Виктор Федорович Капустин
Иконников
Роман

Пытливому племени молодых художников эпохи застоя посвящается

* * *

© Капустин В. Ф., 2022

© Логос, 2022

Уроки учителя Цдзень

Мой учитель из известного рода ашогов. Ашог значит на местном наречии нечто наподобие шамана-колдуна. Я немало странствовал, но никак не могу понять, к числу какой народности принадлежит этот человек.

В его облике много восточного, но он бел, как европеец, в плечах широк, как африканский зуав, а ростом невысок, даже мал, по горам лазает быстро и ловко, как Казбич, а носит имя Цздян[1]. Видно, есть люди, облик которых и судьба должны обладать каким-то магическим смыслом.

Я мало знаю из его прошлой жизни. Мне только достоверно известно, что ещё мальчишкой он был вывезен родителями из этих мест. Но вскоре родители умерли от какой-то загадочной болезни. Мальчик тоже заболел и долго был слеп. Его выходили монгольские пастухи. Затем разыгралась корейская война, потянулись беженцы. Его прихватила цыганская семья. Таким образом он оказался на Тибете. Затем его приютили люди, которых он называет гуру. Трудно сказать, кто эти люди, может какая-нибудь запрещённая секта, а может нечто наподобие тибетских лам. Мы только однажды коснулись этого вопроса. Зато часто на заре, когда только алел Восток, я замечал, как мой Учитель поворачивал лицо в сторону солнца и с его губ, как лепестки загадочных растений, срывались непонятные имена…

5-го августа

Нынче поутру я приехал в город Н. Город Н. – это Новониколаевск, или Не-чер-но-морск. Второе лучше (это значит, что он стоит не на Чёрном море). Вот видите, как одним росчерком пера можно утвердиться в нужной географической плоскости и тем самым избавиться от приевшихся описаний причерноморских городов. Но я не могу вас избавить от описаний гор.

Для предмета моего дальнейшего рассказа лучше всего подошёл бы Тибет, а ещё лучше – Гималаи, но поскольку я ни там, ни там не был и эти описания несколько тоже приелись, будем держать на прицеле горы, например Кавказские. В конце концов это не имеет ровно никакого значения.

Итак, я приехал в город Н. Напомню, было утро. По привокзальной площади бегали 2–3 трамвая, и совсем не было машин. По затоптанным газонам бродили лошади, и не было очередей у железнодорожных касс. Сразу было видно, что энергетический коллапс, захлестнувший полстраны, коснулся и этих мест. Лёгкие брички, повозки, телеги и т. п. и впряжённые в них полуослы, полулошади – тому яркое подтверждение. Я выяснил, как добраться до пункта С., и пошёл выяснять, как нанять извозчика. Это, оказалось, не составляло труда, потому что некоторые из них покуривали цигарки, а иные листали газеты, наверное, со вчерашними сообщениями, где нынче в любой момент может разразиться война. Я, на их пример, сел на лавку, накинул ногу на ногу, закурил трубку и, поджидая более или менее надёжный экипаж, стал глядеть по сторонам.

«Читатель ждёт уж рифмы розы». Нет – ни роз, ни экзотики, ни даже особой свежести я здесь не нашёл. Было обычное утро, каких в северных широтах бывает тысячи. Направо и налево были горы.

Вдали, точно пик сдвоенной Фудзиямы, торчал Эльборус, или пик горы, похожей на него, овеянный розовым утренним дыханием, а вот сзади, я как-то сразу это ощутил затылком, на город набегал целый каскад белоснежных вершин. Впереди их «бежали» две или три сопки совершенно восхитительных очертаний и цвета яркого Веронезе. По роскошному цвету их можно было догадаться, что они – принадлежность высокогорных долин. Вот, видимо, туда мне и предстояло взобраться. Я с недоверчивостью посматривал то на полуослов, то на вершины гор и никогда бы не поверил, что через пять часов эти горы лягут у моих ног и пара замученных кляч доставит меня в один из чудеснейших уголков земли – К-скую долину.

Мне не доставит особого удовольствия, если я перескажу все перипетии нашего пути. Как вы уже знаете, мы забирались в горы почти пять часов, из них раза два или три останавливались, чтоб осмотреть или починить повозку, напоить лошадей или по другой надобности. А всё остальное время я сидел на козлах, лежал на свежескошенной траве, которой было устлано дно «экипажа», читал, зевал и даже спал… Ни распроклятый треск телеги, ни покукивания лошадей этому не были помехой.

Я не стану описывать однообразный пейзаж, состоящий преимущественно из острых, торчащих по обе стороны камней, незнакомых мутных речек да понуро стоящих на дороге волов. Вид со стороны города был и то прекрасней. Меня сначала поразил довольно пустынный для этих мест ландшафт, грустный и бесконечный, как Аппиева дорога, но я тотчас успокоился, как только нам встретились два или три таких же грустных, как и наш, экипажа. Я сказал «нам» – это мне, извозчику и его жене, которых я не могу вам представить вследствие того, что они заняты разговором между собой и мы повёрнуты спиной друг к другу.

На одном из перевалов посвежело: на небо набежали два или три облачка, прогремел гром, но этим всё и разрешилось – солнце вновь немилосердно начало жечь бочка. Казалось, не будет конца этому каменистому пути.

Наконец начал заметно тускнеть пейзаж, высоко чернеющие платаны и ели начали перемежаться тощим кустарником, а местами и вообще вытесняться, как лишаем, травой. К концу нашего пути стало прохладно: подул совсем по-особому, как через аэродинамическую трубу, ветер, видимо, снежные вершины были где-то рядом. Я начал кутаться в альпийскую штормовку и спросил моего извозчика, хмурого, неразговорчивого ассирийца:

– Да скоро ли мы доедем?

Он молча показал кнутом на соседнюю гору, это означало, что до неё примерно ещё час пути. Я встал с телеги и пошёл пешком, т. к. дорога стала до такой степени петлять и круто подниматься вверх, что лошади стали. Через четверть часа моей рекогносцировки мой экипаж меня нагнал, я сел, и телега весело покатила вниз, теперь уже под гору.

Уж солнце, казалось, начало поглядывать на закат (в горах это происходит неожиданно), когда мы наконец выбрались из глубокой расщелины и навстречу нам, точно распахнул кто двери, открылся великолепный вид. У меня нет слов описать то зрелище, которое открылось моим глазам. Скажу только, что мне сразу стало ясно, что это достойное вознаграждение за тоску и однообразие пути.

Во-первых, во все четыре стороны были горы, каких я никогда и нигде ещё не видел.

Первое, что пришло на ум, что они нарисованы. Их синеватые зубцы, покрытые снегом, были так умело раскрашены под ультрамарин, переходящий плавно книзу в Веронезе, что можно было подумать, что это акварель. Наша дорога на фоне их выглядела неумело брошенной верёвкой, которая всё поднималась кверху и как бы уходила в небо. По обе её стороны имелось пространство, удивительным образом напоминающее нашу приазовскую степь. Я сказал «степь» – это лишь для того, чтоб выразить пространство, – тени, отбрасываемые горами в самых резких тонах, говорили о другом, о достаточной разрежённости воздуха и некоторой отрешённости от внешнего мира. Два или три орла неподвижно стояли над запрокинутыми кверху головами гор, как бы напоминая нам об этом. Слева, у дороги, образовался полуразрушенный монастырь, за ним два-три зубца как бы обломленных вершин, они обрывались прямо в пропасть. На дне её, действительно, как «ласточкино гнездо»[2], лежало селение. Прибавьте к этому какой-то терпкий аромат и удивительный свет, которым было пронизано пространство. Этот свет особенный, он как-то по-особому ниспадал с небес и также по-особому исчезал в долине. А теперь заключите панораму по четырём или пяти углам ниспадающими с громадной высоты водопадами, и вам станет ясно, на какую головокружительную высоту забрались мы.

Именно в таком месте я и предполагал обнаружить жилище Цдзяна. А вот и его дом. Я об этом сразу догадался по широким ставням, обращенным на восток и окрашенным в яркий цвет. По тому, как он стоял, на почтительном расстоянии от дороги, можно было подумать, что это брошенный каким-нибудь зажиточным наместником или имамом особняк.

Сразу было видно, что это не дом, а жилище, где обитают йогини-ведьмы или зарождаются значительные дела.

Моему вознице не надо было объяснять, что мы приехали. Я поблагодарил его, взял чемодан в одну руку, штормовку накинул на другую и начал медленно подниматься в гору, поскольку, как я уже сказал, мне предстояло пройти ещё значительное расстояние. Ещё издали я увидел, как знакомая фигура Учителя и незнакомая фигурка его дочери с собакой поджидали меня. Кстати, где-то я упоминал о его дочери, если нет, знакомьтесь: Катя Цдзян.

Я думаю, не надо убеждать читателя, что всякая встреча после долгой разлуки любящих друг друга людей носит несколько интимный характер. Только поэтому я не стану описывать её, а перескочу на другой день. Возникшую же паузу заполню вот чем. Почему я Цдзяна называю Учителем? По многим причинам. У каждого человека должен быть свой гуру. Цдзян мой Учитель не в прямом смысле. В прямом смысле за ним следовать нельзя (из дальнейшего рассказа это будет видно). К тому же, кажется, Монтень сказал: «Кто следует за кем-то, тот не следует ничему», а к великим старикам иногда следует прислушиваться. Не знаю, как насчёт Монтеня и адептов неоконфуцианства, но вот своей точкой отсчёта становления как личности я бы назвал знакомство с Цдзяном. Как это произошло? Это не произошло, а пришло, как приходят неожиданно письма или Вам объясняются в любви.

Всему виной, как сказала бы Агата Кристи, поезд, поезд №… – не помню, зато, как сейчас, помню – вагон № 6, 19 октября. Осень. В нетоплёном вагоне холодно – на улице подмораживает. И вдруг человек в простенькой розовой накидке типа кимоно и в сандалиях на босу ногу (эдакий расстрига из буддийских монахов).

На гладко выбритом лице нечто наподобие улыбки, на голове – какой-то узелок, его длинные рукава пластично ниспадали вниз, их в виде чёрного позумента украшали чаки, на груди – иероглифический знак, видно, амулет, а за плечами – поддерживаемая резинкой шляпа. На вид ему было лет 40. От всего его вида веяло каким-то стоическим благородством, каким-то древнеиндийским благоуханием, нынче напрочь позабытым нами (есть отчего правой брови стать чуть повыше левой). Развязался разговор. А далее… я не мог оторвать глаз от этого человека. Его рассказ поразил меня. Его бархатные глаза, ровный голос, его манера как-то по-особому прямо держать голову и смотреть как бы сквозь вас, в глаза – вошли в душу. Случалось ли вам влюбиться в человека с первых минут? Это как раз тот случай, когда я уже любил этого человека, сам не зная за что. Может, за чудачество? Ну если так, то нашим миром в немалой степени движут чудаки.

Мой дорогой Учитель не перестаёт удивлять меня. Если о человеке иногда говорят «кусок золота», то это, наверное, о таких, как он. Ну скажите, что за надобность из 5-ти или 6-ти имеющихся в доме комнат отдавать мне на откуп три? При всём моём желании я ведь не могу разделить чемодан на три части. Мне вполне достаточно и одной. Я сейчас сижу на широкой кровати и болтаю ногами в размышлении, какими впечатлительными днями поделиться с вами. Быть может, вам интересно, чем меня потчевали? Разумеется, ни осетрины, ни говяжьих котлет на столе не было. Был строго вегетарианский, но изысканный стол. По правде сказать, я почти не глядел на блюда, поглощаемые мной, а глядел на Катю – она глядела на меня. Я бы ей не дал более шестнадцати лет, однако, я имею более утешительные сведения отца. Кстати, на отца она совсем не похожа. Её смуглое восточное личико великолепно контрастировало с ослепительно белой блузкой, видно, накрахмаленной и отглаженной для меня. «Женщины! Женщины! – как сказал о них классик. – Кто их поймёт? Их улыбки противоречат их взорам, их слова обещают и манят»[3] и проч. Мне добавить нечего, разве то, что они везде одинаковы.

7-го августа

Нынче я встал не слишком рано, не слишком поздно для себя – как обычно – но солнце предупредило меня. Оно полыхало раскалённым железом. Милльон увесистых искр-росинок зажглись в саду.

Клейкие щупальца с кисловатым запахом каких-то экзотических растений глядели в окно, как бы приглашая меня в сад. Я вышел в сад и остолбенел: душистый, приторный аромат гор сразил меня! Муза не заставила ждать себя. Я схватился за кисти и палитру и набросал крошечный этюд, который я так и назвал: «Утро». В глубине картона я изобразил самого себя в ослепительных белых одеждах, на переднем плане этюдник, а под ним арбуз. Горы едва виднеются на заднем плане. Разумеется, этот этюдник – только слабый отблеск того баснословного света, что нынче всё утро простирался к моим ногам. Через 10 минут меня покинуло вдохновение, а ещё через 10 минут нас кликнул Цдзян.

После незначительного завтрака какой-то горьковатой зеленью, которой была приправлена горсточка риса, мы пошли гулять. Мой учитель – отличный краевед инастоящий гид. По пути он рассказал мне поучительную историю, она из разряда легенд.

Некогда эти места населяли два полудиких народа. Взбрело им в голову делить эти горы. Сыр-бор разгорелся особо вокруг этой горы. Он мне показал вершину, точь-в-точь такую, как я однажды видел возле Теберды, – тогда по ней ходили, должно быть, стада оленей и диких коз.

– Моя земля! – кричал один народ.

– Моя, – отвечал другой.

Один народ был половчей, другой – коварней, но оба глупы, потому что в спор вмешался третий народ.

– Моя земля! – сказал их визирь (должно быть, мудрый человек).

Вначале его никто не слушал. Тогда он набил голенища ноговиц своей землёй – должно быть, привезённой издалека – взобрался на вершину этой горы, поклонился на три стороны, стал на колени и сказал: «Да поразит меня Аллах, если я скажу неправду, да проклянут меня, моих детей и весь мой род эти два враждующих народа. Клянусь, что та земля, что у меня под ногами, – моя земля!»

С глупым удивлением слушали его те два враждующих народа – должно быть, ослабленных к тому времени войной – и ушли из этих мест.

Не говорит ли это лишь об одном: вражда – худшее лекарство от наших бед. В споре о земле между двумя народами рано или поздно появится третий – умней и расторопней. Спорная территория будет принадлежать ему, потому что, в конце концов, земля едина, а сказать по совести – ничья…

Так, разговаривая, мы спустились к реке. День обещал быть самым радужным. Нежные бледно-лиловые облака красиво облегали синеватые вершины, как гроздья спелого винограда, ветер едва-едва касался их, да они, кажется, и не собирались никуда двигаться. По бокам ближних гор быстро стекала акварельной краской матовая зелень, и лишь у наших ног она останавливалась. Разросшиеся платаны, казалось, спали, положив головы друг на друга, и лишь краешком уха слушали тишину. Мы с Учителем миновали какой-то каменный мостик, из-под которого пахло кисло-серным источником, и стали подниматься в гору. Ещё издали я заметил как будто выложенную кем-то стену, напоминающую местами раскинутый кем-то по горам виноградный плетень. «Должно быть, остатки какой-нибудь старинной крепости», – решил я, но ошибся.

– Это, вероятно, китайская стена? – сказал я, желая слегка польстить самолюбию Учителя, когда мы подошли вплотную к стене.

Но всякому броскому сравнению едва ли не оборотная сторона – неудовольствие. Он промолчал. Мы продолжали молча идти вдоль стены, выложенной из обычного камня. Наконец он взобрался на один из них, поставил ногу на другой и долго вглядывался куда-то вдаль, заложив руки за спину. Его невысокая ладная фигура как-то особо была привлекательна в этот момент, его распущенные волосы слегка колыхал ветер – он был красив, как римский оракул.

– Да, это стена… – как бы издалека, из лилово-голубой дали отозвался он.

7-го августа

Сегодня мой Цдзень отрабатывал упражнение под названием «Ю». Это по имени его учителя. Странные на востоке имена. Я встречал человека, фамилия которого состояла из одной буквы О. Это упражнение, похожее более на эквилибристику со шпагами, чем на приёмы, скажем, из тхэквондо, хотя ни тем, ни этим тут и не пахло (я держал в руках недавно книгу восточных единоборств и не нашёл ничего похожего на это). Но вернёмся к Цдзяну. Он настолько был поглощен своим занятием, что не сразу заметил мое присутствие. И очень хорошо, т. к. я, наверное, не смог бы скрыть своего смущения. А оно было вызвано вот чем: почти голый и босой он расхаживал между четырьмя ивовыми в палец толщиной прутьями метровой высоты. На конце каждого прута был металлический наконечник. По лицу Учителя было видно, что он ищет в себе некоей опоры и концентрируется на ней. В момент максимального сосредоточения он перепрыгивал через прут, стараясь приземлиться у очередного прута таким образом, чтобы он оказался у самых ягодиц. Наконец он сделал характерное движение руками и с шумом выдохнул воздух через рот.

– Это не упражнение из тхэквондо, – пояснил он мне. – Вам может показаться это странным, – он указал глазами на торчащие смертельные прутья, – но это лучи моей жизни…

– Лучи? – переспросил я, поразившись необыкновенному сравнению.

– Да. Не в моём характере похваляться этим, но это сделает далеко не каждый.

«Это» он сказал с таким упором, что имелись в виду не только эти смертельные иглы, но что-то несравненно большее.

– Если хочешь познать себя, читай Конфуция, а хочешь быть твердым, как сталь, то нужно каждый день делать это, – сказал он и начал вынимать из колчана остальные «лучи жизни», не обращая ни малейшего внимания на то, как чуть пониже левой ягодицы сочилась кровь.

Это начало принимать оборот детской игры в «ножичек». Помните? Когда нож должен с молниеносной скоростью пронзить пространство между растопыренными пальцами. Впрочем, в любом серьёзном занятии есть элемент игры.

7—8-го августа

Прошло несколько дней, похожих на бесконечное моление простоте, свободе, тишине и краскам природы. Выражаясь языком Сальвадора Дали, какое-то параноидально-молитвенное состояние наполняет меня. То, что происходит за соседней горой, кажется, для меня не тайна – я отчётливо вижу, как там ходят люди… А когда пролетает мимо бабочка или стрекоза, я отчётливо слышу, как стучат их крылья. Но в доме Цдзянов всё идёт своим чередом. Катя мне с упоением рассказывает о горах, местных обычаях и о тётушке, которая живёт почти в облаках. Я сделал большое усилие, чтобы поверить в это, зато без всякого усилия написал два полотна: одно – с изображением дворика Цдзянов, а другое – пейзаж с горой, похожей на гору Saint-Victoire[4].

А тем временем мой дорогой Учитель не перестаёт удивлять меня. Нынче он продолжил оттачивать все те же упражнения из серии «Ю».

Я подошёл к нему, когда он стоял ко мне спиной. Меня поразил его высокий рост: оказывается, он стоял и покачивался на деревянных колодках. Спина и лопатки его были покрыты, как оспой, вмятинами от «стрел». На правой его руке имелась повязка – видно, свежесделанный порез, покрытый марлей. Учитель назначил себе перерыв, расхаживал по кругу и молчал. Я воспользовался этим.

– Учитель, – сказал я, – я не выношу крови, при виде её у меня начинает зудеть кожа и кружится голова. Мне кажется, гораздо больше по душе увидеть то, как вы медитируете.

– Для этого надо встать в 4–5 часов утра.

– Гм… – сказал я, ероша волосы, – я не знаток трансцедентальных тайн, и всё-таки у всяких правил бывают исключения. Нельзя ли поступить как бы противу правил… достичь небес как бы в два прыжка…

– В два прыжка? Это зависит не от нас… Впрочем, мне это напоминает добрый трюк, как некто Х, по словам Y, перепрыгивал пропасть в два прыжка. Не получится, – он задумался.

Я, несколько внутренне пристыженный, быть может, неуместностью вопроса, отошёл в сторону. Надо сказать, что, как мне показалось, мой Учитель был слегка не в духе, и я поспешил ретироваться.

9-го августа

Ого! У моего Цдзяна этажом выше завелась родственница. «Этажом выше» – это высоко в горах. Эта та самая тётушка Цдзяна, о которой мне без конца рассказывала Катя и которая в их отсутствие хозяйничала здесь. Нынче откуда ни возьмись, как снег на голову, она свалилась к нам. Так в горах к нашим ногам иногда скатывается камень, ноздреватый, почернелый от времени и в пыли. Это высокая, сморщенная, но не дряхлая старуха, которой лет сто. В руках её толстая и тяжёлая палка, она её держит наготове, как будто это ружьё, которым она отгоняет время… старуха от времени потемнела, но, похоже, её разум не помутнел: на какую-то мою игривую фразу она отреагировала мгновенно и посмотрела так, что у меня пропала всякая охота остроумничать с ней. Она не церемонилась с Цдзяном, усадила его напротив себя и полчаса ему что-то внушала. Цдзян сидел, как ученик перед учителем, и молчал, по всему было видно, что она много значит для него. Разговор, очевидно, коснулся и меня. Старуха иногда поглядывала на меня, как на летучего мышонка, потерявшего ориентир, а я, разумеется, – на неё, как на неизвестный минерал, а ещё точней, как на мираж, который возник в «чертоге снегов» лет сто назад и до сих пор не покинул землю…

Наконец грозная старуха Изергиль распрямилась во весь свой громадный рост, ухватилась за клюку и стала собираться в обратный путь. Цдзян взялся проводить её до перевала.

Разумеется, старуха приходила не посмотреть на меня (а может быть, и посмотреть, кто их знает, старух). Она принесла в узелке фасоль и рис. Это особый горный рис, необычайно крупный, о котором я уже наслышан. Цдзян мне как-то говорил, что от употребления его никогда не будет заворота кишок, проходит всякая боль в животе и исчезают камни в почках.

10-го августа

Везёт же мне на представления такого рода, на которые даже видавший виды БДС не пошёл бы за деньги. А вы не знаете, что такое БДС? Это бродяга дальнего следования. Мне очень даже к лицу теперь такое имя – нынче я живу почти на крыше мира. Но вернёмся к тому, с чего я начал – к «представлениям», от которых у меня слегка кружится голова и шелушится кожа.

Нынче я встал ранее обыкновенного, надеясь застать Учителя в позе «мудреца», но увы! Я едва не застал его в позе мёртвого! Цдзян по-прежнему оттачивал и отрабатывал упражнения из серии «Ю». Нравятся мне манипуляции с острыми предметами или нет, но я вынужден описать их.

Я видел множество цирковых номеров, аттракционов и замечательных сцен. Но всё это не то. Все они так или иначе направлены на то, чтобы вас поразить, удивить. Цдзян, кажется, преследовал иную цель, а сказать точнее, он вовсе не преследовал никакой цели. Он делал то, что мы делаем каждый день: дышим, ходим, разговариваем. Это оказалось частью его жизни – частью судьбы. Я сел на лавку, сколоченную из сучковатых жердей, и стал наблюдать за ним.

Цдзян покойно лежал, как на бороне, перевёрнутой кверху зубьями, на щите, из которого торчало нечто наподобие нам знакомых «смертельных игл». Так продолжалось несколько минут. Наконец он встал – его спина была чиста, как спина младенца.

Но вот по его лицу как бы пробежала судорога, оно одеревенело, а его движения стали какими-то деревянными, как бы источавшими сумасшествие или заимствованными у йогов лунг-гом-па. Я следил за Цдзяном, всё более и более расширяя зрачки. «Ого! – подумал я, – да тут нечисто», – припомнив одну из замечательных хрестоматийных фраз. А между тем Цдзян всё более сосредотачивался на какой-то мистической мысли, не доступной мне. Его движения приобретали всё более неадекватный характер и тёмную окраску, как будто вокруг него сновали сто тысяч ведьм. Казалось, что вокруг него сновали в неисчислимом количестве голов и хвостов демоны. Он их ловил, отламывал[5] хвосты и сворачивал головы. Разумеется, эти «хвосты и головы» были всё те же остроконечные предметы. Он их гнул, выравнивал, затем снова гнул и снова выравнивал, затем, что называется, изгибал в бараний рог и бросал на землю. Казалось, он бы без труда разорвал подкову. «Зачем ему это?» – как током высокой частоты проносилось в голове. И всё-таки я с восхищением следил за ним. Цдзян демонстрировал великолепное владение своим телом и поистине геркулесову силу. Его тонкие и прозрачные, как свечи, пальцы творили чудеса. Казалось, вокруг него не было ни одного металлического предмета, который так или иначе не побывал в его руках.

Вот он покончил с крупными предметами и перешёл на мелкие. Затем из колчана вытряхнул дюжину гвоздей длиной не менее 200 мм, схватил два, как будто они были раскалены на огне, и через минуту они повисли у меня на пальце, связанные между собой узлом, как две верёвки. Я на лету подхватил их и положил себе в карман[6].

Как я уже сказал, я не мог скрыть восхищения, следя за Цдзяном, однако уже через минуту он разочаровал меня. Когда острием меча он начал прикладываться к горлу, а рукоятью крепко упёрся в дерево, так что отлетела кора, я понял – будет изгибать. Мне стало дурно… Я сейчас же покинул его.

«Зачем ему это? – недоумевал я. – Кажется, он в своём ламаистском экстазе перещеголял самого себя и стал действительно похож на циркового клоуна. И, кажется, он кого-то хочет поразить? Уж не меня ли? Нет, это никак не вяжется с обликом Цдзяна». И всё же странное подозрение затаилось в моей душе. Так, размахивая руками и размышляя, я расхаживал по саду. «Но если так пойдёт, – размышлял я, – в следующий раз он подведёт меня к пропасти и станет уверять, что нет ничего лучше для мужчины, чем хоть раз в жизни перепрыгнуть пропасть, и станет перепрыгивать её. И, верно, с первого раза промахнётся и „станет её перепрыгивать дважды“… – Довольно!»

Сегодня выдался великолепный день. Изнурительный суховей, я бы сказал – сухостой, переменился на северный ветер. От этого вершины гор приобрели как бы более чёткие очертания и стали звучать наподобие хрусталя. Мы с Учителем сидели под чинарой и читали. Он – в своих неизменных парусиновых шортах, я – слегка кутаясь в козью кацавейку. Подле моей правой руки лежала соломенная шляпа, наполненная доверху красной алычой. Я брал, не глядя, ягоду за ягодой, а косточки выплёвывал себе под ноги. Мой Учитель заметил это и сказал:

– Из человеческих отправлений есть две замечательные вещи – это моча и слюна. Никогда не выплёвывайте ничего изо рта.

Это не значит, что косточки вы должны съесть, – заметив моё недоумение, сказал он, – но сложить их в коробочку, пересчитать обязаны, с тем чтобы весной или осенью предать земле.

Разумеется, это было сказано в дружеском тоне и без тени наставления. Мне даже в голову не могло прийти обидеться – тем более он, быть может, пошутил. Но по моим слюнным железам после этого как бы провели пальцем…

Я поблагодарил Учителя (на этом мой вегетарианский завтрак завершился), и мы с Катей направились в лес, что синелся на четыре горизонта. На пути нам встретились две загорелые… янки, если б их всё же недостаточный загар, я бы сказал – мулатки: одна – со свёртком на голове, видно, белья, другая – с чем-то. Они громко разговаривали и хохотали, не обращая ни малейшего внимания на наше присутствие. Мы им невольно уступили дорогу, и подруги, покачивая бёдрами, как некий сиккимский караван, скрылись с наших глаз.

– Какие весёлые женщины в ваших краях, – сказал я, – а между тем ни одна из них не взглянула на меня глазом.

– А вы бы этого очень хотели? – отозвалась Катя, слегка покраснев и сощурив свои и без того щелки-глазки.

– Да так… – отвечал от рассеянности я.

У Кати веселое имя Катя, извините за невольную тавтологию, но согласитесь, глядеть на смуглое восточное личико и говорить: «Катя, как вы милы», – забавно…

Катя владеет каратэ. Когда я по рассеянности, позабывшись, как на спинку стула, облокотился на её плечо, она легонько подсекла мне ногу сзади, а локтём толкнула в бок – я, как перышко, оказался на земле.

– Ну как, не больно? – рассмеявшись, сзади отозвалась она, – представьте, что вы с облаков спустились на землю.

– Что это было, каратэ? – спросил я недоумённо.

– Это всего лишь киме-вадза[7].

Затем начала долго объяснять, как ей было самой поначалу больно. Затем привыкла и полюбила каратэ.

Славная девчонка эта Катя! Её воображения хватит на десятерых. Кажется, она ко мне стала привыкать и даже скучает, если меня нет дома. Сядет молча и глядит в ту сторону, куда ушёл я. А когда, случается, я не в духе, сядет молча и глядит в глаза – изучает. Так иногда глядит незнакомая собака, с виду добрая, а погладь – укусит. Однажды мы долго глядели друг на друга, не моргая, с четверть часа, я уступил, зато нечто вычитал в её глазах. Что? Раскрою, когда их непременно нарисую.

Ну вот, кажется, я исполнил своё обещание. Нынче с утра хотя мне нездоровилось, но я написал её поясной портрет. Сначала я бросал фигуру и оставил в покое её головку, про шляпу и вовсе позабыл, когда вспомнил, было поздно: её не оказалось под рукой, пришлось писать по памяти. Работа шла трудно: одолевали то ли слепни, то ли мухи. Я был так увлечён, что не заметил. Получилась неплохая вещь.

– Ну, это же великолепный Гоген, – сказала Катя.

– Ну если Гоген, то уж не великолепный, – сказал я с видом знатока, попыхивая трубкой. – И потом, кто же вы для меня – Техамана?

Она засмущалась и пожала плечами. Бедная девочка, мсье Гоген, как луна, которую видишь, а не достанешь рукой. И так ли он деликатничал бы с вами? Ведь для него сорвать бутон восточного цветка было делом пустяковым. Он не для того приходил в этот мир, чтобы разводить сантименты…

Суровы лета клонят к прозе[8]… Так, кажется, говаривал наш поэт. Да, именно к прозе! А то, что я иногда хватаюсь за кисти – это шалость. Этим я обязан одному человеку по имени… Но довольно. А то загрызут слева и справа. В чём нет нам равных – это в пересудах. В предыдущих записках я перехваливал себя. Портрет слаб. Боюсь, что вылететь ему в окно и висеть на ветвях развесистой чинары на пример Сезанна.

12-го августа

Прошло несколько самых отрадных дней в моей жизни. Хватит ли сил описать их? Странный вопрос. Как будто для кого-то я обещал написать поэму. Так или иначе я доволен своим житьём. И только грусть, непонятной природы грусть, по временам тяготит моё сердце. Отчего бы это?

Семь раз
По имени тебя позову,
И все колокола
По всей стране
Вдруг разом повторят[9].

Нет, это слишком сильно сказано и не для меня, и всё же это или примерно это у меня на душе. Я довольно близко сошёлся с Катей. Славное, вдумчивое существо. Как я уже сказал, она не похожа на отца. Это внешне, да и по деловой хватке в ней угадывается кореянка-мать. И только какая-то задумчивость в глазах и сосредоточенность мысли на лице – это от отца.

Однажды был удивительно длинный и жаркий день, но, слава Богу, на исходе. Длинные тени от соседних гор перешагивали через забор, и от этого горы казались ближе. Солнце, казалось, высадилось, как десант, и пошло на убыль, хотя ещё достаточно сильно жгло.

Мы с Катей сидели на лавочке в тени жасминового куста и разговаривали. Она поворачивала разговор к Москве, я уклонялся – не хотелось будоражить воспоминания.

– Вы удивительный человек, – говорила Катя. – Сколько Вас знаю, а Вы ни разу не заговорили о Москве.

– Зачем? – пожал плечами я.

– Вам, вероятно, не хочется говорить о Москве, что там у Вас – невеста? – Я увиливал, как мог. Катя выломала из жасминового куста сухую ветку и стала что-то чертить на песке.

– А скажите, правда ли, что Москва стоит на семи холмах? – сказала она и нарисовала семь разных холмиков.

– На восьми, – отмахнулся я.

Катя хихикнула и нарисовала восьмой холмик.

– А что, на восьмом Ваш особняк и в нём дожидается Вас невеста?

Пришлось объяснять, что, сколько помню себя, у меня не было особняка, а тем паче в нём невесты. И потом, зачем идеализировать жизнь? Ведь кто нынче кого дожидается, разве мёртвый мёртвого?

Катя недовольно закусила губки, наконец, сказала.

– Вы, наверное, имели печальный опыт измены?

– И не одной!

В этот момент появился Цдзян. Его дорожный плащ был запылён. В его глазах сосредоточилась грусть. Вот вам свеженькая иллюстрация к сказанному: не надо идеализировать жизнь!

Как оказалось, только что в соседнем селе у него на глазах скончался юноша имеретин, которому он не сумел помочь. Катя быстро наложила на себя крест. Она, как выяснилось, этого юношу хорошо знала.

Завели разговор на отвлечённую тему, но Цдзян молчал и только расхаживал по дорожке сада и перебирал руками чётки.

Цдзян, бедный Цдзян! Как он переменился в последнее время, и смерть несчастного юноши только добавила ещё один суровый штрих на его лице. Его и без того малоподвижное аскетическое лицо стало более твердым, движения – более резкими и на манер подростков угловатыми. Его складки на лбу стали чаще сбегаться у переносицы и опускаться в уголках рта. Его ум стал более холоден, а улыбка – детской и беспомощной: посмотрит в глаза, как будто душу вытащит. Его одолевает изнутри какая-то забота и, кажется, я знаю, что тому виной.

Мы вновь уселись с Катей под жасминовым кустом и продолжали ворковать. Цдзян, видно, довольный этим, скрылся в подвале и появился оттуда не более, не менее, как с… бутылкой вина! Меня это очень обрадовало, но и удивило. Цдзян расхаживал по саду с этой бутылкой вина, видно, воображая себя страшным пьяницей, конфузился при этом, хотя и старался придать себе победоносный и торжественный вид. Наконец, поймав мой неодобрительно-испытующий взгляд, произнёс:

– Вот и Вы, наверное, удивлены, что Цдзян – пьяница, и не ожидали у него увидеть такой бузы?

– Не ожидал, – чистосердечно признался я.

Тут же под жасминовым кустом накрыли на стол.

– Видите ли, – продолжал он, – я не ханжа, а в каждой семье есть кругленькая дата. Ровно четырнадцать лет, как мы вернулись сюда из дальних странствий. Кате тогда было четыре года.

Я посмотрел на Катю, она покраснела (А-га! Значит, Кате – восемнадцать!).

– Но даже не в этой дате дело, а дело в том, что Катя взрослая… – Он запнулся, как бы переводя дух, как тяжеловоз, везущий тяжкий груз в гору: – Вот и выпьем за то, что Катя взрослая, – закончил он неожиданно.

Было понятно, что Цдзян волновался, а вот за что мы пьем, я так и не понял, может, за то, что Кате пора замуж? Уж не за меня ли?

Хе-хе!.. Иконников, ты после шестиградусной бузы городишь что-то не то! Винцо оказалось действительно шестиградусной бузой, и я вместо одной рюмки выпил две.

13-го августа

Вы стояли когда-нибудь под ледяным водопадом, хотя бы несколько минут? Разумеется, вам я не желаю смерти и не призываю нестись во все пятки под первый же ледяной поток. Бешеный поток несётся навстречу вам, стараясь вас сшибить с ног и превратить в лепёшку. Это одно из любимых занятий моего Учителя. Каждый день в парусиновых шортах и с кувшином на голове он отправляется в путь. Там, на вершине горы, есть Чёртова седловина, через которую, дробясь и разбиваясь, несётся бешеный поток. Поток воды так быстр, и температура воды так низка, что, несмотря на незначительную ширину, его «убойная сила» такова, что этого достаточно, чтобы остаться погребенным под ним. Мой сенсей[10] проделывает этот путь каждый день уже 14 лет. Это, похоже, для него ритуал, как для японца восхождение на Фудзияму. Нынче мы с ним разделись донага и стояли, кто сколько смог, подняв лицо и руки вверх. Со стороны, наверное, можно было подумать, что это сумасшедшие или своеобразный ритуал таинственной секты йогов-респов. Во всяком случае местное про-тибетское божество, которое притаилось в этот момент в кустах, должно быть нами довольно.

Сколько чудодейственной силы в ледяной воде! Вы, конечно, догадываетесь, что я простудился и почти что слёг. К вечеру меня начало знобить и выламывать суставы с такой силой, как будто меня начали колесовать. Мои щёки запылали и, по обыкновению, заложило горло. Я слегка переборщил, отправившись под ледяной душ. Мой сенсей осмотрел меня, как заправский доктор. Затем вывел меня на широкий двор, усадил на стул, поставил ноги в таз, налил в него ледяной воды, а другим таким же тазом ледяной воды начал меня окатывать с головы до ног: так пять раз.

Затем заставил пробежаться по двору раза два. Через часок озноб пропал, а через два я уплетал груши из того самого таза необъятной величины. Я свеж и молод, как голубой подснежник. Браво, Учи тель!

Странное дело: по всем признакам я должен был простудиться и не простудился, я должен был слечь в огне лихорадки и не слёг. Это похоже на колдовство. Но не странно ли и вот ещё что: пока отец колдовал надо мной, быть может, вырывая из лап смерти, его дочь на другом конце двора смеялась… Чему? Вот все женщины таковы! Я обратил внимание, как она обирала ветки сливы, которые склонялись до самой земли, и улыбалась! Это раздражающе подействовало на мои нервы. Я подошёл.

– Быть может, Вам припомнилось что-нибудь смешное? – поинтересовался я, ещё подрагивая от холода.

Катя взглянула на меня, чтобы убедиться, не злюсь ли я.

– Нет.

– Тогда я не понимаю Вас, – сказал я (действительно, не понимая, что это смешно, когда на голову больного человека льют ледяную воду).

– Это действительно смешно?

– А Вы взгляните на себя в зеркало, – отвечала Катя, еле сдерживая хохот.

Я не поленился и взял зеркало: обычный замёрзший человек, чему тут улыбаться?

– Но Вы не взглянули сюда, – она указала на мои выдвинутые вперёд челюсти и оттопыренные уши, точь-в-точь как на одном из фотографических снимков Сальвадора Дали.

– Но не огорчайтесь, – проговорила она ободряющим тоном, – всё пройдёт, Вы же не собираетесь стать специалистом по тумо. Впрочем, у Вас есть ещё завтра шанс стать покорителем Гималаев…

Видно, я действительно слишком замёрз и не нашёлся, что ответить. Зато дал себе зарок никогда больше не бахвалится под ледяной водой, а тем паче под леденящим душу горным водопадом.

14-го августа

Похоже, мой Учитель захватывает меня в свою орбиту, говоря космическим языком, и начинает оказывать влияние, как полная луна на поспевающую рожь. Вы скажете: а что же раньше – рожь не поспела или луна была не слишком полной? Вам легко смеяться. Мой Учитель оказывал на меня влияние и раньше, но не так, то было, так сказать, абстрактное влияние, не подкреплённое практикой, а это – факт, начнём с того, что я бросил курить. Как я это сделал, расскажу чуть позже. Пока же расскажу, чем я был занят не далее утра этого дня.

Теперь по утрам, когда вечерний сумрак едва сползает с гор, я вскакиваю, как оглашенный, и бегу – куда? Вот в том-то и вопрос, если б я знал куда. По пути я делаю специальные дыхательные упражнения, машу руками, как скрипучая ветряная мельница крыльями, и переворачиваю камни. Один трёхпудовик нынче мне свалился на ногу…

Судя по тому, как чёрный юмор просачивается между строк, а вместо точки мне хочется поставить кляксу, вы, наверное, догадываетесь, что я не в духе, и есть отчего! Нынче я имел несчастье встать в три часа утра не с той ноги, а через час другую ногу мне отдавил проклятый камень: теперь припадаю на обе…

Ох, характер, как сказал бы мой сенсей, – кипяток. Кстати, два слова о моём характере, его надо лечить. Он, как море, на котором постоянно зыбь, пусти по такому морю суда, и оно покалечит не один корабль. Но это так – метафора…

Теперь о том, как я бросил курить. Экое горькое удовольствие – табак, и как он привязчив, как прошлогодний репей к хвосту лошади, знает всякий курильщик, а вот сколько без этого удовольствия можно обойтись? Я не думал, что продержусь больше суток. А вот поди ж ты…

Однажды – дело было к вечеру – мы с Учителем пошли гулять. Был слегка прохладный, но ясный вечер. Горы были окутаны полусном. По небу плыли холодноватые облака и бросали на землю голубые тени. Глядя на ясные и лаконичные в своих очертаниях, а может быть, и желаниях, вершины, хотелось мечтать. Солнце садилось, летали стрекозы, трещали кузнечики, казалось, чего бы ещё желать? Мы шли по так называемому Бабьему карнизу небольшой скалы, по узкой тропке, по которой, наверное, ходят на водопой серны. Я шёл впереди. Учитель сзади. Я попыхивал трубкой и от души бросал кольца за спину, должно быть, прямо ему в лицо. Учитель щурился, отмахивался от дыма, как от надоедливых ос и, видно, решил про себя с этим кончить. Когда я заговорил с ним, он промолчал. Я не полагал, что он затаился, как огонь, чтоб в подходящий момент вспыхнуть, и молол какую-то чушь. Он, казалось, не слушал меня, вдруг перебил и с жаром заговорил про азиатских женщин, затем неожиданно перескочил на лошадей. Он говорил про их аллюр, длинные ноги, крутые бока, лебяжьи шеи, чёрные глаза и проч., и вообще можно было подумать, что он продолжает говорить про женщин.

– Ах, что за лошади есть у азиатов, – говорил он. – Была тут одна, как сказал бы поэт, по всей Кабарде такой не сыщешь: по ножкам можно было выправлять струнки. А глаза! Чёрные с поволокой, за одни глаза иной черкес её поцеловал бы в губы.

– А где она теперь? – спросил я, невольно поддавшись его течению мыслей.

– Пала на табачном поле!..

Наконец, до меня дошло, куда он клонит.

– Ах, вот Вы о чём? – сказал я, принуждённо зевнув. – Это Вы к тому, что чтобы убить лошадь, достаточно капли никотина?

– Вот именно! Не хотите бросить курить? – сказал, посмеиваясь, он.

– Хочу, – сказал я, не подозревая, что уже бросил.

Он остановился, посмотрел на меня каким-то длинным, как моя последняя затяжка, взглядом и начал выбирать среди разнотравья какую-то особую свою травку, наконец нашёл и подал мне:

– Съешьте.

Я пожевал: ничего особенного, но ничего более мерзкого в моём рту не было, это даже не полынь – горче. Я скривил ужасную гримасу. Учитель улыбался.

– Это ваш женьшень, – сказал он. – Когда захочется курить, ешьте вдоволь, и пройдёт охота.

И что вы думаете, прошло три дня, а табака мне и на дух не надо[11].

Как я уже сказал, прошло три дня, а табак мне и на дух не надо. Трубка и кисет сиротливо лежат на подоконнике, завёрнутые в целлофановый пакет, и дожидаются своей участи: надо б хорошенько вытряхнуть кисет и пустить на тряпки, а с трубкой сделать натюрморт.

Не скрою, я несколько подавлен тем обстоятельством, что кроме табака и писания красками мне больше нечем заняться. Ведение этих проникновенно-занудных записей, разумеется, не в счёт.

По странному стечению обстоятельств я в доме один. Цдзян чуть свет ушмыгнул в горы. Он это сделал замысловатым образом, как будто его похитила нечистая сила: двери снаружи и изнутри остались назаперти… Катя более вежливым способом последовала за ним. Открою маленький семейный секрет: Катя занята прополкой капусты, а учитель – сбором редкостных лекарственных трав и корней. А я предоставлен самому себе. Как видите, каждый нашёл занятие по душе.

В доме таинственно и грустно, и, как перед пришествием Антихриста, темно. Я занят тем, что расхаживаю по пустым комнатам, снимаю и вешаю акварели, на масляной живописи ставлю дату, посматриваю в окно и зеваю: скучно. Предчувствия такие, что по мне где-то звонит колокол или, по крайней мере, справляют поминальную молитву. Быть может, я предчувствую: этой тибето-кавказской катавасии – конец, и мечтаю о Москве? Ничуть.

Боже! В каком страшном месте мы живём, в столице нашего государства! Почему я не родился в этих местах, как мой Цдзень? Почему я не люблю своё тело и душу, как мой Цдзень? Почему я не любуюсь каждый день своей походкой и раскрепощённостью души? Почему я не любуюсь каждый день этим великолепным пустынным пространством до самого горизонта? Почему не ковыряюсь на грядках, выращивая фасоль и сельдерей? Почему, наконец, я так глуп, что служу проклятым музам, забывая о том, что по временам моё тело отказывается служить мне! Есть отчего до времени состариться и превратиться в согбенного старикашку.

После такого невразумительного монолога можно подумать, что автора после незнакомой травы припёрло в нужник или он свалился в пропасть. Хочу вас успокоить, автор не съел незнакомой травы, не сорвался в пропасть, и кости его целы. Просто нынче по дороге в лес мне почудился отдалённый гул. Гул то приближался, то удалялся, наконец исчез – пролетел самолет, и волны цивилизации докатились до меня. Я долго глядел на бело-розовый шлейф, оставленный в небе, и подумал о Москве (заметьте, первый раз за время моих блужданий здесь). Я вспомнил Москву, её загазованные и грязные улицы, её Чистые пруды и нечистые прудики, её устремлённые в никуда кремлёвские звёзды и осиянных ими паралитиков-вождей. Я вспомнил эту нашу национальную недвижимость, музеи и дома, и возле каждого из них – по два мента. Одним словом, я вспомнил этот, как говорится в просторечии, каменный мешок, и в этом мешке, как зерна, перетираемые медленно в крупу, – люди. «Боже мой! – подумал я. – И это столица евразийского государства, через которую ведут „сто тысяч троп“. Ну что за райский уголок для того, чтобы спуститься с Эвереста и умереть? Это же тупиковая ветвь цивилизации – мегаполисы, подобные Москве. Как можно это не видеть! А ведь многие из нас убеждены в обратном и принуждены всю жизнь прозябать в этом цивилизованном захолустье, в этом цивилизованном шалаше, да ещё цвести райскими цветами… грустно».

После такого теперь уже дважды невразумительного монолога мне трудно объяснить читателю, что это лишь эмоция. Мне трудно объяснить, как и откуда ко мне иногда приходит эмоция и уносит мой ум на всех парусах. Как известно, эмоциональным и бесстрастным сразу быть нельзя. Поэтому мне часто приходится выбирать то или другое.

Нынче я, кажется, всё перепутал и вместо крепкого дилижанса la logique[12] сел в ореховую скорлупу pabsurdite[13], чтобы унестись к… фене.

16-го августа

Но вернёмся к Цдзяну. Неблагодарное занятие делать поспешные выводы о человеке, как бы это сказать, нестандартном и стараться втиснуть его в заранее приготовленные рамки. Неординарная личность более всего не выносит клетки, даже золотой. Это особо я бы отнёс к своему Учителю. По временам его можно было принять за чудака, вздумавшего перевернуть рычагом мир, а по временам – за оборванца, по временам он смахивал на буддийского монаха, а по временам – на лодыря. «Ну что, например, – думалось поначалу мне, – вот здесь не раскопать грядку», – и я глазами отмеривал площадку вместо того, чтобы часами жмуриться на солнце и лежать бревном на лавке, сколоченной из сучковатых жердей. При этом сучки их вонзались глубоко в тело. Особенное внимание он, видимо, уделял пояснице и запястьям, на месте их виднелись даже вбитые гвозди. А однажды он уселся на громадном камне близ горы, на нём был бело-розовый халат, на голове сияла, как нимб, шляпа, ну прямо ботхисатва. Стащить его оттуда не было никакой возможности. Так весь день до самой темноты он просидел торчмя. Только к полуночи я услышал, как скрипнула дверь, и в сенцах засуетилась знакомая фигура. А, Учитель…

17-го августа

Утром я проснулся, точно от толчка в бок, от лая собаки и незнакомых голосов. Я приподнялся на постели и выглянул в окно: двое в чёрном стояли у калитки и звали хозяев.

– Ашог, ашог, – кричали они, постукивая палкой о металлический предмет, повешенный, видимо, для этих целей.

Постукивания продолжались не менее 10 минут. Наконец это стало мне надоедать. Я выскочил из дома, как из куста крапивы, на ходу натягивая брюки.

– Да что, наконец, случилось, – сказал я сердитым тоном.

– С женой у нас очень плёхо, – отвечали они в два голоса.

– С какой женой?

– Нашей.

– Да что у вас на двоих одна жена? – съязвил я.

– Одна, одна, – запричитали они, по-видимому, не поняв вопроса.

Впрочем, о тонкостях моногамии некогда было рассуждать, по-видимому, надо было спасать женщину.

Повелось же на праведной Руси, да и на Руси ли только, если не идут к доктору, то идут к шаману или колдуну.

– Хозяина нет дома, – сказал я.

Они недоверчиво слушали меня, переминались с ноги на ногу, махали головами и не знали, как поступить: то ли верить мне, то ли поворотить обратно. Наконец кое-как успокоились и изложили суть дела. С их женщиной, по-видимому, случился удар, а далее начали твориться совсем непонятные вещи, по-видимому, психоз или истерия. Тут они начали свой длинный рассказ, от ужасных подробностей которого я избавлю читателя.

– А что ж доктор? – сказал я.

– Ай, какой дохтор, – замахали руками они. – Был мулла, велел хоть на аркане, а притащить «китайца», да и сама больная ещё с вечера посылала за ним, ей вынь да положь, подавай ашога.

– Хорошо, – сказал я, – я ему передам.

Они с недоверчивостью переминались с ноги на ногу, как будто у меня было другое намерение. Наконец раскланялись и ушли.

Спустя полчаса пришла Катя.

– Я всё знаю, – сказала она.

Ей встретились эти два «индейца», как выразилась она, «отняли» (опять же её выражение) у неё отца и утащили за гору.

– Да кто они такие? – сказал я.

– Два брата, а больная – то ли сестра, то ли жена одного из них. – Бедная женщина, – сказала Катя, глубоко вздохнув. – Кто бы мог подумать, что она больна… такая красивая. Отец говорит, что это горная болезнь[14].

Просители ушли. Какой-то тёмный осадок остался в груди, я молчал и смотрел на горы. Катя молчала и сидела подле меня. Солнце выскочило из-за горы и стало поблёскивать глазищами во все стороны. Обещал быть душным день и малоинтересным, и у меня пропало всякое желание списывать его, ибо замечено: как день начнётся, так и пройдёт. Иной раздумчивый читатель, быть может, заподозрит тут что-то неладное. Двое застенчивых молодых людей (представьте, да? – мне 25 лет, ей – 18) одни в огромном и пустом доме??? (эти три вопроса красноречивее любых слов). Персонально для такого читателя отвечаю. Как бы это выразиться поточнее, мы… не играли в любовь. Играли в… нарды, читали Монтескье – Кате очень нравятся «персидские письма», рисовали – я пытался сделать её портрет углём. Что ещё? Копались на огуречных и кориандровых грядках. Любезничали. И всё? Ну хорошо, Катя немного кокетничала на восточный лад, а я на европейский лад разыгрывал из себя лондонского денди, хотя смешно, это было в тот самый момент, когда мы очищали помёт в курятнике. А когда было совсем скучно… целовались.

А теперь перескочу на поздний вечер. Был один из тех неспокойных вечеров, когда всякого рода летучим мышам, ежам и всякой нечисти хочется доказать, что они есть. Какой-то мучительный интерес к нам нынче всего тёмного… Есть подозрение, что «чёрная сотня» котов нам перебежала дорогу. Спустился вечер, стала надвигаться темнота. Но мы ещё долго сидели на ступеньках террасы, дожидаясь Цдзяна. Его не было. Видно, не имело смысла больше ждать. Я зажёг керосиновую лампу, поскольку электричества здесь и в помине нет, лёг, не раздеваясь, на диван и стал перебирать какие-то свои листки. Катя незаметно удалилась к себе. Заметьте, я сказал «незаметно». Очень даже заметно! Незаметно может шмыгнуть мышка в норку, ну а это, сами понимаете, несколько другой момент… Хотим мы этого или не хотим, но влечение одного пола к другому обостряется с наступлением темноты и принимает несколько неадекватный характер, особо когда их разделяет только стенка. Я отложил листики в сторону, прикрутил лампу и стал слушать тишину. Вот по самым стёклам ударил ветвями облепихи ветер. На отдалении завыл шакал, чуть ближе простонал филин. А это Катя глубоко вздохнула… не спится… встала… Луна, как вечно странствующая блудница, крадётся по соседним горам и заглядывает в окно. Залаяла собака. Ещё раз залаяла. Ещё. А теперь покрыла сплошным надсадным лаем двор. Скрипнула дверь на расстоянии трёх локтей (как сказали бы египтяне) – Катя. Она на манер женщин-подростков в самой короткой детской рубашонке, видно, полагая, что я сплю, решительно подошла к окну. Луна очень хорошо освещает её только что округлившиеся формы…

Милостивые судари и сударыни… как сказал бы один небезызвестный метр, слюнные железы которого в такой момент, должно быть, просто истекали половой истомой…

Вдруг – о, духи гор! – ползучий гад моего воображения (впрочем, это был сильный порыв ветра, как удар кулака) распахнул окно, и мокрые молнии, кажется, наполнили нашу комнату: в наше окно залетел небольшой колченогий совёнок – видно, подранок этих непредсказуемых гор.

Я встал, чтоб рассмотреть поближе ночную птицу.

– Ваш отец, как Айболит, – сказал я. – Знаете, как в детской сказке «Айболит». В один момент к нему из ущелий начнут сползаться ужи, змеи, и он всем им сумеет помочь.

– Да, наверное, так, – сказала Катя.

Тут совёнок сильно ударил крыльями и с размаху залетел под кровать. Мы от неожиданности отскочили, платок Кати сбился с её плеч и упал на пол… Передо мной стояла полуобнажённая «вахина», девочка, которая, похоже, не стыдится меня. Я начал ощущать, как у меня сильно заколотилось сердце и перехватило дух. Я понимал, что для неё это сейчас тот самый пресловутый «подростковый интерес» и что он сейчас сильней её. Я отдавал себе отчёт. Но я не мог удержать себя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Или, как я его ласково называю, Цдзень.

Вернуться

2

М. Ю. Лермонтов.

Вернуться

3

М. Ю. Лермонтов.

Вернуться

4

Святой Виктории (фр.).

Вернуться

5

Тибетец суеверен. Ни одно небо мира не кишит таким разнообразием злых духов, демонов, колдунов и проч. – может, оно поэтому так и притягательно. Демон по-тибетски – это не «гордый дух изгнанья» в нашем понимании, это нечто среднее между головастиками, колючим кустарником и теми формами, какие только может нарисовать ваше воображение. Отсылаю Вас к замечательным книгам А. Давид-Неэль.

Вернуться

6

Теперь в Москве эти два гвоздя – предмет восхищения моих друзей, они висят на самом видном месте. Я их назвал «мёртвая петля Цдзяна».

Вернуться

7

Приём каратэ.

Вернуться

8

Капустин В. У Пушкина: лета к суровой прозе клонят.

Вернуться

9

Такубоку И.

Вернуться

10

Учитель.

Вернуться

11

Уже в Москве я узнал, что это разновидность горного тысячелистника.

Вернуться

12

Логики (фр.).

Вернуться

13

Бессмыслицы (фр.).

Вернуться

14

Название её звучит довольно странно, я не ручаюсь за правильность его.

Вернуться