. 298–299). Дельное, выверенное заключение! Но вот какая беда: сделанный вывод ни к чему не обязывает автора, это выстрел вхолостую. Это остатки позиции, которую исследователь занимал в 20-х годах. Под давлением критики исследователю не хватило мужества, но главное – неотразимых аргументов для сохранения понимания книги как цикла. Но переход на общее мнение получился совершенно неудобочитаемым: Лермонтовым якобы «роман был задуман не в виде сплошного и последовательного повествования, а как цикл повестей» (с. 317). Но «цикл повестей» остается циклом, а составляющие его компоненты никак не сливаются в «сплошное и последовательное повествование»; так зачем то, что получилось, именовать романом?

Е. Н. Михайлова полагает, что «каждая из этих повестей является самостоятельным художественным произведением, которое несет в себе свою особенную мысль и имеет самостоятельные художественные задачи»¹¹. Б. Т. Удодов пишет о желании Лермонтова «крепче связать» «Фаталиста» «с другими произведениями романа»¹². Как роман (единое произведение!) вбирает в себя несколько «самостоятельных», «других» произведений? Нонсенс!

Зигзаг исследовательской мысли наблюдается в книге В. И. Коровина: «…“Герой нашего времени” предстает как цикл повестей или рассказов, объединенных одним героем и необыкновенным характером приключений, которые выпали на его долю. Но почему понадобилось Лермонтову собирать разрозненные повести в один роман?»¹³. Тут уместнее другой вопрос: как «собранные» вместе «разрозненные» (!) повести образуют именно роман? А жанрово завершенные повести Лермонтова как раз не разрозненные, а образующие цикл.

Вот еще одна попытка защитить традиционное обозначение жанра, на этот раз агрессивное ко всяким иным определениям: «Роман, родившийся из сцепления отдельно и “замкнуто” созданных повестей, каждая из которых могла рассчитывать на самостоятельную жизнь, не только избежал опасности стать циклом повестей, но сразу заявил о себе как о явлении цельном, органически едином и все же не перестающим удивлять необычностью такого строения. Повести-главы расположились в романе, разрушив все традиционные представления о пространственной и хронологической логике сюжета, но как раз эти-то пространственные рывки и изломы времени всегда воспринимались как выражение глубоко скрытого смысла романа»¹⁴. У нас будет случай видеть, что повести (но никак не главы) создавались действительно отдельно, что сюжетны повести, а романного сюжета нет (стало быть, нет и романа), что цикл – не какое-то страшилище, а реальное литературное явление, развившееся со временем в полноценное вторичное жанровое образование, давшее оригинальную и добротную форму сцепления самостоятельным звеньям, обеспечившее тем самым книге то единство, ради которого исследователи и держатся за традиционное определение жанра, хотя в «Герое нашего времени» нет никаких романных свойств.

Для В. М. Марковича жанровая проблема нисколько не представала существенной, у него были свои задачи при изучении творчества Тургенева и его предшественников. Применительно к жанру тут идут отсылки на нечто устоявшееся, утвердившееся, но походя даются оценки чудовищные. Исследователь интересуется возникновением символического подтекста, стало быть, ему «важно рассмотреть преломление символизирующей тенденции в иной художественной атмосфере – в структуре, тяготеющей к чистой жанровой форме. Необходимый для этого материал может (?) дать “Герой нашего времени”, давно признанный первым по времени произведением русской прозы, обладающим собственно романной структурой»¹⁵. Тут только то и верно, что подобное мнение сформировалось «давно». Что же касается «Героя нашего времени», понятого как эталон формы, то можно только дивиться, как можно представить это произведение тяготеющим к «чистой» жанровой форме, обладающей «собственно романной» структурой. Тут происходит элементарная подмена: жанровые признаки подменяются иными, внежанровыми. Идет отсылка к «настойчиво» повторяющемуся в «романе» Лермонтова целому комплексу поэтических лейтмотивов». На той же странице, где сказано о тяготении «романа» «к чистой жанровой форме», он же именуется «фрагментарным», хотя «собственно» романной структуре фрагментарность ни мало не свойственна.

В изучении жанра лермонтовской книги есть и такая тенденция. В. А. Кошелев обращает внимание на то, что Лермонтов «не называет свое творение романом и никаких романических черт в повествование не вводит»¹⁶. Это суждение подкрепляется отсылкой к публикации ряда повестей как самостоятельных произведений: «В восприятии первых читателей роман Лермонтова не воспринимался собственно романом: в сущности, это серия “фрагментов”, которые, по романтическим представлениям, точнее и ярче представляют целое, чем обширное и “неприключенческое” повествование (“роман классический, старинный”)» (с. 310). Вроде бы все ведет к отмене неудачного определения жанра, но нет: исследователь остается верен традиции, только добавляет уточняющий эпитет – «фрагментарный» роман (с. 314). Но эпитет продавливает термин: фрагментарность противопоказана роману.

На конкурс эпитетов, пытающихся подправить явно хромающее обозначение «роман», можно выдвинуть предложение Т. К. Черной: «…“Герой нашего времени”… приобретает черты именно полифонического романа»¹⁷. Полифония, по М. М. Бахтину, – непременное свойство романа как жанра. Как раз здесь и можно видеть разницу: во «всяком» романе полифония – это свойство идейно-художественной структуры, тогда как в «Герое нашего времени» она подчеркнута композиционно – за счет автономии составляющих целое частей.

«Героя нашего времени» пытаются вписать в литературный процесс 30-х годов. Полемически заостренно защищает традиционное определение жанра А. И. Журавлева: «Своеобразие лермонтовского романа, как известно (!), состоит в том, что каждая его глава представляет собой повесть, до некоторой степени самостоятельную. В связи с этим исследователи обратили внимание на то обстоятельство, что циклы повестей были распространенным явлением в литературе первой половины XIX в., и высказывали предположение о соприродности композиции “Героя нашего времени” композиции повествовательных циклов. Думается, что такое сходство – явление чисто внешнее»¹⁸.

Сведение жанровой сущности к «соприродности» композиции уже некорректно. Но далее размышления исследовательницы становятся предельно жесткими: «Прозаические циклы 1830–1840-х гг. объединялись либо рассказчиком (“Вечера на хуторе близ Диканьки” Гоголя), либо сюжетной ситуацией спора, дискуссии, обсуждения каких-то проблем несколькими персонажами (“Русские ночи” В. Ф. Одоевского)» (с. 199). Сразу возникает вопрос: намеченная альтернатива (либо – либо) здесь исчерпана, «либо» возможно продолжение? По А. И. Журавлевой – исчерпана: Лермонтов – другой, и вход сюда ему заказан: «Если сравнить с этими двумя типами циклов роман Лермонтова, то окажется, что он, скорее, противостоит им: рассказчики у Лермонтова меняются, а спор – это не спор персонажей, а напряженное размышление главного героя, его непрерывный самоанализ, спор с собой и с судьбой. Нерасторжимое единство лермонтовского романа достигнуто не извне, как в циклах повестей, а изнутри, определено единством ищущего сознания героя. Поэтому с точки зрения композиции “Герой нашего времени” скорее может быть уподоблен не циклу повестей, а лирическому стихотворному циклу» (с. 199).

Как понять такое: между книгами Гоголя и Одоевского не отмечено никакого сходства (кроме достигнутого разными средствами внутреннего единства), но эти книги одинаково позволяется воспринимать циклами; у Лермонтова есть частичные пересечения и с Гоголем (ситуация рассказчиков), и Одоевским (ситуация спора), но цикличность построения его книги начисто отвергается. У Лермонтова нет буквальных повторений? Но он не эпигон, а художник-новатор; даже если он берет существовавшую до него ситуацию, он разрабатывает ее творчески, по-новому. В результате он и создает цикл, который уникален.

У А. И. Журавлевой мельком затронута мысль о подобии лермонтовского цикла лирическому стихотворному циклу: вот эта мысль перспективна и заслуживает тщательной проработки. Исследовательница и еще добавляет: «Выражением внутренней связи “Героя нашего времени” с поэзией Лермонтова является повторение некоторых свойственных лермонтовской лирике словесно-смысловых мотивов, имеющих символическое значение. Повторение и варьирование мотивов моря, гор и звездного неба создает у читателя явное ощущение единства “Героя нашего времени”, единства внефабульного и даже, так сказать, внелогического, но образно-символического, сопоставимого с единством лермонтовской лирики» (с. 199).

А. И. Журавлева не стесняется именовать входящие в книгу повести главами, хотя и «до некоторой степени самостоятельными». Но ведь язык восстает против такого своеволия. У нас отсылка «В повести “Бэла”…» обиходна, нормальна. Зато обозначение «В главе “Бэла”…» – это что-то несуразное, не удобочитаемое.

Отдельно приходится говорить о позиции Б. М. Эйхенбаума. В 20-х годах ХХ века он проницательно воспринял книгу Лермонтова как цикл: «Роман разбит на новеллы – этим Лермонтов освобождает себя от развития сплошной фабулы и от связанных с таким построением сюжетных трудностей. “Герой нашего времени” – не роман, а сборник новелл, внешне объединенных фигурой Печорина»¹⁹. Тут еще нет четкого разграничения цикла и сборника, но шаг к решению проблемы сделан. К сожалению, исследователь попал под тяжелый каток не только критики, а и прямых репрессий, после чего дорабатывать начатое было уже невозможно. Б. М. Эйхенбаум внешне принял позицию большинства, а все-таки в его анализах наблюдается двойственность.

Жанровая разностильность компонентов для Б. М. Эйхенбаума не проблема, а констатация со знаком плюс: «…повести… должны быть разными и по жанрам, и по составу действующих лиц» – «чтобы показать героя в разных ситуациях»²⁰.

Лермонтовское творение Б. М. Эйхенбаум вписывает в какую-то надуманную (подстроенную именно под понимание «Героя…» романом) линию творческого процесса русской литературы: «К середине 30-х годов стало ясным, что главный путь к созданию нового русского романа лежит через циклизацию малых форм и жанров, поскольку в них отразились и высказались основные “стихии” русской жизни» (с. 292). Сюда притянут и Пушкин: «В поэзии это было сделано Пушкиным: “Евгений Онегин” был выходом из малых стиховых форм и жанров путем их циклизации; нечто подобное надо было сделать и в прозе» (с. 286). Но Пушкин еще на лицейской скамье порывался писать поэмы, хотя ни одну из них не закончил; первая напечатанная книга поэта – обширная поэма «Руслан и Людмила». Иначе говоря, как в поэзии, так и в прозе наряду с малыми формами полноправно существуют формы крупные. В «Евгении Онегине» исследователи действительно отмечают следы элегий и посланий в стиле повествования, но эти влияния именно стилевые, они никак не корректируют жанровую характерность произведения, задуманного и осуществленного как роман в стихах; на жанровом уровне ни о какой циклизации малых форм в «Онегине» и речи нет; серьезно видоизменяется, поскольку повествование ведется в стихах, но остается базовой романная форма.

Б. М. Эйхенбаум упрямо утверждает: «Нельзя было сразу сесть и написать новый русский роман в четырех частях с эпилогом – надо было его собирать (?) в виде повестей и очерков, так или иначе между собою сцепленных» (с. 286). Под эту схему подгоняются конкретные факты: «Разнообразные формы циклизации сцен, рассказов, очерков и повестей – характерная черта русской прозы 30-х годов. В одних случаях это сборники типа “Вечеров на хуторе близ Диканьки”, или “Повестей покойного Ивана Петровича Белкина”, или “Пестрых сказок” (В. Ф. Одоевского); в других – это повести, структура которых представляет собою цикл разных новелл, обрамленных основной (головной)» (с. 286–287); тут в пример приводится повесть Бестужева-Марлинского «Латник».

Невольно приходит на память ироническое описание в «Графе Нулине»:

Она сидит перед окном;

Пред ней открыт четвертый том

Сентиментального романа:

Любовь Элизы и Армана,

Иль Переписка двух семей –

Роман классический, старинный,

Отменно длинный, длинный, длинный,

Нравоучительный и чинный,

Без романтических затей.

«Старинный» роман Б. М. Эйхенбауму не указ: «Русский роман 30-х годов не мог быть и не был простым продолжением старого нравоописательного, дидактического или авантюрного романа» (с. 286). С этим согласимся, но только заметим: история русского романа в начале XIX века не прерывалась (к этому приложили руки В. Т. Нарежный, А. Ф. Вельтман, М. Н. Загоскин, Н. А. Полевой, И. Н. Лажечников и др.)²¹; можно сколько угодно обновлять роман, но делать это, совершенствуя, преломляя к своим задачам его собственную жанровую форму. Названные исследователем книги Пушкина, Гоголя, Одоевского – новаторские произведения именно в качестве циклов, циклизация данных повестей самодостаточна, это никак не росток потенциальных романов. (Кстати, у исследователей не возникает соблазна именовать упоминавшиеся циклы романами: а ведь в них достигается единство книг!). Когда Гоголь возьмется за «Мертвые души», он будет строить произведение как жанрово единое («поэму»), но не как цикл повестей.

Лермонтов действительно отталкивается от пушкинской традиции, но не в создании «романа», а именно в создании цикла. Тут очень много общего! Начать с того, что повторяется самый прием литературной обработки выслушанного устного рассказа. Но прием не просто заимствуется, а творчески перерабатывается. В «Повестях Белкина» прием проведен последовательно: обозначены инициалами первичные рассказчики, их рассказы собраны и литературно обработаны (в двух повестях с сохранением «я» первичного рассказчика) весьма своеобразным персонажем Иваном Петровичем Белкиным. Подлинный автор укрылся за инициалами издателя. Сюжетно все повести автономны, их объединяет именно личность собирателя-пересказчика. У Лермонтова тоже обилие рассказчиков, их трое. Прием варьируется: записанный (рассказанный собеседником устно) рассказ дополняется собственноручными записками персонажа. Подлинный автор тоже уведен в тень, хотя – чего лукавить – его непосредственное присутствие то и дело ощущается. Единство повестей на порядок выше, чем в «Повестях Белкина», поскольку все они скреплены главным героем, хотя его роль постоянно варьируется. И еще: «Во всех повестях рассказчики не только наблюдают все происходящее, но и участвуют в событиях, т. е. в одном лице объединены говорящий, наблюдатель и персонаж»²².

Жанровую концепцию Б. М. Эйхенбаума захотел восстановить и освежить В. И. Мильдон, усмотрев в композиции «Повестей Белкина» «очевидные следы» романа в стихах. Это «полная свобода повествования, выразившаяся в порядке следования повестей: они читаются в любом порядке». Такая свобода «обеспечена несколькими рассказчиками – едва ли не важнейшая черта всего цикла»²³. Вывод исследователя: «Эти (этот) принцип(ы) я определяю понятием роман-цикл: несколько прозаических вещей входят в состав целого, но каждая читается в отдельности, однако прочитанные вместе, они дают эстетический эффект, которого не имеют по отдельности» (с. 86). (Можно не сомневаться, что в этом контексте бегло упомянут и «Герой нашего времени»). Все это вполне соответствует понятию цикла, но добавление «роман» сюда притянуто за уши, оно абсолютно излишнее и неуместное.

Автор отмечает, что со временем сложилась и тенденция выпускать циклы романов: прикажете их именовать роман – цикл романов?

Вводя явно горбатое определение, В. И. Мильдон умиляется якобы подчеркнутой свободой повествования для художников. Обычно бывает так, что писателям становится тесен приевшийся канон, и они начинают бунтовать против него. Но как бунтовать против «канона» еще в процессе его формирования?

В трактовке лермонтовского произведения Б. М. Эйхенбаум идет странным путем, саму структурную форму романа как жанра извлекая из особенностей «Героя нашего времени» (родовое выводя из видового, не наоборот). Он размышляет о взаимодополняющих достоинствах повествования, «исповедальной» и от лица рассказчиков (они действительно использованы Лермонтовым). «Третью форму» от лица незримого эпического повествователя, наиболее характерную для романа, Б. М. Эйхенбаум отводит, полагая, что «она пришла в литературу и укрепилась в ней позднее…», между тем как в неоконченных романах «Вадим» и «Княгиня Лиговская», предшествовавших «Герою…», Лермонтов пробовал применить именно ее (романы не завершены, надо полагать, отнюдь не из-за разочарования автора в форме повествования от третьего лица).

Колебания Б. М. Эйхенбаума берет на заметку и склонность к восприятию произведения циклом решительно осуждает К. Н. Григорьян. Он припоминает, что в изданных в 1924 году журнальной статье и книге о Лермонтове ученый высказывался определеннее («“Герой нашего времени” – не роман, а сборник новелл, внешне объединенных фигурой Печорина»); однако и прежняя, и подновленная позиция осуждается за отступление от канона; только беда: канон не слишком убедителен: «Если придавать особое значение словам автора “Героя нашего времени” о том, что в руках у него “осталась еще толстая тетрадь”, где рассказана “вся жизнь” Печорина, понимать их в прямом смысле, то тогда окажется, что “Герой нашего романа” состоит из отдельных фрагментов, из эпизодов биографии героя, что, следовательно, романа Лермонтова как законченного произведения нет, что перед нами лишь “цикл повестей, собранных вокруг одного героя” <Б. М. Эйхенбаум>, что противоречит концепции Белинского и даже обыкновенному читательскому восприятию»²⁴.

Тут сплошная путаница. Отождествляются автор книги и один из рассказчиков, странствующий офицер (связь между ними безусловна, и все-таки это не один образ, а два; о связи между ними будет разговор особый). Смешиваются реальная и гипотетическая творческие истории произведения. Как понимать «особое значение» сообщения о неопубликованной (а фактически несуществующей) «толстой тетради» Печорина? Сообщение – реальный факт, в таком «значении» оно и должно быть осмыслено. В суждениях К. Н. Григорьяна просвечивает убеждение: если бы «Герой нашего времени» был опубликован с добавлением «толстой тетради», никаких сомнений в наименовании его романом быть не могло, а укороченный вариант и соблазняет видеть «лишь цикл повестей». Но тут значительна не длина произведения, а его художественная структура. Ранняя смерть писателя оставляет открытым вопрос, было ли у Лермонтова намерение продолжить «общение» с Печориным (таковое маловероятно; смерть не допустила поэта исполнить новый, другой обширный замысел). Зато категорично можно утверждать, что опубликованное произведение надо воспринимать завершенным и самостоятельным, но ни в коем случае не фрагментом незавершенного замысла.

Было бы опрометчиво считать «заготовкой» для продолжения или дополнения в будущем «Героя нашего времени» неоконченный роман «Княгиня Лиговская»: «“Героя нашего времени” никак нельзя рассматривать как простое продолжение “Княгини Лиговской”. Это романы двух разных типов. “Светская повесть” и “аналитический роман” не одно и то же. Образы героев даны разными методами, и поэтому, несмотря на общность имен, – это два разных героя. Нельзя реконструировать биографию Печорина из “Героя нашего времени” по данным “Княгини Лиговской”. Общность материала, даже если она и была, не могла создать общности персонажей»²⁵.

К. Н. Григорьян категорично защищает принятое обозначение «роман», но сопровождает это обозначение опрометчивыми трактовками, которые, в сущности, разрушают такое толкование. Вот вкусовая накладка: «При чтении романа Лермонтова создается впечатление, что он вылился непосредственно из взволнованной груди в едином порыве вдохновения. Это тот случай, когда форму произведения меньше всего можно сводить к сумме приемов, к голой технике» (с. 194). Тут говорит азарт читателя, фиксируется втягивающий интерес к чтению лермонтовской книги. Но не приводит к добру стремление сказать красиво. Касается это и защищаемого понятия: романы «на едином порыве вдохновения» не пишутся и очень редко на едином порыве читаются. Что же касается лермонтовской книги, то размышление просто не соответствует действительности, поскольку книга начиналась не с общего замысла, а складывалась постепенно, частями, с изменением первоначального намерения, никак не «в едином порыве вдохновения».

Можно было бы принять такое размышление: «Лермонтов как бы не хотел заключить “биографию души” Печорина в строгие жанровые рамки. Это давало автору большую свободу в развитии сюжета, разрешало вольную манеру изложения» (с. 194) – если бы оно носило «антироманный» характер, поскольку сказанное не совместимо с цельностью романного повествования. Еще размышление такого же типа: «Лермонтов в “Герое нашего времени” создал не “гибридный жанр” “путевого очерка с вставной драматической новеллой” <B. В. Виноградов>, а классический образец лирического, психологического романа» (с. 195–196). О лирической природе лермонтовской книги еще будет повод поговорить, но именование лирической специфики книги образцом классического романа опрометчиво: роман – классический жанр эпоса. Так что за вроде бы осознанным закреплением за «Героем нашего времени» традиционного жанрового определения стоит только упрямство исследователя, но ему нет никакого содержательного подкрепления.

Надуманную схему литературного процесса чертит У. Р. Фохт с той разницей, что опорной делает категорию не жанра, как Б. М. Эйхенбаум, а метода: «Первоначально реалистическая проза существовала в малых формах. Они были достаточны при той степени проникновения в сущность характеров и при том охвате материала, какие были возможны на начальной стадии развития реализма. Но полноценной жанровой формой реализма явился роман. На путях от рассказов и повестей к роману мы наблюдаем такую промежуточную стадию, как циклизация малых форм. Таковы “Повести Белкина”, “Миргород”, “Русские ночи”, “Герой нашего времени”»²⁶. Это суждение несет явный отпечаток идеологической догматики своего времени, соответственно страдает декларативностью. Сходную мысль исследователь развивает в другой работе уже применительно к жанровой проблеме: «На путях от рассказов и повестей к роману мы наблюдаем такую промежуточную стадию, как циклизация повестей». Лермонтовский «роман состоит еще из пяти самостоятельных произведений, объединенных центральным героем. И после “Героя нашего времени” еще будут появляться романы, построенные в виде циклизации (?) более или менее самостоятельных повестей…»²⁷. Построение «в виде циклизации» – стилевая несуразица.

Уже на исходе первая четверть XXI века. Проблема жанра книги Лермонтова теряет актуальность, тем не менее традиционная «романная» трактовка находит подкрепление.

Золтан Хайнади отмечает трудность определения жанровой природы лермонтовской книги: «Для романа Лермонтова трудно найти место в традиционной (!) жанровой иерархии, невозможно подвести его ни под один из существующих жанров. Феномен “Героя нашего времени” следует рассматривать как пограничное явление, существующее на грани жанров. Это не поэма в прозе, не цикл повестей (?), не роман в новеллах, а свободный роман, требующий не только особого аналитического, но и теоретического рассмотрения»²⁸. Тут правильный ответ отводится, поскольку цикл понимается синонимом «сборника», а это не механическое объединение разнородных произведений, а вторичное жанровое образование, как обосновывают это понятие современные теоретики.

«Фрагментарной целостностью» обладают именно повести цикла. Но когда на такое естественное образование натягивается понятие «роман», оно трещит по всем швам. «…во всех частях произведения отражается целое. Полное герменевтическое понимание достигается путем движения частей к целому и от целого к частям на основе принципа “часть вместо целого” (pars pro toto) и “целое вместо части” (totum pro parte). Для того, чтобы перейти к целому, необходимо совершить акт проецирования смысла целого. Критерием правильности понимания и, соответственно, интерпретации, выступает взаимосогласие отдельного и целого. Целое следует понимать не как непосредственную множественность фрагментов, а как субстанциональное единство частей, обладающих семантической связностью (когезией), не дающее целому распадаться на части. Категорию в данном случае следует понимать в качестве целого, не обязательно цельного» (с. 6). Сказано нечто ужасно умное соответственно сугубо научным стилем. Все это совершенно чуждо непосредственному восприятию. Я прочитал первую повесть; и как я могу понять «смысл целого»? Да до него не так-то просто добраться и после того, как будет прочитана вся книга. А потом надо будет ломать голову, как осуществляется «субстанциональное единство частей». Смысл книги Лермонтова проще понять, если видеть в ней цикл повестей, единство которых обеспечивает диалогическая связь этих повестей.

Дельные наблюдения исследователя вполне может вобрать концепция вторичных жанровых образований.

В. Н. Захаров в статье «“Смелость изобретения” в романе М. Ю. Лермонтова “Герой нашего времени”» проявил смелость в констатации и робость в определении: «Возможно, это было спонтанным художественным открытием, в котором задуманный цикл “кавказских” повестей и рассказов приобрел в творческом осмыслении автора замечательное художественное единство и жанровую целостность романа: общих героев, сюжет, фабулу, систему лейтмотивов, оригинальную композицию, бесконечное углубление смыслов»²⁹. Но если цикл (!) обрел целостность романа – этому своеобразию и порадоваться бы, оставив за ним его «циклическое» имя! Но пересилило традиционное наименование…

А. Э. Еремеев заколебался: качнуло на «правильную» сторону: «“Герой нашего времени” – первое в русской прозе произведение, выросшее из цикла повестей (“Бэла”, “Фаталист”, “Тамань”, напечатанных в “Отечественных записках” с 1839 по 1840 гг.), где жанрообразующим центром служит история человека, его душевная и умственная жизнь, взятая изнутри, как процесс»³⁰. Но традиция оказалась весомее: «…скорее всего, это произведение было задумано как роман» (с. 3). (Логично ли: «задумано» как роман, а «вырастало» как цикл повестей?). А что романного в таком наблюдении: «Лермонтов… стремится к принципиальной незавершенности, фрагментарности, отрывочности. Здесь многое сознательно отдается читателю на домысливание. Форма фрагмента связана… с убеждением во всеобщей взаимосвязанности явлений и фактов бытия, в том, что отрывочные части целого… дают вдумчивому читателю представление о целостности мира, являются отражением истории в человеке» (с. 3). Это ли не эквилибристика: берется внятное понятие «повесть», комментируется нечто роману не свойственное, но обращается в эпитет; все это выдается за решение проблемы: «Герой нашего времени» – «романизированная повесть».

(КиберЛенинка рекламирует две мои статьи: «“Герой нашего времени”: роман или цикл?» (2014) и «Как формировался “Герой нашего времени”?» (2015). Изрядное время прошло: никакого отклика…).

Есть «компромиссная» пословица: «Назови хоть горшком, только в печь не ставь». Стало быть, так ли уж важно настаивать на том или ином наименовании? Только ведь чем точнее назовешь, тем лучше поймешь. И вполне возможен встречный вопрос: если какой-то предмет не является горшком, зачем его именовать горшком? Не потому ли Лермонтов не называет свое творение романом, что понимает: его новаторство выходит за пределы «общепризнанных рамок романа»; потому произведение и не имеет авторского обозначения жанра.

Критическое отношение к принятому обозначению жанра пробивается очень робко: нечеткость определения создает препятствия для решения взаимодействующих (в частности – стилевых) проблем. Об этом пишет Р. А. Будагов: «Трудности начинаются уже при установлении жанра произведения, от которого во многом зависит и его стиль». (Конкретизируя это положение, исследователь отождествляет все-таки условного рассказчика «Бэлы» с фактическим автором, Лермонтовым). «…сам Лермонтов устами Печорина осложняет проблему жанра. “Ведь этот журнал пишу я для себя, и, следовательно, все, что я в него ни брошу, будет со временем для меня драгоценным воспоминанием”. Романы “для себя” все же не пишутся. Проблема жанра так просто не решается. Да и сам Лермонтов, как бы независимо от “журнала Печорина”, не стремится определить жанр своего произведения: “…я пишу не повесть (обратим внимание – повесть, а не роман. – Р. Б.), а путевые записки; следовательно, не могу заставить штабс-капитана рассказывать прежде, нежели он начал рассказывать в самом деле”. Все это дает возможность Лермонтову стать автором особого многожанрового произведения, позволяющего писателю создать максимально правдивое повествование: я, писатель, подожду, пока окончит свой рассказ Максим Максимыч, хотя он мой собственный персонаж»³¹.

Но надо же как-то именовать жанр; исследователь, скрепя сердце, пользуется узаконенным общей практикой термином. И все-таки он не сдерживается: «…стилистические смены, проходящие через весь роман (только для себя, нет, не только для себя, а прежде всего для моих читателей – современных и даже будущих – “когда-нибудь” они прочтут), дают возможность Лермонтову создать роман, жанровое своеобразие которого определить все же трудно. Этот своеобразный “смешанный” жанр позволяет писателю выступить не только в роли бесстрастного наблюдателя современного ему общества, но и в роли его судьи, строгого и остроумного» (с. 10). Тут не хватает только завершающей точки – обоснованного нового определения.

В. Н. Турбин, любитель парадоксов, воспринимал пушкинскую строку «даль свободного романа» «заведомой тавтологией», исходя из убеждения, что «Роман как жанр свободен по природе своей…»³². Рамки романа широки, но конституционная основа жанра – эпичность. Исследователь красиво пишет: «Пушкин создал роман-симфонию. Лермонтов ответил ему романом-гипотезой» (с. 25). Оценка лермонтовской книги неотчетлива, но в раздробленности его построения можно видеть антироман. В концовке статьи, если заменить привлекательное для В. Н. Турбина обозначение «роман» просто названием произведения, получим новое и выразительное определение: «Герой нашего времени» – «пенталогия, сложившаяся из пяти повестей» (с. 26). Но увы: теория не может держаться на эмоциях.

А. В. Михайлов не посягал на отмену традиционного обозначения жанра лермонтовской книги, но, пользуясь описательным понятием, фактически воспринимал «Героя нашего времени» именно как цикл: «…Даже и нет лучшего определения всего строя “Героя нашего времени”, нежели то, какое, исключительно непреднамеренно, появилось на титульном листе первого издания этого произведения, – это “сочинение” Лермонтова. Относимое ко всякому произведению, выходящему из печати в книжной форме, это слово неожиданно для себя самого наделяется терминологическим смыслом. То, что мы предпочли определить как конфигурацию частей или, может быть, как конфигуративный строй произведения, прекрасно передается словом “со-чинение”, написание которого через дефис интенсифицирует его внутреннюю форму. Со-чинение есть сополагание частей, которые… должны при этом тонко и музыкально соуравновешиваться. Произведение есть буквально со-чинение, т. е. сопоставление хорошо подогнанных друг к другу частей, на какие делится или почленяется через конфигурацию смыслов и через соуравновешивание эстетически тонко воспринятых частей. Итак, “Герой нашего времени” и есть такое со-чинение, и, как роман, он есть преодолевающее остающуюся пока механистичность состава, или набора, частей, со-чинение их в целое»³³. Когда тут идет речь о частях, совершенно очевидно, что они обладают высокой автономией (у Лермонтова это завершенные повести и новеллы) и требовалась забота об их кофигурации. Термин «цикл» лучше поясняет эту ситуацию, чем вкусовое, приспосабливаемое к случаю понятие «со-чинение».

Филологически грамотное определение: «Герой нашего времени» – это не роман, а цикл из двух повестей и трех новелл (рассказов); допустимо (хотя и с натяжкой – выравнивая) сказать: цикл из пяти повестей. Плюс два предисловия (к произведению как целому и к журналу Печорина).

На пути к такому пониманию жанра лермонтовского творения была Т. А. Алпатова, но решающего шага не сделала: «…Многочисленные жанровые истоки “Героя нашего времени” – “кавказская” и “светская” повести, художественный цикл (подобный “Повестям покойного Ивана Петровича Белкина”), путевой очерк, авантюрная новелла, роман-дневник и пр. – также переплавлялись в художественном целом лермонтовского повествования, обретая принципиально новое качество: взятые вместе, эти жанровые формы становились выражением столь сложного отношения к жизни, которое не вмещала ни одна из них в отдельности»³⁴. Но надо же и назвать жанр такого оригинального «художественного целого»! Увы, ценная констатация оставлена без обобщающего вывода, а в тексте, без мотивировок, исследовательница просто пользуется традиционным обозначением роман.

Между тем нужно счесть преувеличением утверждение, что жанровые компоненты «переплавляются» в художественном целом: они как раз четко сохраняют свои видовые жанровые различия. «Бэла» своим названием задает тон, но фактически тут, перемежаясь, даны две повести: это и сказ Максима Максимыча об истории любви Печорина и горянки, «кавказская повесть» (!), и путевые записки странствующего офицера. Композиционно главной предстают именно записки, вбирающие в себя пересказ (!) услышанного от дорожного спутника, так что условный автор текста тут один, странствующий офицер. «Тамань» и «Фаталист» – это особняком стоящие целостные новеллы с авантюрным сюжетом. «Максим Максимыч» – это звено записок странствующего офицера, где сведены лицом к лицу все три рассказчика. «Княжна Мери» – это страницы дневника Печорина, содержательно самая существенная из «обнародованных» тетрадь его журнала: «романом» ее именовать вряд ли уместно, а «светской повестью» – уместно вполне. Даже понятие «цикл» исследовательницей задействовано, да в дело не пошло.

У исследователей-«романистов» продолжают накапливаться наблюдения, не соответствущие романному типовому.

О. В. Сливицкая использует традиционное определение жанра без тени сомнения, но ее конкретные наблюдения над «Героем нашего времени» прямо противостоят романным обыкновениям, зато хорошо способны пояснить циклическое построение повествования: «у Лермонтова дискретность, отсутствие плавных переходов, зазубренность повествования – это шаг в сторону с основной <романной!> магистрали, но на свой собственный путь (?)»³⁵. Свой путь поясняется: «Поскольку в романе Лермонтова линейность времени как сила, придающая фабуле цельность, разрушена, то и произведение теряет свой единый центр. Поэтому центрированными становятся отдельные части. Внимание не может устремиться к последующему, не задержавшись на том, на что наведен фокус. Это чрезвычайно повышает значение именно этой новеллы, этого эпизода и этой фразы» (с. 39). Ценное наблюдение! Обычно исследователи стремятся подчеркнуть целостность произведения, а тут (диалектически!) отмечена и суверенность частей. А наблюдение еще не исчерпано: «Особенно сильный выброс этой “энергии повествования” <Набоков> заметен в тех точках романа, где ломается линейное время. И тогда происходит резкий скачок на другой уровень повествования (с. 39). Такой прием вполне показывает «циклическое» построение книги, но такое определение жанра исследовательницей не закрепляется.

Если Лермонтов не уточняет жанр своего творения, означает ли это, что мы не можем понять позицию писателя? Авторское определение жанра предвещается редакционным примечанием при публикации в «Отечественных записках» «Фаталиста»: «…М. Ю. Лермонтов в непродолжительном времени издает собрание своих повестей, – и напечатанных, и ненапечатанных»³⁶. Заметим: собрание повестей, но не «роман», состоящий из повестей. Можно предполагать, что редакция учитывает волю своего автора. Но К. И. Зайцев (правовед, историк культуры, публицист, богослов) пригибает объявление журнала в свою сторону: «Однако вместо “собрания повестей” перед читателем оказался роман, мастерски “поданный” в образе рассказов, внешне обособленных, но связанных (по выражению Ю. Айхенвальда) “сокровенно органическим единством”, и к тому же роман, самим заглавием своим демонстративно ставящий задачу доказать определенную “тезу”»³⁷.

Косвенное, потому что внутреннее, но зато реальное, авторское наименование жанра произведения проникает в текст. Один из рассказчиков, странствующий офицер, застрял во Владыкавказе и, «для развлечения, вздумал записать рассказ Максима Максимыча о Бэле, не воображая, что он будет первым звеном длинной цепи повестей…».

А ведь это авторское определение жанра! И если еще заменим поэтическое «цепь» (на которое опирается и Б. Т. Удодов) на терминологическое «цикл», мы получаем приближенное к реальной творческой истории произведения, отвечающее авторскому сознанию определение. Вот и еще одно фактически авторское (формально – странствующего офицера) определение жанра – в предисловии к журналу Печорина: «Может быть, некоторые читатели захотят узнать мое мнение о характере Печорина? – Мой ответ – заглавие этой книги». То же определение включено и в начальное предисловие: «Эта книга испытала на себе еще недавно несчастную доверчивость некоторых читателей и даже журналов к буквальному значению слов». Так что вроде как и нехорошо ломиться в открытую автором дверь: книга – верхнее, одним словом обозначающее то, что составляет нижнее, уточняющее – цикл повестей.

В предисловии обозначение «книга» употребляется и в широком, «внежанровом» значении: «Во всякой книге предисловие есть первая и вместе с тем последняя вещь…» Но «всякие книги», как правило, имеют свои жанровые уточнения, тогда как для «Героя нашего времени» «книга и есть обозначение жанра.

Авторское определение жанра выделил В. А. Недзвецкий: «Обратим внимание: создатель “Героя нашего времени” именует его “книгой”… или “сочинением”, но нигде романом, и это, думается… важное указание читателю… Акцентирована беспрецедентность целостной формы (следовательно, и итогового смысла) “сочинения”…»³⁸. Перед исследователем встала дилемма: «жанровая природа лермонтовской “книги” (и ее отдельных “частей”) сводится либо к циклизации разных, но уже готовых, наличных форм (очерковых, исповеданных и т. п.), либо, в лучшем случае, к “гибридности”, “особой жанровой синтетичности” на той же основе» (с. 3–4). Выбран якобы «лучший случай»: «Если “Герой нашего времени” в конечном счете и отлился в форму романа (?), то форму отнюдь не готовую, а только становящуюся и становящуюся, заметим сразу, в результате сложного жанрового процесса и на основе различных (в том числе нероманных) жанровых начал» (с. 3).

В. А. Недзвецкий проницательно определил жанровую проблему «Героя нашего времени», увидел должную опору в лермонтовском определении жанра, но груз исследовательской традиции увел его в сторону от единственного верного решения. Одобряемые определения (гибридность, особая жанровая синтетичность) звучат солидно, но бессодержательны, поскольку противоестественно соединение проблематичных романных черт с очевидными внероманными жанровыми началами. Да и как-то плохо сочетаются восприятие лермонтовского творения шедевром русской литературы и отношение к жанру его как к чему-то «не готовому, а только становящемуся».

А ведь любопытно, что в рассуждениях некоторых сторонников-«романистов» проскальзывает определение «цикл», но тут же отводится. Причина такого недоверия к понятию – снаружи: не улавливается разница между циклом и сборником. Но такой взгляд устарел. Не всякий сборник – цикл.

Восприятие «Героя нашего времени» под новым углом зрения не означает слепую отмену накопленного. Наоборот, многие наработки могут быть успешно впитаны новой концепцией, им здесь будет даже вольготнее. Найдется что к ним добавить. У нас речь идет не о переименовании жанра весомого для русской литературы произведения, но о понимании его структуры по существу.

Как формировался цикл Лермонтова

Начнем с творческой истории лермонтовского произведения. К сожалению, из-за отсутствия многих рукописей и авторских свидетельств вся история создания «Героя нашего времени» известна далеко не полностью. Лакуна заполняется домыслом! Опора – обычные аналогии. Например, такие: «…Произведение было задумано и выполнено как целостный роман, отражающий типичные черты “сына века”, а не смонтировано впоследствии из разрозненных, обособленно возникших повестей»³⁹; «…Роман с самого начала был задуман не как простое сочетание разрозненных частей, а как единое целое, внутренние связи которого определены логикой развития центрального персонажа – аристократа, армейского офицера Печорина»⁴⁰.

Всякими бывают первые толчки, приводящие к замыслу. Пушкин в одном из поздних своих писем назвал «колыбелью» «Онегина» Крым, где поэт был летом 1820 года. Практическая работа над романом в стихах началась в канун лета 1823 года; стало быть, нужно учитывать три года предыстории, когда формировался первоначальный замысел. Роман складывался из глав, отражавших этапы, а иногда только звенья жизни заглавного героя. Сюжетные дозы глав романа можно излагать весьма лаконично. Первая глава: герой поехал – и приехал (за наследством) в деревню. Правда, в главе есть и внутренний сюжет. Представив читателю героя летящим в пыли на почтовых, поэт погружается в ретроспекцию на всю глубину, вплоть до рождения ребенка на брегах Невы, показаны его воспитание и обучение, успешный дебют в светской жизни и, чему не придается достаточное внимание, неожиданное разочарование в ней. Вторая глава: герой подружился с новым соседом Ленским; поскольку тот влюблен в соседку Ольгу Ларину, рисуется и все семейство Лариных. Третья глава: Онегину захотелось глянуть на невесту приятеля – не понравилась. Но визит не остался без следа: в героя влюбилась ольгина сестра Татьяна и написала ему письмо. И т. д⁴¹.

Такое построение не препятствует серьезным изменениям в замысле романа и в изображении персонажей, но все это происходит в рамках единой задачи крупным планом последовательно показать становление заглавного героя. Единой задачи такого типа нет в «Герое нашего времени». Вопреки устоявшемуся мнению можно уверенно утверждать, что как раз работа началась не с замысла того произведения, которое мы видим в итоге.

Публикации «Героя нашего времени» отдельным изданием предшествовала публикация в «Отечественных записках» трех компонентов: «Бэла» (1839, № 3), «Фаталист» (1839, № 11), «Тамань» (1840, № 2). Б. М. Эйхенбаум пробует проверить версию, публиковались ли напечатанные фрагменты в той же последовательности, как были написаны, – и склонен отклонить ее: история написания не соотносится со сроками публикации, не определяет последовательность размещения компонентов в составе целого. Исследователь полагает, что раньше других была написана повесть (новелла) «Тамань», причем именно как отдельное произведение⁴². Б. Т. Удодов разделяет мнение, что основная работа над «Героем нашего времени» началась по возвращении Лермонтова из ссылки в 1838 году, но тоже, полагает он, «Тамань» – вне этого замысла – была написана раньше, в сентябре – декабре 1837 года⁴³. (Аргументы в подтверждение версии рассмотрим чуть позже).

Надобно добавить, что «Тамань» и сюжетно, и стилистически ближе всего примыкает к наброску «Я в Тифлисе». Этот побочный кавказский (нереализованный) замысел расшифровал И. Л. Андроников: «Сюжет наброска “Я в Тифлисе” с офицером, бросающим в воду по приказанию коварной красавицы труп другого, убитого ею, офицера, с финалом, в котором таинственный преследователь падает с высокого моста в бурную реку, – этот замысел имел больше общего с кавказскими повестями Марлинского и с юношеской прозой самого Лермонтова, чем с будущим журналом Печорина. Работая над “Героем нашего времени”, Лермонтов не только освободил этот первоначальный замысел от густоты романтических красок, но и пересказал это приключение с иронией по адресу романтических повестей»⁴⁴. Упомянуть об этом захотелось как о знаке настойчивого интереса Лермонтова к поэтической теме Кавказа, воспетого пером Державина и Пушкина; отсюда и разнообразные подходы к теме. Более всего романтических красок как раз в «ранней» «Тамани»⁴⁵.

Времени создания «Тамани» принципиальное значение (именно для понимания жанра лермонтовской книги) придает Э. Г. Герштейн⁴⁶, но занимает иную позицию. Исследовательница сжимает дистанцию между написанием и публикацией «Тамани» (она считает, что повесть написана позже сентября 1839 года), но ее мотивировка неубедительна: «Зрелое мастерство и поэтичность “Тамани” стали предметом восхищения знатоков и любителей с первой же ее публикации в журнале. Вплоть до наших дней она остается образцом совершенной прозы. Трудно себе представить, чтобы этот шедевр был написан раньше “Бэлы”» (с. 10). Думаю, еще труднее представить, что творчество художника идет только линейно по восходящей и вслед за шедевром надо обязательно ждать нового, еще более значительного шедевра. А чем не шедевр «Бэла»?

Версию позднего написания «Тамани» Э. Г. Герштейн подкрепляет таким аргументом. В еженедельнике «Литературные прибавления к “Русскому инвалиду”» «Отечественные записки» поместили программу публикаций на конец 1839 и начало 1840 года. Из лермонтовских произведений здесь указана только повесть «Фаталист». В феврале сверх того была опубликована не значившаяся в программе повесть «Тамань». «Вывод напрашивается сам собой: в сентябре 1839 года она не была еще написана» (с. 11). Однако возможна иная версия: в сентябре 1839 года у Лермонтова еще не было намерения публиковать «Тамань» в составе намечавшейся книги.

Исследовательница настаивает: «Трудно придумать причины, заставившие бы Лермонтова в течение двух лет держать в столе законченную рукопись “Тамани”, если бы этот шедевр был уже создан в конце 1837 года» (с. 20). Но не надо «придумывать» причину; достаточно осмыслить особенности повести.

Тут уместно поставить вопрос: что в «Тамани» предстает главным предметом описания? Выбор из двух: внутренний мир героя-рассказчика – или внешний мир, в который он попал? Ответ подсказан заглавием, единственным в книге географическим. Если бы заглавие подстраивалось под заглавие книги и под складывавшуюся традицию, новелле вся стать была называться «Ундиной»; только она писалась тогда, когда традиции называть повести и новеллы именами активных действующих лиц еще не было; поэт свыкся с первоначальным заглавием и заменять его не захотел.

Есть еще одно чрезвычайно любопытное обстоятельство. Если рассматривать «Тамань» как автономное произведение, здесь все на месте, новелла по праву воспринимается лермонтовским шедевром. Если же смотреть на новеллу сквозь призму книги, куда она встроена, обнаруживается масса противоречий и нестыковок.

Кто здесь рассказчик? Что за вопрос? Новелла включена в Журнал Печорина: это ли не категоричный ответ?

Но Б. М. Эйхенбаум фиксировал: фигура рассказчика не отчетлива – это просто офицер, едущий «по казенной надобности». Кроме того в журнальной публикации есть избыточная с точки зрения характеристики Печорина деталь: рассказчик подает свое любопытство как «вещь, свойственную всем путешествующим и записывающим людям». В окончательном тексте эти приметы из «Тамани» переданы рассказчику повести «Бэла».

Б. Т. Удодов поддерживает мнение, что рассказчик «был первоначально очень близкий автору “странствующий и записывающий офицер”»⁴⁷. Имя Печорина в этой повести не упоминается (допустим, не ему же самому себя рекламировать, а по имени к нему здесь просто некому обращаться). Есть фабульные неувязки. «…Из повести “Княжна Мери” известно, что Печорин сослан на Кавказ за какую-то “историю”… Однако герой “Тамани” не похож на ссыльного, только что едущего из Петербурга. Его сопровождает денщик, “линейный казак”; следовательно, офицер уже служит на Кавказе…» (с. 27).

Еще важнее, что герой психологически не таков, каким явится в других повестях. Умудренный хитросплетениями жизни Печорин не действовал бы так прямолинейно, как рассказчик «Тамани». После приключений первой ночи наутро он пустился в прямой допрос слепого: «Ну-ка, слепой чертенок, – сказал я, взяв его за ухо, – говори, куда ты ночью таскался, с узлом, а?» Результат? «Вдруг мой слепой заплакал, закричал, заохал…» Старуха за него вступилась. Ничего рассказчик не вызнал. А на что он рассчитывал? Что слепой выдаст своих друзей? Зато себя (как дознаватель) рассказчик скомпрометировал и тем самым поставил под удар. Этого ему оказалось мало, но не нулевой, а отрицательный результат дал его новый допрос, на этот раз «ундины»: «“Экая скрытная! а вот я кое-что про тебя узнал”. (Она не изменилась в лице, не пошевельнула губами, как будто не об ней дело.) “Я узнал, что ты вчера ночью ходила на берег”. И тут я очень важно пересказал ей все, что видел, думая смутить ее – нимало! Она захохотала во все горло. “Много видели, да мало знаете, а что знаете, так держите под замочком”. – “А если б я, например, вздумал донести коменданту?” – и тут я сделал очень серьезную, даже строгую мину. Она вдруг прыгнула, запела и скрылась, как птичка, выпугнутая из кустарника. Последние слова мои были вовсе не у места; я тогда не подозревал их важности, но впоследствии имел случай в них раскаяться». «История с “ундиной” и слепым мальчиком осмысливается Печориным и в ироническом плане, причем ирония направлена на самого героя»⁴⁸.

Так примитивно поступает знаток женщин, который в «Княжне Мери» написал: «Нет ничего парадоксальнее женского ума: женщин трудно убедить в чем-нибудь, надо их довести до того, чтоб они убедили себя сами…» Жизнь не раз вынудит Печорина притворяться (перед Грушницким, перед княжной Мери), но всякий раз он хозяин положения. В «Тамани» притворная «очень серьезная, даже строгая мина» ставит рассказчика в комическое положение, до которого главный герой книги в иных повестях не опускается.

Рассказчик поумнел в коротком промежутке между двумя записями в журнале? Нет, весь «базовый» жизненный опыт привезен Печориным из столицы. Ага, значит, в «Тамани» просто вспоминается не то, что нужно, – какой-то взгляд из тех, что в старые годы «самовластно играли… жизнью»? А в «Княжне Мери» при встрече с Верой Печорин рад возвращению в сердце благотворных бурь молодости; это не мешает ему, при смене адресации дум, мыслить хладнокровно.

А. К. Жолковский по поводу сюжетной ситуации «Тамани» пишет: «Здесь, как в капле воды, отражается главная коллизия сюжета, построенного на неправильном “прочтении” героями друг друга. Печорин воспринимает героиню в терминах “донжуанского” кода – как экзотический объект для любовной интриги, а она его в “контрабандистском” коде – как сыщика»⁴⁹.

О несходстве изображения героя в «Тамани» и в «Княжне Мери» писал А. В. Западов: «если офицер в “Тамани” кое в чем сходен с героем “Княжны Мери”, то во многом от него и отличается. Настоящий Печорин вряд ли стал бы вести допрос приморских нищих, грозить донести коменданту, – он сам бы творил свой суд»⁵⁰. Исследователь показывает и другие факты психологической неустойчивости героя: «Печорин уже в Тамани действует как опытный кавказский офицер» (с. 115); «этот сердитый офицер не похож на новичка, едва оперившегося прапорщика» (с. 116); «Таманский Печорин понимает толк в бурке и знает о ней то, что недоступно еще столичному офицеру, лишь направляющемуся в Кавказский корпус» (с. 122). И еще весьма серьезная нестыковка: «Никаких связей “Тамани” с остальными частями произведения не обнаружить ни в журнальном тексте… ни в отдельном издании, где связь показана только местоположением текста в “Журнале Печорина”» (с. 145).

Отметим жанровый аспект выделенной ситуации. Инерция ожидаемой последовательности повествования срабатывает здесь, смягчает разницу изображения героя, зачисляя ее, даже если она замечается, на счет естественного накопления опыта героя. Учтем и втягивающий азарт лермонтовского повествования. Напротив, восприятие произведения как цикла, с признанием высокой автономии компонентов, побуждает присматриваться к диалогу стыков; различие изображения предстает более заметным. А сам акт переноса каких-то деталей из одного какого-то фрагмента в другой свидетельствует о том, что произведение создавалось не последовательно (как роман!), а формировалось из автономных заготовок.

«Тамань», якобы извлеченная из тетрадей Печорина, в составе книги открывает его журнал. Только путешествие в Тамань (с намерением далее плыть морем вдоль кавказского побережья до Геленджика) плохо увязывается с биографией героя. Никак не мотивировано его пребывание на кавказской окраине (совсем не вяжущееся с местами его дальнейшего пребывания). И откуда у героя такой опыт? «Тамань – самый скверный городишко из всех приморских городов России». Он везде побывал?

Зато эта история хорошо проецируется на судьбу реального автора произведения. Лермонтова за стихи на смерть Пушкина отправили в его первую кавказскую ссылку. В дороге поэт простудился, так что кавказскую жизнь начал с лечения в Пятигорске, потом в Кисловодске. Только осенью он отправился в Тамань (дабы оттуда плыть в Геленджик (!): там находился штаб батальона, к которому прикомандировали Лермонтова). В Геленджик Лермонтов так-таки и не поплыл, в Пятигорск возвратился⁵¹. В Тамани с ним приключилась какая-то история, которой художнику хватило на сюжет новеллы⁵². Автобиографизм произведения преувеличивать не будем.

Если бы «Герой нашего времени» задумывался как его история, пусть построенная как ряд фрагментов его биографии (например, так: «роман создавался как цельное произведение, все части которого объединялись стройным и глубоким замыслом»⁵³), в сознании автора жизнь героя должна бы существовать целостно, и тогда не должно было быть нестыковок вроде уже отмеченной, а она не единственная. Вот первое упоминание о Печорине в повествовании Максима Максимыча («Бэла»); это и наше первое знакомство (при последовательном чтении книги) с героем: «Он был такой тоненький, беленький, на нем мундир был такой новенький, что я тотчас догадался, что он на Кавказе у нас недавно. “Вы, верно, – спросил я его, – переведены сюда из России?” – “Точно так, господин штабс-капитан”, – отвечал он». А потом выясняется, что в крепость Печорин переведен не «из России» (центральной России), а из Кисловодска и Пятигорска; позади уже было приключение в Тамани, потом служба в действующем отряде, о чем только бегло упомянуто (ради мотивировки знакомства с Грушницким), лишь после этого Пятигорск и Кисловодск, там произошли (не особенно длительные, но летние) истории с Верой и с княжной Мери; в крепость прибыл из Пятигорска осенью, сопровождая транспорт с провиантом: «беленький» Печорин был бы уже основательно подкопчен кавказским солнышком. Объяснить такое противоречие может предположение: когда писалась «Бэла», журнала Печорина еще не существовало, даже и в замысле.

Подобное предположение высказывал В. В. Набоков: «Маловероятно, чтобы в процессе работы над “Бэлой” Лермонтов уже имел сложившийся замысел “Княжны Мери”. Подробности приезда Печорина в крепость Каменный Брод, сообщаемые Максимом Максимычем в “Бэле”, не вполне совпадают с деталями, упомянутыми самим Печориным в “Княжне Мери”»⁵⁴.

А теперь отдадим должное уже (с помощью исследователей) промелькнувшему у нас факту, что рассказчик в «Тамани» (по первому замыслу) – не просто странствующий по казенной надобности офицер, но и по совместительству профессиональный литератор. Факт сам по себе важный, но его весомость возрастает в свете приводимого Б. М. Эйхенбаумом лермонтовского предисловия к публикации «Фаталиста»: «Предлагаемый здесь рассказ находится в записках Печорина, переданных мне Максимом Максимычем. Не смею надеяться, чтоб все читатели “От<ечественных> записок” помнили оба эти незабвенные для меня имени, и потому считаю нужным напомнить, что Максим Максимыч есть тот добрый штабс-капитан, который рассказал мне историю “Бэлы”, напечатанную в 3-й книжке “От<ечественных> записок”, а Печорин – тот самый молодой человек, который похитил Бэлу. – Передаю этот отрывок из записок Печорина в том виде, в каком он мне достался». Исследователь с полным правом констатирует, что «предисловием к “Фаталисту” Лермонтов отождествил себя с автором “Бэлы” и придал рассказанной там встрече с Максимом Максимычем совершенно документальный, мемуарный характер»⁵⁵.

Но получается, что – по первому замыслу! – историю Бэлы рассказывает не условный анонимный странствующий офицер, а рассказчик автобиографический. Журнальное признание (устраненное в книжном формате) делает этот факт неоспоримым.

Л. Я. Гинзбург неоправданно занижает уровень рассказчика: это «скромный “путешествующий офицер”, который ближе к Ивану Петровичу Белкину, чем, скажем, к образу автора в “Сашке”». «Не свободен от стилистических противоречий и образ “издателя” записок Печорина. Он ведь явно задуман (?) в духе Белкина – как простой человек, человек здравого смысла и ограниченный своим здравым смыслом»⁵⁶.

Первоначальный автобиографизм рассказчика-офицера находит подтверждение как следствие. Мы уже отмечали, что вся история, описанная в «Тамани», хорошо проецируется на судьбу реального автора книги. Будем учитывать, что новелла создавалась как художественное творение, которому вымысел не противопоказан.

Вот теперь можно попробовать объяснить, почему эта повесть была не вдруг опубликована. Будем исходить из того, что «Тамань» написана автономно. Это верно, если иметь в виду то, что получилось, книгу «Герой нашего времени». Но есть основание предположить, что «Таманью» задумывалось начало другого (несостоявшегося) цикла – лермонтовских записок в странствиях по Кавказу. Второй повестью, написанной тем же (автобиографическим) рассказчиком, оказалась «Бэла». Журнальная публикация повести сопровождалась очень любопытным подзаголовком: «…Подзаголовок “Из записок офицера о Кавказе” позволяет предполагать, что не было еще у Лермонтова замысла романа, куда вошла бы “Бэла” как одна из его частей»⁵⁷. А вот и первое, рабочее обозначение первоначально намечавшегося цикла. Записки – любопытное жанровое образование. Вроде бы оно ограничивает материал – установкой на документальность, но компенсирует это ограничение непредсказуемой широтой тематики.

«Бэла» – особенная повесть в составе книги, она в наибольшей степени соответствует своему журнальному подзаголовку; здесь изложение рассказа Максима Максимыча о необыкновенном сослуживце чередуется с непосредственными записками офицера о Кавказе! Композиционно именно записки создают повествовательную канву: они повесть начинают, потом дополняют, общением с рассказчиком заканчивают. (Еще нет исследования, как эмоционально перекликаются между собой эти две, сюжетная и «описательная», линии повествования в повести). Но очень скоро читатель получил полный текст книги. Здесь тон задает ее заглавие. Так и в «Бэле» на первый план вышел герой с фамилией персонажа из незавершенного романа «Княгиня Лиговская», он-то и перетянул одеяло на себя. («Роман начат с характеристики персонажа, который еще не появился в тексте»⁵⁸). Теперь (!) возникла основа нового, «печоринского» цикла. Так что «Тамань» и «Бэла» сначала ожидали подпорки аналогичными очерками из записок офицера о Кавказе, а дождались неожиданного хода, когда пришлось встраиваться в другое произведение, даже со сменой лица рассказчика. Но произошло и такое, когда обнаружилась сюжетная связка. Печорин (в «Княжне Мери») сетует: «судьба как-то всегда приводила меня к развязке чужих драм…» В «Тамани» описывается конкретный эпизод, который стало возможным воспринимать подтверждающим печоринскую закономерность: «зачем было судьбе кинуть меня в мирный круг честных контрабандистов?».

Вот такой зигзаг сделала творческая история произведения. Вначале были написаны две повести из состава записок, намерение дополнить их новыми звеньями цепи привело к изменению замысла. Труднее всего далась возможность включения в состав нового целого «Тамани», которая ранее для другого состава предназначалось. Повесть была опубликована в журнале тогда, когда ей нашлось место в составе печоринского цикла.

Соотношение внешнего (кавказского) мира книги и ее внутреннего (печоринского) мира иначе воспринимает Ю. Айхенвальд: «Вообще, “Герой нашего времени” как художественное произведение больше всего спасает не фигура самого Печорина, в целом далеко не удавшаяся <сказать откровеннее – по-человечески не импонирующая исследователю>, а та обстановка, в которую он помещен, и то человеческое соседство, в котором рисуется его причудливый образ»⁵⁹.

А. Марченко не включила в свою книгу о Лермонтове фрагмент, напечатанный в ее статье, – что писатель присовокупил «к роману о человеке, как все, аналитическому, “малосубъективному”, и свои собственные “Записки” о своем путешествии по Кавказу (“Тамань”, “Фаталист”), задуманные и написанные до того, как возник замысел “Героя…”, – вероятно, надеясь, что никто этого не заметит. Увы, заметили! Правда, уже после смерти романиста. В 1848 году В. Г. Плаксин, бывший учитель юнкера М. Лермонтова, опубликовал в “Северном обозрении” пространную статью, где заявил: “…Какое отношение имеет Печорин в Тамани, к Печорину, похитителю Бэлы? Никакого!”»⁶⁰. Но к похожему заключению приводят и наблюдения над текстом.

Можно уловить, как в первый абзац повести «Бэла» добавляется горькая ирония. У рассказчика из вещей – один чемодан, наполовину набитый путевыми записками: «Большая часть из них, к счастию для вас, потеряна, а чемодан с остальными вещами, к счастию для меня, остался цел». Деталь оказывается полностью автобиографической. Оказались потерянными и записки Лермонтова, но компенсация получилась более чем достойная. Новому, другому замыслу выпала честь стать неотъемлемым звеном русской литературы.

Характер изменений, вносимых в «Тамань» под влиянием перемены ракурса, просматривается. Устраняется автобиографизм рассказчика – странствующего офицера-литератора. Фактически это его аттестация заканчивала «Тамань»: «Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по казенной надобности!..» Повествование отдается Печорину. Равнодушие к чужим бедствиям Печорину передано с полным правом, наименование странствующим по казенной надобности не логично. Первоначально рассказчик «Тамани» был «странствующим и записывающим». Вторая из этих помет сохранилась в журнальном тексте, но затем была исключена. Подлежала бы и передача другому рассказчику помета «странствующий» – этого не сделано, поскольку в итоге этот образ стал служебным и потому непрописанным. «Путешественник, ведущий путевые записки, остается в романе условным персонажем. Его роль в романе вспомогательная: он представляет читателю основных героев романа, набрасывает их портрет и затем передает им слово»⁶¹. Лермонтову становится важным только то, что это «кто-то», не он сам и не главный герой.

Тут интересен диалог знакомящихся попутчиков:

« – А теперь вы?

– Теперь считаюсь в третьем линейном батальоне. А вы, смею спросить?..

Я сказал ему».

Рассказчик «Бэлы» представился Максиму Максимычу; того представление удовлетворило, не воспрепятствовало его откровенности; для читателей в человеческом отношении рассказчик здесь оставлен лицом неизвестным.

Позиция Б. М. Эйхенбаума непоследовательна. Вначале он заявляет решительно, что «едущий “на перекладных из Тифлиса” писатель – вовсе не “странствующий офицер”, как принято его называть в работах о “Герое нашего времени”», поскольку «нет ни одного прямого указания или признака в пользу этого» (с. 330), но следом косвенный, но и веский аргумент у него самого все-таки находится: чтобы «поместить этого литератора на Кавказе и сделать его спутником штабс-капитана… военная профессия была самой простой и правдоподобной для того времени мотивировкой этой второй “необходимости”, между тем как появление на Кавказе штатского литератора и его быстрое сближение с Максимом Максимычем потребовали бы специальной и довольно подробной биографической мотивировки» (с. 331). Это серьезный аргумент. Человеком пишущим персонаж предстает перед читателем; у Максима Максимыча такое знание о попутчике могло бы убавить его словоохотливость. (В конце, сердитый на Печорина, он отдает тетради своему любопытствующему спутнику и на вопрос, может ли тот делать с ними все, что захочет, отвечает: «Хоть в газетах печатайте. Какое мне дело?» – не догадываясь, что именно печатания и хочется им одаренному). Офицерское положение могло перейти к этому персонажу и «по наследству» от первоначального замысла, когда образ рассказчика был автобиографичен (а Лермонтов был и человеком пишущим, и офицером). Так что возражения против традиционного восприятия рассказчика офицером не убедительны.

Выпадая из системы образов, рассказчик-офицер выполняет в книге важную функциональную роль. «В романтической литературе герой, будучи чаще всего alter ego автора, говорит о самом себе. Поэтому на раннем этапе развития реализма, когда автор переставал быть объектом изображения и герой не совпадал с ним, казалось необходимым мотивировать, откуда известна рассказчику судьба героя… В дальнейшем, с укреплением позиций реализма, оправдание знакомства рассказчика с персонажами отпадает…»⁶².

Лиц, каким либо образом обозначенных в книге, можно разделить на две группы: изображаемых (их много) и изображающих. В повествовании различаются формы: изображение героя в поступке и характеристика его в рассказе о нем. Высказывающих свои мнения много, их перечень не нужен. Основных рассказчиков трое: Печорин, Максим Максимыч, оставленный без обозначенного имени странствующий офицер.

И. С. Юхнова в специальной статье «Образ странствующего офицера в романе М. Ю. Лермонтова “Герой нашего времени”» отталкивается от накопленного опыта, дополняя и уточняя его. Вот пример: «Для Дурылина рассказчик не просто офицер, но офицер, сосланный на Кавказ, а если продолжить рассуждения в этом ключе, учесть, что он человек пишущий, то сослан не за дуэль или подобного рода дисциплинарный поступок, а за творчество, из-за убеждений»⁶³. А если «продолжить» в другом «ключе», получается иное: «…рассказчик не интересен как индивидуальность, не обретает плоть как “реальный образ” (вспомним мысль В. Мануйлова), а остается своего рода формулой, условностью» (с. 283). И не уточняется, с кем «остается» исследовательница: с «индивидуальностью» или с «формулой».

Впрочем, И. С. Юхнову более всего привлекает позиция А. А. Аникина, издавшего вторым, дополненным изданием комментарии С. Н. Дурылина с обширными своими толкованиями. А. А. Аникин освоил (не только здесь) такой прием: брать какой-нибудь факт, можно и третьестепенный, и пускать его на крыльях богатой фантазии, не заботясь о правдоподобии. И. С. Юхнова сочувственно цитирует: «Не стремился ли сам Лермонтов именно в рассказчике обозначить и еще одного героя своего времени, и вероятный поворот в своей собственной судьбе, с мечтаниями о грядущей отставке от воинской службы и, стало быть, о каком-то новом поприще? Не в таком ли облике думал возвращаться Лермонтов с Кавказа после ухода со службы?» (с. 284). Первоначальное заглавие книги было «Один из героев нашего времени». Итоговое название подчеркивает монополию героя. С точки зрения А. А. Аникина «странствующий офицер в сфере жизнестроительства победил Печорина, так как он сумел найти зоны взаимодействия с жизнью, не встал на путь разрушения» (с. 284).

Структуру системы образов книги представим иначе. Тех, о ком рассказывают, нет возможности, следовательно – и необходимости рассматривать под одним углом зрения с рассказчиками. Конечно, резкого разграничительного барьера тут нет. Более того, Максим Максимыч и Печорин предстают в обоих положениях. И все-таки роль действующих значительно отличается от роли функциональной, где человеческие прописи не обязательны. То-то И. С. Юхновой, захотевшей написать о странствующем офицере, пришлось в основном опираться не на текст книги, а на домыслы А. А. Аникина.

А как быть с реальным «рассказчиком» – автором книги? Вот точное определение: «Лермонтов, стараясь к наибольшей объективации близкого ему героя, подчеркнуто отделяет его от себя, прежде всего, особой структурой повествования: автор как бы уходит за “кулисы” романа, ставя между собой и героем “посредников”, которым и передоверяет повествование»⁶⁴. Но автор, даже и незримый, обозначает свое присутствие⁶⁵.

Поскольку Печорин и Максим Максимыч предстают и как изображающие, и как изображаемые, на первый план выходит их человеческое своеобразие. Но и функциональная роль записывающего офицера по-своему значительна и подлежит рассмотрению.

При сведении повестей в книгу устраняется намерение Печорина печатать свои записки. Получается: вначале реальный автор, условный автор и герой были сближены (именно на почве писательства), но в итоге в этом они разведены; только, как между магнитными полюсами, между героями возникают силовые линии взаимного притяжения/отталкивания; эти связи существеннее, чем ранее обозначенное сходство.

Попутно можно отметить парадокс. В рукописном варианте из окончания повести «Максим Максимыч» следовало, что журнал Печорина печатается еще при жизни автора-героя (с переменой фамилий), поскольку по тексту (из обращений к читателям) было видно, что записки предназначены к печати. Вместо этого вычеркнутого окончания Лермонтов написал Предисловие к журналу Печорина с сообщением о смерти героя при его возвращении из Персии. Сообщение сопровождается эмоционально шокирующим замечанием: «Это известие меня очень обрадовало: оно давало мне право печатать эти записки, и я воспользовался случаем поставить свое имя под чужим произведением». Но в этой логике Лермонтов удваивает похищение: печатает не только записки героя, но и неизвестно как к нему попавшие записки странствующего офицера. В действительности же реальный автор демонстрирует не алчность, а полное великодушие, переадресовав автору-герою свой (вначале автономно – и без расшифровки «я» рассказчика – написанный) безусловный повествовательный шедевр, каким является повесть «Тамань».

Парадоксальная творческая история «Героя нашего времени» скрывает художественную тайну. Б. В. Томашевский почувствовал «подчиненность образов и сюжетных частей некоторому единству замысла, поверх романической и новеллистической конструкции материала, поверх распределения рассказываемых происшествий. Ощущение такого замысла, непосредственно подчиняющего себе все элементы романа, сопровождается чувством значительности произведения не только в его деталях, но и в его целом… Всё побеждают естественность в развертывании образа центрального героя, незатрудненность и постепенность восприятия. В этом бесспорная оригинальность романической манеры Лермонтова, предопределившей судьбу его прозы в русской литературе»⁶⁶. Это наблюдение исследователя само по себе парадоксально: оно верно по существу – при том, что неверно в мотивировках. У Лермонтова не было «единства замысла». Не было и «естественности в развертывании образа центрального героя» (в «Тамани» и в «Княжне Мери» Печорин предстает заметно разным). А ощущение единства книги есть – вопреки активно противодействующим факторам! Оно возникает действительно как будто «поверх» всего! В этом и состоит художественная тайна лермонтовского мастерства. Остается только сдержанно предположить, что повести (новеллы) написаны плотно, у них не один, а несколько стыковочных узлов; когда не подходит планируемый, ему находится достойная замена. Общая конструкция оказывается прочной при всех обстоятельствах!

При виде такой причудливо складывающейся мозаики должно было бы окончательно пропадать желание именовать произведение романом. Но еще господствует иной подход. С опорой на редакционное примечание при публикации «Фаталиста» В. А. Кошелев пишет: «Как видим, книга изначально замышлялась как “собрание повестей”»⁶⁷. Сложилось так – да; но такой замысел не предшествовал началу работы, а возник в ее процессе. (При этом «собрание повестей» тем более не логично именовать романом).

Нам, если примем как теоретически вполне обоснованное жанровое обозначение цикл/книга, интересно так и сяк покрутить то, что получилось в итоге.

У нас уже проскользнул вопрос, кого считать автором двух предисловий. Разберемся в этом поподробней. Л. Магаротто полагает, что предисловие к книге написано автором, а к журналу – повествователем, но в действительности происходит «смешение» их ролей⁶⁸. Тут верно замечено, что формальное и фактическое не вполне совпадают. Предисловие к журналу Печорина приписано публикатору записок, т. е. офицеру-рассказчику; оно и представляет собой комментарии к этим запискам. Фактические комментарии, завершающие историю печоринских записок, начатую в повести «Максим Максимыч», восходят к рукописному окончанию этой повести. Это соответствует личному опыту странствующего офицера, записавшего рассказ Максима Максимыча о Бэле и засвидетельствовавшего последнюю встречу штабс-капитана и героя его воспоминаний. Тут атрибуция напрашивается. Вместе с тем в предисловии встречаются оценки, которые жалко отдавать неведомому рассказчику, поскольку они напрямую хорошо поясняют Лермонтова. Взять такое суждение: «История души человеческой, хотя бы самой мелкой души, едва ли не любопытнее и не полезнее истории целого народа…» И концовка: «Может быть, некоторые читатели захотят узнать мое мнение о характере Печорина? – Мой ответ – заглавие этой книги. “Да это злая ирония!” – скажут они. – Не знаю».

Тут остановимся, размыслим. В книге Л. Шестова «Достоевский и Ницше. (Философия трагедии)» есть обобщение на уровне откровения: художники «ничему нас не “учат”. Нет большего заблуждения, чем распространенное в русской публике мнение, что писатель существует для читателя. Наоборот – читатель существует для писателя… Они сами ищут света, они не верят себе, что то, что им кажется светом, есть точно свет, а не обманчивый блуждающий огонек или, хуже того, галлюцинация их расстроенного воображения. Они зовут к себе читателя как свидетеля, они от него хотят получить право думать по-своему, надеяться – право существовать»⁶⁹. Будем руководствоваться такой констатацией – поймем, почему Предисловие к Журналу Печорина кончается странным признанием «Не знаю». И будем чураться односторонних оценок изображаемых явлений…

Странное признание писателя удачно поясняет Т. К. Черная: «Роман Лермонтова – это не “знание” вообще, это эксперимент, метод проб и ошибок при отсутствии четкой научной методики или теологического убеждения как у героя, так и у автора. Это означает, однако, что Лермонтов не знает, чего он хочет. У него есть чрезвычайно отчетливая цель, задача и художественный предмет – человеческая личность, понимаемая однако не только как единица мироздания, но и как его центр и его сознание»⁷⁰.

Предисловие к книге написано ко второму ее изданию. Оно открывало вторую часть книги. Формально его мог написать публикатор книги. Предисловие, полагает он, «или служит объяснением цели сочинения, или оправданием и ответом на критики»: то и другое далее реализуется. Но здесь более четко обозначен «автор этой книги». «Автор» чего странствующий офицер? Путевых вкраплений в повести «Бэла» и всей повести «Максим Максимыч». Остальное он пересказывает или присваивает (правда, в открытую). Давайте рассудим иначе. В «Герое нашего времени» много (трое) рассказчиков, но автор один – Михаил Юрьевич Лермонтов. В предисловии к книге он об этом проговаривается (автору «просто было весело рисовать современного человека, каким он его понимает и, к его и вашему несчастью, слишком часто встречал». А это говорит уже не публикатор чужих записок, а сочинитель и этих записок, и всего остального. Противоречия не было бы, если б странствующий офицер был лицом автобиографическим; добавление предисловия привело к возврату положения, которое в книге было уже устранено. Форму повествования учитывать надо, но опорные мысли предисловия к книге справедливее отдать напрямую реальному автору.

Журнал Печорина включает три компонента. Два из них, «Тамань» и «Фаталист», – это фактически десятистраничные новеллы с целостными, завершенными сюжетами («Фаталист» на страничку объемнее, причем именно страничка оказывается лишней для сюжета, зато дает связку этой повести с «Бэлой»); повестями они именуются исключительно ради унификации обозначения компонентов (а еще разве что в тон тоже весьма несложным по сюжету и небольшим по объему «Повестям Белкина» и повестям «Вечеров на хуторе близ Диканьки»). Третий компонент, «Княжна Мери», в построении весьма своеобразен: это датированные записи дневника. Целевая установка новелл просматривается: происходят какие-то заслуживающие внимания события – они как примечательные и описываются. Целевую установку в дневнике предполагать трудно, поскольку автору записей невозможно предугадать предстоящее. Но – не будем наивными: перед нами не натуральный дневник, а художественное произведение в форме дневника: вот уж писатель-то знает, чем он начнет и чем кончит. Что-то может меняться в процессе работы, но в итоговом тексте линии прочерчиваются ясно. И мы видим: в калейдоскопе записей вырисовывается событие; оно посложнее и объемнее, чем события в новеллах, но столь же определенное, с завязкой и развязкой. Это любовная история – финальный отрезок любви Печорина к Вере. По охвату изображения жизни это уж точно повесть. Любовь героев тайная, ей требуется и находится прикрытие в виде игры – ухаживания за княжной Мери; фиктивная героиня объявлена заглавной. Калейдоскоп записей выполнил свою задачу – обрисовал всех в меру их значимости – и закончился обширной недатированной эпилоговой записью. Но получается, что «Княжна Мери» – это «Герой нашего времени» в миниатюре: аналогично построение, когда накапливаемые штрихи, имеющие свое автономное значение и оформленные как целостные поденные записи (некоторые весьма значительны по объему), сливаются в общую мозаичную панораму.

«Герой нашего времени» – не слишком объемное произведение; Э. Г. Герштейн прямо называет его маленькой книгой, «объемом всего в семь печатных листов»⁷¹. Но Лермонтов разделил его на две части: это для чего? Для К. Н. Ломунова нет ответа на другой вопрос: «когда» автору пришла мысль делить произведение на части; а для чего – исследователю ясно: писатель собрал «в первой то, что рассказывают о главном герое другие действующие лица, а во второй – то, что думает, говорит и делает он сам»⁷². Но в таком виде части оказываются очень уж непропорциональными по объему. Не по этой ли причине Лермонтов первый фрагмент журнала («Тамань») перенес в первую часть? Зато вторая часть обозначена не очень красиво: «Окончание журнала Печорина». К тому же и балансировка частей проведена не последовательно: вторая часть объемом все равно превышает первую вдвое.

Но вот вглядываемся в то, что получилось, – и оказывается, что в авторском построении можно обнаружить смысл. Ну, поровну по объему части произведения не делятся, тут просто пришлось бы резать по живому. Зато гипотезе, что основанием деления на части может выступать проблема авторства, находится косвенное подтверждение. Этому не препятствует факт, что в угоду пропорциональности частей пришлось врубаться в журнал как целое. Примем во внимание, что авторство «Тамани» вначале принадлежало не Печорину; если мотивировка закрыта для читателей, то она была ясна (и что-то значила) для писателя. Что касается балансировки частей, то, при отсутствии аптекарской точности, идет апелляция к иным соображениям: первая часть уступает второй объемом (числом страниц), зато превосходит ее количеством фрагментов; включение содержания (понятие «оглавление» было бы неуместным) с соотношением три против двух – это все-таки шаг к уравниванию частей.

Полного уравнивания частей не достигнуто. Не достигнуто автором – на помощь приходит исследователь: «В читательском восприятии роман четко разграничивается на две части. Одна представляет собою… объективное повествование о Печорине в записках странствующего офицера <“Бэла”, “Максим Максимыч”, “Предисловие” к “Журналу Печорина”>; другая – субъективно-исповедальное самораскрытие героя в его “Журнале” <“Тамань”, “Княжна Мери”, “Фаталист”>. Таким образом, в каждой половине оказывается по три своеобразных “главы”»⁷³. В математике три равно трем, спорить не будем. Но одностраничное предисловие уравнять с самостоятельной повестью, все именуя «главами» (о, «своеобразными»!) – это уж слишком натянуто.

Лермонтову полное уравнивание частей и не нужно; формальному подходу противопоказано торжествовать над содержательным, а вторая часть – в этом плане – значительнее первой: «исповедь, преданная гласности после смерти автора», «становится неопровержимым и беспощадным в своей правдивости документом, которому не сопутствуют никакие соображения “пользы”, утилитарности»⁷⁴.

Можно принять во внимание мотивировку деления книги на две части, к которой пришел Д. Е. Тамарченко: «“Двучленность” лермонтовского романа… неразрывно связана с его содержанием: первая его часть имеет своей главной целью создать картину времени, героем которого был Печорин; вторая – представляет преимущественно “историю души” его»⁷⁵. Через посредство изображения героя сходную мысль проводит В. В. Виноградов: «Образ Печорина рисуется в двух планах: с точки зрения постороннего наблюдения и в плане внутреннего его саморазвития. Отсюда две части романа, каждая из которых обладает некоторым внутренним единством, но которые органически связаны друг с другом отношениями семантического параллелизма, не всегда прямого, в иных случаях даже контрастного»⁷⁶.

И. А. Зайцева от называния приема идет к осмыслению художественной роли этого приема: «Роман Лермонтова – роман с двумя историями, историей внутренней жизни и историей жизни внешней. Эта двойственность – открытие. Сопоставляя внешнюю и внутреннюю жизнь, Лермонтов доказывает, что поступок не всегда позволяет создать правильное представление о человеке. Чтобы понять его совершенно, от внешнего нужно идти к внутреннему, от поступка – к объяснению его мотива, от того, что предстает взору окружающих, – к тайному, скрытому в глубине души…»⁷⁷. Самый прием может наполняться психологическим содержанием, давая представление о том, кто им пользуется.

Исследовательница приводит концовку «Тамани»: «Слава богу, поутру явилась возможность ехать, и я оставил Тамань. Что сталось с старухой и с бедным слепым – не знаю. Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще с подорожной по казенной надобности!..» Истолкование фрагмента замечательно: «Какая-то горькая, жгучая досада остро чувствующего, ранимого человека, который пытается себя самого убедить в собственном равнодушии, – вот, по-видимому, то чувство, которое непосредственно не изображено Лермонтовым, но о котором позволяют догадаться некоторые мелкие детали: поспешная раздражительность тона, заставляющая за поверхностными фразами видеть гораздо более глубокое отношение к людям и событиям, несоответствие утверждения Печорина о равнодушии его к радостям и бедствиям человеческим явному состраданию к слепому (“бедный слепой”)» (с. 53).

Мы на пороге нового взгляда на лермонтовское творение. Но прежде надо подтвердить, что цикл вполне можно понимать не как невзрачное, смущающее, а как суверенное зрелое вторичное жанровое образование.

Было слово, стал термин

Для решения проблемы надобно разобраться с понятием цикл. Активный исследователь цикла И. В. Фоменко фиксирует: «Циклизация искони присуща литературе, особенно когда речь идет о малых формах: одно стихотворение или рассказ не так уж представительны, чтобы без особого на то повода заслужить право быть изданными отдельной книгой. Вот почему стихи, рассказы, сказки (добавлю: и повести. – Ю. Н.) объединяются, как правило, в сборники. Внутри сборника они группируются определенным образом. Принципы этой группировки и есть варианты циклизации»⁷⁸.

Самое главное: отношение к циклизации менялось. «Поэтика классицизма была, в сущности, следствием его этики: абсолютный характер внеличностных отношений определял внимание не к переживаниям и нравственным подвигам человека как индивидуальности, но к стабильным внеличностным поискам характеристики мира. Поэтому строгой иерархии ценностей соответствовали и строгая иерархия жанров, и жесткость жанрово-тематических канонов…»⁷⁹. «В XIX в. … циклизация становится потенциально вариативной» (с. 3), само понятие «цикл» тяготеет быть синонимом понятий «род», «группа», «круг» произведений.

Этапным понимание цикла стало на рубеже XIX–XX веков, когда «цикл» и «книга стихов» самими авторами-поэтами были осознаны как особые жанровые образования. Теперь это не способ объединения ранее написанных малого объема произведений при публикации, группа малых произведений становится объединенной уже на стадии замысла. Сложилось такое представление: «…в узком, терминологическом, значении словом цикл обозначается жанровое образование, главный структурный признак которого – особые отношения между стихотворением и контекстом, позволяющие воплотить в системе сознательно организованных стихотворений сложную систему взглядов, целостность личности и/или мира» (с. 3).

Отношение между стихотворением и контекстом есть аналог между элементом и системой; цикл/книга стали рассматриваться как принципиальная возможность воплощения сложной системы авторского мировосприятия, а отсюда следовало, что, во-первых, концептуальность есть основа жанрового содержания цикла/книги и, во-вторых, любые цикл/книга могут быть рассмотрены как “материализованный этап” духовной эволюции поэта» (с. 85–86). Способствует тому и родовая основа лирики. «…Лаконизм и “однонаправленность” стихотворения, воплощающего одно мгновение, одно чувство, – его специфическая родовая черта. И ни одно стихотворение, как бы важно оно ни было, какое бы значение ни придавалось ему, не может воплотить систему авторских взглядов, т. е. концепцию. Эту исключительную для лирики возможность и дает циклизация. В циклах и особенно книгах стихов внежанровые и разножанровые стихотворения, объединяясь и взаимодействуя, создают сложные дополнительные оттенки смысла. В полижанровой структуре целостности каждое стихотворение, сохраняя свою самостоятельность и одновременно называясь элементом “большой структуры” цикла/книги, обогащает своим видовым/жанровым содержанием весь ансамбль. Оно как бы “распространяет” свои индивидуальные видовые/жанровые признаки на весь контекст. Поэтому цикл представляет собой вторичное жанровое образование по отношению к первичности жанрово-видовых признаков отдельного стихотворения» (с. 19).

Исследователь рассматривает цикл/книгу как особое жанровое образование на материале прежде всего поэзии. Для этого существует много оснований. Учитывать специфику поэтических и прозаических циклов, разумеется, необходимо, но специфика не отменяет сходства между ними: «…Циклизация – явление равно характерное и для лирики, и для эпоса» (с. 109). Анализируя свойства циклов, И. В. Фоменко не пренебрегает возможностью использовать опыт прозаиков: «В “Повестях Белкина” А. С. Пушкина диалогическая ситуация рождается тем, что автор “раздает” свое слово героям, выстраивая иерархию диалогических отношений. Диалог “внутри” каждой повести воплощает замкнутый и самодостаточный мир рассказчика. Собранные вместе Иваном Петровичем Белкиным повести вступили между собой в диалог, который стал основой целостного мира мнимого автора. Теперь каждая повесть оказывается лишь гранью нового многогранного мира. Таинственный издатель, вступая в диалог с мнимым автором, оценивает его мир как мир другого по отношению к своему. Возникает сложная система диалогов: внутренние диалогичные самодостаточные миры рассказчиков – диалог этих миров как основа самодостаточности мира мнимого автора – диалог издателя с мнимым автором как оценка мира другого. Наконец, за всем перечисленным стоит подлинный автор, который отдал свое слово другим, не оставив себе в первом издании даже имени. Но именно он, подлинный автор, А. С. Пушкин, стоит над всеми (рассказчиками, мнимым автором, издателем), оценивая общую картину мира во всей полноте. М. М. Бахтин назвал это вненаходимостью автора: мир авторского я реализуется в совокупном диалоге миров других»⁸⁰.

И. В. Фоменко показывает, что можно с успехом опираться на мысли Толстого о роли «лабиринта сцеплений»: «понимать, что отношения стихотворений в цикле/книге – это “лирический вариант” “сцепления мыслей”, значит согласиться, что даже скурпулезнейший анализ и добросовестнейшее последовательнейшее описание отдельных стихотворений не дадут ответа на вопрос об идейно-художественном своеобразии цикла/книги как целостности, где так важны те “дополнительные смыслы”, что определяется взаимодействием непосредственно воплощенного в отдельных стихотворениях. Характер связей, важный вообще для художественного текста, приобретает в цикле особое значение…»⁸¹.

Поскольку цикл – широкое литературное явление, у него есть не только особенные приметы, но и свойства, общие с другими литературными явлениями, соответственно сходство между произведениями может возникать отнюдь не только на жанровом уровне; об этом лучше говорить отдельно. «Универсальных свойств у авторского высказывания (или текста, или эстетического объекта. – Ю. Н.) не так уж много: единство, целостность, диалогичность»⁸². Я бы еще прибавил: исключительная роль художественной детали.

Диалогичность, как видим, универсальное свойство литературы, потому что диалогично слово уже по природе своей, да и сам акт говорения. «Диалогические отношения нельзя рассматривать как особенность или специфическую черту литературного текста, потому что они определяют саму сущность человеческого бытия. Они заложены в мироощущении человека, его реакции на окружающую действительность» (с. 82–83). Но в цикле на диалогичность особый упор: «…Именно взаимодействие (а не присутствие) элементов становится одним из механизмов смыслопорождения» (с. 72).

Сама диалогичность бывает разной. «Ответ на вопрос, поставленный в одной главе романа, тоже можно получить в другой главе, но это две части одного и того же высказывания. В ансамбле рассказов… диалогические (системные) отношения рождаются между двумя самодостаточными законченными высказываниями» (с. 132). «…Каждый текст, входящий в цикл, оставаясь относительно самостоятельным, одновременно является и элементом структуры целого» (с. 141). «В эпосе и драме концептуальность есть признак и каждого отдельного произведения, входящего в цикл, а потому концептуальность целого рождается из соотнесенности “частных концепций”»⁸³.

Какая сила заставляет самодостаточные произведения соединяться в единое целое? «Среди множества потенциально возможных циклообразующих связей можно с достаточной степенью достоверности выделить несколько универсальных, т. е. таких, без которых не может осуществиться ни один цикл: заглавие, композиционное строение… пространственно-временные отношения»⁸⁴. В этом перечне я опустил параметры, важные для лирики; для циклов в прозаическом эпосе сюда взамен следует добавить систему образов.

И, может быть, самое важное: «…Содержание цикла в равной мере формируется и “содержанием” отдельных стихотворений, и теми “дополнительными смыслами”, что рождаются взаимодействием непосредственно воплощенного, т. е. системой циклообразующих связей»⁸⁵. Цикл и книга стихов (и не только стихов) – «это не просто сумма стихотворений, но особое жанровое образование, существующее по собственным законам. …содержание цикла/книги не сводится к сумме содержаний отдельных стихотворений, но формируется их взаимодействием» (с. 68). Пожалуй, именно это приращение смысла за счет внимания к диалогическим отношениям между частями цикла наиболее продуктивно в этом жанровом образовании. Но даже это еще не всё! Внимание к обозначенному аспекту создает инерцию, которая втягивает в орбиту сопоставлений более широкий круг элементов. Здесь я приведу пример из «доциклических штудий»: их способен и без побудительного толчка усматривать тренированный глаз; то ли будет, когда прием войдет в обыкновение! Пишет В. В. Набоков: Лермонтов «постарался отделить себя от своего героя, однако для читателя с повышенной восприимчивостью щемящий лиризм и очарование этой книги в значительной мере заключается в том, что трагическая судьба самого Лермонтова каким-то образом проецируется на судьбу Печорина, точно так же, как сон в долине Дагестана зазвучит с особой пронзительностью, когда читатель вдруг поймет, что сон поэта сбылся»⁸⁶.

Но, фиксирует исследователь, «филология не заметила нового явления. “Цикл”, “циклизация” вошли в литературный, но не литературоведческий обиход»⁸⁷. Академическая наука на жанровое понимание цикла вышла только еще полвека спустя, как раз прочувствовав, что творчество поэтов «серебряного века» невозможно понять без осознания того смысла, который они вкладывали в построение своих книг.

Нет сетований, что когда-то вблизи середины XIX века к лермонтовскому творению присоединили подвернувшееся под руку жанровое обозначение «роман». Альтернативы не нашлось, слово «цикл» в языке бытовало, но внятного терминологического значения не имело. К тому же именно в это время понятие «цикл» оказалось наиболее размытым. Но даже позже опыт поэтов «серебряного века» теоретически был обобщен не сразу.

Казалось бы, когда теоретические наработки все-таки появились, они должны бы быть использованы для углубления наших представлений о некоторых явлениях истории литературы. «Герой нашего времени»? Это же типичный цикл! От поэтических циклов авторов «серебряного века» тут лишь одно серьезное отличие: те начинали с замысла – у Лермонтова цикл получился в процессе работы; то, что стало осознанным, у Лермонтова было интуитивным. Все остальное совпадает! Но – ниша оказалась занятой, определение утвердилось: роман… А ведь повести, составившие книгу, остаются повестями. Как, соединенные вместе, они дают новое – а между тем обиходное и теоретически четко обоснованное – понятие («роман»!)? Такой естественный вопрос никакого объяснения не находит, у исследователей самый вопрос не возникает. Повести уподобляются главам? Подобная невнятица терминологии, логичная как следствие, проникает на страницы исследований. Но формальная логика – плохой аргумент в методологическом споре.

Отдадим должное нескольким поколениям исследователей, именовавших творение Лермонтова романом: они стремились подчеркнуть целостность этого произведения. Все аргументы подобного рода сохраняют свою силу! Они не отвергаются, а вбираются новой концепцией. Долгое время циклизация воспринималась только композиционным приемом. Она способна на большее. Современная наука осознала цикл/книгу как вторичные жанровые образования. Понятия «роман» и «цикл» становятся смежными теоретическими понятиями. Но если так, на эти понятия можно и должно опираться!

Возьмем такую трактовку: «“Герой нашего времени” был принципиально новой формой романа, и не только в русской литературе»⁸⁸. Вроде бы утверждение вполне четкое. Но, чтобы выразить свое к нему отношение, нужно иметь представление о типической форме романа (и возникнет неразрешимый спор, какое произведение, при разнообразии форм романа, может служить эталоном). Далее надо будет исчислить отличительные свойства книги Лермонтова, новаторские находки художника – и где гарантии, что мнения исследователей совпадут?

«Цикл» лучше объясняет лермонтовское творение. Тут корректнее отношение к терминологии: если речь идет о повестях в точном значении понятия («Бэла» и «Княжна Мери») и даже в расширительном значении (три другие компонента книги) – все равно идет отсылка к теоретическому канону. Опасения, что будет дробиться впечатление, не должно быть: восприятие цикла непременно предполагает изучение диалогических связей его компонентов; анализ внутренних диалогов как раз из факультативной сферы передвигается в сферу обязательного.

И происходит вот что. Я беру, к примеру, оценки «Героя нашего времени» у Б. Т. Удодова (опуская его жанровое определение): «Социально-психологическая направленность сочетается… с глубинной нравственно-философской проблематикой; беспощадный, доходящий до корней самоанализ героя – с острой, почти авантюрной сюжетностью и занимательностью повествования; очерковость отдельных описаний и зарисовок сменяется… новеллистической стремительностью и неожиданными поворотами в развитии событий, философские размышления – необычными, подчас смертельными экспериментами героя; его любовные, светские и иные похождения оборачиваются трагедией несостоявшейся в полной мере судьбы незаурядного человека, рожденного для “назначения высокого”» (с. 40). Я адресую эти размышления, как делает исследователь, «роману» – и ничего не получается: нет романа-то, размышления провисают, абстрагируются. Я адресую их же тому, что реально существует, – книге Лермонтова. Другое дело! Там есть целое – сама книга. Но и вся конкретика (самоанализ, очерковость, эксперименты, похождения, трагедия) укладывается в свои микроформы и обретает предметность!

Следует отметить, что образование циклов как вторичных жанровых сущностей ничуть не приводит к их монополии: сборники как существовали, так и существуют и будут существовать, поскольку книжки предполагают некоторый объем. Циклы и сборники не конфликтуют, у них свои структуры.

Для применения к изучению «Героя нашего времени» жанровой теории цикла, пожалуй, не будет лишним и такое уточнение. Поскольку емкость повести несопоставима (по определению) с емкостью стихотворения, возникает разница уровней сопоставления. Для лирических циклов характерны отношения стихотворение – цикл – книга. Видимо, повесть сама по себе, в силу свое емкости, уже сопоставима с циклом, но в полную меру остается соотношение повести (первичные циклы) – книга.

Невзирая на чудовищные противоречия, представление о «Герое нашего времени» как о романе пока остается монопольным. Вот на это ныне приходится посетовать.

Так что на вопрос: каков же жанр «Героя нашего времени»? – ответ будет необычный. Это книга. Состоящая из повестей.

Цикл по всем параметрам

Достойна удивления проницательность еще совсем молодого писателя. Да, у Лермонтова была уже проба работы над большими повествовательными формами – романами «Вадим» и «Княгиня Лиговская», но оба романа остались неоконченными. А тут он обратил внимание на новую форму: циклообразование еще только складывалось в русской литературе. Пушкин опубликовал всего-навсего один поэтический цикл – «Подражания Корану». Он уже создал, но не успел опубликовать второй – так называемый каменноостровский цикл (осознание этих стихотворений как цикла произошло много лет спустя). В лермонтовское время отчетливее пошло образование циклов в прозе: это пушкинские «Повести Белкина», а следом «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя и «Пестрые сказки» Одоевского (везде циклы цементировались образами вымышленных рассказчиков).

Лермонтов творчески подхватывает новую инициативу. Он концентрирует повествование на одном герое (самом значительном для эпохи!), зато увеличивает число рассказчиков, показывая героя с разных сторон. Укрупняется его масштаб: не шутка – герой нашего времени! Эксперимент увенчан безусловной удачей.

Тут хочется отметить парадокс. Вл. С. Соловьев видел в Лермонтове «прямого родоначальника того духовного настроения и того направления чувств и мыслей, а отчасти и действий, которые для краткости можно назвать “ницшеанством”…», прибегнув и к обобщению: «Как черты зародыша понятны только тому определившемуся и развитому виду, какой он получил в организме взрослом, так и окончательное значение тех главных порывов, которые владели поэзией Лермонтова, – отчасти еще в смешанном состоянии с иными формами – стало для нас вполне прозрачным с тех пор, как они приняли в уме Ницше отчетливо раздельный образ»⁸⁹. Вроде бы возможно видеть и аналогию в жанровых поисках. На деле перед нами явление совершенно иного рода. «Герой нашего времени» – ничуть не «зародыш», а сразу непревзойденный шедевр. Циклы повестей создавались и в современной Лермонтову, и в последующей литературе (ближайшее – «Записки охотника» Тургенева). Но не было достигнуто единства книги как цикла; то-то и остается в ходу определение «роман». Аналогия с размышлениями Вл. С. Соловьева тут в другом: понадобилось ждать взлета поэзии и его теоретического осмысления, откинуть устаревшие предубеждения относительно цикла, чтобы по достоинству оценить новаторство Лермонтова. И еще далек путь, чтобы такое понимание вошло в массовое сознание…

«Герой нашего времени» соответствует представлению о цикле по всем параметрам.

Заглавие? Весьма емким воспринимает заглавие книги А. Э. Еремеев. Исследователь пользуется традиционным определением жанра (роман), но все сказанное больше соответствует циклическому построению книги. Уже название, полагает исследователь, «говорит о сложности жанрового образования»: «Название “Герой нашего времени” сводит разные жанровые тенденции: стремление к углублению во внутренний мир героя в его специфическом романном (?) ракурсе и установку на охват самого процесса бытия, характерную для повести. Обобщенно неопределенный тон заглавия является панорамной дистанцией автора – творца художественного целого. Название несет в себе ту необходимую меру отчужденности от конкретных событий и личностей, которая обеспечивает художественное единство и известную объективность авторского взгляда. Если говорить о временной установке названия, то оно звучит предельно объективно, как бы завершая и отодвигая в прошлое жизнь Печорина, представшую в свете трезвого знания автора, лишь из документально фактического интереса позволившего себе обращение к этим вехам вчерашнего духовного развития героя, к которым он непричастен; они ему чужие, и интерес его носит отстраненный характер»⁹⁰.

Встретится попадание в самое яблочко. «Уже само заглавие сообщает: образ центрального персонажа неразрывно связан с определенной эпохой, это герой своего времени»⁹¹.

Выразительно пишет об этом С. И. Кормилов: «“Время”, или в начальном варианте “век”, – одно из двух ключевых слов в заглавии первого русского социально-психологического и философского романа в прозе. Ясно, что это именно “наше” для Лермонтова и не наше, тогдашнее время для других времен, что это не время даже, а безвременье, что речь идет об определенном социально-историческом состоянии»⁹².

Известен рукописный вариант названия – «Один из героев нашего века»⁹³. Это вариант рассеивающий, а не концентрирующий внимание читателя. Тут намек, что Печорин – не один, кто воспринимается героем такого уровня, были и другие. Кто такие? Сколько их? Гадать не будем; это были бы наши, не авторские соображения (вдруг бы да и угадали; только как подтвердить, что угадали…). Было время, когда намеки автора расшифровывались уверенно и однозначно. К. Н. Ломунов полагает, что Лермонтов отказался от первоначального названия «скорее всего потому, чтобы в нем не чересчур прозрачно намекалось на подлинных героев времени – декабристов»⁹⁴. Но Печорин – герой другого времени: «Лермонтовский роман – произведение, рожденное последекабрьской эпохой… Это были годы реакции, политического гнета… Можно сказать, что вся энергия, накопившаяся в русском обществе и потенциально способная перейти в действие, была переключена в сферу интеллектуальной жизни»⁹⁵. Я уже пробовал (и отводил как неудачный) возможный вариант названия с акцентом на жанр – «Повести о герое нашего времени»). Это филологически грамотный вариант, который отменил бы нелепое здесь обозначение «роман», но он тоже не способствует восприятию книги как целостного произведения: сборник повестей – совсем не обязательно цикл (как термин это слово в ту пору еще не набрало вес). Авторское, окончательное (и что важно – единое) название центростремительно, оно в полной мере выполняет связующую циклообразующую роль: составившие книгу повести не теряют законченности и относительной самостоятельности, но они выполняют и общую задачу, каждая вносит свою лепту в изображение героя времени.

«В “Герое нашего времени” конфликт расшифрован. Здесь уже не демон в качестве символа протестующей личности, но сама личность в условиях русской действительности николаевской поры»⁹⁶.

«Штучное» обозначение героя тоже содержательно. Понятно, что не все были таковыми, да и в книге Лермонтова представлено разнообразие типов; монаршей волей в ранг героя времени был бы возведен другой персонаж. Поскольку мы отметили важную идейную нагрузку заглавия книги, то не лишним будет добавить: отчетлива тенденция называть повести именами кого-то из персонажей (с тем, чтобы оставить указание на главного героя в скрепляющем заглавии книги). Исключение из правила одно: «Тамань» – единственная повесть цикла с топонимическим названием (уместным в составе записок о Кавказе). И чем-то этот рудимент первоначального замысла был дорог писателю; от унификации первоначального названия Лермонтов отказался.

Возможно и такое пояснение. В. Ш. Кривонос замечает, что именно в «Тамани» «пространство определяет и мотивирует сюжетные ходы; события с самого начала повествования порождены здесь пространством»⁹⁷. Это действительно так. После своеобразного вступления – прохода по ночному городку, запомнившегося только грязью и заборами – действие происходит исключительно в одиноком домике и возле него на обрывистом берегу моря.

В словах – обилие смысла: «не чисто» – и не убрано, и доступно «нечистой силе».

«Парадокс печоринского поведения в том, что он, привычно экспериментируя над другими, в то же время позволяет пространству, привязавшему сюжет к себе, ставить эксперименты над собой… Именно случай соединяет события в единую цепь» (с. 43).

Лермонтовское название книги укрупняет фигуру героя. Печорин воспринимается главным героем своего времени. Что наиболее существенно для этого времени? «…Лермонтов живет в эпоху разобщенности, наступившей после поражения восстания на Сенатской площади»⁹⁸. «…На ближайшее время индивидуалистический протест оказался единственно возможным ответом на нестерпимую действительность»⁹⁹. На какой-то срок сложившееся общенациональное единение России в Отечественной войне 1812 года распалось. Контрастно время – контрастны люди, что подчеркивают лермонтовские строки:

– Да, были люди в наше время,

Не то, что нынешнее племя,

Богатыри – не вы!

Природа не обделила Печорина способностями, но они не востребованы, а потому отмирают неразвитыми. Даже драматичнее: лучшее вытесняется и заменяется худшим, устремления уступают место страстям. В самом именовании Печорина героем времени отчетлив оттенок горькой иронии, что подчеркнуто в предисловии: «это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии». Но именно такой герой – лакмусовая бумажка для понимания того времени.

С. А. Андреевский иронично излагает наиболее устойчивую трактовку, что «слезы тяжкой обиды» в поэзии Лермонтова объясняются тем, «что не было еще времен, в которые все заветное, чем наиболее дорожили русские люди, с такой бесцеремонностью приносилось бы в жертву идее холодного, бездушного формализма, как это было в эпоху Лермонтова…»¹⁰⁰. Но опровергается такой подход наивно: «Точно и в самом деле после николаевской эпохи, в период реформ, Лермонтов чувствовал бы себя как рыба в воде! Точно после освобождения крестьян, и особенности в шестидесятые годы, открылась действительная возможность “вечно любить” одну и ту же женщину? Или совсем искоренилась “лесть врагов и клевета друзей”? Или “сладкий недуг страстей” превратился в бесконечное блаженство, не “исчезающее при слове рассудка”?.. Ни в какую эпоху не получил бы он ответов на эти вопросы» (с. 298–299). Умозрительно-то легко передвигать художника из эпохи в эпоху, но опрометчиво предписывать ему то или иное поведение. Не надо путать индивидуальное и типическое: в любую эпоху чего только не встретишь! Но что-то доминирует, и именно это «что-то» маркирует эпоху.

Тут закономерно возникает вопрос: описываемое время уникально? Соответственно, поясняющий его герой – музейный экспонат?

История движется не по кругу, но по спирали; тождественные повторы исключены, но аналогичные ситуации неизбежны. Соответственно тип Печорина не музейный экспонат николаевской эпохи, он дублируется, когда распадается связь времен. Двадцатый век после окончания первой мировой войны ознаменовался на Западе понятием «потерянное поколение». Двадцать первый век Россия начинает в полосе переходного времени, когда недавние ценности осмеяны и разрушены, а новые (за исключением агрессивных) складываются весьма робко и неотчетливо. Время весьма способствует появлению новых Печориных.

Еще хочется отметить, что Лермонтов гениально принял эстафету от Пушкина. Пушкин написал «Евгения Онегина», назвав роман в стихах просто именем героя, без уточнения, каков этот герой. Сработала интуиция поэта: уточнение сделать было невозможно, потому что задолго до окончания произведения началось печатание романа главами, а за семь с лишним лет (по подсчету поэта, фактически – за деcять лет) непосредственной работы над произведением менялось осознание поэтом своего героя и соответственно его изображение: в начальных главах дается психологический портрет героя, в средних главах происходит углубление психологического изображения и только в заключительных главах осознание главного лица достигает уровня героя времени. Лермонтов подчеркнуто дает изображение героя, начиная это изображение с высшей точки, достигнутой в изображении героя его предшественником и учителем. Невозможно представить, чтобы Лермонтов написал своего «Григория Печорина». («Как сужается этой заменой концептуальный потенциал произведения!»¹⁰¹). Расстояние между героями, как остроумно заметил Белинский, меньше, чем расстояние между Онегою и Печорою; они резко различаются психологически – и принадлежат к одному общественному типу; обусловленность такого героя временем Пушкиным угадана, Лермонтовым – подчеркнута.

Возникает естественный вопрос: главный герой – образ статичный или динамичный? Печорин в «Герое нашего времени» «сразу – личность, развившаяся вполне… Каждая новая ситуация, столкновение с новыми людьми обнаруживает те свойства личности Печорина, которые издавна были в нем и отягощали его душу сознанием невозможности ничего изменить в себе. Все вспышки энергии, жизненного азарта каждый раз – надежда на обновление, оборачивающаяся разочарованием возврата к самому себе. Поэтому почти каждая история Печорина заканчивается горьким признанием проигрыша, отбрасывающего его на исходные позиции»¹⁰². Эволюция героя предполагается, но она выведена за рамки книги, в предысторию его; тем не менее учитывать это необходимо. «Печорин – человек с “душой”, т. е. не носитель зла изначально, не игра дьявола, как предполагала ранняя русская критика, увидевшая в Печорине подражание европейскому демонически-эгоцентрическому, байроническому герою»¹⁰³.

«…безгеройное, низменное время даже независимо от всей конкретики его официальной политики и идеологии, о которых в романе по существу нет речи, губительно для истинно живого, талантливого человека»¹⁰⁴.

О центральной лермонтовской книге в прозе написано огромное число статей, которым, дабы успешно осветить выбранный вопрос, полагается быть целенаправленным. Тут реальна опасность преувеличить значение выбранного частного. Но хочу привести пример достойной оценки своей частной проблемы. Э. Х. Манкиева изучает гендерный аспект художественного изображения, но ее частное не заслоняет другое, тоже важное. Одну их своих статей исследовательница заканчивает обобщением: «Образ Печорина настолько глубок и напитан культурными смыслами, что простым гендерным измерением его невозможно объяснить и исчерпать до дна. Он воплощает в себе не только мужчину в его сложных отношениях с женским полом. Печорин – эмблематический герой своего времени, и его странное поведение обусловлено в том числе и трагедией Кавказской войны, расколотостью мира на Запад и Восток, героическое прошлое и бездействующее настоящее. Сами токи времени перерезают его путь к созданию Дома и Семьи – ценностей, которые ни физически, ни биологически не могут выжить на линии разлома, разрыва, распада»¹⁰⁵.

Композиция? Все повести книги чрезвычайно динамичны, а вместе дают представление о духовной жизни героя на протяжении примерно пяти лет. Концентрированное изложение выбранных эпизодов перемежается паузами, иногда помечаемыми, иногда устанавливаемыми читателями. Центробежные и центростремительные силы повествования удивительно сбалансированы. Лермонтов то крупно показывает Печорина, то, как замечает В. Б. Шкловский, затрудняет восприятие его образа, «переставляя моменты его биографии»; в повести «Бэла» писатель «как бы не подпускает нас к герою, тормозит рассказ географическими описаниями»¹⁰⁶. «Герой нашего времени» дает интересные, хрестоматийные образцы взаимодействия сюжета и фабулы¹⁰⁷. «Дорога ведет Печорина не в одном направлении, не к определенной цели, как обычного путешественника. Его пути как бы случайны, движение хаотично… И это свойство хронотопа также способствует раскрытию характера Печорина, жизненный путь которого не неуклонное движение к цели, а метания, поиски»¹⁰⁸. «Эта ломаная, прерывистая линия повествования, то забегающая вперед, то вновь возвращающаяся назад, как бы предназначена для рассказа о судьбе, исполненной всяческих метаний, бесцельных бросков в сторону, случайностей, вырастающих в событие. Помимо того, беспрестанно перемещая Печорина из одной среды в другую, Лермонтов показывает, что действительной энергии героя нет исхода, нет удовлетворения нигде…»¹⁰⁹.

Н. М. Владимирская, защищающая устойчивое жанровое обозначение книги Лермонтова, делает ряд дельных наблюдений, не замечая, что «романную» жанровую концепцию они не поддерживают, а разрушают. Свойственно ли роману такое построение: писатель «стремится к тому, чтобы… больше ощущалась фрагментарность частей, кажущаяся произвольность хронологических и пространственных сдвигов, непринужденность в выборе эпизодов»¹¹⁰. Но – никакого произвола; следует для понимания композиции книги ценное наблюдение, что первая и последняя повести книги, «Бэла» и «Фаталист», «соединены единством времени и места, обе они связаны с пребыванием Печорина в крепости. Благодаря этому сюжетные контуры» книги «можно представить себе как бы в форме круга…» (с. 51). Делается весьма существенный вывод: «Крепость – одно из проявлений этой роковой для героя прикованности, она держит так, как держит его в этой враждебной, неласковой, несложившейся жизни все обязательное и неизбежное, лишенное высшего смысла и наполняющее существование только суетой, скукой, томлением и бесплодными порывами (с. 50). Но исследовательница непоследовательна и весьма путанно пробует совместить круговой (в книге!) и линейный (в цикле повестей!) рисунки композиции.

Для понимания композиции важно учитывать и такую ее особенность: «…В книге подчеркивалась не хронология самих событий, но “хронология рассказывания” о них, создавалась “двойная” композиция, которая и делала возможными невероятные с точки зрения “обычной” повествовательной логики вещи: встречу автора со своим героем, продолжение его романной судьбы после сообщения о смерти, своеобразное “воскрешение”, дающее поистине “второй шанс” Печорину, “история души” которого благодаря самой логике повествования делается незавершенной, – развертывающейся в поистине бесконечную перспективу»¹¹¹.

Физическое время течет последовательно, равномерно, неотвратимо. «Глагол времен, металла звон…» (Державин). Художественное время может прессовать этот естественный ход и растягивать его, как угодно нарушать его последовательность. Подобно импульсам мысли, оно может на крыльях мечты обгонять ход естественного времени, может погружаться, и очень глубоко, в прошлое. Человек проживает свою жизнь однократно и сразу набело. Мысленно он может возвращаться к прожитому многократно, что-то охотно поправил бы, если б это было возможно.

«Роман Лермонтова при всей его сюжетной увлекательности – жесткая проза об одиноком человеке и о безвременье. Время будто остановилось, событий нет, есть только случайности, интриги, приключения, неожиданные личные катастрофы»¹¹².

Лермонтову не нужен последовательный (романный!) стиль повествования; несколько выхваченных и высветленных эпизодов из канвы жизни героя вполне обрисовывают его фигуру. Успешно решена главная задача – и подгонка деталей становится делом второстепенным.

Лермонтов умеет создавать повествовательное напряжение, причем это отнюдь не всегда связано с интригой изображаемого эпизода. В повести «Максим Максимыч» возле гостиницы для проезжающих появляется Печорин, ночевавший у полковника Н., распоряжается закладывать лошадей, ожидает отъезда. На свою беду отлучился по своим делам Максим Максимыч, за ним послано. Повествовательной паузы нет, ее заполняет обстоятельный портрет героя. Событийная (хоть и непродолжительная) пауза налицо, а за неторопливым описанием возникает психологическое напряжение: читатель про остановку сюжетного повествования помнит, читательскому нетерпению интересно узнать, поспеет ли Максим Максимыч вернуться… Он успел, но отъезд Печорина отсрочить не смог, встреча получилась совсем не такой, какую он ожидал.

Но даже и в описании интриги Лермонтов умеет находить неожиданные повествовательные ходы. Вот Печорин в ночь перед дуэлью. Он делает в журнале запись, подводя итог прожитой жизни… И вдруг после черты, обозначающей паузу в записях, следует недатированная запись совсем иного содержания: «Вот уже полтора месяца, как я в крепости N; Максим Максимыч ушел на охоту… я один; сижу у окна; серые тучи закрыли горы до подошвы; солнце сквозь туман кажется желтым пятном. Холодно; ветер свищет и колеблет ставни… Скучно!» Описание возвращается к переживаниям преддуэльной ночи – с ироническим понижением пафоса прерванной записи. Повествование заполняет допущенный сюжетный пробел – от утра дуэли до появления в крепости N.

Имя штабс-капитана впервые появляется в записях Печорина; полагалось быть пояснению, кто он такой. Но представления персонажа нет; читателю он уже знаком по прежним повестям. Балансировку деталей производит реальный автор книги.

Проницательный читатель, дойдя до описания преддуэльной ночи, которое (по содержанию) включает характер предсмертных мыслей, может догадаться: книга еще не заканчивается (впереди еще много станиц), а рассказ идет от первого лица; стало быть, это «лицо» на дуэли останется в живых. Но не все читатели проницательны, а писатель всем, и догадливым, и недогадливым, сам заранее объявляет, что более чем полтора месяца спустя (надо прибавить еще и время на ожидание в Пятигорске транспорта с провиантом для гарнизона крепости) Печорин будет здравствовать. Художественный эффект этого сбоя в последовательности описания состоит в том, что интерес с интриги события, которое – для Печорина – окончится благополучно, переносится на интерес психологического состояния участников события. О. В. Сливицкая по поводу становящейся известной развязки пишет: «Стало быть, переключается интерес с того, что в конечном счете произойдет, на то, почему и как произойдет»¹¹³.

И дело не только в проницательности, но еще и в азарте читателя. Лермонтов умеет обеспечить чтению захватывающий характер, умеет втягивать в атмосферу эпизода, когда поглощенность им просто вытесняет (на данный момент) какие-то детали из поля зрения. Впору – тут – забыть, что о смерти героя (и не на дуэли) сообщается еще в предисловии к его журналу…

Лермонтов варьирует формы рассказа. Повесть «Княжна Мери» написана в форме дневника Печорина. Тут повествование ведется по свежему следу длящихся историй, дробящихся на завершенные эпизоды. В остальных случаях описываются уже завершившиеся события. А. Б. Есин, полагает, что «повествование, обращенное из настоящего в прошлое, направленное на уже пережитое, имеет большие художественные преимущества с точки зрения задач аналитического психологизма»¹¹⁴ (что означает: «любое внутреннее состояние Лермонтов умеет разложить на составляющие, разобрать в подробностях, любую мысль довести до логического конца» – с. 68).

Очень часто исследователями цитируется утверждение Белинского о «Герое нашего времени»: «Его нельзя читать не в том порядке, в каком расположил его сам автор» (IV, 146). Утверждение привлекает заступничеством за выбор, сделанный писателем, но оно излишне категорично. После прочтения (естественно, в последовательности напечатания) у желающих начинается пора обдумывания, а тут найдется место и авторскому решению, но и иному; в процессе обдумывания запрет «нельзя» отбрасывается, тут как раз «можно», даже необходимо прикидывать другой (прежде всего фабульный) порядок. Так становится яснее авторский выбор; не корректировка, но обдумывание его для читателя – дело полезное.

В процессе чтения мы воспринимаем сюжет, в процессе раздумий – соотношение сюжета и фабулы. В случае несовпадения этих приемов композиции становится интересен художественный эффект авторского решения. (К конкретному рассмотрению некоторых ситуаций нам еще предстоит обратиться).

Б. Т. Удодов замечает: «Композиция “Героя нашего времени” не линейная, а концентрическая. И не только потому, что все в ней тяготеет к одному центральному герою. Все части романа являются не столько отдельными сторонами единого целого, сколько замкнутыми кругами, содержащими в себе суть произведения во всем объеме, но не во всей глубине. Наложение этих кругов друг на друга не столько расширяет рамки повествования, сколько углубляет его»¹¹⁵. Это заслуживающее внимания наблюдение, но оно более характеризует не роман, а именно цикл.

Сходное наблюдение делает И. С. Юхнова: «…во всех повестях воспроизводится одна и та же сюжетная схема: герой оказывается в новом, еще не обжитом им жизненном пространстве, находит условия для новой авантюры, которая им и осуществляется, а развязка событий отбрасывает его к исходной точке поисков. Таким образом, каждый раз совершается действие по замкнутому кругу: меняется среда (станица, военная крепость, “воды”), окружение (“водяное общество”, круг военных, горцы, контрабандисты), но неизменным оказывается логика поведения и побудительные мотивы действий героя»¹¹⁶. Исследовательница тут обходится без назойливого упоминания жанра – и благо: наблюдение кружения как повествовательного хода было бы назойливым в структуре романа, а в структуре цикла оно явлено вполне успешно.

(Попутное замечание: хорошо, когда научная статья пишется живым языком; но не отменяется требование точности. Утверждается: «Печорин всякий раз ускользает…» (с. 151). Другое дело, когда «ускользает» ундина: ей и положено быть скользкой. Но «скользкий мужчина» – явно ему не комплимент. Еще: «Максим Максимыч… указывает на несоответствие внешних физических данных реальным возможностям Печорина: “в одиночку на кабана ходил”» (с. 152). Штабс-капитан свидетельствует о смелости <внутреннем качестве> сослуживца. А на кабана ходят с ружьем, не для борьбы «врукопашную»).

Концентрической композиция «Героя нашего времени» открывается взору исследователя при осознании особого значения главного героя. Но нечто существенное позволяет заметить и линейное восприятие. «…Лермонтов идет от внешнего к внутреннему, от описания – к анализу, завершая рассказ обобщающими рассуждениями»¹¹⁷. Пишет В. И. Левин: «Если представить себе “Героя нашего времени” в целом, выявляется прием, которым пользуется Лермонтов в воплощении и развитии идей романа. Это своего рода пунктирность: большинство идейных мотивов проходят через весь роман, возникая и варьируясь на многих, подчас даже отдаленных друг от друга значительными интервалами, страницах»¹¹⁸. Только идеи не могут существовать сами по себе, они должны обрести форму. Мысли исследователя точнее вписываются в концепцию циклического построения книги: варианты разработки идейных мотивов разделяются не просто интервалами страниц, они возникают в связанных, но и обладающих автономией произведениях.

Именно с циклическим построением книги хорошо соотносится особенность изображения персонажей, отмеченная В. А. Котельниковым: «…“Портрет, составленный из пороков всего нашего поколения”, есть образ, по способу создания, именно “составленный”, композитный… Он собран из черт, качеств, поступков, вносимых в заданную персонажную конфигурацию извне, а не принадлежащих становлению, развитию изображаемого характера. Характеру Печорина не нужны предыстория и перспектива». Исследователь продолжает: «В такой литературной форме реализовалась одна из основных антропологических идей романтизма: в человеке заложены разнородные душевные, умственные силы и свойства, и то, что они в своей автономности и в ничем не ограниченных проявлениях не подчиняются какому-либо единому религиозному, моральному началу, – это и знаменует свободу человека… В судьбе его возможны самые резкие повороты…»¹¹⁹.

Устойчивое именование «Героя нашего времени» романом провоцирует и постановку проблем, характерных для понимания именно романа, например, проблема сюжета. Но в книге Лермонтова нет сквозного романного сюжета (соответственно нет и романа)! О великий могучий язык! Утверждается нечто откровенно нереальное, но к нему присоединяется эпитет «особое», «своеобразное» – и вроде как утверждение получает осмысленность, на деле оставаясь призраком. Надо бы щадить язык. Иерархию устанавливают сами слова: имя существительное, имя прилагательное – слова сами меж собою разбираются, что главное.

Вот видимость решения проблемы: «Бесспорно, что почти все главы (?) “Героя нашего времени” обладают относительной замкнутостью и самостоятельностью, так как в каждой из них развертывается то или иное событие, получающее свое выражение в определенных сюжетных связях. Но, включенные в роман, эти, на первый взгляд, замкнутые сюжеты теряют свою самостоятельность, образуя особый сквозной сюжет, по отношению к которому отдельные “новеллистические” сюжеты носят подчиненный характер»¹²⁰. В книге просто нет сквозного сюжета, а он якобы подчиняет себе реальные сюжеты компонентов, что принижает их немалую фактическую роль. Сюжет-призрак ставится в заслугу писателю: «Новаторство Лермонтова заключается именно в том, что он создал психологический роман, т. е. роман, в котором сквозной сюжет строится не на событийной связи <т. е. перестает быть сюжетом!>, а на анализе (?) противоречивости Печорина, которая определяет его поведение, поступки, облик». Сюжет, понятие вполне определенное, подменяется «душевно-психологической коллизией» (с. 21), которой ведь еще надо найти форму воплощения, а она, форма, бывает весьма разной, совсем не обязательно сюжетной.

Е. Н. Михайлова строит свои наблюдения на довольно прочном основании: «В сущности, ожидаемая биография Печорина – это лишь “жизнь без начала и конца”, ибо ее “начала”, ее “предыстории” действительно нет, а “концом” романа, то есть каким-то развитием и завершением нельзя же считать немногословное сообщение о смерти Печорина, отделенное от событий романа пустотой. Подобный характер композиции как бы предназначен для воплощения такой “истории” жизни, где, собственно, нет никакой истории, то есть развития, движения к какой-то цели – в виде ли главного течения ее событий в традиционно проложенном русле, в виде постоянной целеустремленной борьбы против препятствий, налагаемых обществом, случаем, недостатками самого героя и т. п. Такая биография могла бы иметь и свой “конец” – развязку, – достижение цели или крах всех надежд. Печоринская “биография” не имеет развязки, потому что она не проникнута внутренне найденной целью. Композиционное строение романа отражает бесцельность и отсутствие последовательности усилий. Именно поэтому одна “случайно” выхваченная полоса жизни может дать представление о всей жизни: при всей своей насыщенности событиями, она везде одинакова, то есть монотонна, благодаря отсутствию внутреннего смысла»¹²¹.

Но если в «романе» нет целостной биографии героя, а только ее фрагменты, то, значит, в «романе» нет сквозного сюжета! Во времена Лермонтова бессюжетных романов не писали. Так ведь у Лермонтова повести построены на плотных, динамичных сюжетах! Нет сквозного сюжета – нет и романа; «Герой нашего времени» – не роман, а цикл повестей.

Отмечу такой парадокс. Е. Н. Михайлова полагает, что «каждая из этих повестей является самостоятельным художественным произведением, которое несет в себе свою особенную мысль и имеет самостоятельные художественные задачи» (с. 213). По традиции защищая наименование лермонтовской книги романом, исследовательница в монографии о прозе Лермонтова в главе о «Герое нашего времени» каждой повести уделила по разделу, «роман» рассыпав на кусочки. Предпочтительнее, опираясь на иное жанровое определение, уделить особое внимание диалогу компонентов цикла; в результате произведение из пяти повестей фактически предстает более цельным, чем формально обозначенное единым жанром – роман.

Лермонтов создал не роман, а цикл повестей. Тут все работает! И варьируемая в каждом из пяти вариантов роль сюжета, и связи между повестями, но не сюжетные, а как прилично циклу – диалогические. В сущности, об этом, хотя и пользуется традиционными понятиями, пишет И. Усок: «Своеобразие композиции романа не только в том, что перед нами цепь повестей, скорее, оно в логике сцепления их»¹²².

В монографии Б. Т. Удодова есть глава «Искусство архитектоники»; заглавие ориентирует на пафос исследования. Исследователь попытался в двух параллельных столбиках разместить, с одной стороны, реальное (печатное) построение книги, с другой – перечень повестей в хронологически последовательном ходе событий. Результат приносит больше разочарования, чем удовлетворения: «Смещения здесь таковы, что говорить о какой-либо закономерности в них нельзя…»¹²³. Труднее всего оказалось разместить повесть «Фаталист». Исследователь вносит поправки, картина улучшается, но не достигает полного удовлетворения. Задача легче решается при восприятии книги «Герой нашего времени» циклом повестей.

Наблюдается парадокс: повести книги в высокой степени автономны, самостоятельны; они могли печататься отдельно, у исследователей очень часто предстают отдельным предметом наблюдений и размышлений. С другой стороны, они более податливы на давление книги как целого, не заботятся о жанровой чистоте.

Что такое повесть «Бэла»? Мы уже обращали внимание на то, что это синтез двух повестей: «кавказской» повести, которой предстает пересказанный сказ Максима Максимыча, и путевых заметок странствовавшего офицера. Две линии повествования перемежаются: прерывается, по дорожным и временным обстоятельствам, рассказ Максима Максимыча – тотчас паузу заполняют путевые записи офицера. Подогревается напряжение интриги в сказе, а офицер не стесняется рекламировать и дорожные впечатления.

Но мало этого синтеза! Повесть «Княжна Мери» формой своей представляет страницы дневника Печорина в Пятигорске и Кисловодске. Поденные записи доводятся до ночи перед дуэлью. И возникает значительная временная пауза. После нее (и после полутора месяцев жизни в крепости) делается недатированная эпилоговая запись, существенная по объему, о дуэли и ее последствиях. А начинается эта запись абзацем, описывающим быт героя на новом месте. Другими словами, этот абзац по содержанию вклинивается дополнением в повесть «Бэла»!

Еще сложнее с размещением «Фаталиста». Б. Т. Удодов пробует поставить эту повесть вслед за «Бэлой», переставляет перед «Бэлой»: все равно что-то не то. А дело в том, что оптимальное место «Фаталиста» не «вслед», не «перед», а внутри «Бэлы» (ближе к началу). Что же касается концовки повести, с ее сюжетом не связанной, (это диалог Печорина с Максимом Максимычем), то ей место только в концовке всей книги; потому-то Лермонтов, не дробя «Фаталиста», и ставит эту повесть заключительной в книге.

Пространственно-временные отношения? И этот аспект выявляет художественное совершенство «Героя нашего времени». Опять-таки и здесь активно работает циклическое построение произведения.

Тут любопытно: Печорин – продукт столичной выпечки, там он набирался жизненных понятий, но мы видим его только на Кавказе. О петербургской паузе в повествовании между двумя его пребываниями на Кавказе, сначала «по казенной надобности», потом, проездом, по вольной прихоти, лишь упоминается, а содержательно она заполнена одним словом – «скучал». Место действия постоянно меняется: морское побережье в Тамани, Пятигорск и Кисловодск, крепость в горах (c отлучкой Печорина на две недели в казачью станицу), отрезок Военно-грузинской дороги на пути из Тифлиса во Владыкавказ. И все-таки происходит локальная концентрация, разнообразие повестей консолидируется, Кавказ выполняет необходимую для цикла связующую роль.

Кавказ… Регион, притягательный для русской литературы, украшенный именами Державина, Пушкина, Бестужева-Марлинского (и т. д.). Занимающий особое место в жизни и творчестве Лермонтова: вернувший здоровье болезненному мальчику, навсегда поразивший воображение будущего поэта, приютивший его героев – Мцыри, Демона, Печорина, пощадивший жизнь и кровь поэта-воина (хотя самому поэту ничуть не помешала бы рана, лучше – небольшая, как залог освобождения от службы и ссылки), принявший на время его прах после смертельной пули соотечественника.

«…Любитель нравственной тревоги и беспокойства, душевных зарниц и гроз, напряженной страстности ощущения, Лермонтов не только в силу своей биографии, но и по какой-то внутренней причине жил на Кавказе: это было для него символично, и Кавказ был ему к лицу»¹²⁴.

Кавказ – многоязычный регион, к прочим различиям добавляются различия национальные и религиозные. Субъективизм рассказчиков очевиден. Материал повестей оставляет возможность для размышлений и сопоставлений.

Конфликтных противоречий и на ровном месте предостаточно, а тут, прошу простить невольный каламбур, – горы. Границы Российской империи, после длительных войн с Турцией, с Персией, с кавказцами отодвигаются на юг, только и «в тылу» спокойствия нет, перемирия не означают мира, русские военные здесь отнюдь не туристы.

Фиксируются межнациональные различия, частное может – причем взаимно – обобщаться по принципу «свое – чужое». У русских возникает обобщенное обозначение кавказцев – «азиаты». Собственное национальное чувство русских показывается высокомерным. Обозначение инородцев, как правило пренебрежительно: «ужасные бестии эти азиаты», «ведь этакой народ», «ужасные плуты», «жалкие люди», «преглупый народ», «такой проклятый народ», «эти дикари». Под такие обобщения попадают все кавказцы, но иногда проводится их оценочная дифференциация. Максим Максимыч не любит осетинский народ: «и хлеба по-русски назвать не умеет, а выучил: “Офицер, дай на водку!” Уж татары по мне лучше: те хоть непьющие…». В том же духе он заявляет: «Уж по крайней мере наши кабардинцы или чеченцы хотя разбойники, голыши, зато отчаянные башки, а у этих и к оружию никакой охоты нет: порядочного кинжала ни на одном не увидишь. Уж подлинно осетины!» Проницательно оценивает это различие И. З. Серман: «Очень показательно отношение Максима Максимыча к мирным осетинам-христианам и воинственным горским народам. Казалось бы, что его симпатии должны быть на стороне первых…»¹²⁵. Но штабс-капитан похваливает кабардинцев и чеченцев: «Как военный человек он ценит то же, что ценит в себе и сослуживцах, – воинственность и отвагу» (с. 219). У Максима Максимыча действительно странные критерии оценок. «Вот, батюшка, надоели нам эти головорезы; нынче, слава богу, смирнее; а бывало, на сто шагов отойдешь за вал, уж где-нибудь косматый дьявол сидит и караулит: чуть зазевался, того и гляди – либо аркан на шее, либо пуля в затылке. А молодцы!..»

Н. А. Логунова недовольна, когда отмечается критическое отношение к горским народам. Она полагает, что «анализ текста романа позволяет опровергнуть эту точку зрения»¹²⁶. Но факты опровергнуть невозможно. Можно лишь обозначить факты иного ряда, что исследовательница и делает: «Штабс-капитан восхищается удалью Азамата, ловкостью Казбича, с которым “болтает о том, о сем”; незаметно признается в том, что любит слушать горские песни, когда их поет Бэла: …так бывало, и мне становилось грустно, когда слушал ее из соседней комнаты» (с. 2). Максим Максимыч «хорошо знает горские народы, их нравы и обычаи. Он с уважением судит о характере горцев: Живущи, разбойники! Видал я-с иных в деле, например: ведь весь исколот, как решето, штыками, а все махает шашкой». Отмечается, что «Максим Максимыч – частый (?) гость на праздниках в горских семьях, он изучил обычаи народов, среди которых ему приходится жить, и старается не нарушать мирного равновесия, уважая чужие традиции» (с. 3).

Добавлю и я еще из сравнительных сопоставлений Максима Максимыча: «Вы черкешенок не знаете… Это совсем не то, что грузинки или закавказские татары, совсем не то». Но частные похвалы все равно опрокидываются обобщениями: «Уж эта мне Азия! что люди, что речки – никак нельзя положиться!»; «Помилуйте! да эти черкесы известный воровской народ: что плохо лежит, не могут не стянуть; другое и не нужно, а все украдет… уж в этом прошу их извинить!»

Так что и Н. А. Логунова вынуждена зафиксировать: «Действительность оказалась намного прозаичнее литературно-романтического Кавказа» (с. 2).

Записывающий офицер пробует прибегнуть к умиротворяющему обобщению, но оно не очень убедительно: «Меня невольно поразила способность русского человека применяться к обычаям тех народов, среди которых ему случается жить; не знаю, достойно порицания или похвалы это свойство ума, только оно доказывает неимоверную его гибкость и присутствие этого ясного здравого смысла, который прощает зло везде, где видит его необходимость или невозможность его уничтожения». Суждение рассказчика о способности русских применяться к обычаям народов, среди которых живут, находит подтверждение – и это не делает им чести. О Казбиче (у которого «рожа была самая разбойничья») Максим Максимыч говорит: «Бывало, он приводил к нам в крепость баранов и продавал дешево, только никогда не торговался: что запросит, давай, – хоть зарежь, не уступит». Откуда бараны? Что ли отарами он владеет? Ничуть, добывает разбойничьим способом. У него не дознаются, откуда баранов берет, покупают, благо дешево.

Максим Максимыч вроде бы предстает знатоком кавказских этносов, но он же показывает безразличие к точности наименований. Бэла последовательно именуется черкешенкой («Как только я проведал, что черкешенка у Григорья Александровича…» и т. п.). О нескольких женщинах, лица которых русские успели рассмотреть в ауле, Печорин отзывается: «Я имел гораздо лучшее мнение о черкешенках». Но про отца Бэлы говорится иное: «Раз приезжает сам старый князь звать нас на свадьбу: он отдавал старшую дочь замуж, а мы были с ним кунаки: так нельзя же, знаете, отказаться, хоть он и татарин». То же – о брате Бэлы Азамате: «Засверкали глазенки у татарчонка…». Для ухода за Бэлой Печорин нанял духанщицу, которая «знает по-татарски», сам «учился по-татарски, и она (Бэла) начинала понимать по-нашему».

Тут любопытно: мы видим Печорина на первом общении с аборигенами на свадьбе дочери князя – а он ведет себя подобающим образом: в ответ на «комплимент» Бэлы «встал, поклонился ей, приложил руку ко лбу и сердцу и просил меня отвечать ей…»

Максим Максимыч похваливает татар за то, что они непьющие, – тут другой обычай: «да вот хоть черкесы… как напьются бузы на свадьбе или на похоронах, так и пошла рубка». Случай на свадьбе у князя подтверждает это обыкновение. Возможно, тут сказывается обыкновение татарами именовать всех мусульман.

«…возникает пограничная, маргинальная ситуация, при которой происходит обмен и взаимопроникновение культурных смыслов, но при этом взаимопроникновение весьма непрочное и кратковременное. (Максим Максимыч в изображении кавказской жизни, например, то становится на точку зрения туземцев, то, напротив, переводит кавказские понятия на русский язык. Причем переводит зачастую не совсем адекватно. Свадебное веселье у горцев в его устах – “по нашему сказать, бал”. Хотя это отнюдь не одно и то же)»¹²⁷. Добавлю еще: в переложении-пересказа «комплимента» Бэлы не сочетаются русское «кафтан» и кавказское «галуны».

Субъективизм всех этих наименований и суждений очевиден. Материал повестей оставляет возможность для размышлений и сопоставлений. Максим Максимыч сердит на осетин – но они оказывают проезжающим услуги: в гору, да еще к глухую пору, когда на дороге гололедица, кони втянуть повозки не могут, нужно впрягать волов. Могут плутовать при этом? («Скажите, пожалуйста, отчего это вашу тяжелую тележку четыре быка тащат шутя, а мою, пустую, шесть скотов едва подвигают с помощью этих осетин?»). Обретай опыт! После будут требовать на водку? Но это, проведем такую аналогию, премиальные за выполненную работу; их можно платить или не платить, на усмотрение («Осетины шумно обступили меня и требовали на водку; но штабс-капитан так грозно на них прикрикнул, что они вмиг разбежались»). Проезжающих они не грабят – продают услуги, заботясь о своей выгоде; все равно живут бедно.

«…В картинах жизни Кавказа», замечает С. И. Кормилов, «нет собственно социальной проблематики»¹²⁸.

Кавказ – место действия книги; местный колорит помечается; но межнациональные отношения здесь на сугубой периферии. «…Лермонтов очень осторожен в употреблении слов с национальным колоритом»¹²⁹. «Герой нашего времени» – произведение русской литературы, и русским с русскими приходится разбираться, хотя и в экзотическом краю.

Что касается временных отношений, они устанавливаются только приблизительно. Конкретных привязок к историческим событиям нет. Наиболее четко вычленяется пятилетие в рассказе Максима Максимыча: «…Вот изволите видеть, я тогда стоял в крепости за Тереком с ротой – этому скоро пять лет». Что прибавить к этому пятилетию? Наше совместное путешествие, встреча с Печориным «вживую» и расставание и с ним, и с Максимом Максимычем уместится в несколько дней. Но никак не обозначается, сколько времени Печорин провел в Персии, как скоро узнал о его кончине новый владелец его записок.

Выделенное пятилетие – служебная веха штабс-капитана. Когда появился беспокойный сослуживец, не уточняется: «Раз, осенью, пришел транспорт с провиантом; в транспорте был офицер, молодой человек лет двадцати пяти». Когда это случилось? Максим Максимыч уже успел в крепости обжиться, кунаком старого «мирнόго» князя-соседа успел сделаться. Положим на это, для своей внутренней ориентации, год. Следующая ориентировка помечена в повести: в крепости Печорин пробыл «с год». Главное событие этого года – история с Бэлой. «Месяца три спустя <после смерти Бэлы> его назначили в е…..й полк, и он уехал в Грузию. Мы с тех пор не встречались, да, помнится, кто-то недавно мне говорил, что он возвратился в Россию, но в приказах по корпусу не было. Впрочем, до нашего брата вести поздно доходят». Ироничным подтверждением подобного стал факт, что событие (встреча с отставным Печориным) тоже опередило известие о его возможности. Как поделить продолжительность службы Печорина в Грузии и пребывания в Петербурге, подсказок нет; суммарно на это ушло около трех лет.

Сравнительно легко в эту канву вписать событие, описанное в «Фаталисте»: «Мне как-то раз случилось прожить две недели в казачьей станице на левом фланге…» Эпизод мог произойти до истории с Бэлой. Чтобы вписать в биографическую канву жизни Печорина событие в Тамани, ориентировок нет. Воля автора была поставить эту повесть в начало журнала Печорина, решение логичное.

События в повестях «Княжна Мери» и «Бэла» (то, что касается Печорина) сюжетно продолжают одно другое, но плотная стыковка несколько противоречива. Повесть «Княжна Мери» – страницы дневника героя, и они, кроме эпилога последней недатированной записи, датированы. Первая запись помечена: «11-го мая» – «Вчера я приехал в Пятигорск…» Последняя датированная запись – 16-го июня: происходит вызов на дуэль, которая назначена на следующее утро. Вскоре Печорину пришлось покинуть Кисловодск. А. Марченко, да еще с полемическим задором, дает мотивировку собственного изготовления: «На чистейшем недоразумении основано утверждение, будто за дуэль с Грушницким Григорий Александрович Печорин был наказан, то есть сослан в “скучную крепость”… Сочтя предупреждение… Вернера… разумным, Печорин сразу же после объяснения с Мери по собственному своему хотению оставляет Кисловодск…»¹³⁰. Откроем Лермонтова: «На другой день утром (после предупреждения Вернера. – Ю. Н.), получив приказание от высшего начальства отправиться в крепость N., я зашел к княгине проститься». Там состоялось и краткое прощальное свидание с Мери. «Через час курьерская тройка мчала меня из Кисловодска». Видимо, эта курьерская тройка и отложилась в памяти исследовательницы, заслонив собою все остальное. Транспорт, согласимся, не для репрессированных. Печорин умолчал, отчего он поспешил покинуть Кисловодск и сделал это (но только это) по своему желанию. Печорин едет дорогой на Пятигорск, он видит труп своего загнанного коня. Но в «скучную крепость» он прибывает не на курьерской троечке, а сопровождая транспорт с провиантом (о чем свидетельствует Максим Максимыч).

Был ли Печорин «наказан», т. е. «сослан»? Формально нет, улик против него, в доказательство вины, не было. Подозрения (небезосновательные) у начальства были, но подозрения не улика. Тем не менее у начальства есть власть, а цели оно может достигнуть разными путями. Сослало бы проштрафившегося, если бы вина была доказана. А можно просто перевести беспокойного офицера туда, где потише. Кадровое перемещение по службе: какое тут наказание? Но есть же разница между курортными городами и захолустной крепостью? Или все равно будем спорить о словах, что как называется? Пойдем таким путем – понадобится признать, что Пушкина в южную ссылку вовсе не отправляли, а чиновника 10 класса по Коллегии иностранных дел перевели из столичной канцелярии в южную того же ведомства: какая ссылка – всего лишь перевод по службе… Только вот самого краткого отпуска за четыре года не позволили. А уволенному со службы повелели жить в деревне родителей под присмотром властей и церкви.

Следующая запись в журнале уже не датированная, а итоговая, она сделана в оговоренные полтора месяца спустя после прибытия в крепость. Сразу отметим разницу: вначале, прибыв в Пятигорск, Печорин тотчас начинает вести поденные датированные записи, угадывая, что события не замедлят появиться. В захолустной крепости дни однообразны, дневниковые записи неуместны. Понадобилось время обжиться в новой обстановке. Далеко не сразу возникло желание завершить описание финального события повести. Прибавив обозначенные полтора месяца к предыдущим записям, мы получаем начало августа, тогда как Максим Максимыч свидетельствует: «Раз, осенью…». И Печорину неуютно, холодно. Реальная, причем поздняя осень! Для сравнения другой эпизод: «Это было в сентябре; и точно, день был чудесный, светлый и нежаркий…» Но уж тем более не холодный! Уточнение подразумевается. В крепость Печорин прибыл с продовольственным транспортом; наверное, такового ему в Пятигорске пришлось ожидать изрядное время. Лермонтову не нужны педантизм и отвлечения в подгонке деталей, для него важнее «единство пейзажа и настроения: серенькая, тусклая, беспросветная жизнь Печорина в крепости внешне представлена и соответствующим пейзажем: серые тучи, скрывающие дали, тусклое солнце. И пейзаж и герой – оба не имеют перспективы»¹³¹.

Пятилетие, отмеренное Максимом Максимычем по фактам своей службы, примерно совпадает с периодом, представившим сюжеты для изображения Печорина. Соответственно можно предположить, что появление Печорина на Кавказе, приключение в Тамани, служба в действующем отряде, где произошло знакомство с Грушницким, Пятигорск (потом Кисловодск) и вся история с княжной Мери, – все это и приходится на тот год, когда Максим Максимыч обживался в крепости. Добавив в свой журнал вставную новеллу «Фаталист», Печорин прекращает свои записи – как будто специально передает эстафету рассказчика Максиму Максимычу. (Штабс-капитан записей не ведет, но умением устного рассказывания обладает).

Таким образом, хроника событий с участием Печорина умещается всего лишь в два года. После паузы в три года (для героя заполненных службой в Грузии и скукой в столице) происходит зафиксированная свидетелем последняя встреча бывших сослуживцев…

Организация временных отношений в книге Лермонтова отмечена броским парадоксом. Увидеть его помогает тип связи художественного времени с временем историческим, отмеченный Д. С. Лихачевым: «С одной стороны, время произведения может быть “закрытым”, замкнутым в себе, совершающимся только в пределах сюжета, не связанным с событиями, совершающимися вне пределов произведения, с временем историческим. С другой стороны, время произведения может быть “открытым”, включенным в более широкий поток времени, развивающимся на фоне точно определенной исторической эпохи. “Открытое” время произведения, не исключающего четкой рамы, отграничивающей его от действительности, предполагает наличие других событий, совершающихся одновременно за пределами произведения, его сюжета»¹³². Парадокс «Героя нашего времени» в том и состоит, что это произведение буквально наполнено воздухом эпохи, что подчеркивает заглавие, но сюжеты повестей строятся по законам «закрытого» времени: здесь нет ни одной отсылки к историческому событию! Не считать же отсылками благоговейное отношение Максима Максимыча к имени Ермолова или включенный в книгу факт, что движение между Владыкавказом и Екатериноградом совершается под защитой оказии (когда факт становится бытовым, он перестает быть историческим). Разглядеть эту особенность построения повестей «мешает» мастерство писателя: вымысел выглядит абсолютно достоверным.

Своеобразный эксперимент проделал В. В. Набоков: ему захотелось датировать все опорные эпизоды книги, и он произвольно распределил эти эпизоды по шкале исторического времени (документальна только дата публикации). По этой версии «около 1830 года офицер Печорин, следуя по казенной надобности из Санкт-Петербурга на Кавказ в действующий отряд, останавливается в приморском городке Тамань…»¹³³. Встреча трех рассказчиков во Владикавказе отнесена к осени 1837 года (с. 866). «В 1838 или 1839 году, возвращаясь из Персии, Печорин умирает при обстоятельствах, возможно, подтверждающих предсказание, что он погибнет в результате несчастливого брака» (с. 866). (Последнее предположение слишком экстравагантно, чтобы быть правдоподобным).

В. В. Набоков превращает «закрытое» время книги Лермонтова в «открытое», но добавляет ли этот демарш хоть что-либо к пониманию произведения? Ровным счетом ничего. Прямой связи рассказанных эпизодов с историческими событиями не просматривается, и датировка становится излишней. Но происходит удивительное: лермонтовское вымышленное воспринимается как реальное. Свидетельские показания персонажей обретают статус документов.

«В “Герое нашего времени” не вспоминается ни одно историческое событие: ни война 1812 года, ни что-либо относящееся к декабристам… Абсолютно никто не говорит о политике, ни словом не упоминаются правительство и его действия, министры или современные генералы, скажем, кавказский наместник. Нет никаких рассуждений о причинах и характере Кавказской войны она просто “дана” как факт, к тому же почти посторонний: ни одно сражение не изображено, только упоминаются “дела”…»¹³⁴.

Это ли не парадокс: не включив в повествование ни одного узнаваемого исторического события, Лермонтов убедительно мотивирует выбор заглавия произведения, выразительно показав общую атмосферу: его время – время реакции после поражения декабристов. Кавказская война не дает духовного удовлетворения ее участнику: Печорин – герой безвременья.

Оценивая пространственно-временные отношения в целом, заключим: для романа подгонка частей недостаточная, для цикла повестей – в самый раз.

Система образов? «Герой нашего времени» – цикл героецентрический, и все здесь строится с ориентацией на его фигуру. Печорин всякий раз предстает в новом окружении: тут и «честные контрабандисты», и дети природы, и пестрое «водяное общество», и офицерская среда. Он всюду трагически одинок, да и сам мастерски умеет отталкивать тех, кто тянется к нему. «Печорин один и только один принципиально. Но он не хочет и не может быть один»¹³⁵.

Печорин не автопортретен. «Но в Печорине художественно воспроизведен тот же тип общественного сознания – основным его содержанием является процесс философского самоопределения в действительности»¹³⁶.

«Происходит своеобразное “странствование” Печорина по различным пластам современной автору общественной жизни России. Сюжет романа строится так, что герой оказывается причастным ко всем изображаемым жизненным сферам, но в то же время является постоянно отторгнутым, отделенным от них, оказывается в положении скитальца, странника». Один из рассказчиков прямо подается «странствующим офицером». «Максим Максимыч – тоже “странник”, одинокий, бездомный… Обе встречи “офицера” и Максима Максимыча происходят в дороге, в пути. “На большой дороге” “путешествующему офицеру” удалось, наконец, увидеть и самого Печорина. Мотив скитальчества, странствия, по-разному проявляясь в судьбах совершенно разных персонажей, как бы перерастает рамки одной конкретной судьбы, становясь лейтмотивом лермонтовского романа»¹³⁷. «…Создается особое настроение, атмосфера бесприютности, в которой проходит бесцельная жизнь людей-странников»¹³⁸.

Какие бы длинные повествовательные связки понадобились для того, чтобы охватить этот материал в последовательном романном изложении! А тут – ничего лишнего, никаких строительных лесов; взамен – динамика, экспрессия, прямо кинематографическая мобильность в смене кадров.

Но разговор о герое у нас еще впереди. Пока закончим мотивировку нового обозначения жанра. Отметим замечательную особенность. Наверное, иначе могло бы восприниматься произведение, отмеченное одной-двумя, пусть важными, приметами цикла. Но в «Герое нашего времени» их полный набор! К этому надо прибавить: нам-то хорошо, нам – подспорье теоретических обобщений с учетом последующих новаторских поисков художников за немалый пласт исторического времени, а Лермонтову приходилось двигаться наугад, полагаясь на творческую интуицию. Сколько же здесь прозорливо угадано!

Скрытый прием циклообразующей связи

Художник может подчеркнуть задействованный прием. Я уже отмечал, что Лермонтов повествовательной паузой, объявляя героя здравствующим более полутора месяца спустя после дуэли, видоизменяет интригу события. Интрига не ослабевает: будет ли дуэль кровавой, как Печорин сумеет противостоять заговорщикам, выясни тся только в непосредственном описании события (даже друга-секунданта доктора Вернера дуэлянт в свой план не посвящает; да и сам корректирует этот план на ходу). Печорин последовательно испытывает Грушницкого: остались ли в нем человечески добрые чувства. Того хватило, за что отдадим ему честь, на подтверждение умысла шутовской дуэли и на откровенное признание в ненависти; тем он и подписал себе смертный приговор.

Но прием не обязательно демонстрируется. Даже больше: иногда он затеняется, применяется в скрытом виде.

В «Герое нашего времени» история с Бэлой, первая в изложении, зачастую и понимаемая в судьбе Печорина экспозиционной¹³⁹, оказывается из значительных событий его жизни последней. Что было потом? О его службе в Грузии только упомянуто, допустимо предположение, что и заслуживающих внимания событий здесь в жизни Печорина не происходило; до отставки, что называется, дотерпел. Петербургское житье оценивается одним словом – скучал! (Сравним: «…на его <Максима Максимыча> расспрашивания о петербургской жизни… Печорин… совершенно бессилен (?) ответить»¹⁴⁰). Надумал спутешествовать в Персию; экзотика маршрута была задумана заранее («мне осталось одно средство: путешествовать. Как только будет можно, отправлюсь – только не в Европу, избави боже! – поеду в Америку, в Аравию, в Индию, – авось где-нибудь умру на дороге!»); не обозначено, сколько времени новизна впечатлений его развлекала, и не поясняется: попытка возвратиться означает ли усталость от дороги или полное исчерпание интереса к путешествиям; на возврате – в возрасте примерно тридцати лет, в «полдень» жизни! – умер (сбылось и такое предчувствие). Это мы узнаем потом, именно суммируя значимые события в жизни Печорина, но тогда мы обязаны возвратиться к началу повествования и понять, что же означает история с Бэлой (назовем ее пока так отстраненно) в жизни Печорина – любовь или (жестокое по отношению к избраннице) развлечение от скуки.

Высказывались мнения категоричные, например: «Бэла целомудренна и горда. Печорин ее не любит, но ему скучно, и ее сопротивление его забавляет»¹⁴¹. «Отношения с Бэлой Печорин скорее всего начинает, чтобы позабыть разлуку с Верой»¹⁴² (?). (Разлуку с Верой Печорину помогла позабыть, говоря его словом, диверсия, фактически здравые мысли, под утро после безумной и безуспешной погони за утраченной возлюбленной). А вот контрастное суждение: «…любовь к Бэле для него <Печорина> не какая-нибудь пустая забава…»¹⁴³. Но лучше не декларировать (не раскладывать декларации), а наблюдать. Кое-что добавим по ведомству композиции.

У. Р. Фохт пишет: «Расположение повестей… первоначально производит впечатление чего-то случайного: случайность сюжетной связи повестей в романе словно бы отражает случайность событий в бесцельном существовании главного героя. Но, вчитываясь в роман, начинаешь понимать внутреннюю связь повестей в их последовательности, данной в романе, художественную оправданность и закономерность такой последовательности»¹⁴⁴. Исследователь очень постарался оправдать композиционный выбор писателя. Не для того ли он так назойлив, употребляя определение «роман» (и уж совсем противоестественное – связь «повестей в романе»)? Да ведь никто и не оспаривает авторское построение книги как оптимальный способ постижения характера центрального героя. Этот способ хороший, но и недостаточный. А тут высокая автономия повестей в составе книги так удобна для перестройки их в читательском сознании! Смена ресурса позволит что-то видеть лучше. Попробуем передвинуть повесть «Бэла» с первого места в композиции на последнее в фабуле – посмотрим, что это даст возможность понять.

Будем деликатны, когда касаемся такого тонкого чувства, как любовь. Тут неуместны приемы грубого рационального анализа. «Кто в любви отвергает элемент чисто непосредственный, влечение инстинктуальное, невольное, прихоть сердца… тот не понимает любви. Если б выбор в любви решался только волею и разумом, тогда любовь не была бы чувством и страстью» (VII, 460), – писал Белинский.

(В повести «Княжна Мери» описывается прогулка молодежи к провалу в версте от Пятигорска. «…взбираясь на гору, я подал руку княжне…» Идет напряженный разговор, но помечается и такая деталь: «Как быть! Кисейный рукав слабая защита, и электрическая искра пробежала из моей руки в ее руку: все почти страсти начинаются так, и мы часто себя очень обманываем, думая, что нас женщина любит за наши физические или нравственные достоинства; конечно, они приуготовляют, располагают ее сердце к принятию священного огня, а все-таки первое прикосновение решает дело». – Вообще-то говоря, эта запись датируется двумя неделями спустя после действительно первых прикосновений во время танцев на бале по подписке в зале ресторации; Печорин уже тогда зафиксировал: «Я не знаю талии более сладострастной и гибкой!» – С княжной Печорин ведет обдуманную игру, но он увлекается, и наигранное уже переходит в непосредственное).

И в повести «Бэла» отдадим должное «инстинктуальному» характеру зарождению взаимной симпатии двух людей, таких разных и по положению, да и по свойствам личности; только каждый излучает свою ауру, и она совпала. Печорин с Максимом Максимычем прибывают гостями в соседний аул на свадьбу, которую устраивает старый князь для своей старшей дочери. Печорин иронично отзывается о лицах немногих черкесских женщин, не успевших спрятаться от чужих на улицах аула; Максим Максимыч советует не спешить с выводами. Ритуал свадьбы не спешен. И вот к почетному гостю «подошла меньшая дочь хозяина, девушка лет шестнадцати, и пропела ему… ну как бы сказать?.. вроде комплимента». В переводе-переложении Максима Максимыча это дается так: «Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кафтаны на них серебром выложены, а молодой русский офицер стройнее их, и галуны на нем золотые. Он как тополь между ними; только не расти, не цвести ему в нашем саду». Комплименту для почетного гостя ничто не мешает быть пылким, потому что оговорен барьер («не цвести ему в нашем саду»). Но комплимент нисколько не наигран, а искренен. Впоследствии Бэла признается, «что с того дня, как увидела Печорина, он часто ей грезился во сне и что ни один мужчина никогда не производил на нее такого впечатления».

Печорин, тем более что у него сложилось предубеждение насчет черкешенок, сражен красотой Бэлы. «И точно, она была хороша: высокая, тоненькая, глаза черные, как у горной серны, так и заглядывали вам в душу». А тут еще комплимент, сразу подающий какую-то надежду. «Печорин встал, поклонился ей, приложил руку ко лбу и сердцу и просил меня отвечать ей, я хорошо знаю по-ихнему и перевел его ответ». И потом «Печорин в задумчивости не сводил с нее глаз, и она частенько исподлобья на него посматривала».

«“Любовью с первого взгляда” можно назвать чувства, пережитые горянкой и русским офицером в момент их встречи на свадебном пиру»¹⁴⁵.

Максим Максимыч не может простить себе: «черт меня дернул, приехав в крепость, пересказать Григорью Александровичу все, что я слышал, сидя за забором; он посмеялся, – такой хитрый! – а сам задумал кое-что». Задуманное осуществлено, Бэла оказывается в крепости. (Своеобразная рокировка: в «Кавказском пленнике» Пушкина в плену у черкесов оказывается русский, здесь пленницей становится девушка, да еще у себя же на родине). Далеко не сразу, но отпадут все условности – и плен, и национальные обычаи, и религиозные сдерживания; все преграды одолеет сердечное влечение. Для Бэлы – раз и навсегда. «Для Бэлы как для истинной женщины жизнь с любимым мужчиной даже в русской военной крепости с невероятно осложненными <вернее – прерванными> отношениями с родными, все равно кажется счастливой» (с. 5).

С Печориным всё не просто. Поначалу он кажется человеком прагматическим. Максим Максимыч пеняет ему за то, что он увез Бэлу, – Печорин скажет, как отрежет: «Да когда она мне нравится?..» Максим Максимыч в тупике: «Ну, что прикажете отвечать на это?..» Бэла еще дичится, сидит в углу, «не говорит и не смотрит», а Печорин в объяснении с Максимом Максимычем ударяет кулаком по столу: «она моя, потому что она никому не будет принадлежать, кроме меня…» Если разобраться, аргумент чудовищный! Однако Максим Максимыч сдается: «Я и в этом согласился… Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться». (Отчего же Максим Максимыч забывает об этом правиле во Владикавказе?). В. И. Влащенко, обожающий штабс-капитана, все-таки сердится на него за уступчивость Печорину: «Можно предположить и ослабление веры в Бога в душе доброго Максима Максимыча» – и даже наставляет его: «Чтобы противостоять разноликому злу, необходимы неустанные молитвы, глубокая вера и твердость характера»¹⁴⁶.

О гипнотическом влиянии Печорина на окружающих писал Л. Шестов: «Попробуйте судить Печорина: у него нет никаких недостатков, кроме одного – жестокости. Он смел, благороден, умен, глубок, образован, красив, даже богат… …когда столь высокоодаренный человек и проявляет какой-нибудь недостаток, этот недостаток ему к лицу, более того – начинает сам по себе казаться качеством, и прекрасным качеством»¹⁴⁷.

Печорин упрям. Несмотря на упорство Бэлы («Дьявол, а не женщина!»), он через некоторое время даже предлагает Максиму Максимычу пари сроком на неделю. И ведь добился своего!

Ему пришлось прибегнуть к чистой авантюре. «Раз утром он велел оседлать лошадь, оделся по-черкесски, вооружился и вошел к ней». Подтвердил свою любовь, но признал ее неуспех. Объявил Бэлу свободной и попрощался: «Я виноват перед тобой и должен наказать себя: прощай, я еду – куда? почему я знаю! Авось недолго буду гоняться за пулей или ударом шашки: тогда вспомни обо мне и прости меня».

Печорин артистически разыграл придуманную роль. Он ведь офицер российской армии, служит, где прикажут, место не выбирая. Или (что даже представить себе трудно!), одевшись и вооружившись по-черкесски, Печорин – торопя смерть – демонстрирует свое желание по-черкесски податься в абреки? Уж на что служивая косточка – пожилой штабс-капитан, а и тот поверил: «Печорин сделал несколько шагов к двери; он дрожал – и сказать ли вам? я думаю, он в состоянии был исполнить в самом деле то, о чем говорил шутя. Таков уж был человек, бог его знает!»

Для Бэлы страх навсегда потерять человека, которого она успела полюбить, пересилил все остальное. «Только едва он коснулся двери, как она вскочила, зарыдала и бросилась ему на шею».

Печорину нужна не только физическая близость; еще одаривая Бэлу и ухаживая за ней, он «учился по-татарски, и она начинала понимать по-нашему».

В. Н. Турбин предлагает считаться с разницей между правдой фактографии и правдой художественной условности: «Трудно поверить, будто за столь короткий срок Бэла и Печорин так свободно овладели языками, черкесским и русским, что смогли вести те своеобразные диспуты, которые они в романе ведут, но здесь вступает в силу великая правда заведомой и явной условности»¹⁴⁸.

«Да, они были счастливы!» Только сразу же после такого сообщения нависает вопрос: «И продолжительно было их счастье?» Ожидание отрицательного ответа уже заложено в самом вопросе.

«…Бэла, плененная Печориным, учит русские слова, Печорин учится говорить “по-татарски”. Казалось бы, вот-вот наступит гармония, они уже понимают друг друга и скоро заживут в любви и согласии. Но словоформа не подкреплена духовным проникновением в смыслы данной культуры. И все ломается, рушится, герои оказываются в какой-то пропасти, в бездне…»¹⁴⁹.

У нас, дочитавших книгу до конца (и после читанную-перечитанную вдоль и поперек), есть возможность и надобность поверить поведение Печорина в этой повести жизненными принципами героя, о которых мы узнаем из других частей книги. В журнале Печорина («Княжна Мери») немало мировоззренчески емких записей. Вот эгоистическое размышление, циничное и жестокое: «А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет!» Вот еще жизненный зарок: «надо мною слово жениться имеет какую-то волшебную власть: как бы страстно я ни любил женщину, если она мне даст только почувствовать, что я должен на ней жениться, – прости любовь! мое сердце превращается в камень, и ничто его не разогреет снова. Я готов на все жертвы, кроме этой; двадцать раз жизнь свою, даже честь поставлю на карту… но свободы моей не продам. Отчего я так дорожу ею? что мне в ней?»

Эти записи (по хронологии фабулы) сделаны до встречи с Бэлой. И возникает вопрос: в последней любовной истории Печорина проявляются им уже отработанные принципы или она обнаруживает в его душе нечто новое?

Очень многое работает на первую версию. Вспомнить хотя бы шокировавшее Максима Максимыча заявление: «Да когда она мне нравится?» Не получается ли так, что Печорин действует точно по им же обозначенной схеме: Бэла – редкостный цветок, его надо сорвать, вдоволь надышаться, а там и бросить (так ведь и совершено, причем все уже шло к последнему акту)? В этой логике Э. Г. Герштейн делает жесткий, категорический вывод: «Печорин использовал превосходство европейца над “дикарями” лишь для того, чтобы обмануть, предать, завлечь, погубить этих людей. Все его приключение с горянкой является легкомысленным нагромождением подлостей, коварства и циничного расчета»¹⁵⁰. Это не филологический анализ, он подменен морализаторством.

Вот еще констатация-приговор: «разворачивается “банальная” история совращения молоденькой девушки, похищения невинной души»¹⁵¹.

Но и в смягченной форме не обойтись без фиксации жестокости героя книги: «У Лермонтова… нет абсолютных злодеев, и Печорин не исключение. Природа устроила его так, что, обрекая на страдания других, он страдает сам, не потому что ему жаль своих жертв, а потому что мгновениями он ощущает в душе своей небесное начало, которое не далось, ускользнуло от него, но сознание возможности которого мучительно отзывается в нем… И все же доминантой его личности остается неукротимое желание подчинять себе других людей, заставляя их чувствовать и действовать так, как хочется ему, и, следовательно, определяет их судьбу»¹⁵².

«…если в “Демоне” и “Маскараде” герои значительную часть вины за свою неудачу могут возложить на козни иных, внеличностных сил: Демон – на произвол враждебного ему Творца, Арбенин (вместе с литературоведами советской эпохи) – на интригу маскарадного света, то Печорину обвинять уже некого, кроме себя самого…»¹⁵³.

Понять любовную ситуацию в этой повести помогает гендерный аспект. «…Судьбу Бэлы, по сложившейся в “мужских” романах традиции, решает не она сама, а окружающие ее мужчины»¹⁵⁴. Но гендерные различия принимают и роковой характер: «Девушка настроена на оседлый, семейный образ жизни…»¹⁵⁵, тогда как Печорин семейные отношения счел для себя противопоказанными.

Свершилось то, что должно было свершиться, – осозналось: «любовь дикарки немногим лучше любви знатной барыни; невежество и простосердечие одной так же надоедают, как и кокетство другой». С умом ли Печорина этого было не понять заранее, не проводя жестокого эксперимента, завершившегося серией жизненных трагедий? Ведь в журнал героя, после драматического разрыва отношений с Мери (и уже в крепости, накануне истории с Бэлой!), были вписаны такие строки, ставшие концовкой той повести: «И теперь, здесь, в этой скучной крепости, я часто, пробегая мыслию прошедшее, спрашиваю себя: отчего я не хотел ступить на этот путь, открытый мне судьбою, где меня ожидали тихие радости и спокойствие душевное?..» (Тут нет воспоминаний о последнем ревнивом заклинании Веры – в память об ее сломанной жизни не жениться на княжне Мери). «Нет, я бы не ужился с этой долею!»

И после таких откровений искать успокоения в любви горянки? Опять-таки зная, что для нее любовь – не приключение, а замужество? Да какой же после этого Печорин – жестокосердый человек, достойный резкой аттестации Е. Г. Герштейн! И не ее одной. Печорину в вину И. И. Виноградовым вменяется «несчастная судьба Бэлы, поплатившейся жизнью лишь за то, что она пробудила в Печорине страсть, безграничный, поистине сатанинский эгоизм этого человека, способного ради удовлетворения своей прихоти изуродовать чужую жизнь…»¹⁵⁶. И все-таки это односторонние оценки, по изолированному факту.

Примем во внимание такое наблюдение: «Как это ни странно для здравомыслящего человека, Печорин живет в мире предчувствий. Иногда он ошибается, как это было, когда он решил, что Бэла спасет его от тоски, или когда он думал, что погибнет на дуэли с Грушницким. Но гораздо чаще его предчувствия оправдываются»¹⁵⁷. А. В. Западов рассматривает очерк Лермонтова «Кавказец» как своеобразный конспект его книги: «Для рядового кавказца черкешенка была мечтой. А герой нашего времени не привык встречать препятствий своим желаниям, по крайней мере, в общении с женщинами – и он себе черкешенку добывает, просто и дешево…»¹⁵⁸.

И все-таки берусь настаивать: похищение Бэлы совершено Печориным не ради развлечения от скуки: это его последняя (ну, или предпоследняя, если припомнить путешествия) ставка в жизни: «Когда я увидел Бэлу в своем доме, когда в первый раз, держа ее на коленях, целовал ее черные локоны, я, глупец, подумал, что она ангел, посланный мне сострадательной судьбою…» Ведь это ставка на спасение! Когда ставка оказалась бита, осталось только пассивное угасание.

А от чего спасается Печорин? Он измучен рефлексией, признаваясь: «Я давно уж живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия».

Есть ли надежда на исцеление? А вот и испробована любовь дикарки, естественного, природосообразного человека. Эти люди рефлексий лишены, для них многие ситуации не требуют индивидуального решения, цепочка «если – то» отработана традицией. Сравним причинно-следственную цепочку в поведении Казбича. Ему нанесли смертельную обиду, похитили коня-друга. Казбич, узнав, что его обидчик – Азамат, выследил и убил его отца. Эпизод персонажами обсуждается: «Он вознаградил себя за потерю коня и отмстил, – сказал я, чтоб вызвать мнение моего собеседника.

– Конечно, по-ихнему, – сказал штабс-капитан, – он был совершенно прав».

Казбич предпочел бы расправиться с непосредственным виновником, да сыщи-ка теперь его! Казбич подозревает отца в сговоре с сыном, но дознания не проводит, решил и решил, за сына ответил отец. Горя от потери драгоценного коня не убавилось, но зато угрызений совести нет никаких.

Многозначительна попытка Печорина заключить союз с дочерью природы! Тут лермонтовский этюд о странном человеке (так определяет Печорина Максим Максимыч) вклинивается в огромный пласт мировой литературы, начиная с Руссо, о противостоянии человека, взращенного цивилизацией, человеку, верному своему природному началу. Тема подчеркнутого философского накала. (Так что философская проблема возникает отнюдь не только под занавес в «Фаталисте»).

Подобная ситуация в русской литературе особенно четко проработана в поэме Пушкина «Цыганы». Рассмотрим ее, заодно уточнив понимание героя. Белинский писал о двойственности художественного изображения Алеко: «думая из этой поэмы создать апофеозу Алеко», поэт «вместо этого сделал страшную сатиру на него…» (VII, 386). Я полагаю, поэт сделал то, что собирался сделать, и создал «апофеозу» Алеко.

Алеко привлекает цельностью натуры. Из первых бурь он выходит твердым и стойким, с нерастраченным жаром души (в отличие от выгоревшего в таких испытаниях Пленника). Предыстория героя, по романтическим канонам повествования, не прорисована. Скупые намеки исчерпываются репликой Земфиры: «Его преследует закон…» – и тирадой героя:

О чем жалеть? Когда б ты знала,

Когда бы ты воображала

Неволю душных городов!

Там люди в кучах, за оградой,

Не дышат утренней прохладой,

Ни вешним запахом лугов;

Любви стыдятся, мысли гонят,

Торгуют волею своей,

Главы пред идолами клонят

И просят денег да цепей.

Алеко делает свой выбор решительно и бесповоротно: он захотел быть цыганом – и пробует стать им. Но поэт любит парадоксы. Как только он впервые передает самочувствие Алеко в таборе (сцена третья), описание начинается неожиданной тревожной нотой:

Уныло юноша глядел

На опустелую равнину

И грусти тайную причину

Истолковать себе не смел.

Следом идут авторские вопросы: «Что ж сердце юноши трепещет? / Какой заботой он томим?» Ответы, хотя бы предположительные, заменяет песенка про беззаботную птичку божию, жизни которой уподобляется жизнь героя. Когда поэт возвращается к изображению Алеко, знак тревоги сохранен, но смягчен:

И в жизни не могла тревога

Смутить его сердечну лень.

Для предчувствий, кажется, и вовсе места не оставлено: «…он беспечно под грозою / И в вёдро ясное дремал».

Поэт вроде бы уклончив в изображении тревоги Алеко и коль скоро сводит описание к угасанию ее, кажется, не склонен ее преувеличивать. А между тем уклончивые описания притеняют утверждение весьма знаменательное, очень существенное:

Его порой волшебной славы

Манила дальная звезда,

Нежданно роскошь и забавы

К нему являлись иногда…

Этому фрагменту тоже вполне «нежданно», зато прямо корреспондирует следующая, четвертая сцена, целиком диалогическая. Начинается она вопросом Земфиры: «Скажи, мой друг: ты не жалеешь / О том, что бросил навсегда?» Алеко решительно отводит самый корень вопроса: «О чем жалеть?», «Что бросил я?» Но Земфира настойчива, уточняя:

Но там огромные палаты,

Там разноцветные ковры,

Там игры, шумные пиры,

Уборы дев там так богаты!

Как будто Земфира подслушала тайные мысли друга! Разве богатые уборы, игры, пиры – не то же самое, что «роскошь и забавы»? Но Алеко не узнает возвращенной ему цитаты и в отрицании оставленных ценностей просто упрям.

Алеко разный в двух соседних сценах – хотя бы уже потому, что совсем не одно и то же – «нежданные» мысли наедине с собою и высказанные перед дорогим человеком убеждения, определяющие линию поведения: жанр обязывает. К тому же плотно сдвинутые в повествовании два эпизода реально разведены во времени. Даже в пределах третьей сцены конкретное начало, когда юноша «уныло» глядит на опустелую равнину, противостоит обобщенной концовке, когда герой обретает возможность «беспечно» дремать и под грозою, и в вёдро ясное. (Был бы не лишен смысла психологический этюд, почему на свой вопрос и на аналогичный вопрос героини Алеко отвечает по-разному).

Алеко хорошо чувствует свою подругу. Земфира, по типологии литературных образов, тот же «естественный человек»: это значит, что она не расположена к рефлексии и заданные ею вопросы – исключение, а не правило. Напротив, Алеко вспоминает, как его «задумчивость» Земфира умела разгонять «милым лепетаньем / Иль упоительным лобзаньем»; это могло быть причиной уклонения от слишком тонких материй.

Решение начать новую жизнь Алеко принял твердо и окончательно, и все-таки поэт художнически честен, показывая процесс адаптации небезболезненным. Когда меняется образ жизни, человек поставлен перед выбором жестоким. Тут не обойтись полумерами: плохое отбросить, а хорошее сохранить; хорошим приходится жертвовать. В отвергаемом, чтобы выбор состоялся, плохого должно оказаться больше, чем хорошего. Все равно об утратах Алеко помнит, но о бунте своем не жалеет; последующее сделанный выбор санкционирует.

Тут выясняется, что утраченным ценностям (роскошь, забавы) находится достойная замена. Имя ей – любовь: она стала для Алеко смыслом жизни. В угаре светских наслаждений Алеко не обманулся блестками мишуры, зорко рассмотрел обманчивое и не поддался ему. Надо полагать, потребность любви у Алеко осталась неутоленной, Алеко (в отличие от Кавказского пленника) дождался своего часа, Земфире достается нерастраченное чувство. Это любовь искренняя, безраздельная, прочная.

Не изменись, мой нежный друг!

А я… одно мое желанье

С тобой делить любовь, досуг

И добровольное изгнанье.

Союз с Земфирой оказывается для Алеко благодатным в духовно-нравственном отношении. То, что не удалось Черкешенке сделать с Пленником, (да и Бэле с Печориным) легко и непринужденно делает Земфира с Алеко, но и он не противится этому. Рядом с дочерью природы рефлексии сына цивилизации развеиваются.

Еще неожиданнее, что некоторые ценности, утрата которых чувствительна, вдруг возвращаются, обретаются, обновляясь, вновь. В числе наиболее ощутимых потерь – волшебной славы дальняя звезда (Алеко, стало быть, человек честолюбивый). Только относительно быстро Старый цыган, будто, как и дочь, подслушав сомнения Алеко (просто, как опытный человек, угадав их), рассказом об Овидии остерегает его:

Но не всегда мила свобода

Тому, кто к неге приучен.

Результат непредсказуем: Алеко успокаивается в своих сомнениях:

Так вот судьба твоих сынов,

О Рим, о громкая держава!

Певец любви, певец богов,

Скажи мне: что такое слава?

Могильный гул, хвалебный глас,

Из рода в роды звук бегущий

Или под сенью дымной кущи

Цыгана дикого рассказ?

Оказывается, дорогого понятия не обязательно лишаться: его можно наполнить новым содержанием.

Между тем положение Алеко чревато опасностью. «Он хочет быть, как мы, цыганом…» – передает его намерения Земфира. Намерение выше возможностей: Алеко принял цыганский образ жизни потому, что прежний образ жизни его не устраивает, и потому, что в новом быте нашел такое, что ему нравится. Возникает вполне приемлемый для Алеко компромисс. Свое положение герой воспринимает прочным.

…без забот и сожаленья

Ведет кочующие дни.

Всё тот же он, семья всё та же;

Он, прежних лет не помня даже,

К бытью цыганскому привык.

После двух лет жизни в таборе забыта прежняя жизнь и, следовательно, порождаемые воспоминаниями тревога и сожаление. Но, войдя в цыганский быт, Алеко не может стать цыганом, он «не рожден для дикой доли».

Его душевный покой рушит измена подруги.

Была ли кровавая развязка неизбежной: тут я имею в виду не художественную закономерность в построении поэмы, что решено однозначно, а свойственную Пушкину альтернативность мышления, само наличие вариантов жизненных ситуаций. То, что в поэме случилось, мотивировано жестко и настойчиво: поступок Земфиры предварен поведением ее матери, а все вместе обобщается рассуждением Старого цыгана о легкомыслии женской натуры; все это очень весомо.

Сюжет поэмы прочерчен с неумолимой определенностью (предопределенностью), но в поэме последовательно дана и параллельная линия: в панорамных зарисовках цыганского быта опорным выступает слово «семья».

Горит огонь; семья кругом

Готовит ужин…

Всё живо посреди степей;

Заботы мирные семей,

Готовых с утром в путь недальний,

И песни жен, и крик детей,

И звон походной наковальни.

(Упомянутые здесь «песни жен» наверное отличаются содержанием от приведенной песни Мариулы – Земфиры).

Детали семейного быта активны и в последующих описаниях.

Толпа валит в пустых равнинах.

Ослы в перекидных корзинах

Детей играющих несут;

Мужья и братья, жены, девы,

И стар и млад вослед идут…

Поразительно, насколько информативно густо описание Пушкина! Всего две строки – а за ними целая картина быта. Табор в пути четко структурирован: «мужья и братья» – одна группа, «жены, девы» – (особая, женская) группа другая, «и стар и млад» – тут, без различия полов, возрастная группа замыкающая. Быт табора включает общие заботы и общее движение – и легко распадается на звенья, объединяемые именно семейной общностью. «Чужой» Алеко принят в семью; Старого цыгана он именует отцом. В семье удобно объединять и распределять обязанности.

Старик лениво в бубны бьет,

Алеко с пеньем зверя водит,

Земфира поселян обходит

И дань их вольную берет;

Настанет ночь; они все трое

Варят нежатое пшено…

Надо полагать, мужчины разводят и поддерживают костер, Земфира кашеварит.

Столь отчетливый акцент на семейном характере быта цыган значим. Конечно, и в распавшейся семье Старого цыгана ребенок не пропал, брошенная матерью Земфира выращена отцом (и табором). И все-таки семейная общность предполагает более прочные связи. Стало быть, надо исходить из того, что в цыганских нравах, изображенных в поэме, следует видеть две тенденции. Семьи цыган – это свободный союз людей, где вольная прихоть сердца и соединяет, и разъединяет партнеров. Но нет зарока, что этот союз непременно временный. Так что власть «судьбы коварной и слепой» выдала Алеко просто не лучший жребий, который претит его душе, жаждущей любви ясной, искренней, прочной. Потенциально возможный и несбывшийся путь безмятежного счастья драматизирует сюжет поэмы.

(То же, хотя и по-другому, в «Герое нашего времени».

« – И продолжительно было их счастье? – спросил я.

– …Да, они были счастливы!

– Как это скучно! – воскликнул я невольно. В самом деле, я ожидал трагической развязки, и вдруг так неожиданно обмануть мои надежды!..

…

– …теперь вы мне доскажете вашу историю про Бэлу; я уверен, что этим не кончилось.

– А почему ж вы так уверены? – отвечал мне штабс-капитан, примигивая с хитрой улыбкою.

– Оттого, что это не в порядке вещей: что началось необыкновенным образом, то должно так же и кончиться.

– Ведь вы угадали…»

Д. Е. Тамарченко полагает, что в этом диалоге «с наибольшей полнотой и отчетливостью выражена поэтическая идея романа: когда счастье “не в порядке вещей”, смерть гораздо меньше трагична, чем жизнь». Автора записок «так взволновали слова, что Бэла и Печорин были счастливы, но он все же не поверил, что их история может так благополучно окончиться. И когда его уверенность в неизбежности трагической развязки подтвердилась, у него не было причин печалиться…»¹⁵⁹).

Требовательному Алеко в поэме противопоставлен смиренный Старый цыган. Ситуация, в которую попадают оба героя, до деталей одинакова, ведут они себя в ней по-разному. К Старику судьба была еще суровее: его «только год» любила Мариула, Земфира любила Алеко вдвое дольше. Итог один: молодые, в расцвете сил люди представлены «старыми мужьями». Конечно, тут дело не в возрасте героев, так героини воспринимают протяженность брака (брачного союза), для них и немногое уже много. Старик (а молод он был тогда) делает свой выбор, проявляя беспредельное великодушие.

Это благородно, и в сравнении со Стариком Алеко проигрывает. Только ветреность Мариулы не проходит для отвергнутого бесследно. Понимая (=прощая) легкомыслие подруги, цыган не опускается до легкой переменчивости в любви; как потом Алеко, он любит «горестно и трудно». Сердечная рана остается открытой.

…с этих пор

Постыли мне все девы мира;

Меж ими никогда мой взор

Не выбирал себе подруги,

И одинокие досуги

Уже ни с кем я не делил.

Да, вот жизненное поведение, в котором нет ни капли эгоизма, а есть полная самоотдача – сначала счастливой любви, потом остальной жизни за вычетом любви. Старик вырастил дочь, дружелюбно принял в семью ее избранника, даже и чужого; ему есть чем утешиться, и призыв «Утешься!» он адресует потерявшему любовь Алеко. Но и Старик был оскорблен предательством подруги, раз и навсегда. Эта обида остра, поскольку переносится на всех женщин табора (да и контактирующих таборов). Другое дело, что эта обида не агрессивна, она замурована в сердце, но великодушие Старика не дает ему счастья.

Алеко вступил в любовный союз не на время, до конца. Старик покорствует: «Кто в силах удержать любовь?» Алеко упрям и не сдается.

Я не таков. Нет, я, не споря,

От прав моих не откажусь;

Или хоть мщеньем наслажусь.

Реплика о правах стала одним из основных доводов для обвинения Алеко в эгоизме; такой взгляд на героя сложился давно (о «чудовищном эгоизме», «животном эгоизме» писал Белинский) и не иссяк доныне. Он кажется безупречным, единственно возможным, поскольку выражен в тексте поэмы, в последних к Алеко обращенным словах Старого цыгана, равных приговору: «Ты не рожден для дикой доли, / Ты для себя лишь хочешь воли…» В этих словах много мудрого, отторжение Алеко после им содеянного справедливо, да и сам он не умоляет о прощении, понимая, что в таборе ему теперь делать нечего. А вот опорная фраза «Ты для себя лишь хочешь воли…» не верна фактически, не справедлива.

«Алеко волен, как они…», а между тем сама воля ходит об руку с обязанностями. Алеко «любит» «упоенье вечной лени» – и разделяет общие труды. Он требует к себе любви, но любовь была ему обещана и на время даже дана, но и сам он любит беспредельно. Упрек в эгоизме был бы оправдан, если бы Алеко, не любя, требовал любви к себе. Вероятно, хотя бы элемент эгоизма в любви практически неизбежен: щедро отдавая себя любимому человеку, любящий, вольно или невольно, ожидает взаимности; мучительно, если ожидание оказывается обманутым. Именно честное исполнение обязанностей побуждает помнить и о правах. Все-таки если тут и явлен эгоизм, это не тот случай, когда уместно метать громы и молнии. Тут сострадание приличнее разоблачения.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 т. – М.: изд-во АН СССР. Т. IV, 1954. С.146. Далее ссылки на это издание даются, с указанием тома и страницы, в тексте.

Вернуться

2

Герштейн Э. «Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтова. – М.: ИХЛ, 1976. С. 5.

Вернуться

3

Удодов Б. Т. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – М.: Просвещение, 1989. С. 33.

Вернуться

4

Здесь и далее курсивом даются выделения авторов, мои выделения – полужирным шрифтом.

Вернуться

5

Удодов Б. Т. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 33.

Вернуться

6

Ломунов К. Михаил Юрьевич Лермонтов: Очерк жизни и творчества. – М.: Дет. лит., 1989. С. 108.

Вернуться

7

Томашевский Б. Проза Лермонтова и западно-европейская литературная традиция // М. Ю. Лермонтов. Литературное наследство. Т. 43-44. – М.: изд-во АН СССР. 1941. С. 508.

Вернуться

8

Михайлова Е. Проза Лермонтова. – М.: ГИХЛ, 1957. С. 208.

Вернуться

9

Тамарченко Д. Е. Из истории русского классического романа (Пушкин, Лермонтов, Гоголь). – М.; Л.: изд-во АН СССР, 1961. С. 80. …

Вернуться

10

Удодов Б. Т. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 33—34.

Вернуться

11

Михайлова Е. Проза Лермонтова. – С. 213.

Вернуться

12

Удодов Б. Т. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 30.

Вернуться

13

Коровин В. И. Творческий путь М. Ю. Лермонтова. – М.: Просвещение, 1973. С. 218.

Вернуться

14

Владимирская Н. М. Пространственно-временные связи в сюжете романа М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» // М. Ю. Лермонтов: проблемы типологии и истории. Сборник научных трудов. – Рязань, 1980. С. 48.

Вернуться

15

Маркович В. М. И. С. Тургенев и русский реалистический роман ХХ века – Л.: изд-во ЛГУ, 1982. С. 34.

Вернуться

16

Кошелев В. А. Историческая мифология России в творчестве Лермонтова // М. Ю. Лермонтов: Историческая мифология. Исследования и материалы. – Великий Новгород – Тверь: изд-во Марины Батасовой, 2014. С. 311.

Вернуться

17

Черная Т. К. Три основополагающие художественные концепции у истоков русской классической литературы // Вестник Ставропольского гос. ун-та. Филологические науки. 2004. № 39. С. 117.

Вернуться

18

Журавлева А. И. Лермонтов в русской литературе. Проблемы поэтики. – М.: Прогресс-Традиция, 2002. С. 198—199.

Вернуться

19

Эйхенбаум Б. М. Лермонтов как историко-литературная проблема // М. Ю. Лермонтов: pro et contra.Т. 2. Спб., 2014. С. 505.

Вернуться

20

Эйхенбаум Б. О прозе. О поэзии: Сб. статей. – Л.: ИХЛ, 1986. С. 318.

Вернуться

21

А. Ю. Сорочан приводит данные, что в десятилетие 1831—1839 годов (а это десятилетие творческой активности Лермонтова) вышло более 300 только исторических романов. См.: Сорочан А. Ю. Формы репрезентации истории в русской литературе XIX века – Тверь, изд-во Марины Батасовой, 2015. С. 5.

Вернуться

22

Фролова О. Е. Предвиденное и непредвиденное в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» // Русская речь. 2002. № 2. С. 10.

Вернуться

23

Мильдон В. И. Идея романа-цикла в «Повестях Белкина» // Болдинские чтения – Нижний Новгород: изд-во Вектор-ТиС, 2003. С. 85.

Вернуться

24

Григорьян К. Н. Лермонтов и его роман «Герой нашего времени» – Л.: Наука, 1975. С. 193.

Вернуться

25

Томашевский Б. Проза Лермонтова и западно-европейская литературная традиция. – С. 507.

Вернуться

26

Фохт У. Р. Лермонтов: Логика творчества. – М.: Наука, 1975. С. 162.

Вернуться

27

Фохт У. История души человеческой (Роман «Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтова) // Вершины: Книга о выдающихся произведениях русской литературы – М.: Дет. лит., 1978. С. 338.

Вернуться

28

Хайнади Золтан. Фрагментарная целостность. Роман «Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтова // Вестник Волгоградского гос. ун-та. Сер. 8. Литературоведение. 2018. № 1 (17).

Вернуться

29

Захаров В. Н. «Смелость изобретения» в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» // https://cyberleninka.ru – С. 5.

Вернуться

30

Еремеев А. Э. «Романная повесть» как жанровое явление в русской прозе первой трети ХIХ века («Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтова и «Записки одного молодого человека» А. И. Герцена) // https://cyberleninka.ru 2016. C. 2.

Вернуться

31

Будагов Р. А. О стилистических ресурсах М. Ю. Лермонтова в «Герое нашего времени» (К 145-летию первой публикации романа) // Филологические науки. 1985. № 1. С. 9.

Вернуться

32

Турбин В. Н. Восприятие и интерпретация Лермонтовым жанровой структуры романа Пушкина «Евгений Онегин» // Вестник Московского ун-та. Филология. 1989. № 5. С. 18.

Вернуться

33

Михайлов А. В. Обратный перевод. – М.: Языки русской культуры, 2000. С. 304.

Вернуться

34

Алпатова Т. А. «История души человеческой» в зеркале повествования. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» и традиции прозы Н. М. Карамзина // Литература в школе. 2008. № 1. С. 8.

Вернуться

35

Сливицкая О. В. «Идеальная встреча»: Лермонтов и Толстой // Русская литература. 2011. № 3. С. 214.

Вернуться

36

Лермонтов М. Ю. Сочинения в двух томах. Т. 2. – М.: Правда, 1990. С. 634.

Вернуться

37

Зайцев К. И. О «Герое нашего времени» // Фаталист: Зарубежная Россия и Лермонтов – М.: Русский мир, 1999. С. 110.

Вернуться

38

Недзвецкий В. А. «Герой нашего времени»: становление жанра и смысла // Известия РАН. Сер. лит. и яз. 1997. Т. 56. № 4. С. 3.

Вернуться

39

Михайлова Е. Проза Лермонтова. – С. 204.

Вернуться

40

Щеблыкин И. П. Лермонтов. Жизнь и творчество. – Саратов: Приволжское кн. изд-во, 1990. С. 194.

Вернуться

41

Подробнее см. Никишов Юрий. Непонятый «Евгений Онегин». – СПб.: СУПЕР Изд-во, 2022; он же. Пушкин и Грибоедов. – ЛитРес, https://www.litres.ru/uriy-mihaylovich-nikishov/ pushkin-i-griboedov/, 2022.

Вернуться

42

См.: Эйхенбаум Б. О прозе. О поэзии. – С. 295.

Вернуться

43

См.: Удодов Б. Т. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 27.

Вернуться

44

Андроников Ираклий. Лермонтов в Грузии в 1837 году – М.: Сов. писатель, 1955. С. 119—120.

Вернуться

45

Героиню «Тамани» М. Вайскопф называет «полудемоническая, но притягательная контрабандистка». («Влюбленный демиург. Метафизика и эротика русского романтизма». – М.: Новое литературное обозрение. 2012. С. 249).

Вернуться

46

См.: Герштейн Э. «Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтова. – С. 7.

Вернуться

47

Удодов Б. Т. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 27.

Вернуться

48

Коровин В. И. Творческий путь М. Ю. Лермонтова. – С. 249, сноска.

Вернуться

49

Жолковский А. К. Блуждающие сны и другие работы – М.: Наука, 1994. С. 280.

Вернуться

50

Западов А. В глубине строки: О мастерстве читателя – М.: Сов. писатель, 1972. С. 145.

Вернуться

51

См.: Андреев-Кривич С. А. Всеведенье поэта. – М.: Сов. Россия, 1973. С. 162.

Вернуться

52

См.: Удодов Б. Т. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 26.

Вернуться

53

Ломунов К. Михаил Юрьевич Лермонтов. – С. 108.

Вернуться

54

Набоков В. В. Предисловие к «Герою нашего времени» // М. Ю. Лермонтов: pro et contra. Личность и творчество Михаила Лермонтова в оценке русских мыслителей и исследователей. Антология. – Изд-во Русского Христианского гуманитарного ин-та. СПб., 2002. С. 866.

Вернуться

55

Эйхенбаум Б. О прозе. О поэзии. – С. 294.

Вернуться

56

Гинзбург Л. Творческий путь Лермонтова – Л.: ГИХЛ, 1940. С. 165, 166.

Вернуться

57

Серман Илья. Михаил Лермонтов. Жизнь в литературе. – М.: РГГУ, 2003. С. 228.

Вернуться

58

Федоров Ф. П. «Повести Белкина» как структура // Вестник Псковского гос. ун-та. Серия «Социально-гуманитарные науки». 2015. Выпуск 1. С. 69.

Вернуться

59

Айхенвальд Ю. Силуэты русских писателей. – М.: Республика, 1994. С. 101.

Вернуться

60

Марченко Алла. Род литературного дагерротипа // Литературная учеба. 1989. № 2. С. 139.

Вернуться

61

Усок И. О романе «Герой нашего времени» // Литература в школе. 1974. № 5. С. 4.

Вернуться

62

Фохт У. Р. Лермонтов: Логика творчества. – С. 163—164.

Вернуться

63

Юхнова И. С. Образ странствующего офицера в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» // Вестник Нижегородского ун-та им. Н. И. Лобачевского. 2009. № 1. С. 282.

Вернуться

64

Щипицына И. В. Межличностное взаимодействие автора, читателя и персонажей в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» // https://cyberleninka.ru – С. 2.

Вернуться

65

Об исчезновении порой расстояния между автором и повествователями см.: Магаротто Л. Автор, повествователь и читатель в «Герое нашего времени» // Язык как творчество. – М.: ИРЯ РАН, 1996. С. 227—228.

Вернуться

66

Томашевский Б. Проза Лермонтова и западно-европейская литературная традиция. – С. 514.

Вернуться

67

Кошелев В. А. Историческая мифология России в творчестве Лермонтова. – С. 310.

Вернуться

68

Магаротто Л. Автор, повествователь и читатель в «Герое нашего времени». – С. 233.

Вернуться

69

Шестов Л. Из книги «Достоевский и Ницше. (Философия трагедии)» // М. Ю Лермонтов: pro et contra. Cпб., 2014. Т. 2. С. 393.

Вернуться

70

Черная Т. К. Три основополагающие художественные концепции у истоков русской классической литературы. – С. 115-116.

Вернуться

71

Герштейн Э. «Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтова. – С. 5.

Вернуться

72

Ломунов К. Михаил Юрьевич Лермонтов. – С. 105.

Вернуться

73

Удодов Б. Т. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 139.

Вернуться

74

Коровин В. И. Творческий путь М. Ю. Лермонтова. – С. 223.

Вернуться

75

Тамарченко Д. Е. Из истории русского классического романа. – С. 81.

Вернуться

76

Виноградов В. В. Стиль прозы Лермонтова // Виноградов В. В. Язык и стиль русских писателей. От Карамзина до Гоголя. – М.: Наука, 1990. С. 220.

Вернуться

77

Зайцева И. А. Особенности художественного психологизма в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» // Филологические науки. 1982. № 2. С. 51—52.

Вернуться

78

Фоменко И. В. Практическая поэтика / Учебное пособие. – М.: Издат. центр «Академия», 2006. С. 130.

Вернуться

79

Фоменко И. В. Лирический цикл: становление жанра, поэтика. – Тверь: Твер. гос. ун-т, 1992. С. 12.

Вернуться

80

Фоменко И. В. Практическая поэтика. – С. 85.

Вернуться

81

Фоменко И. В. Лирический цикл: становление жанра, поэтика. – С. 90.

Вернуться

82

Фоменко И. В. Практическая поэтика. – С. 128.

Вернуться

83

Фоменко И. В. О поэтике лирического цикла. – С. 19.

Вернуться

84

Фоменко И. В. Лирический цикл: становление жанра, поэтика. – С. 90.

Вернуться

85

Фоменко И. В. О поэтике лирического цикла. – С. 70.

Вернуться

86

Набоков В. В. Предисловие к «Герою нашего времени» // М. Ю Лермонтов: pro et contra. – С. 873.

Вернуться

87

Фоменко И. В. О поэтике лирического цикла: Учебное пособие. – Калинин: Калининский гос. ун-т, 1984. С. 4.

Вернуться

88

Удодов Б. Т. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 34.

Вернуться

89

Соловьев Вл. С. Лермонтов // М. Ю. Лермонтов: pro et contra. Т. 2. С. 331.

Вернуться

90

Еремеев А. Э. Новые подходы к осмыслению поэтических закономерностей взаимодействия поэзии и прозы в русской литературе первой трети XIX века // https://cyberleninka.ru – 2010. С. 4.

Вернуться

91

Альбеткова Р. И. Художественное время и художественное пространство в романе Лермонтова «Герой нашего времени» // Русская словесность. 1999. № 3. С. 42.

Вернуться

92

Кормилов С. И. Роман о преходящем и вечном. Социально-историческое и общечеловеческое в «Герое нашего времени». Статья первая // Вестник Московского ун-та. Сер. 9. Филология. 2014. № 5. С. 7.

Вернуться

93

См.: Удодов Б. Т. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 30.

Вернуться

94

Ломунов К. Михаил Юрьевич Лермонтов. – С. 106.

Вернуться

95

Усок И. Е. «Герой нашего времени» // М. Ю. Лермонтов в школе / Пособие для учителя. – М.: Просвещение, 1976. С. 122—123.

Вернуться

96

Гинзбург Л. Творческий путь Лермонтова. – С. 164.

Вернуться

97

Кривонос В. Ш. «Тамань» Лермонтова: пространство, персонажи, сюжет // Изв. Сарат. ун-та. Нов. сер. Сер. Филология. Журналистика. 2019. Т. 19. Вып. 1. С. 41.

Вернуться

98

Герштейн Э. «Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтова. – С. 92.

Вернуться

99

Гинзбург Л. Творческий путь Лермонтова. – С. 162).

Вернуться

100

Андреевский С. А. Лермонтов // М. Ю. Лермонтов: pro et contra. – С. 298.

Вернуться

101

Недзвецкий В. А. «Герой нашего времени»: становление жанра и смысла. – С. 5.

Вернуться

102

Владимирская Н. М. Пространственно-временные связи в сюжете романа М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 50.

Вернуться

103

Черная Т. К. Три основополагающие художественные концепции у истоков русской классической литературы. – С. 116.

Вернуться

104

Кормилов С. И. Роман о преходящем и вечном. Статья первая. – С. 28-29.

Вернуться

105

Манкиева Э. Х. Русская «кавказоведческая» проза XIX в.: гендерный дискурс // https://cyberleninka.ru – 2018. С. 5.

Вернуться

106

Шкловский В. Конвенция времени // Вопросы литературы. 1969. № 3. С. 121.

Вернуться

107

См. об этом: Мануйлов В. А. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени»: Комментарий. – М.; Л.: Просвещение, 1966. С. 38; Удодов Б. Т. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 145—148.

Вернуться

108

Альбеткова Р. Н. Художественное время и художественное пространство в романе Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 43.

Вернуться

109

Михайлова Е. «Тамань» // Литературная учеба. 1941. № 7—8. С. 4.

Вернуться

110

Владимирская Н. М. Пространственно-временные связи в сюжете романа М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 50—51.

Вернуться

111

Алпатова Т. А. «История души человеческой» в зеркале повествования. – С. 7.

Вернуться

112

Кормилов С. И. Роман о преходящем и вечном. Статья первая. – С. 12.

Вернуться

113

Сливицкая О. В. «Идеальная встреча: Лермонтов и Толстой. – 44.

Вернуться

114

Есин А. Б. Психологизм русской классической литературы – М.: Просвещение, 1988. С. 78.

Вернуться

115

Удодов Б. Т. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 151.

Вернуться

116

Юхнова И. С. Структура портретных описаний в «Герое нашего времени» М. Ю. Лермонтова // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. Филология. 2014. № 5. С. 151.

Вернуться

117

Фохт У. История души человеческой. – С. 339.

Вернуться

118

Левин В. И. «Фаталист». Эпилог или приложение? // Искусство слова – М.: Наука, 1973. С. 161.

Вернуться

119

Котельников В. А. Сюжет с княжной Мери и традиция литературного либертинизма // Русская литература. 2014. № 3. С. 31.

Вернуться

120

Копытцева Н. М. Проблема сюжета в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» // Филологические науки. 1985. № 4. С.21.

Вернуться

121

Михайлова Е. Проза Лермонтова. – С. 210-211.

Вернуться

122

Усок И. О романе «Герой нашего времени» // Литература в школе. 1974. № 5. С. 4.

Вернуться

123

Удодов Б. Т. Роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». – С. 145.

Вернуться

124

Айхенвальд Ю. И. Памяти Лермонтова // М. Ю. Лермонтов: pro et contra. – С. 449.

Вернуться

125

Серман Илья. Михаил Лермонтов. – С. 218.

Вернуться

126

Логунова Н. А. Типология воинской личности в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» // https://cyberleninka.ru – 2013. С. 2.

Вернуться

127

Соснина Е. Л. Лермонтовский текст в контексте диалога культур // https://cyberleninka.ru – 2017. C. 2.

Вернуться

128

Кормилов С. И. О своеобразии социально-исторического аспекта в «Герое нашего времени» М. Ю. Лермонтова // М. Ю. Лермонтов. Проблемы изучения и преподавания. – Ставрополь: изд-во СГУ, 1996. С. 3.

Вернуться

129

Клюева В. Н. О языке романа М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» // Русский язык в школе. 1962. № 2. С. 37.

Вернуться

130

Марченко Алла. Род литературного дагерротипа. – С. 131.

Вернуться

131

Маслов М. Персонажи говорят своим языком. – С. 67.

Вернуться

132

Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. – М.: Наука, 1979. С. 473.

Вернуться

133

Набоков В. В. Предисловие к «Герою нашего времени» // М. Ю. Лермонтов: Pro et contra. С. 865.

Вернуться

134

Кормилов С. И. О своеобразии социально-исторического аспекта в «Герое нашего времени» М. Ю. Лермонтова. – С. 3.

Вернуться

135

Кормилов С. И. Роман о преходящем и вечном. Статья первая. – С. 13.

Вернуться

136

Есин А. Б. Психологизм русской классической литературы. – С. 67.

Вернуться

137

Сацюк И. Г. «Странники» в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» // Литература в школе. 1986. № 1. С. 64.

Вернуться

138

Манаенкова Е. Ф. Мотив дороги в романе М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени» // М. Ю. Лермонтов. Проблемы изучения и преподавания – Ставрополь: изд-во СГУ, 1997. С. 162.

Вернуться

139

«“Бэла” и “Максим Максимыч” являются скорее своеобразной экспозицией характера главного героя» (Михайлова Е. Проза Лермонтова. – С. 213, сноска).

Вернуться

140

Михайлова Е. Там же. С. 284.

Вернуться

141

Мочульский К. Лермонтов: Из книги «Великие русские писатели XIX века» // Фаталист. – С. 107.

Вернуться

142

Оловянникова М. В. Маргарита и Бэла. Елена и Вера. (Роль женских образов в истории героя // https://cyberleninka.ru – 2008. С. 4.

Вернуться

143

Андреев-Кривич С. «Герой нашего времени» // Литературная учеба. 1939. № 10. С. 11.

Вернуться

144

Фохт У. История души человеческой. – С. 338.

Вернуться

145

Манкиева Э. Х. Русская «кавказоведческая проза XIX в.: гендерный дискурс // https://cyberleninka.ru – 2018. С. 4.

Вернуться

146

Влащенко В. И. Печорин и Максим Максимыч. – С. 15.

Вернуться

147

Шестов Л. Из книги «Достоевский и Ницше (Философия трагедии)» // М. Ю. Лермонтов: pro et contra. – Т. 2. С. 390.

Вернуться

148

Турбин В. И. «Ситуация двуязычия» в творчестве Пушкина и Лермонтова // Лермонтовский сборник. – Л.: Наука. 1985. С. 101.

Вернуться

149

Соснина Е. Л. Лермонтовский текст в контексте диалога культур. – С. 2.

Вернуться

150

Герштейн Э. «Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтова. – С. 58.

Вернуться

151

Оловянникова М. В. Маргарита и Бэла. Елена и Вера (Роль женских образов в истории героя) – С. 2.

Вернуться

152

Красикова Е. В. Концепт судьба в космологии М. Ю. Лермонтова. – С. 110.

Вернуться

153

Янченко Е. Е. Примиряющая любовь в творчестве Лермонтова // https://cyberleninka.ru 2005. C. 9.

Вернуться

154

Манкиева Э. Х. От “femina incognita” к гендерной идентичности: образ горянки в произведениях русских писателей // https://cyberleninka.ru – 2018. C. 4.

Вернуться

155

Манкиева Э. Х. Русская «кавказоведческая» проза XIX в.: гендерный дискурс. – С. 5.

Вернуться

156

Виноградов И. По живому следу. Духовные искания русской классики: Литературно-критические статьи. – М.: Сов. писатель, 1987. С. 21.

Вернуться

157

Раскольников Ф. Статьи о русской литературе. – М.: Вагриус., 2002. С. 169.

Вернуться

158

Западов А. В глубине строки. – С. 142.

Вернуться

159

Тамарченко Д. Е. Из истории русского классического романа. – С.84.

Вернуться