Юлия Клыкова
Возьми мое проклятие

Часть I: Убийство

Пролог

В полумраке избы, освещённой только заходящим солнцем, причудливая игра теней придавала хозяйке пугающе-инфернальный облик. Высокая и сухая, с прямой спиной и редкими седыми космами, она походила на мумию, поднятую из саркофага каким-нибудь некромантом. Запавшие глаза и ввалившиеся щёки усиливали гнетущее впечатление и внушали страх незваному гостю, заставляя нерешительно жаться к дверям, но одновременно, с жадным любопытством, шарить глазами по стенам.

Старуха наблюдала за визитёром брезгливо кривя рот, из-за чего лицо её, изуродованное резкими перепадами света и теней, и вовсе казалось жутким. Гость что-то спросил, но она и не подумала отвечать. Лишь шевельнулась, меняя позу – надёжнее оперлась на стол костлявой дрожащей ладонью, и выплюнула:

– Убирайся!

Голос прозвучал высоко и хрустко – скрежетом колотого стекла под тяжёлой обувью. Гость поморщился, отвёл глаза от стен, завешенных сухими травами, и полок, заставленных кухонной утварью, не без содрогания встретился с мрачным мутноватым взглядом старухи и потребовал:

– Сначала ответь на мой вопрос!

– Вон!

 Вцепившаяся в столешницу ладонь с усилием разжалась, скрюченный палец повелительно дёрнулся в сторону сеней:

– Вон из моего дома! – дребезжащий голос взвился и оборвался надсадным хриплым кашлем. – И затвори за собой двери!

 Рассерженно мотнув головой, гость выругался и неохотно подчинился приказу – отвернулся и шагнул к сеням, нарочно подволакивая обутые в замызганные резиновые сапоги ноги и оставляя за собой длинный грязный след.

– Тварь…

В сенях, заставленных кадушками, бочонками, корзинами и другим крестьянским инвентарём, было светло от распахнутой настежь двери. Остановившись на пороге, гость вздохнул, обернулся, оглядел заставленное помещение и увидел топор. Тот стоял на полу, прислонённый к стене – блестящий и огромный, как орудие древнего воина. Совсем не по руке дряхлой старухе.

Засмотревшись на тускло переливающуюся сталь, он опустился на корточки, провёл пальцем по серебрящемуся острию, и, повинуясь неудержимому импульсу, обхватил рукоятку ладонями, отрывая орудие от пола. Поднялся, бесшумно высунул ноги из сапог и, крадучись, двинулся обратно.

Хозяйка стояла на прежнем месте – лишь отвернулась от дверей и перебирала узловатыми пальцами крупные жемчужины.

Отвлёкшись на драгоценность, убийца оступился. Половица предательски скрипнула, но старуха не отреагировала, будто и не услышала. Всё же нервы сдали и последние несколько метров он преодолел бегом.

– Что…

Старая ведьма всё-таки стала поворачиваться, но удар в спину оборвал вопрос на полуслове – опрокинув на стол и заставив бессильно сползти вниз. Громко застонав, она заскребла ногтями по дощатому полу, пытаясь перевернуться и извиваясь, как раздавленный червяк.

Убийца покосился на разбросанные на столе украшения и, помедлив, наклонился, рассматривая рану. Та выглядела поверхностной и не особенно опасной для жизни. Вздохнув, он запрокинул на плечо окровавленный топор, наклонился к жертве и быстрым движением перевернул лицом вверх.

Второй удар вышел сильнее и пробил грудь – лезвие вошло так глубоко, что, даже подёргав за рукоятку, убийца не сумел вытащить топор и отступил, решив дождаться смерти жертвы. Та кричала и стонала почти беспрерывно, но почему-то всё никак не умирала. Лишь тянула сведённую в судороге руку и шептала надсадно и хрипло:

– Возьми…

Всё это жутко нервировало убийцу – он то принимался ходить по комнате, останавливаясь у стола, чтобы прикоснуться к драгоценностям, то снова поворачивался к старухе. Уйти, бросив её живой, не мог, а вытащить из груди топор и нанести последний удар страшился. Другого оружия не нашёл – даже какого-нибудь завалящего ножика.

– Возьми… пожалуйста… Возьми…

Рука обессиленно упала, но не перестала дёргаться – скрюченные пальцы по-прежнему скребли пол, пытаясь подтащить тело поближе к убийце. И он решился – подошёл, склонился и протянул ладонь:

– Давай.

Трясущаяся конечность тут же вцепилась в добычу и, натужно выталкивая слова из глотки, умирающая прохрипела:

– Возьми… моё… проклятие…

 Не ждавший такого поворота, убийца шарахнулся назад, вырывая кисть из слабеющего захвата ведьмы. Та дёрнула шеей, приоткрыла рот, собираясь что-то сказать, но поперхнулась хлынувшей из горла кровью. Всё же, перед смертью, выдавила ещё одно слово:

– Прости.

Глава 1

Не ранним субботним утром, подземная автостоянка жилого комплекса «Горизонт» в Брянске, всё ещё была забита почти полностью. Прошлым вечером Андрей задержался на работе – жена с сыном уехали на трёхдневную экскурсию в Москву; он решил не спешить в пустую квартиру и потому припарковался позже, не на привычном месте, а чуть в стороне, и теперь не сразу отыскал свой «Субару». Несколько мгновений покрутившись в бесплодном поиске, чертыхнулся, высказывая отношение к собственной тупости, вынул из кармана брелок автосигнализации, надавил на кнопку и двинулся на зов откликнувшейся машины.

Всё-таки злость плохой советчик. Мозги скукоживаются до размеров теннисного мяча, большинство жизненно важных зон заминаются внутрь, а на поверхности остаются раздражённые участки, неспособные адекватно оценивать окружающую обстановку.

 Больше всего на свете Андрей не любил раздражаться – в такие минуты всегда ощущал себя уязвимым и с возрастом научился относиться к большинству человеческих недостатков философски. Но последняя выходка Ирины довела его до бешенства – окажись та сейчас рядом, он высказал бы отношение к ней в такой форме, что каждое слово отпечаталось бы в её набитом ватой мозгу как выдавленное калёным железом.

 Опытному юристу нетрудно и без рукоприкладства приструнить зарвавшуюся бабу с особой жестокостью и цинизмом.

 Раз, два, три, четыре, пять… От одной мысли о случившемся снова затряслись руки – понимая, что нельзя выезжать в таком состоянии, Андрей положил ладони на руль и принялся мысленно считать до ста, успокаивая броуновское движение в собственной голове.

 Наверное, не стоило жениться по залёту. Хорошее дело браком не назовут, а уж вынужденный… тем более. Оплатил бы аборт и раскланялся. Ну или развёлся, когда Ирка потеряла первого ребёнка. Жестоко, но честно: уже тогда отношения с ней напрягали постоянными требованиями, высосанными из пальца обидами и претензиями.

 Подумав об этом, Андрей тут же устыдился: если бы они с женой расстались, не родился бы Артём, и, значит, не появился бы в этом мире человек, так сильно похожий на него, что можно легко и безошибочно угадывать мысли по глазам.

 Но как же всё-таки она достала. Все эти показные обиды – надутые губы, хлопанье дверьми и демонстративное молчание! До сих пор он относился к выходкам жены с флегматичным пренебрежением, но сегодня упала последняя капля и место для терпения закончилось. Как и желание сглаживать конфликты игнорированием. Разрубить, и вся недолга.

 Больше всего бесило то, что созревшая теперь проблема возникла на ровном месте и изначально не стоила тухлого яйца.

Вот, говорят: «горе от ума». А оно не от ума, нет! Горе, оно… от бестолкового думанья. Горе тому, чья голова, непривычная к холодному взгляду на собственные недостатки, начинает задумываться и делать какие-то выводы. Но какие выводы сделает слабый неразвитый ум? Естественно, ложные.

Правда, он и сам хорош: слишком долго молчал и запирался, не желая провоцировать открытый конфликт в семье. А ведь расставил бы с самого начала все точки на i, глядишь, не дошло бы до таких «номеров». Да, Ирина всегда очень болезненно реагировала на критику. Но именно с его молчаливого попустительства она и осмелилась на такое… Дурак!

 Эта идиотская история началась почти два года назад, летом, когда они приехали в гости к его родителям. В Малую Талку. Тогда-то, за ужином, жена и принялась жаловаться – дескать, Андрей, такой-сякой, почти не занимается семьёй. Совсем помешался на работе! Домой приходит – и снова дела, дела… Словно они нуждаются!

 Сам он давно привык к подобным перформансам и относился к ним философски – знал, что жена ведёт себя так, когда хочет… похвастаться. Но издержки воспитания не позволяют делать это открыто, вот она и выискивает причины для недовольства, чтобы, под соусом претензий, сообщить о хороших новостях.

 Абсурдно? Да. Но у каждого свои тараканы.

 Увы, отец этого не знал. Выслушав недовольную тираду, он обнял невестку за плечи и, доверительно, в свойственной ему грубоватой манере, произнёс:

– Ну что же ты, бабонька. Мужик надрывается на работе, семью обеспечивает. Домой приходит, а его, вместе с борщом, потчуют кислой миной да брюзжанием. И после этого ты хочешь, чтобы он спешил к тебе? Слушать твоё ворчание? Заклевала ты парня, невестушка.

В этих словах была правда. С тех пор как Андрей с Ириной переехали из Староберезани в Брянск, та очень изменилась. Достойную вакансию не нашла, а быть, как раньше, воспитателем детского сада ей не позволила спесь. Первые годы, пока он ещё работал в полиции, она пыталась что-то делать. Но когда ушёл на вольные хлеба, купил квартиру и открыл частную практику, сразу забросила работу. Где это видано: муж – востребованный адвокат, а жена, за несколько тысяч рублей, подтирает сопли чужим детям?!

 Вот с этого-то и начались проблемы в семье. С её скуки. Ирка оказалась чересчур горделива и не пожелала устроиться по специальности, но слишком по-деревенски основательна, чтобы как гламурные фифы тратить деньги на развлечения и косметику.

 Борщи, уборка квартиры… и сериалы, сериалы, сериалы. От такой жизни кто угодно взбесится. Даже с соседями Ирина не сумела наладить отношений, потому как не вписывалась ни в одну из категорий местного бомонда: не смогла стать «своей» ни для успешных бизнес-леди, ни для ухоженных цыпочек.

 Если бы не феноменальная её обидчивость, Андрей давно поговорил бы с супругой, но его дико раздражали молчаливые «войны», затягивающиеся на неделю или больше, и постоянные напоминания: «А вот помнишь, ты сказал… Значит, не любишь!»

 Неосторожные слова отца послужили катализатором и ускорили процессы «брожения» в их семье. Спустя какое-то время, когда он заговорил о поездке к родителям, жена устроила настоящий скандал:

– Нет! Хочешь – езжай, если тебе на меня наплевать. Артёма я туда не отпущу!

– Ир, ты в своём уме? Чем тебе не угодили мои родители?

– Твой отец оскорбил меня! А ты даже не заступился! Ты, мой муж…

– Оскорбил? Как же?

– Как будто ты не помнишь!

– Извини, не помню. Я тогда присутствовал?

– Присутствовал! Он сказал, что я плохая жена! Поэтому я и не хочу, чтобы Артём туда ехал. Они снова будут настраивать против меня сына! Захотят, сами приедут – моя мама ездит, и ничего! Тут им хотя бы придётся вести себя по-человечески!

 Андрей застонал в голос и прикрыл ладонью лицо, чудом умудрившись не сорваться. Сосчитав до десяти и слегка успокоившись, отнял руку и, внимательно глядя жене в глаза, поинтересовался:

– Ира, ты серьёзно? Или шутишь? Отец не говорил, что ты плохая жена. Он сказал, что ты любишь ворчать и скандалить. К слову, именно этим ты сейчас и занимаешься.

Феномен, прекрасно известный адвокатам и психологам – ссорясь, мужчины оперируют фактами, а женщины выводами. Поэтому сильный пол находится в заведомо проигрышном положении, ведь любые доводы и доказательства разбиваются о:

– То есть, тебе тоже не нравится, как я себя веду? Я поняла! Ты меня больше не любишь!

– Ир, глупостей не говори, а?

– Я знаю, у тебя кто-то есть… Ты совсем потерял ко мне интерес!

 Подобные сцены теперь случались каждый раз, стоило заикнуться о поездке к родителям. Поэтому, стараясь их не провоцировать, он предпочитал лишний раз спустить всё на тормозах. Если до роковых слов отца они ездили в Талку раз в два месяца, то в следующий раз собрались только спустя полгода, а сегодня, ещё через год, Андрей и вовсе ехал один.

 И ведь он запланировал эту поездку больше месяца назад! И на тебе – в последний момент возникает трёхдневная экскурсия в Москву. Можно было, конечно, настоять, но… Какой ребёнок откажется от прогулки по Останкино, Мосфильму, посещения театра Куклачева и других, таких же заманчивых, мероприятий? Увидев умоляющие глаза сына, Андрей дал «добро» на экскурсию.

 Ирина смущённо всплёскивала руками, делала бровки домиком, извинялась… Но в этом фальшивом кудахтанье так ясно читалась радость, что именно в тот момент он впервые испытал острую неприязнь к жене.

 Вчера, в пятницу утром, они уехали в Москву – Ирина сопровождала детей как представитель родительского комитета и воспитатель, а сегодня, в субботу, решив, за чашкой кофе, просмотреть новостную ленту, Андрей открыл ноутбук и совершенно случайно нашёл в истории браузера интересные страницы.

 Поиск экскурсий, заказ билетов…

 Всё общение супруга вела через социальные сети – ему не составило большого труда найти и прочитать всю переписку от начала до конца. Ярость накатывала медленно, не мешая педантичному изучению улик. Но окажись жена рядом в момент пика, он приковал бы её наручниками к батарее, заклеил рот и высказал всё до последней мелочи – тыкая носом в каждый косяк, дурацкую обиду, нелепый скандал.

Достала!

 Неужели в этом и заключается пресловутая «женская мудрость»?! Делать по-своему – втихомолку, не вступая в открытую конфронтацию, в которой без способностей к анализу и логике, не сумеешь доказать обоснованности поступков? Да ну на!

 Закрыв браузер, он, повинуясь наитию, набрал секретаршу, перенёс все встречи, запланированные на следующую неделю, вышел из квартиры и спустился на стоянку.

 Сегодня суббота. Банный день. Он, так и быть, поедет к родителям один – попарится в баньке, отдохнёт… В воскресенье вечером или в понедельник утром вернётся в Брянск, заберёт Артёма и махнёт обратно в село. Весенние каникулы в этом году целых десять дней – до третьего апреля. Времени хватит.

– Андрей Михайлович! Андрей Михайлович! Вам плохо?

 Андрей тряхнул головой, сбрасывая задумчивость, и увидел, что вцепившиеся в руль пальцы побелели от напряжения. Растянув губы в кривоватую улыбку, повернулся к пытающемуся дозваться встревоженному старичку-профессору:

– Всё в порядке, Игорь Львович. Не переживайте.

 И завёл машину.

Глава 2

Малая Талка – небольшое сельцо на берегу реки-Талки, в котором родился и вырос Андрей, находилось в двухстах километрах от Брянска и сорока от старинного городка Староберезань, где он прожил пять лет и познакомился с Ириной.

Маршрут пролегал в основном через поля и леса, иногда маленькие посёлки и деревушки, поэтому уже к середине пути, заскучав от созерцания однообразно-серых весенних пейзажей, Андрей полностью успокоился и вернулся к привычно-флегматичному состоянию духа.

Он и не думал заезжать в город – это удлиняло дорогу на десять километров, но, на нужной развилке, руки бездумно выкрутили руль и машина свернула налево. Возвращаться не стал – раз уж так вышло, пусть будет. Почему бы и не проехаться по знакомым местам? Всё-таки пять лет не появлялся в Староберезани.

Городок встретил лоскутным, как бабушкино покрывало, асфальтом, обшитыми вагонкой домами и ракитами, свесившими лысые ещё плети до самой земли. За прошедшие годы тут мало что изменилось: в центре поставили несколько рекламных щитов, построили два супермаркета и, судя по листовкам на остановках – суши-бар.

Остановившись на светофоре, Андрей бездумно рассматривал вальяжных пешеходов, одетых, как это часто случается в глухой провинции, очень разношёрстно и небрежно. Отвернувшись от невысокой выбеленной блондинки, едва не падающей с пятнадцатисантиметровых шпилек, поймал взгляд стоящего на обочине полицейского. Нахмурился, изучая высокую шарообразную фигуру. Лицо толстяка выглядело смутно знакомым, но память буксовала, отказываясь помогать. Зато его явно опознали: обрадовавшись, что замечен, мужчина яростно закивал, сложил ладонь уточкой и поднёс ко рту, двигая «клювом» – предлагая поговорить.

Андрей удивился, но кивнул, махнул рукой в сторону ближайшего поворота и тронулся. За углом остановился, заглушил мотор и вышел из машины. Поморщился – пришлось припарковаться напротив пирожковой, окружённой тяжёлым духом пережаренного растительного масла. Стоило бы протянуть вперёд и покинуть пределы неприятной «ауры», но ладно. Потерпит.

Из-за поворота гигантским колобком выкатился полицейский. Замер на секунду, выискивая его глазами, и рванулся вперёд, разметая по сторонам встречных прохожих. Выглядел он почти так же, как американские гамбургерные толстяки, которыми так пестрит сеть. Наверное, поэтому и не получалось вспомнить имя: в прежние годы у Андрея среди знакомых не было настолько полных людей.

– Здорово, Андрюха! Как дела?

В руку шлёпнулась мягкая и влажная, как тесто, ладонь. Он осторожно пожал её и нерешительно ответил:

– Здорово. Всё отлично. Сам не жалуюсь и другим не советую.

– Что, не узнаёшь? – захохотал собеседник, приподнимая фуражку и приглаживая коротко стриженный «ёжик», на плоском, как доска, затылке, переходящем в шею без малейших изгибов. Этот почти правильный квадратный череп и активизировал память Андрея:

– Толя?! Ну ты…

Он запнулся, обрывая недосказанную фразу, но бывший коллега понятливо закончил:

– Да, разнесло меня. Надо брать себя в руки и заниматься спортом, но каждый раз, когда я собираюсь это сделать, происходит какая-нибудь гадость.

– И что за гадость произошла сейчас? – едко поинтересовался Андрей.

– Сейчас?

Борисов трагически-протяжно вздохнул и снова потёр затылок. Выглядел он при этом таким озадаченным, как будто перебирал в мыслях немаленький список висяков и не знал, с какого начать. Заинтриговал. Раньше запутанных дел староберезанские следователи не вели: в городе с населением меньше двадцати тысяч жителей серьёзные происшествия случаются редко. Пьяные драки, мелкое воровство, хулиганство… В крайнем случае, бытовые убийства. Да, к местному отделению приписаны и окружные сёла, но и там картина похожая. Разве что козу украдут или подерутся. Всё просто и понятно.

Но по тяжкому вздоху бывшего коллеги и тоскливому взгляду на зажатую подмышкой чёрную кожаную папку, стало ясно: дело не в опостылевшей рутине. Случилось что-то по-настоящему серьёзное.

– Так. И что произошло?

– Может, зайдём в «Анжелику», попьём кофейку? – мотнув головой в сторону пирожковой, предложил Борисов. – Я не завтракал сегодня.

– Да ну! – Андрей брезгливо скривился. – Предлагаешь поностальгировать за синим пластиковым столом, с кружкой паршивого пойла, под аромат пережаренного масла? Нет уж, Толя! Завтрак ты отдашь врагу. Вместо ужина. А кофе я тебе налью. Забирайся в машину.

– Сноб ты, Горяев, – пробурчал Борисов, открывая дверцу автомобиля. – И как тебя только жена терпит, а?

– А она и не терпит, – устраиваясь за рулём, захохотал Андрей, искренне развеселённый репликой Борисова. – Это я её терплю!

– Ну-ну.

Толян завозился, усаживаясь поудобнее и настраивая под себя пассажирское сиденье. Обычно впереди ездил худенький десятилетний Артём, поэтому раздобревшему следаку пришлось попотеть, отодвигая кресло подальше и подстраивая пространство под свои массивные, несдвигающиеся колени.

Дождавшись, пока Субару перестанет раскачиваться, как утлая лодчонка в шторм, Андрей вытащил из бардачка термос, открутил чашки, поставил их на импровизированный столик между сиденьями и разлил кофе.

– Так что ты хотел? – протягивая Борисову тёплый ещё напиток, спросил он. – Что, кстати, у вас случилось? Если не секрет?

– Не секрет, – полицейский отложил папку на приборную панель и взял чашку. – Я поэтому тебя и остановил. Моральная поддержка нужна.

– В каком смысле? Если что, я держу за тебя кулаки!

– Да ну тебя. Остряк. – Борисов громко отхлебнул из кружки. – Вкусно, спасибо. Бабку у вас там убили неделю назад. Топором порубили. Ты к родителям едешь? Да? Может, поговоришь с людьми? С нами местные на контакт не идут. Никто ничего не видел, никто ничего не знает.

Андрей молчал, не зная, что сказать. В Талках – ни в Малой, ни в Великой – никогда ничего не происходило. Разве только напьётся какой-нибудь работяга и решит погонять жену по улице. Или молодняк, среди ночи, устроит дискотеку на всё село. Но такие инциденты решались самостоятельно и до полиции не доходили. Убийство, на его памяти, случилось единожды. Около двадцати лет назад, вернувшийся из тюрьмы сын зарезал старушку-мать, потому что та «достала его своей болтовнёй».

– А кого убили-то? Давно? Странно, звонил вчера родителям, и слова не сказали.

– А они вообще… Сельчане, – пояснил Борисов, заметив вопросительный взгляд. – Неохотно о ней говорят. Говорю же: никто ничего не знает, никто ничего не видел. Кузнецова. Слышал?

– Редкая фамилия, – сыронизировал Андрей. – Сказал бы ещё Иванова – точно вспомнил бы.

– Анастасия Андреевна она. Такая по-любому одна. Село у вас маленькое, должен знать.

В памяти шевельнулась слабая, до конца не сформировавшаяся догадка. Андрей сморщил лоб гармошкой, тщетно пытаясь ухватиться за ускользающую нить воспоминания, но после полуминутных бесполезных усилий отрицательно покачал головой:

– Толь, да не тяни ты кота за шурундулы. Думаешь, я всех старух по именам знаю? Приметы какие-нибудь скажи. Номер дома, в конце-то концов!

– Вот и ты не знаешь, – задумчиво пробормотал Борисов, уставившись перед собой расфокусированным взглядом. – Сказать, что самое смешное? К кому ни подойдёшь, все как один: «Кузнецова? Анастасия Андреевна? А это кто?» Начинаешь объяснять и слышишь: «А, Баба-Яга! Но мы с ней не общаемся. И ничего не знаем!» Вот и что это всё значит, а? Ты-то хоть мне скажешь, Андрюх?

– Баба-Яга, говоришь… – от такой новости Андрей вздрогнул как от удара током. Воспоминания, порядком выцветшие, налились красками словно освещённые мощной лампочкой. Обессиленный нахлынувшими по-детски яркими эмоциями, он откинулся на сиденье и, на секунду, прикрыл глаза. – Убили всё-таки… Вот как. И сколько же ей лет было? У неё хоть документы-то есть? Если верить местным байкам, она дряхлее динозавров.

– Эй, так же нечестно! – искренне возмутился Борисов, вскидывая пухлые руки в защитном жесте. – Это я, вообще-то, спрашиваю, не ты! Что это за «всё-таки убили», а?

Андрей тяжело вздохнул, потянулся к бардачку и, поворошив валяющиеся там карты автомобильных дорог, одноразовые салфетки и ручки, выудил пачку вишнёвого Captain Black.

Эх, а ведь слово себе давал – никогда, ни за что! Что за день такой нервный?

– Толя, не бузи, – прикурив сигарету и выпуская из ноздрей две дымные струи, посоветовал он. – Во-первых, ты ещё ни о чём и не спрашивал. Только рассказывал. Я первый успел. Во-вторых, ты, как я понял, будешь совсем не против, если я разузнаю для тебя что-то интересное? Вот и делись информацией. Не жадничай. Я, можно сказать, от любопытства помираю… Смерти моей хочешь? Так сколько ей лет-то?

Вообще-то, предлагая помощь, Андрей порядком лукавил: он бы и сам, безо всяких резолюций Борисова, взялся за это дело. Есть интерес. Но лучше, конечно же, заняться расследованием с благословения полиции – тогда и помощи можно будет попросить, и ответы получить на возникающие вопросы.

– Ладно, – попыхтев как закипающий чайник, махнул рукой Толян. – Улик у нас всё равно почти никаких нет. Может, хоть ты что-то выяснишь. Сто сорок шесть лет ей стукнуло. Родилась в тысячу восемьсот семьдесят первом году. Почти как Ленин. Не динозавр, но из их родственников.

– Вот как… – Андрей сощурился. – А что же у неё за документы-то? Старые какие-нибудь? Пока я жил в селе, она ни с кем не общалась. В город тоже не ездила.

– Обычные документы, – Борисов пожал плечами, забрал с приборной панели папку, поставил на её место опустевшую чашку и принялся копаться в бумагах. Отыскав паспорт, протянул Андрею. – Вот, смотри. Свежий паспорт прошлого года.

Андрей покрутил в руках новенькую бордовую книжечку, перелистнул страницы, изучил фотографию. Странно. Сколько разговоров о ней ходило! Каждый, встречавший… Кузнецову, описывал её мерзким и уродливым существом, мало похожим на человека. А она обычная. Старая, да. Очень. Но черты лица чёткие, не оплывшие, взгляд внимательный и чуть насмешливый. Многие бабки сильно младше сохраняются куда хуже – сколько ни пялься, не представишь молодой. А эту легко и женщиной средних лет, и девушкой, и даже малявкой вообразить.

– Вот ещё, – Толян протянул несколько чёрно-белых фотографий. – Это она в молодости. И мать её.

Андрей вернул паспорт и принялся рассматривать снимки. Их оказалось всего три – красивая черноволосая девушка крупным планом, она же, постарше, с дочерью и юная Анастасия, одна, по пояс. Настоящая барышня. Последнюю карточку Андрей изучал долго, уж очень примечательным показалось ему девичье лицо. Первое впечатление – красавица, каких мало. Правильные черты, пышные русые локоны, светлые глаза. Но присмотревшись, замечаешь: простовата. Собери шевелюру в косу, надень сарафан и не отличишь от рядовой деревенской Маньки. Только у той взгляда такого не будет – в котором и мягкость, и спокойствие, и тихое счастье. Из-за него-то и складывается поначалу впечатление, что хороша до невозможности. Крестьяне на старинных фотографиях сплошь нахмуренные, озабоченные, усталые и потому кажущиеся озлобленными. Даже у совсем ещё молодых женщин на лицах печать обречённости – какая уж тут красота!

– А паспорт-то откуда? – неохотно возвращая фотографию, поинтересовался Андрей. – Неужели же сама делала? Толя, я о ней не так уж много знаю. Сплошные тайны! Если она и общалась с кем-то из наших, те скрывают. Серьёзно, даже сплетен о ней особо не ходило, до того все боялись. И это в селе!

– Ага, знать о ней ничего не знаешь, а убили её «всё-таки», – въедливо протянул Борисов, но не стал больше язвить, а ответил на вопрос. – Что касается документов – дамочка над ней одна шефствовала, из соцслужбы. Она и помогала всё оформлять, не только паспорт. Ваша, сельская. Бодайко фамилия. Сейчас в Староберезани живёт. Она и продукты бабке возила. Хотя та, по её словам, несмотря на годы, не такая уж была и беспомощная. Летом за ягодами в лес ходила, в огороде у себя копалась. Солений да варений полный подпол. А не выходила, говорит, оттого что нелюдимая очень. Мизантроп, по-модному.

– А что с этой Бодайко? Как её зовут, кстати? Проверили вы её?

– Обижаешь. Конечно. Марина. Знаешь такую? В тот день она у бабки не появлялась. Алиби у неё. Родственники и соседи подтвердили. Да и косвенные факты говорят в её пользу. Она обычно к лесу на машине подъезжала – далековато пешком идти. Сам видишь, какая сейчас погода – днём дождь прошёл, ночью мороз ударил и несколько дней держалась минусовая температура. А вот когда мы приехали, аккурат подтаяло. Следов масса, а толку ноль. Мальчишки, что бабку обнаружили, всё затоптали. Черти малолетние. Нет, будь там следы от шин… Их не так-то просто уничтожить. Но их-то как раз и не было. Только от наших машин.

– Погоди, погоди! Я не понял, а что за мальчишки? – удивился Андрей. – Что-то ты мне совсем мозги задурил.

– Обычные мальчишки, числом пять человек, от девяти до двенадцати лет, – хмыкнул Борисов. – Что они делали у бабки – я и сам толком не понял. Ей-богу, какой-то детский лепет. Адреналина, что ли, мало? Похоже, они верят, что погибшая и впрямь самая настоящая Баба-Яга. Цирк, одним словом.

Андрей хмыкнул – цирк или нет, но когда-то он сам был таким же дуралеем, как эти пятеро и на спор полез в дом к одинокой старухе. Тогда-то и познакомился. И так крепко въелись в память те события, что до сих пор помнит каждое слово и мелочь, вплоть до обстановки и случайных движений. То ли Кузнецова так впечатлила, то ли отцовский ремень.

– Так, а что с уликами?

– Да какие там улики! – обречённо отмахнулся Толян. – Говорю же: ничего у нас, по сути, и нет. Гляди: дом находится почти в лесу, от села в двух километрах. Даже если она и орала в голосину, никто не слышал. На тропинке к дому есть отпечатки резиновых сапог, но в таких у вас ходит каждый второй. Опять же, мало ли кто по лесу бродит? Во дворе пацанва здорово натоптала, все старые следы уничтожили. В доме стерильная чистота. Пальчиков нет – только, опять же, пацанят. Старательный убийца. Не поленился даже бабку обмыть и принарядить в чистое платье. Представляешь?

Рассказывая, Борисов копался в папке. Отыскав очередную пачку фотографий, протянул Андрею. Это оказались снимки с места происшествия – он взял их, но просмотрел без особого желания: невелика радость – рассматривать окровавленные трупы. Он же не криминалист.

На первых фотографиях, одетая в нежно-голубое платье Кузнецова, казалась противоестественно умиротворённой, даже счастливой. Спящей. Потом её раздели и обнажили рану на груди, но на неё-то Андрей и не смотрел – лишь удивлялся поджарому телу пожилой женщины. Неужели ей и правда сто сорок шесть лет? Больше восьмидесяти и не дашь.

– Тут, где она в платье, даже раны не видно, – отметил он, возвращая снимки. – Выглядит, будто спит. Как дети догадались, что она мертва?

– Так они и не догадались, – старательно ровняя пачку фотографий, словно это карточная колода, ответил Толян. – Залезли в дом, увидели бездвижную, подошли. Решили, умерла. Сняли на телефоны. Дома кто-то проболтался родителям и показал запись. Те вызвали труповозку, ну и нас заодно. Человек-то одинокий, а труп такой необычный. Когда сердце прихватывает, на лавку улечься не успевают. Ещё и такие нарядные.

Так, слово за слово, Андрей и вытянул у Борисова всю информацию: что из свидетелей у них одна только Марина Бодайко; у Кузнецовой, оказывается, есть молодая наследница – зовут её Кира Багрянцева, но живёт та в Москве. В Малой Талке и Староберезани отродясь не бывала и неизвестно, будет ли. Упомянул, что прошлым летом бабке, на месте прежней развалюхи, построили новые хоромы и, значит, деньги у неё водились. И немалые. Да только вот откуда? Тяжело вздохнув, Толян резюмировал:

– Как по мне, выглядит всё так, будто она знала, что вот-вот помрёт. Сам посуди: жила себе и в ус не дула почти до полутораста лет. А тут как перемкнуло – принялась документы в порядок приводить и дом новый строить. Ерунда какая-то. И ты ещё с ходу заявил – «убили всё-таки». Чуешь, как мне интересно? Давай уже, колись!

– Да не в чем особо колоться, – помолчав, вздохнул Андрей. – К делу ты это всё равно не пришьёшь.

– Ладно, ладно! Давай уже, признавайся в старых грехах!

– Вот именно, что старых. Двадцать пять лет прошло. Мне тогда восемь только исполнилось.

– Двадцать пять? Дай угадаю, – проницательно усмехнулся Толян. – Ты, как и эти оболтусы, тоже забрался в дом к «Бабе-Яге»?

– Ну да, – Андрей неловко дёрнул плечом, испытав лёгкое смущение от стародавней дурацкой выходки. – Жребий вытянул. Правда, в дом забираться было не нужно. Так вышло.

Глава 3

Он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза, возвращаясь в тот день. Казалось бы, столько лет прошло, а помнит каждую мелочь. И спичку ту короткую, со слегка истрёпанным рваным концом, оттого что Юрка отгрыз серную головку, а не отломал. И грязные пальцы товарища, со рваными заусенцами и обкусанными ногтями, и тычок в плечо, от которого у него дёрнулся подбородок и клацнули зубы, и то, как медленно он шёл, неохотно переставляя ноги и трясясь от ужаса. Ему тогда только исполнилось восемь лет, и он очень старался выглядеть смелым, чтобы заслужить уважение старших ребят. Но испуганный шёпот за спиной, долетающий до внезапно обострившегося слуха, лишил моральной поддержки, заставив сердце то падать в пятки, то подпрыгивать к горлу.

Сегодня кажется: что сложного? Всего-то и нужно было – зайти во двор, огороженный потемневшим от времени штакетником, и постучать в окошко, у которого возилась с травами старуха. Но всё пошло наперекосяк, как только он отворил калитку. Дверь в дом оказалась открытой – лишь надувшаяся парусом ситцевая занавеска с ромашками защищала жильё от любопытных взглядов.

Изнутри неслись такие запахи, что на несколько секунд Андрей застыл посреди двора, полностью дезориентированный и оглушённый. Травы, мёд и свежеиспечённый малиновый пирог. Разве так пахнет дом злой ведьмы? Конечно, нет!

Издалека донёсся шипящий шёпот Самойлова:

– Эй! Давай, Андрюха! До конца! Иначе не считается!

Эти слова толкнули вперёд не хуже подзатыльника и, не вполне отдавая отчёт поступкам, Андрей подошёл к дверям, откинул в сторону занавеску и зашёл внутрь.

«Баба-Яга» сидела за столом, перебирая свежесобранные травы. Седая коса её, переброшенная через плечо, покоилась на груди, обтянутой весёленьким платьем в мелкий цветочек. Совершенно ничем эта старая женщина не походила ни на одну пожилую обитательницу обеих Талок – слишком прямая осанка, чересчур длинные волосы, очень яркий, для старухи, наряд. Услышав шаги, она оторвалась от работы и улыбнулась застывшему в проёме Андрею:

– Здрав будь, Андрейка. Ты всё-таки пришёл. Я рада.

Это заявление его удивило – склонив голову набок, Андрей пытливо посмотрел на собеседницу. Больше всего в её облике поражали удивительно яркие и искрящиеся жизнью глаза. Именно они, вкупе с правильными чертами лица и осанкой, делали женщину похожей на добрую волшебницу, а никак не на злую колдунью.

– Так ты… знала, что я приду?

И как он, будучи болезненно застенчивым ребёнком, решился не просто заговорить с незнакомой, пугающей всех, старухой, но ещё и обратиться к ней на «ты»? Андрей до сих пор не находил этому объяснения. Но тогда «ты» показалось тёплым и сближающим, а потому, самым правильным словом. Кузнецова глянула с ласковой и весёлой улыбкой, отложила травы и разгладила на груди цветастую ткань:

– Как видишь, даже принарядилась в твою честь. И пирог испекла.

– Малиновый? – по-собачьи понюхав воздух, заинтересовался Андрей. – Вкусно пахнет! И платье у тебя красивое.

Последние слова хозяйки он счёл приглашением и, с детской непосредственностью, зашёл в комнату, устроившись на лавке в ожидании пирога и поглаживая ладонью деревянный, выскобленный до желта, нагретый солнцем стол. От его святой простоты старуха запрокинула голову и рассмеялась, но в смехе её, пусть и хрипловатом, не прозвучало ни издёвки, ни поддразнивания. Поэтому Андрей не обиделся и зачарованно наблюдал, как женщина прижимает ладони к щекам и отбрасывает за спину белоснежную косу.

– И ты красивая, хоть и старая, – добавил он, дождавшись, пока та замолчит. – А почему все говорят, что ты ведьма? Ты же добрая волшебница, да?

Эти слова собеседнице совсем не понравились – нахмурившись, она строго ответила:

– Ведьма я, ведьма. Злая и проклятая. Не сомневайся, правду родители говорят.

Андрей не поверил, но спорить не стал. Он уже тогда уяснил: если взрослые надумали врать, нет смысла с ними спорить. Даже если припрёшь их к стенке аргументами, всё равно будут стоять на своём.

Потом он ел вкуснющий пирог, а старуха делилась историей, подозрительно похожей на страшную сказку. Особо в подробности не вдавалась, говорила коротко: дескать, обидели её когда-то очень сильно. Настолько, что не хватило силы снести боль – отомстила, убила… И так жестоко, что прокляла сама себя.

Слушая исповедь, Андрей умял два огромных куска пирога и принялся за третий. Кузнецова улыбнулась, заметив это, но потом резко посмурнела:

– Знаю, Андрейка… Мал ты ещё, многого не понимаешь. Но это и к лучшему. Позже сообразишь, как вырастешь. Уж я-то позабочусь, чтобы у тебя в голове каждый миг отпечатался. Когда будет нужно, вспомнишь наш разговор. А позвала зачем… Помощь нужна. Не сегодня – потом, когда будешь взрослым. Проклята я за грехи свои тяжкие. Ни жить толком не могу, ни умереть. Хоть и мечтаю об этом уже давно. Уж и покончить с собой пыталась, но Дар мой не даёт – и лечит, и воскрешает.

Баба-Яга запнулась, опустив глаза и поджав губы, отчего на лицо, до того наполненное щемящей светлой грустью, легла печать трагичности и безысходности, мгновенно состарив ещё лет на двадцать. Морщины углубились, кожа обвисла, плечи ссутулились, а красивые белоснежные волосы стали серыми и неопрятными.

Андрей наблюдал за этими переменами изумлённо – раззявив рот и роняя на стол комки непережёванного пирога. Глядя на него, старуха усмехнулась, протянула руку и легонько коснулась подбородка. Смутившись, он щёлкнул зубами, сжимая губы.

– Но ничего… Недолго мне осталось. Недавно слышала год во сне – две тысячи семнадцатый. Вот тогда-то и появится человек, которого не жаль. Убьёт меня и заберёт на себя мои грехи. Увы, я плохая пророчица. Имени не назову. Придётся тебе самому его искать, иначе… Меня освободит – проклятье заберёт, но и сам хуже чумы станет.

Андрей слушал, застыв сусликом, не в силах отвести глаз от строгого лица собеседницы. Вкуснейший пирог отчего-то сделался совершенно неаппетитным, застыв во рту разбухшим комом – ни проглотить, ни выплюнуть. И хотя он не очень-то понял суть рассказа, но тягостные эмоции собеседницы ощутил так остро, что с трудом удерживался от слёз.

Видя это, женщина нахмурилась, хлопнула ладонью по столу и, будто подчиняясь её жесту, небо за окном резко заволокло тучами. В избе стало почти темно. В полумраке облик колдуньи мгновенно растерял остатки былой привлекательности: черты лица пугающе заострились, аккуратно подпиленные ногти трансформировались в обломанные когти, а сухопарая фигура показалась обтянутым кожей скелетом.

– Ну что застыл, Андрейка? Доедай пирог и ступай – родители тебя уже ищут.

Изрядно напуганный очередным перевоплощением, Андрей машинально взглянул на пирог и заорал, от ужаса и отвращения. Аппетитный кусок исчез. В руках он держал лист лопуха с завёрнутой внутрь землёй, в которой, тут и там, извивались розоватые сегментированные тельца дождевых червей.

Отбросив «угощение», он вскочил с лавки и заметался в растерянности, не зная, что делать: выплюнуть изо рта жуткое месиво или сразу бежать подальше? Так и не определившись, рванул прочь из проклятой избы, на ходу выплёвывая пирог.

Ведьма хохотала, глядя на его суету, но смех больше не казался Андрею приятным, наоборот, гнал прочь, заставляя бежать быстрее. Но из-за спешки, вместо того чтобы откинуть занавесь в сторону, он запутался, закрутился, задёргался и, сорвав тряпку с карниза, кубарем полетел с порога. Вскочил, вслепую преодолел расстояние до калитки, рванул её на себя и оказался в руках матюгающегося отца, торопливо стаскивающего обкрутившую его ткань.

Позже выяснилось, что он провёл в гостях больше часа. Не дождавшись, ребята уже через десять минут бросились в село, по пути забежав к Горяевым и сообщив, что Андрей залез в дом Бабы-Яги. Эх и всыпал же ему тогда отец!

Но о разговоре с ведьмой Андрей так никому и не рассказал – даже старшей сестре Миле, с которой всегда был очень близок, хоть и роднил их один только отец. Нет, в самом начале пытался пару раз, но стоило подумать о происшедшем, и кто-то сидящий внутри сердито осекал: «молчи»! И он молчал. Больше двадцати лет. Вначале ужасно боялся, потом повзрослел и стал стыдиться нелепых детских страхов. Сегодня же закрыл глаза, «просмотрел» яркое воспоминание, так отчётливо, как фильм на экране, и засомневался: а было ли это всё? Или он выдумал от страха?

– Андрюха, я не понял, ты заснул? – раздалось над ухом возмущённое сопение Борисова. – Нет, ну здорово ты это придумал!

Андрей открыл глаза и, саркастически улыбаясь, повернулся к Борисову, смотрящему на него с детской обидой на лице – смешно надувая губы и усиленно морща лоб.

– Что, надолго подвис? Вспоминал.

– Да? А я решил, отрубился, – съехидничал полицейский. – Закрыл глаза и будто выключился. Я почти пять минут не мог тебя дозваться. Чего хоть навспоминал-то?

– Да ты понимаешь…– Андрей взъерошил шевелюру, не желая касаться подробностей и наскоро обдумывая как бы отбрехаться. – Такой бред! Вроде бы и помню всё в деталях, но такую ерунду. Даже не верится, что всё это было на самом деле.

– А всё-таки?

– Ну, если главное… Сказала, что ждала моего прихода. Пирог приготовила, принарядилась. Уверяла, что убьют её в нынешнем, две тысячи семнадцатом году, и заявила, что нужно обязательно найти убийцу. Потому что на ней какое-то там проклятие и со смертью оно перейдёт на преступника. Из-за этого, мол, будут умирать невиновные люди. Говорю же, бред. Я и помочь тебе хочу только потому, что надо разобраться. Почему эту Кузнецову все считают ведьмой? Люди старшего поколения впадают в истерику от одного её имени!

Он говорил посмеиваясь, но глядя строго перед собой. Остро ощущая нелепость собственных слов и с трудом подавляя желание сказать что-то вроде: «Ты не подумай, я в это всё не верю, честное слово!»

К его удивлению, Борисов не стал прикалываться. Наоборот, отчего-то разволновался, стащил с головы форменную фуражку и принялся её мять с лихорадочным остервенением.

– Толь, ты чего? Всё нормально? Оставь своё кепи, сломаешь нахрен!

– Нормально… Нормально! – пробурчал полицейский, но совету внял и нахлобучил обратно прилично помятый убор. Но как только руки освободились, он тут же принялся хрустеть суставами, отчего Андрея и вовсе перекосило.

– Толян, да успокойся ты! Что на тебя нашло, не понимаю? Чего такого я сказал? Харэ, говорю! Не беси!

От вопля Борисов вздрогнул и наконец-то пришёл в себя: вздохнул, вытащил из кармана замусоленный платок, вытер вспотевшее лицо и, наконец, заговорил:

– Прости, Андрюха. С этим убийством никаких нервов не осталось. Потап зудит как комар… и не пришлёпнешь же! Люди ваши суеверные достали. Не все её боялись, конечно. В основном те, кто старше пятидесяти. Но молодые толком ничего и не знают, плевали они на какую-то бабку! А ты сказал о проклятии и у меня в мозгах ка-ак щёлкнет! Один пазл на место-то и встал.

– Поделишься?

– Да я бы рад, – Борисов бросил на Андрея виноватый взгляд. – Но эта информация не для широкого круга. Убийство-то я тебе не могу запретить расследовать, но это…

– Не, ну нормально! – театрально всплеснул руками Андрей, с преувеличенным возмущением пуча глаза. – Я тут ему душу наизнанку выворачиваю! Всё как есть рассказал, аж самому стало стыдно! А он… «Нельзя», видите ли!

Как ни странно, его экспрессивная эскапада подействовала – Борисов покраснел, насупился и, сцепив руки в замок, сложил их на груди.

– Да скажу, я скажу! – пробурчал он. – Ты только это… Никому, ясно? Мне Ефимчук холку намылит, если узнает. Я бы и не проболтался никому, но раз ты собираешься вляпаться в эту историю, такое знание тебе не помешает.

Он замолчал, сосредоточенно глядя перед собой, и Андрей не выдержал:

– Ну, Толь! Не тяни! Не обижай котика!

– В общем, одна правительственная организация очень живо интересуется почившей бабуленцией, – решился Борисов. – Какие-то серьёзные парни так прижали за яйца нашего Потапа, что тот, срываясь на фальцет, установил нам крайний срок – две недели. Если за это время мы не найдём убийцу или не предоставим серьёзные улики, они сами займутся расследованием. И устроят в селе шухер почище, чем при бомбёжке. Очень им нужен этот ублюдок…

Борисов оборвал фразу на полуслове и многозначительно посмотрел Андрею в глаза. После недолгих гляделок вздохнул и продолжил:

– Вот ты сказал – проклятье. Я и подумал, а что если правда? Да-да, захлопни пасть – это говорю я! На самом-то деле, что мы знаем о нашем мире? Не так уж много. А эта версия очень неплохо объясняет интерес к делу спецслужб. Что если Кузнецова находилась у них под колпаком? Ты не смейся Андрюха, но когда мы обыскивали дом, то столкнулись с кое-чем необъяснимым, и я скептицизм основательно подрастерял. И не думай, что я ку-ку, наоборот. И с глазами, и с ушами у меня полный порядок. Да и не один я это видел.

Смеяться Андрей не собирался, но попытка Борисова оправдаться, не объясняя сути дела, всё-таки его позабавила. Что у них там случилось, если неунывающий циник Толян Борисов зарядил такое витиеватое предисловие, убеждая в обоснованности собственной позиции?

– Толь, да ты не оправдывайся. Давай уже колись, с чем вы там столкнулись?

– Чёрт его знает… Я бы сказал, полтергейст. Кукушкин заявил, домовой. Они, мол, эфирные создания и видеть их может только человек с особенным зрением.

– Ага. То есть у него оно как раз особенное? Ну, знаешь! По-моему, Кукушкина слушать – с «кукушкой» не дружить.

– Это да, – легко согласился Борисов. – И всё-таки, я своими глазами видел, как по дому летали предметы, а на стенах и полу появлялись отпечатки мокрых босых ног. А я человек взрослый, самокритичный – как-никак, каждый день вижу в зеркале свою широкоформатную рожу и не убеждаю себя, что я красавец, от которого все женщины приходят в восторг. Так что в разуме своём я уверен и не собираюсь убеждать себя, что мне показалось. Да и наши ребята подтвердят.

– Ясно, что ничего не ясно, – буркнул Андрей, мысленно досадуя, что не попадёт в дом Кузнецовой. Глянуть бы на этого домового! Но вслух об этом не сказал – спросил, меняя тему: – Ты, Толь, может, ещё что-нибудь добавишь? Ну, не знаю… Характер ранений, оружие? Следы какие-нибудь. Что, неужели совсем ничего нет?

– Говорю же – в доме чистота, как в реанимации. Дворик у старухи не бетонированный, если бы не пацанва, то в такую погоду следов была бы куча. Но… Пять человек. Пять! Да они там раздолбали всё нахрен своими копытами, засранцы мелкие!

– А что насчёт ран? Оружие нашли?

– Нашли. Во дворе, под порогом. Отпечатки затёрты. Раны, как я говорил, две. Одна на спине, другая в груди. Судя по ране на спине, убийца слабосильный и высокий. Подросток или старик. Ну или женщина, в принципе… Если дылда.

Борисов замолчал и стал прохлопывать карманы. Не найдя желаемого, слегка приподнялся, упираясь ступнями в пол, сунул руки в штаны и принялся вытаскивать барахло, среди которого Андрей разглядел несколько смятых купюр, скомканный платок, зажигалку, семечки и, почему-то, спички. Переложив эту гору на приборную панель, полицейский начал перебирать её и снова рассовывать по карманам.

Какое-то время молча понаблюдав за этой сортировкой, Андрей всё-таки не выдержал:

– Ищешь что-то?

– Визитку, – ответил Борисов. – Или у тебя остался мой номер?

– Да, успокойся. Конечно, остался. Он же не изменился?

– Нет, старый, – кивнул Толян, протягивая руку за лежащим на приборной панели платком, но неожиданно дёрнулся и сбросил его на коврик, под ноги. – Зар-раза! Чёртова поджелудочная!

Скривился от боли, застонал, схватился за бок и принялся растирать ребром ладони ноющий участок.

– Погоди Андрюх, я сейчас.

Отдышавшись, прижался лицом к коленям – с такой объёмистой комплекцией это оказалось не очень-то и просто, поднял белеющий на полу платок и разогнулся, пыхтя как паровоз.

– Ладно, давай. Появятся какие-нибудь новости – звони.

Глава 4

Проводив взглядом укатившегося за поворот Борисова, Андрей потянулся к пассажирскому сиденью – поправить перекрутившуюся накидку, и увидел сбитый в гармошку коврик, в одной из складок которого лежал ключ.

Повинуясь рефлексу, он схватил с приборной панели мобильник и принялся забивать имя, но, осенённый догадкой, резко погасил экран и, озадаченный, застыл с трубкой в руке. Услужливая память воскресила нелепейшую по исполнению сценку с расшалившейся поджелудочной в мельчайших подробностях: театрально дёрнувшийся Борисов, сброшенный на пол платок и пухлая ладонь, вцепившаяся почему-то в правый бок.

Ну Толя! Ну толстый лис!

С улыбкой качая головой – удивляясь предприимчивости бывшего коллеги, Андрей положил ключ в карман брюк, завёл авто и тронулся с места.

Непредвиденная встреча существенно задержала в пути, и в село он попал значительно позже чем планировал. Именно что «попал» – как кур в ощип. На подъезде к дому пришлось лавировать между разномастных авто, разукрашенными лентами и воздушными шарами. Благо, из-за близости реки, дома здесь располагались по одной стороне улицы и большинство водителей припарковались справа. Но всё равно: дорогу заставили машинами. Одних «Жигулей» он насчитал больше десяти – начиная с «копейки», заканчивая «девяткой». Среди пёстрого ассортимента отечественного и зарубежного автопрома особенно выделялась роскошная тюнингованная «Победа», смотревшаяся огромным шмелём среди роя пчёл. Интересно, чья же эта красавица?

Рассматривая шарики, ленточки и кукол на капоте сверкающего белого автомобиля, Андрей мысленно матерился. И как он забыл, что сегодня Вовкина свадьба? Мать ведь предупреждала! Эх и не хочется же туда идти! Но придётся заскочить к Самойловым – столько народу, наверняка кто-нибудь что-то сболтнёт о Кузнецовой. Они, кажется, два дня собирались праздновать? Значит, завтра и сходит. Сегодня к такому подвигу он не готов. Воскресенье – другой разговор. И поздравит, и информацию пробьёт. Пьяные люди благодушные, глядишь, расскажут что-нибудь.

Родительская саманка расположилась по соседству с самойловскими хоромами – окружённая хозяйственными постройками и деревьями, она затерялась в глубине сада, незаметная с дороги. Другие дома в селе смотрели фасадом на улицу или находились вблизи ограды, но их «гнездо», построенное прадедом по отцовской линии ещё в 30-х годах прошлого столетия, единственное в Малой Талке пережило Великую Отечественную войну и встретило XXI век, почти не изменившись.

Уже в новом тысячелетии отец с матерью облагородили простую прямоугольную конструкцию – поставили новые окна, добавили рельефности гладкому фасаду и сделали внутри современный ремонт. С красной черепичной крышей и резными лакированными ставенками, домик смотрелся сошедшим с пасторальной картинки, особенно летом, в разгар цветения подсолнухов, обязательно каждый год росших в огороде.

Заглушив мотор, Андрей вышел из машины и подошёл к старенькой ухоженной «Ауди», нахально оккупировавшей площадку перед воротами. Секунд тридцать смотрел на неё расфокусированным взглядом, всё ещё витая в мыслях о Кузнецовой, потом вздохнул, тряхнул головой и постучал по колесу обнаглевшей «немки». Ноль эффекта. Тогда, плюнув на приличия, взгромоздился на капот и стал ждать. После пятисекундной задержки сигналка всё-таки заверещала. Родительский пёс, и до того захлёбывающийся лаем, теперь вовсе поднял вой, существенно обогатив безумную какофонию звука заливистым бэк-вокалом.

Зато услышат – не помешает ни орущая музыка, ни крики, ни хохот. Можно, конечно, зайти во двор. Вышло бы скорее. Так ведь не отпустят же! Поелозив, он устроился удобнее, повернулся к Самойловскому дому и приготовился ждать.

За спиной громыхнула калитка. На улицу вышел отец, как всегда, дёрганный и слегка возбуждённый, вышагивающий взвинченной походкой, будто смазал пятки салом и поскальзывается при каждом шаге. Худой, остролицый и бородатый, Михаил Горяев и внешностью, и шумными повадками походил на грача. Подойдя к Андрею, похлопал по плечу и, заставив подняться с капота, заключил в крепкие объятия.

– Ну здорово, Андрюха! Давно тебя не было! Совсем родителей забыл! А где Артём?

И, не дожидаясь ответа, разжал руки, сделал шаг в сторону и продолжил без паузы, резко меняя добродушный тон на крикливый, обращаясь к кому-то за спиной:

– Я тебе когда ещё говорил тачку отогнать? Или ты по-русски не понимаешь? Давай уже, катись отсюда!

Андрей обернулся и увидел бегущего к ним молодого парня с зеркальным фотоаппаратом на шее. На ругательства тот отреагировал индифферентно, глядя в пустоту перед собой и показательно игнорируя обращение отца.

Такое поведение напомнило Андрею молодых людей в общественном транспорте, превращающихся в пустоглазых безухих каменных истуканов, как только поблизости оказывается многозначительно вздыхающая старушка. Криво усмехнувшись, он попытался удержать за локоть с пол-оборота завёдшегося отца. Не получилось. Отмахнувшись, тот вырвал из захвата руку и перегородил фотографу подход к машине.

– Нет, ты посмотри на него! Что за человек! Я как с табуретом говорю!

– Бать, угомонись, – снова хватая отца за плечо, Андрей потащил его в сторону, давая парню возможность открыть машину и сесть за руль. – Наплюй.

– Как это наплюй? – возмутился тот, пытаясь освободиться. – Таким ни за что нельзя давать спуску, иначе на шею залезут и ноги свесят!

– Какого «спуску»? Не смеши! Ты глаза его видел? Это ж вакуум! Пустота. Ни одной мысли, сплошные рефлексы. С такими разговаривать бесполезно – ему твои слова что мёртвому припарка. Поэтому не заводись, дольше проживёшь.

Фотограф напрягся, сохраняя невозмутимость, но блеснувшие злостью глаза и нервно дёрнувшийся кадык выдали истинное отношение к сказанному. Освободив подъезд к воротам, он протянул машину вперёд и припарковался через дорогу, напротив дома Самойловых.

– Так я не понял, – спросил отец, провожая взглядом парня, заходящего во двор к соседям. – Почему без Артёма?

Андрей поморщился – он никогда не рассказывал родителям о семейных проблемах и не собирался делать это сейчас, потому, не желая развивать тему, неопределённо махнул ладонью и направился к стоящей на обочине «Субару»:

– Не переживай. Приедет. Попозже. Я решил устроить себе отпуск до третьего апреля. В понедельник съезжу в Брянск и привезу.

– А что случилось-то? – не отставал отец. – С Ириной поругался?

– Вот ещё! – ничуть не погрешив против истины, открестился Андрей. Он ведь и правда ни с кем не ругался. Пока. – Там у них экскурсия трёхдневная нарисовалась. В Москву. Цитирую – «зашибическая». Ну не мог же я оставить его без Останкино?

– Да, в Останкино я бы и сам сходил! – согласился отец и посторонился, пропуская авто. – Ладно. Ты давай загоняй в стойло своего коня, а я к Самойловым, за Милой схожу.

Загонять машину во двор и закрывать ворота Андрею пришлось под душераздирающий лай неказистого чёрного пёсика, с яростной истерией мечущегося по огороженному рабицей вольеру.

Подумать только: размером с крупную кошку, а шума, как от десяти собак! Отец всегда любил таких – мелких и голосистых, чем-то похожих на него самого и потому, отвечающих преданной любовью. А сын пошёл в деда по материнской линии – вырос высоким и молчаливым.

Подмигнув начавшему хрипнуть Биму, Андрей закрыл гараж и двинулся к дому по дорожке, выложенной диким камнем.

Мать ждала на пороге, второпях выскочив в одних носках. Невысокая, стройная как девушка, с серебристо-белой головой и гладким, почти без морщин лицом, она и в шестьдесят три года оставалась красавицей. Заметив неуверенно-изучающий взгляд, устремлённый на дорожку, Андрей резко ускорился и пересёк разделяющее пространство в несколько гигантских шагов: не хватало ещё, чтобы она бросилась навстречу почти босиком.

– Андрюшенька! Сынок!

Хотя он и наклонился, матери всё равно пришлось встать на цыпочки, чтобы обнять. Не сводя щемящего обожающего взгляда, она взяла в ладони его лицо и поцеловала сперва один, а потом и другой глаз. Будучи ребёнком, он всегда стеснялся этих «телячьих» нежностей – избегал их и удирал; только с годами стал относиться к ним терпимее. Но всё равно, каждый раз после долгой разлуки, глядя в усталые и печальные глаза, Андрей испытывал растерянность и смутные опасения. Виделось ему в этой любви что-то неправильное и странное. Ладно бы мать была квочкой, или, как сейчас говорят – «яжематерью». Нет! Она никогда не истязала его гипертрофированной заботой, наоборот, опасаясь «распустить», часто проявляла такую строгость, какой не знала и сводная сестра Милана.

– Андрюша?! – скользнув руками по плечам, Людмила Горяева нырнула под куртку и нащупала экипировку сына. – У тебя что, оружие?!

– Мам, ну чему ты так удивляешься? – Андрей неловко пожал плечами, проклиная себя за то, что забыл убрать пистолет в бардачок. – Я, вообще-то, уголовный адвокат! Обычная предосторожность.

Мать отнеслась к этим словам недоверчиво – нахмурилась, покачала головой и отдёрнула руки, пряча их за спину:

– Я надеялась, когда ты ушёл из милиции… Полиции, – тут же поправилась она. – То перестал рисковать собой!

– Ма, да какой риск? О чём ты говоришь?

– Так! Давай, не вешай мне лапшу на уши! – мать погрозила пальцем и отступила в сторону, освобождая проход в дом. – Знаю я твои сказки!

– Ма, да честное слово…

– Так. Не ври мне, сын. Тоже мне – лохушку нашёл! Давай, иди в дом и запри пистолет в секретере. А то сейчас Сашка примчится, насядет на тебя – не отцепишься. Знаешь же, какой он неугомонный. И хватит уже зубоскалить!

Андрей не выдержал и заржал – слишком уж комично в устах матери, педагога-филолога с почти сорокалетним стажем работы в школе, прозвучало сленговое словцо «лохушка». Но в таком настроении – озабоченном и слегка сердитом, она нравилась ему куда больше, чем в грустном. Поэтому, придав лицу пафосно-серьёзное выражение, он щёлкнул каблуками и отрапортовал, вскидывая руку:

– Есть, мэм!

Он едва успел скинуть верхнюю одежду и запереть пистолет в секретере, как в прихожей громыхнула дверь и по стенам пошла вибрация. Усиливая эффект, в дом ворвался пронзительный вопль племянника:

– Крёстный? Где крёстный? Крёстны-ый!

На ходу распахивая двери в комнаты, по коридору мчался тайфун по имени Сашка. Андрей бесшумно скользнул к стене и затаил дыхание.

– Крёстный, ты где?

Дверь распахнулась, в проёме возникла детская фигурка и Андрей с диким рычанием выскочил из засады. Племянник восторженно взвыл и бросился навстречу, выставляя вперёд «когтистые» лапки:

– Я грозная чупакабра! Р-р-р!

Схватив крестника под мышку, Андрей кинул его на кровать и, зловеще искажая голос, рявкнул:

– Я пожиратель чупакабр!

Подобные бесячие игры с Санькой могли длиться часами, поэтому Андрей всегда нападал первым, стараясь затормошить племянника до полусмерти, чтобы поскорее унять маленькое, но острое шило в его заднице. Но неизвестно, сколько бы длилась «битва с нечистью» в этот раз, если б над ухом не раздался голос сестры:

– Так, чупакабра. А ну марш отсюда. Дай мне потискать братишку.

– Ну мам!

– Не мамкай тут. Брысь!

Сашка надул губы, набычился и скрестил руки на груди, всем видом демонстрируя негодование. Мила на эту пантомиму не обратила ни малейшего внимания – подцепив сына за шкирку, стащила с кровати и подтолкнула в сторону дверей:

– Иди, иди. Теперь моя очередь.

Андрей поднялся, поправил сбившийся джемпер и вопросительно посмотрел на сестру. Та никогда не отличалась особенной ласковостью – не любила «ритуальные обжиманцы», как она называла приветственные и прощальные объятия. Значит, ей что-то надо. Хочет поговорить?

Он ошибся. Мила глянула на него умильно-лисьим взглядом и пропела медовым голоском:

– Братишка! Андрюшечка!

И, поднявшись на цыпочки, обняла.

Такое поведение, совершенно несвойственное сестре, поразило Андрея, и он закаменел в объятиях, вопросительно косясь на Саньку, с любопытством наблюдающего за сценой от дверей. Разжав руки, Мила слегка отодвинулась и потрепала поочерёдно за щёки:

– Братик мой!

Добила же тем, что заставила склонить шею, стиснула лицо руками и, по-прежнему присюсюкивая, по очереди поцеловала глаза.

Вот тогда-то у Андрея в голове всё стало по местам: шарики – справа, ролики – слева. Это же она мать передразнивает! Вот ведь… коза! Но что случилось? Они что, поссорились? Всё же всегда было нормально! Родители поженились, когда сестре едва исполнилось четыре года, поэтому Мила считала Людмилу Горяеву матерью, а не мачехой. Да и та относилась к ней, как к родной дочери. Да, временами сестра потешалась над ним – дразнила маменькиным сынком, «Андрюшечкой-душечкой»… Над ним потешалась! Не над матерью же! Никогда ещё её шутки не были такими неприятными. Что за муха её сегодня укусила? Может, перепила? Свадьба всё-таки.

Сбросив оцепенение, Андрей наклонился к сестре и тщательно понюхал воздух перед её лицом – запах слабый, да и в глазах Миланы не безрассудное тупое веселье, свойственное пьяным людям, а шальная ликующая злость. Или показалось? А, неважно! Прижавшись губами к уху сестры, он шепнул приторно-ласковым голосом:

– Ах ты ж пьянь! – и звучно шлёпнул её по заднице.

Мила такого поворота не ожидала – изумлённо вытаращила глаза, шарахнулась в сторону и завопила:

– Ты… ты… ударил меня!

– И ещё раз вмажу, бесстыжая ты засранка! – пригрозил Андрей, угрожающе рванувшись в сторону сестры.

Та отскочила в сторону, выставила руки в оборонительном жесте и вдруг запела:

– Как на Андрюшины именины… Испекли пирог… из глины! Каравай-каравай кого хочешь выбирай! Я люблю, конечно, всех! А Андрюшеньку, душеньку, милого сынка – больше всех!

Последнюю фразу она уже не пела, а выкрикивала из противоположного угла комнаты, из-за дверей, за которыми спряталась от разошедшегося Андрея, с подушкой в руке пытающегося выудить прячущуюся хулиганку.

– Хватит! Прекратили, я сказал!

Кричал Санька, исподлобья наблюдавший за их дикими скачками по комнате. Заинтересовавшись, Мила отпустила дверь, и Андрей воспользовался моментом – дёрнул за ручку, вытащил сестру из укрытия и хорошенько наподдал подушкой по заду.

– Всё! Хватит! Вы же взрослые! Вы не можете так себя вести!

Глава 5

Вечером, когда вся семья собралась на кухне, подозрения Андрея подтвердились: между матерью и Милой и впрямь случилась размолвка. Ссорились они и раньше, но никогда сестра не вела себя так нарочито и пренебрежительно – подчёркнуто игнорируя мать и общаясь с ней только через посредников, отца или брата. А старшая Горяева, вместо того чтобы осадить дочь, ведущую себя так вызывающе и по-детски, напротив, чуть ли не заискивала перед ней!

– Доченька, маслица возьми. Свежайшее – отец специально вчера в Красное ездил, на молкомбинат.

– Пап, да скажи ты ей – я сливочное масло десять лет как не ем!

– Люд, отстань от неё. Не маленькая и не чужая. Сама сообразит, что взять.

Андрей наблюдал за происходящим молча, чувствуя, как угасшее было раздражение разгорается с новой силой, поэтому на обращавшуюся к нему сестру реагировал сухо и зло:

– Тебе надо, ты и говори.

Один отец вёл себя непринуждённо – хохотал, рассказывал дурацкие бородатые анекдоты и спорил до хрипоты по любому поводу. Но в атмосфере общей напряжённости такое поведение сильно отдавало фарсом. К концу ужина Андрей окончательно уверился, что вместо родного дома случайно попал в психушку. Настроение, без того не самое лучшее, ушло в минус.

Тогда, решив отвлечь всех, он принялся задавать вопросы о Кузнецовой. Думал разрядить обстановку, но вышло только хуже. Отец, до того громко хохотавший над собственными шутками, внезапно разразился руганью:

– Сдохла – туда ей и дорога! Нечего эту нечисть в моём доме поминать!

Как ни странно, обычно уравновешенная мать, ненавидящая скандалы и крики, поддержала отца:

– Андрюш, да какая разница, кто убил? Она же очень старая была. Убили и чёрт с ней – теперь хоть в лес можно без опаски ходить.

Пропустив мимо ушей последнюю фразу, Андрей покачал головой, удивляясь легкомыслию родителей. Ладно, предположим, на старуху им плевать. Но неужели они не понимают, что нельзя оставлять убийцу на свободе, особенно если он местный! Или «моя хата с краю, ничего не знаю»?

Вслух он ничего подобного не сказал – решил не усугублять без того паршивое настроение скандалом. К чему выяснять что-то, продираясь сквозь ругань, если он знает человека, который ответит на все вопросы спокойно и с расстановкой, без воплей и нравоучений?

Приняв решение, Андрей встал из-за стола и ущёл к себе в комнату, чтобы позвонить Филиппычу. Ему повезло – сосед как раз собирался в баню, но искренне ему обрадовался и пригласил составить компанию, обещая подождать. Довольный, Андрей достал из сумки сменное бельё и двинулся на кухню – попросить у матери пакет и забрать из холодильника купленное по случаю пиво.

Мила, похоже, уже ушла париться; на кухне осталась моющая посуду мать, отец, почти без паузы перещелкивающий каналы, и Санька, равнодушно наблюдающий за безумным мельтешением картинок. Услышав шаги, мать глянула на него, оценила «боеготовность» и качнула головой:

– Соскучился по баньке? Не торопись. Сейчас Мила выйдет, потом я схожу, а следом уже вы с отцом.

– Мам, да я с Филиппычем попарюсь. Уже договорился, он меня ждёт.

Его слова пришлись матери не по вкусу. Выключив воду, она вытерла мокрые руки о полотенце и неприязненно поджала губы:

– А кому отец баню топил? В кои-то веки приехал навестить и снова удираешь к этому старому хрычу!

Андрей лишь глаза закатил – о материнской нелюбви к престарелому соседу он прекрасно знал ещё с тех самых пор, как Шашков, в начале девяностых годов, купил домик по соседству с Горяевыми. Причины антипатии оставались загадкой – Матвей Филиппович, будучи как и мать бывшим педагогом, со всеми вёл себя очень корректно и дружелюбно, не давая повода для претензий и ссор.

В другой день Андрей бы смолчал, но напряжённая обстановка в семье так накалила его, что, не сдержавшись, он бросил резковато и насмешливо:

– Для вас и топил. Или ты хочешь за компанию со мной париться? Нет? А что так? Бать, ты правда обидишься, если я уйду в баню к Филиппычу? Может, слезу пустишь?

– А? – отец дёрнулся, на секунду отвлёкся от бессмысленного занятия и недоумённо взглянул на Андрея из-под очков. – Иди, конечно. Люд, ты чего воду мутишь? Ну, дружит Андрюха с Филиппычем, пусть дружит. Тебе что, плохо от этого?

Мать лишь руками всплеснула, но крыть ей было нечем. Обидевшись, безмолвно отвернулась к раковине и снова включила воду.

Вот интересно: что же такого натворил интеллигентный Филиппыч, если у неё от одного его имени начинается истерика?

До шестидесяти лет Шашков преподавал в Великоталкинской школе историю и географию – наверное, тогда и разругался с матерью. Когда Андрей пошёл в первый класс, бывший преподаватель ещё жил в Великой Талке. В Малую перебрался спустя год: продал огромный дом в большом селе и купил хатку по соседству с Горяевыми. Тогда-то и началась дурацкая война, развёрнутая матерью.

В своё время Андрей задавал кучу вопросов, пытаясь понять причины её ненависти, но в ответ получал такую алогичную околёсицу, что и вспомнить стыдно. Взрослые частенько считают, что возраст добавляет ума, поэтому недооценивают детей и не сильно стараются сочинить мало-мальски правдоподобную ложь. Мать в этом смысле не исключение. Но как ему показала жизнь – годы увеличивают опыт, но не размер мозга или число извилин, без которых невозможно грамотно оперировать информацией.

А ведь он сошёлся с Филиппычем прежде всего из противоречия: очень уж злило его несправедливое отношение матери. Сошёлся и не пожалел. Общение со стариком было сплошным удовольствием. Каким-то чудом, на склоне лет, Шашкову удалось сохранить чистый незамутнённый разум, нетронутый надуманными обидами, старческой жёлчностью и обречённым ожиданием смерти. И это несмотря на то что прошёл войну, сиротство и долгую одинокую жизнь! Но не скурвился, остался живым и смешливым как ребёнок.

И то ли благодаря доброму нраву, то ли из-за занятий спортом и отсутствия вредных привычек, но выглядел Филиппыч здоровее и моложавее многих начинающих Талкинских пенсионеров. Поставить рядом с ним хотя бы Горяева-старшего – любой незнакомый человек обязательно усомнится в старшинстве Шашкова.

Неудивительно: курить он бросил ещё сорок лет назад и тогда же начал бегать. По утрам местные частенько встречали старика на трассе, а у себя дома Филиппыч оборудовал настоящую тренажёрку – со штангами, гантелями и самодельным силовым комплексом.

Из-за всего этого, отношение к нему в селе колебалось от глубочайшего почтения до резкого неприятия. Сплетницы называли Шашкова не иначе как старым волокитой: по их мнению, мужчина, проживший почти девяносто лет бобылём, может быть только неисправимым гулякой, оставшимся у разбитого корыта. Даже здоровый образ жизни, ухоженный огород и аккуратный, собственноручно обшитый деревянной вагонкой домик, эти сороки толковали как стремление к популярности у молодых женщин.

Подобные домыслы вызвали у Филиппыча лишь загадочную улыбку: несмотря на кажущуюся мягкость, круг общения он фильтровал твёрдой рукой, не пуская в него случайных или неприятных людей. Поэтому молодые бабы, которых вокруг него и впрямь крутилось в достатке, дальше калитки не попадали.

– Вот как опаскудюсь настолько, что зад станет лень самолично подтереть, так и женюсь, – комментировал своё поведение Шашков. – А пока я их спрашиваю: за что ты меня полюбила, милая? Ну, они думают, что я дурной и начинают бояться…

 Но дурным Филиппыч точно не был. Хотя девятый десяток и близился к концу, жил он куда насыщеннее и активнее, чем многие пятидесятилетние. Чего стоили одни только его отлучки из села, причинами которых, женщины, видящие в мотивах даже невинных поступков любовь или секс, считали отношения с какой-нибудь бабёнкой.

На самом деле большую часть времени, проведённого вдали от зорких глаз Талкинских сплетниц, Шашков колесил по России в поисках какой-то архивной информации и не раз гостил у Андрея, в Брянске. Об этих поездках Филиппыч говорить не любил, а он и не настаивал, поэтому единственное, что знал о расследовании – оно как-то связано с Великой Отечественной войной. Уж больно старинные документы хранятся в скромной картонной папочке с надписью: «Дело №».

Дом Шашкова располагался по правую руку от Горяевых и выходил фасадом на улицу. Был он маленьким, аккуратным, облицованным лакированной вагонкой, крытый самодельной деревянной черепицей и окружённый высоким штакетником. Собаки Филиппыч не держал, потому что:

– Помру, а его куда? Надеяться на местных? Да ну! Жаль животину! Да и что у меня воровать-то?

Поэтому во дворе Андрея встретила гробовая тишина. Закрыв изнутри калитку на ключ, убедился, что свет везде погашен и направился прямиком в баню, находящуюся позади дома. Как только он открыл дверь, в лицо хлынула густая волна душного воздуха. Филиппыч стоял у печи с полным ковшом кипятка. Поприветствовав его кивком, выплеснул очередную порцию воды на раскалённую каменку и прокричал:

– Ну здорово, Андрюха! Проходи!

– И тебе не хворать!

Горячее облако пара рванулось из печного нутра и повисло у потолка молочно-белой пеленой, волосы затрещали от жара, кожа мгновенно покрылась крохотными капельками влаги, а по спине, щекоча, потекла струйка пота. Повалившись рядышком на полок, они уставились в пространство расфокусированными взглядами и какое-то время сидели молча.

За это умение – молчать, слышать и говорить важное – Андрей любил старика и, обязательно, при каждом посещении родителей, заходил в гости. Бывает настроение: говорить не хочется, но и одному оставаться невмоготу. Не все люди умеют молчать правильно. Часто затишье говорит о напряжённости, обиде или равнодушии. С Филиппычем тишина звучала иначе. Казалось, он считывает настроение на самом глубоком уровне и легко подстраивается под человека. Так вышло и в этот раз – старик заговорил только после того, как они по очереди отлупцевали друг друга вениками и Андрей, выудив из бочонка с холодной водой припасённую бутылку пива, расслабленно сел обратно.

– Что, с женой полаялся? – полюбопытствовал Филиппыч, наблюдая, как он запрокидывает голову и делает первый глоток.

От неожиданного вопроса Андрей поперхнулся и пиво пошло носом. Скривившись, отставил бутылку, помотал головой и только после этого спросил:

– С чего ты взял?

– Так пиво же принёс, – охотно пояснил Шашков. – Хотя не дурак, знаешь, что в бане нельзя. Притом пиво дорогое. У нас в магазине такое не продают. Значит, родители ни при чём. Из города вёз. Жена?

– Да ты просто Шерлок Холмс, Филиппыч. – усмехнулся Андрей. – Ладно, угадал. Жена.

– Поживёшь с моё, не только Холмсом – и Ватсоном, и собакой Баскервилей побываешь. – сострил Филиппыч. – Что случилось-то?

– Что, что… Бабья дурь случилась. Давай, не будем о ней говорить, а? Как вспомню, глаз начинает дёргаться.

– Глаз – это серьёзно, – согласился старик. – От нервов все болезни. Давай не будем. А о чём будем?

– Ну, например… О Кузнецовой. Как тебе такая тема?

– Хм…

Услышав фамилию, Шашков сощурился и вперился в Андрея: явно понял о ком речь. Впрочем, это ни о чём не говорило – вполне возможно, фамилию Филиппычу сказали полицейские. Хотя будучи старейшим жителем Малой Талки, он просто обязан знать её лично!

– А что это ты, Андрюшка, замашки ментовские вспомнил? Никак расследованием решил заняться?

Андрей вдохнул: он прекрасно понимал, что Филиппыч угадал случайно – выстрелил наудачу в небо и попал в утку. Но как же ему это удаётся? Ведь постоянно так попадает! Жаль, что по словам Борисова Филиппыч идеально подходит на роль подозреваемого – высокий, пожилой… Старуху, возможно, знал. С другой стороны, ну какой из него убийца? Главное, зачем? Пусть даже бабка и правда была богатой. На что ему её деньги в почти девяносто лет?

И всё-таки пока не стоит откровенничать. Если к восьмидесяти семи годам человек не изрисован по уши синим граффити, прежде всего это говорит о его уме. А не о законопослушности. Уж в чём, а в уме Филиппычу точно не откажешь.

Естественно, все эти мысли Андрей придержал при себе. Вслух лишь съюморил, нарочито-серьёзно грозя пальцем:

– Ты, Филиппыч, хвостом не крути. Спрашиваю – отвечай. А то решу, что замешан в этом деле.

– Я? – изумился старик. – Замешан?

И захихикал, искреннее, по-детски – щуря глаза, хватаясь за живот и раскачиваясь из стороны в сторону. Отсмеявшись, икнул, вытер выступившие слёзы и покрутил головой:

– От же ты остряк! Ладно, спрашивай, чего хочешь знать! Тока давай в дом пойдём. Что тут торчать?

В доме у Филиппыча было уютно и чисто: глядя на обстановку, не верилось, что хозяин этого жилища – старый холостяк. Бывшая владелица – Лидия Фёдоровна Дольцева, известная на всю округу рукодельница, оставила после себя множество вышитых крестиком гобеленов, вязаных скатертей и салфеток, дорожек, пледов и наволочек. Покупая дом у её детей, Шашков, кроме стен и кучи старомодной мебели, получил в подарок весь этот ворох хендмейда. Серванты и комоды позже заменил на новые, а рукоделье оставил и пользовался им с огромным удовольствием, не хуже заправского дизайнера сочетая этнические элементы с современным декором.

На кухне, за накрытым красно-белой клетчатой скатертью столом, с чашкой чая в руках, Филиппыч подтвердил догадку Андрея: Кузнецову он знал лично. В войну, ещё будучи мальчишкой, ходил однажды по её приказу к партизанам. Баба-Яга отловила его у своего дома и послала предупредить, что приведёт за собой немцев. Пусть, мол, готовят засаду. Объяснила куда идти. Партизаны всё сделали как надо: кого-то захватили в плен, кого-то убили…

– Припёрся к ней лейтенантик и говорит: ты, бабка, знаешь, где они. Ты-то старая, смерти не боишься, так мы половину села расстреляем, если не поможешь. Она и согласилась. А я как раз недалеко крутился. Фриц как понял, что бабка их сдала, считай всю обойму в неё и разрядил. А я спас. Вот только в благодарность она…

На этом месте Филиппыч замолчал, тяжело вздохнул и, пододвинув заварочный чайник, налил себе кипятка. Андрей терпеливо ожидал продолжения, но заговорив, собеседник почему-то обошёл стороной подробности спасения. Завёл речь о другом.

– До конца войны мы с ней оставались при отряде. Ух и злющая же она стерва! Вроде бы столько пользы принесла своим колдовством, а ни один человек к ней благодарности не испытывал. Ненавидели и боялись. А ведь она даже орден Славы первой степени получила!

– Это за какие же подвиги? – поразился Андрей.

– За какие… – огрызнулся Филиппыч. – За такие! Говорю же – ведьма она!

Настроение у него испортилось – он больше не горел желанием развивать тему, и Андрей не стал настаивать, решив, что эти сведения можно будет уточнить и через Борисова. К делу они, скорее всего, отношения не имеют, а всё же интересно.

Между тем Филиппыч рассказал, что после войны Кузнецова много лет зарабатывала знахарством. Люди к ней приезжали часто, да не простые: сплошь чиновничьи жёны, нередко с детишками. Останавливались в селе, у себя бабка их не привечала, и каждый день ходили на какие-то процедуры. Очень хвалили её работу. Но как-то сквозь зубы, будто бы даже с ненавистью. Но местным Кузнецова наотрез отказывалась помогать. Даже за деньги. А как перестройка началась, приезжих стало меньше, потом и вовсе как отрезало.

– А что до убийцы, если уж тебе интересно моё мнение, – резюмировал Шашков. – Так это наш кто-то. Как пить дать.

– Почему так решил?

– Ну так нашли-то её в воскресенье. Да не первой свежести, пусть и не сильно попортившейся. Стало быть, денёк-другой пролежала. Изба, говорят, была холодная. Вот и сохранилась. Получается, убили в ту субботу или пятницу. В эти дни у нас никого на селе из чужих не было, точно тебе говорю. Сейчас ведь весна – тишь да глушь. Любой приезжий человек на виду. Летом дачники и реконструкторы попрут, другой разговор. А нынче у кого-нибудь муха с зимы проснётся – уже всё село знает.

– А гости? На свадьбу? У Самойловых много родичей в других регионах. Когда они начали съезжаться?

– Свадьба? Не, мимо. Первые гости явились в эту среду. А кто здесь был в ту пятницу из неместных? Ну, сестра твоя. Она в четверг вечером приехала. Назад её Вовик Самойлов отвозил, в субботу. К Самойловым племянница заглядывала. Та, что с Миланой раньше дружила. Она сейчас тоже в Староберезани живёт.

– А, Жданова. Маринка.

– Ну, она уже трижды не-Жданова, как говорят. Но да, она. Правда нынешней её фамилии я не знаю.

Андрей задумался – озвученный Филиппычем расклад ему не понравился. Если с Кузнецовой расправился кто-то из своих… Значит, убийца шастает где-то по округе. Паршиво. А интересно – эта не-Жданова и есть Бодайко? Борисов заявил, что на пятницу у неё алиби, а он и не уточнил, где та была. Надо бы пробить вопрос с фамилией да поинтересоваться у Толяна подробностями.

– Значит, ты уверен, что это кто-то из своих?

– Не уверен, – поправил Андрея Филиппыч. – Предполагаю. Но я с биноклем по полям не хожу и тайных лазутчиков не высматриваю. Одно дело, убийство спонтанное. А если кто-то тщательно готовился? Знаешь, сколько у неё было денег? О-о-о! Она такой дом себе прошлым летом отгрохала!

– Кстати, что за дом-то? Родители не очень-то хотят о ней рассказывать. Чуть что, сразу в крик.

– Это потому что как побывал ты у бабки в гостях, несколько дней болел. Температура поднялась под сорок, два дня не могли сбить. Чуть не помер. И кошмары тебя потом ещё почти год мучили.

– Да? – по-настоящему изумился Андрей. – А почему я этого не помню?

И подумал: так может и правда эти воспоминания – плод воспалённой фантазии? Но тут же засомневался. Да, всё может быть, но именно пережитый страх лучше всего объясняет и жар, и кошмары. Пока нет иных сведений, стоит придерживаться старой версии – память не врёт. Кроме странного перевоплощения Кузнецовой и трансформации малинового пирога, конечно же. Но их тоже можно объяснить. Например, гипнозом.

– А я почём знаю? Тебе виднее. – пожал плечами Филиппыч. И неожиданно предложил: – А хочешь, к бабке сходим?

Поднялся из-за стола, собрал грязные кружки, подошёл к раковине, включил воду и принялся тщательно оттирать их от чайного налёта. Андрей наблюдал за манипуляциями с посудой молча, чуть хмурясь, и заговорил, дождавшись, когда собеседник обернётся:

– Пиво пил я, а в голову, смотрю, ударило тебе…

– Так а много ли мне надо, в моём-то возрасте? – в тон ответил Филиппыч. – Давай, не хмурься! Ты же ещё не видел её хоромы? Вот и посмотришь!

Глава 6

Сельцо Малая Талка состояло всего из двух улиц. Одна из них, Центральная, протянулась по разным берегам речки-Талки, вторая, Коллективная, находилась на левобережье параллельно первой – на ней в основном размещались фермерские хозяйства и угодья. Обе улицы пересекал короткий переулок, со стороны Коллективной маленьким хвостиком выходящий за границы скопления остальных построек. Там-то, от крайнего дома, и начиналась тропинка, ведущая к избушке «Бабы-Яги».

Горяевы и Шашков жили на правом берегу реки, потому, чтобы попасть к Кузнецовой, не привлекая ненужного внимания, Андрею с Филиппычем пришлось обойти задами чуть ли не половину села, перейти мост, миновать переулок и уже оттуда свернуть к лесу.

 Какое-то время шли молча. Старик бодро вышагивал рядом, подсвечивая фонариком покрытую подмёрзшей грязью тропинку и временами уводя луч подальше, будто опасаясь кого-то встретить. Как только село осталось позади, Андрей спросил:

– Так а ты-то сам видел новый дом?

– А как же! – Филиппыч фыркнул. – Как услышал о нём, первым же делом сходил поглазеть. Ты же знаешь, я любопытный.

– Ну и как он?

– Говорю же – настоящий терем! Я не писатель, красиво не расскажу. Скоро сам увидишь.

Они снова замолчали, и Андрей подумал: а что если воспользоваться ключиком, так любезно подброшенным Борисовым? Нехорошо это – подозревать пожилого друга, а всё-таки проверить стоит. Лицом Шашков владеет плохо: как его корёжило всякий раз, когда он расспрашивал насчёт ссоры с матерью! Сумел бы нащупать правильный вопрос, давно бы расколол… Жаль, с некоторых пор эта тема у них табу – теперь, набравшись опыта, он легко бы нащупал правильные формулировки. Решено, устроит сюрприз! Реакцию к делу не пришьёшь, но надо же хоть с чего-то начинать?

– Одного я понять никак не могу, – заговорил Филиппыч. – На кой чёрт ей дался новый дом? Всю жизнь прожила в развалюхе и вдруг надумала строиться! Может, сбрендила? Решила на вечность замахнуться?

– Наверное, хотела о наследнице позаботиться, – скучающим тоном предположил Андрей. – Подумала: неправильно это – совсем ещё молодой женщине жить в глухомани без удобств.

– Наследнице? – удивился Филиппыч, резко остановившись и дёрнув рукой так, что луч фонарика на секунду ослепил Андрея. – Какой ещё наследнице?

– Какой? Такой! – нарочито-зловещим голосом прогнусавил он. – Той, что завещала ведовскую силу!

– Тю, дурак! – облегчённо выдохнул старик и, отмахнувшись, двинулся дальше. – А я уж подумал – и правда!

– А с чего ты взял, что неправда? – уже нормальным голосом отозвался Андрей. – Ты знаешь о Кузнецовой что-то ещё, о чём забыл мне рассказать? Наследница-то есть. Я имею в виду обычная, безо всяких этих колдовских штучек с передачей силы. Зовут Кира Багрянцева.

– Да откуда?! Нет у бабки никакого потомства!

– Выходит, есть.

Остаток пути они провели в тишине, прерываемой только тонкими криками совы. В лесу пришлось вести себя осмотрительнее – лавировать между деревьев, то и дело уклоняясь от веток, тут и там возникающих у лица. Фонарик, освещавший узкий участок дороги, помогал плохо и Андрей морщился всякий раз, когда не успевал увернуться от хлёсткого удара.

– Ну вот и пришли, – сообщил Филиппыч и посторонился, пропуская идущего позади Андрея. – Эх, а раньше-то лес под самое село подступал. Сегодня мы с тобой от опушки в два счёта до дома добрались…

Он лишь хмыкнул, внимательно рассматривая чёрную крышу, возвышающуюся над высоким бревенчатым забором, до жути похожим на иллюстрации к русским народным сказкам. Не хватает лишь лошадиных и человечьих черепов, чтобы повесить их на острозаточенные деревянные колья.

– А юморок-то у нашей Кузнецовой … специфический, – заметил он, не сводя глаз от ограды. – Может, ближе подойдём? Как думаешь, сумеем во двор зайти? Отсюда почти ничего не видно.

– Чего ж нет? – удивился Филиппыч. – Запросто! Топай за мной!

И, махнув рукой, снова двинулся вперёд, направляя луч фонаря на забор. Калитка обнаружилась в десятке шагов – и не поскупилась же бабка на дерево! Толкнув её, старик отошёл в сторону и приглашающе махнул рукой:

– Прошу!

Андрей ступил во двор, глянул на дом и уважительно присвистнул. И правда, терем: два этажа, свежий, сложенный «в чашу» брус, многоскатная крыша, резные коньки. На первом этаже огромное, в человеческий рост окно, на втором, мансардном – ажурно-кружевной балкон. Откуда-то сзади выглядывает ветряк, в стороне примостилась небольшая банька, сделанная в форме лежащего бочонка… Расстаралась бабка!

Пока он изучал двор, одновременно прикидывая, как подать Филиппычу идею проникнуть внутрь, тот ходил следом, услужливо направляя фонарик на стены, окна, порог. Когда вернулись к калитке, на мгновение осветил опломбированную дверь, заставив усомниться в целесообразности задуманной проверки, но острый зуд внутри так и подбивал устроить провокацию, потому, отбросив сомнения, Андрей повернулся к товарищу, нащупал ключ в левом кармане брюк и спросил:

– Ну что, устроим обыск? Тебе же интересно, кто её убил?

– А? – от удивления Филиппыч дёрнулся, рука его мотнулась и луч, сделавший оборот, на мгновение выбелил ошеломлённое лицо. – Чегой-то не пойму я тебя, Андрюшка. У тебя ордер есть?

– Да какой там ордер! – Андрей фыркнул, достал из кармана подброшенный Борисовым ключ и потряс им перед Филиппычем. – У меня есть кое-что получше!

– Кхм…

Старик кашлянул и скосил глаза на ключ, отчего его лицо, освещённое тусклым светом опущенного фонаря, приобрело жутковатый вид. Задумчиво взъерошив волосы, он недоумённо протянул, вплетая в речь клоунские интонации:

– Восемьдесят семь лет живу… Много чего видал, но не ждал, что самый честный из известных мне ментов, и службу-то оставивший из чистоплюйских соображений, предложит мне, пожилому и глубоко порядочному человеку, пойти на дело.

Андрей хмыкнул, но не стал разубеждать Филиппыча в собственной «чистоплюйственности». Все не вполне законные делишки он всегда проворачивал в одиночестве; не получив магарыча, палки в колёса не ставил, никогда не хвастался взятками, уродам, вызывающим омерзение, не помогал – потому-то у окружающих и правда частенько складывалось впечатление, что он пуленепробиваемо честен. Даже приятно, чёрт возьми.

Но ёрнический тон старика не ввёл Андрея в заблуждение: зная Филиппыча больше двадцати лет, он легко считал и тщательно скрываемый шок, и досаду, и подозрение. Будь у него меньше опыта в общении с преступниками, поверил бы безоговорочно, а так лишь чуть расслабился. Но Шашкову не хватило терпения выдержать саркастическую интонацию – направив фонарь в лицо Андрея, тот сорвался на крик:

– Откуда ключ? Отвечай!

Андрей моргнул и загородился рукой от света:

– Эй! Ты чего так взбесился? Знакомый мне ключ дал, успокойся!

– Знако-омый? – недоверчиво протянул Филиппыч, но фонарь отвёл. – Из ментуры, что ли?

– Да тебе-то какая разница? Не думаешь же ты, что это я убил?

Эти слова вогнали старика в ступор – похоже, тот и в самом деле решил именно так, поэтому надолго замолк с озадаченным выражением лица, обдумывая вопрос. Наконец, отрицательно покачал головой.

– Ты прав, прости. Что-то я перенервничал. Я же тебе в прошлую субботу звонил – жена телефон взяла, мы ещё с ней немного поговорили. Ты в душе был. Помню, сказала ещё, ты только что закончил какое-то тяжёлое дело. Стало быть, не мог отлучаться раньше. Да и в тот день дома находился.

От этих рассуждений Андрей захохотал в голос, напрочь наплевав на конспирацию. Нет, ну молодчага же Филиппыч! Как переиграл его! Или не переиграл, а действительно испугался, но это не так неважно. Дурацкая, в общем-то, была затея. Шитая белыми нитками.

– Ладно, не хочешь, пойдём обратно, – успокоившись, предложил он, пытаясь сгладить неприятную ситуацию. – Чего тут торчать? Прогулялись, посмотрели… Пора по домам, в люлю.

Но Филиппыч снова его удивил – неловко переступив с ноги на ногу, повёл фонарём в сторону порога, высветил опечатанную дверь и виновато признался:

– Да я как раз не прочь… Нельзя это убийство так оставлять. Никакое нельзя, но это в особенности. Но что ты с этой штукенцией сделаешь?

И он кивнул на круглую металлическую пломбу, заполненную пластилином. Андрей прищурился:

– Ты прав. Просто мне эта идея только что в голову взбрела. Ключ-то мне случайно подогнали. Я и не думал об этом всерьёз, но тут ты предложил прогуляться…

– А зря! – погрозил пальцем Филиппыч. – Не спрашиваю, кто так удружил, но согласись: всё равно нужна страховка. Не можем же мы наследить? Хотя бы перчатки!

– Да не собирался я туда лезть! – махнув рукой, соврал Андрей, и, ощутив необъяснимый азарт, вдруг рубанул правду. – Интересно стало, как ты на ключ отреагируешь! Криминалисты считают – убийца слабый и высокий. Предполагают – подросток, женщина… Или старик.

– Что-о?

Филиппыч вытаращился, как будто поперхнулся и не может дышать. Даже в слабом отсвете фонаря было заметно, как его лицо заливает свекольный румянец возмущения. Моргнув, он дёрнулся, и на долю секунды Андрею показалось, что старик сейчас расхохочется, но тот внезапно нахмурился, сунул ему фонарик и запальчиво произнёс:

– Это я-то слабый? Я?! Да ты, я смотрю, совсем оборзел, Андрюха! Гляди!

И, сделав несколько шагов вперёд, резко опустился на землю, упёрся ладонями в нижнюю ступень и вытянул ноги:

– Считай вслух!

Он принялся отжиматься – быстро, размашисто, касаясь грудью порожка. Андрей стоял позади и послушно считал. Добравшись до двадцати, не выдержал и сказал:

– Филиппыч, хорош. Я всё осознал. Мне стыдно. Заканчивай выкаблучиваться.

– Ха! – ответил тот, проигнорировал требование и очередной раз согнул руки. Так бы, наверное, и отжимался до упада, если бы от двери не донёсся скрип. Андрей повёл рукой, смещая фонарь повыше, а Филиппыч сменил позу – переместился на корточки, а затем выпрямился в полный рост.

Дверь открывалась, тихонько поскрипывая. Пломба никуда не делась, только утопленный в пластилине язычок почему-то оказался повёрнутым вниз, а не перекрывал, как должно, узкую щель. Но при этом выглядел совершенно нетронутым. Распахнувшись во всю ширь, дверь коснулась деревянных перил и застыла. В сенях что-то грохнуло, застонали половицы, будто кто-то потоптался на месте, раздался глуховатый смешок и следом за ним кашель. Доски заскрипели под удаляющимися шагами, и Филиппыч, хватая Андрея за локоть, напряжённо выдохнул в ухо:

– Ну так… Пойдём? Или как? Приглашают вроде.

Андрей кивнул и запоздало сообразил, что в полутьме товарищ, скорее всего, не видит этого жеста, но язык почему-то присох к нёбу. Пришлось вместо ответа шагать вперёд, подниматься по ступенькам и заходить в сени, стараясь ничего не касаться руками. Дверь сзади захлопнулась. Он дёрнулся, повернулся к Филиппычу, увидел его ошалевшие глаза и сообразил, что тот не имеет к хлопку никакого отношения.

В этот момент в доме снова кто-то заходил – поведя фонариком по стенам, Андрей двинулся на звук. Пересёк сени и зашёл в помещение, большую часть которого занимала русская печь. Там никого не оказалось. Он осмотрел всю комнату, изучил стены и стол, стоящий, как и в старом доме, у окна, зачем-то заглянул в горнило, но и там, ожидаемо, никого не увидел. Повернулся к ведущей наверх лестнице и в этот момент рядом кто-то вздохнул.

Вздрогнув, Андрей повернулся к Филиппычу, одновременно осознавая, что звук доносился с другой стороны. Тут же дёрнулся обратно, мимоходом отметив, что волосы на затылке у старика стоят торчком, а глаза безумные, как у кота, которому устроили «самолётик».

Интересно, он также выглядит?

Словно ответом на мысленный вопрос, рядом раздался смешок. Направив фонарь влево, Андрей застыл с разинутым ртом. В двух шагах от него клубился квадратный сероватый силуэт, похожий на метрового полупрозрачного туманного йети. Черты лица и особенности фигуры были неразличимы – энергетическая субстанция, из которой состояло существо, постоянно находилась в движении, вырываясь из тела крохотными язычками, наслаиваясь друг на друга и образуя участки с неоднородной плотностью.

Сообразив, что его заметили, существо хмыкнуло и пошевелилось, перемещаясь к ведущей на второй этаж лестнице. Андрей, не решаясь смотреть на Филиппыча, двинулся следом, с трудом переставляя негнущиеся ноги, из-за чего едва не сверзился со ступеней, вписавшись лбом в стену. Зато пришёл в себя – шок прошёл, и ноющая от удара голова стала соображать куда лучше.

Верхний этаж оказался поделённым на три комнаты. Провожатый привёл их в среднюю – судя по обстановке, кабинет или библиотеку, подошёл к шкафу, полному очень старых книг, и принялся что-то искать. Со стороны это выглядело необычно – объёмные тома сами собой выпрыгивали с полки и складывались стопкой на столе. Когда ряд опустел, в нише обнаружилась замаскированная под стенку дверца, из которой выскочила объёмистая тетрадь в кожаном переплёте и, ненадолго зависнув в воздухе, подлетела к Андрею, опустившись на торопливо протянутые ладони.

…Большую часть обратного пути Андрей и Филиппыч провели в молчании, то и дело косясь друг на друга, покряхтывая и вздыхая, но не решаясь обсудить увиденное. Произошедшее стало для них настоящим откровением. Андрей безостановочно крутил в голове слова, сказанные утром Борисовым: «…в разуме я своём уверен и не собираюсь убеждать себя, что мне всё показалось» – и думал, думал… О том, что Толян, похоже, прав – столкновение с необъяснимым лучшая проверка на адекватность мировосприятия. Потому что скептицизм хорош в умеренных дозах, в больших мало чем отличается от религиозного фанатизма. Да, «религия» у скептиков другого порядка: не вера – недоверие. Но как и фанаты разных богов, скептики часто стоят на своём вопреки доводам разума и логики. Потому-то сомнение, как и убеждённость, в руках одержимых легко превращается в оружие. Потому-то важно соблюдать баланс: слушать, смотреть и оценивать, стараясь быть отстранённым, не прогоняя случившееся через призму привычного или невероятного для себя или других людей. Ведь некоторые кажущиеся чудесными вещи, часто лишь выглядят таковыми из-за плохой образованности или узкого мировоззрения.

Сложно, похоже, будет с этим делом.

Раздалось хлопанье крыльев – прямо над их головами пролетела какая-то птица. Андрей встрепенулся, сбрасывая задумчивость, Филиппыч откашлялся и проговорил сипловатым голосом:

– Может, винца по полстаканчика? Не пьянки ради – для успокоения нервов? Иначе не засну. У меня домашнее, старый товарищ из Крыма передал.

Они как раз подошли к задней калитке, выходящей в огород. Андрей положил руку на низенький забор и повернулся, собираясь ответить, но сбоку снова донеслось хлопанье крыльев, громкое карканье и рядом с его ладонью опустился ворон.

– Кар! – важно сообщил он, по очереди посмотрев на Андрея и на Филиппыча.

Он произнёс этот звук так членораздельно и чётко, будто повторял за человеком, а не каркал, как обычная птица. Огромный, размером побольше курицы, глянцево-чернильный ворон бесстрашно уставился Андрею в лицо, чуть задрав голову, и, словно бы от любопытства, слегка приоткрыв клюв.

– Кар!

– Ты кто такой? – спросил у него Андрей, поражаясь птичьей смелости. – Что тебе надо?

Стоящий позади Филиппыч шумно выдохнул и ответил вместо пернатого:

– Бабкин он. Я его видел, когда на стройку в том году ходил смотреть. А вот что надо… Чёрт знает, что в птичьих мозгах творится?

Словно реагируя на едкое замечание старика, ворон встрепенулся, недовольно потряс головой, охорашиваясь, коснулся клювом перьев, расправил крылья, взмахнул ими и очень внятно произнёс, выставляя вперёд четырёхпалую лапу:

– Мрак. Приятно.

Опешившему Андрею ничего не оставалось, как только пожать костистую конечность. Ворон тут же воспользовался моментом – перехватил пальцами его ладонь, уцепился клювом за рукав и полез вверх. Забравшись на плечо, ещё раз взмахнул крыльями и выдал:

– Домой!

– Ты прав, Филиппыч. Винцо не помешает.

Но домой Андрей попал глубоко за полночь. Сначала они, как и договорились, выпили по полстакана вина, потом, слегка придя в себя, решились всё-таки обсудить случившееся и сравнить впечатления. А для того чтобы исключить возможность самообмана, записали обе версии на листах, вырванных Филиппычем из школьной тетради в клетку. И обменялись.

Убедившись, что оба видели одно и то же, вразнобой облегчённо вздохнули – всё-таки шанс коллективного помешательства стремится к нулю – и, успокоившись, принялись изучать принесённую из дома старухи добычу. Это была пожелтевшая от времени тетрадь с выцветшими клетками, что-то вроде гроссбуха, куда аккуратным убористым почерком Кузнецова записывала всех клиентов и посетителей. Начиная с 1949 года, их насчитывалось больше тысячи.

Имена, фамилии, даты рождения, краткие описания болезней или проблем – снабжённые саркастическими характеристиками клиентов, явно свидетельствующими об остром языке и язвительной натуре старухи. Так, запись от 1957 года гласила:

«Поддуваева Анна Сергеевна, супруга крупного партийного работника. Обратилась с жалобами на неплодность. Привезла бумаги от врачей, подтверждающие неспособность к чадородию, однако после осмотра оказалась рожавшей и, больше того, изгонявшей плоды. Помогать ей отказалась. Без того много на мне, брать ещё и грехи нераскаявшейся лгуньи и убийцы собственных детей… не хочу. Посоветовала взять ребёнка в детдоме, глядишь и смилостивится Бог, даст ещё своих. Уезжала, понося меня грязными словами. Да я и сама в долгу не осталась».

 На этом месте Филиппыч отодвинул тетрадь, широким жестом снял очки и воскликнул:

– А ведь я помню эту… даму! Красивая такая – беленькая вся, гладенькая, глаза, как синька! Останавливалась в Великой Талке, у Проскуриной бабы Мани. Вся такая фифа – ни дунь, ни плюнь! Двух суток не продержалась, на второй день вернулась от Кузнецовой злющая, точно на ежа села. Облаяла бабу Маню, собрала шмотки и тю-тю! Позвонила с телеграфа в город, уже к вечеру за ней машину выслали.

– Вот что, Филиппыч, – широко зевнув, заговорил Андрей. – Ты же, наверное, многих из этой тетрадки знаешь? Давай, я её тебе на завтра… то есть, на сегодня уже… оставлю, а сам пойду спать. Я-то хотел ещё на свадьбу сходить, мало ли, вдруг получится там что-то узнать. А в понедельник ты мне отдашь тетрадь, когда я за Артёмом поеду. Почитаю, пока сын будет собираться. Вернусь, поделимся…выводами. Идёт?

– Идёт, – согласился Филиппыч, послушно захлопывая тетрадь. – Ты прав, поздно уже. Ступай, мать, наверное, переживает.

– Думаешь, не спит?

– Мало ли. Кто знает?

Андрей вздохнул и поднялся, протянул ладонь ворону, который весь разговор расхаживал взад-вперёд по подоконнику и время от времени спускался на стол, брал из вазочки крекер, чтобы, вернувшись на место, положить перед собой и отклёвывать по крохотному кусочку. Теперь вся поверхность подоконника была усыпанной крошками – увидев это, Филиппыч покачал головой, встал из-за стола и пошёл за тряпкой. Наводить порядок. Проходя мимо окна, Андрей ещё раз на прощание отсалютовал товарищу, Мрак на его плече солидарно каркнул, и тот с усмешкой махнул им рукой.

Филиппыч угадал. Когда Андрей зашёл во двор, в одном из окон всё ещё теплился свет. Пришлось спешно засовывать ворона за пазуху – не хватало ещё, чтобы родители устроили скандал. Если они так отреагировали на одно лишь имя Кузнецовой, страшно представить, что будет, когда они увидят её питомца. Поругаться можно и утром, на свежую голову, а сейчас надо бы отдохнуть. Хорошо, Мрак не стал протестовать, только пробурчал из-под куртки какую-то нецензурщину, вогнав его в ступор своим лексиконом.

Ай да бабка, ай да сучья дочь!

Мать встретила его поджатыми губами – она ждала, сидя на кухне и читая книгу у включённой настольной лампы. Слава богу, подходить не стала: увидев Андрея, резко встала, буркнула «спокойной ночи» и ушла к себе в комнату. И то хлеб.

Увы, как он не пытался заснуть, ничего не выходило. В голову лезли мысли об убийстве Кузнецовой и избавиться от них не получалось. И ладно бы что-то дельное, так ведь какой-то бред! Не зря говорят: утро вечера мудренее. Подразумевая, что решать на ночь серьёзные вопросы не стоит – можно наломать дров. Но с другой стороны – это дело вообще ни под какую классификацию не попадает, так стоит ли судить о нём привычными мерками?

Вот интересно, это существо… Домовой? Мог ли он, после убийства, навести порядок в доме Кузнецовой? Мысль идиотская, да. Но ведь она ничем не хуже версии Борисова, что убийца мог остаться и прибрать после себя! Будь преступление спланированным – тот и так не оставил бы существенных улик. В противном случае, вряд ли рассуждал бы трезво. Да и йети этот туманный не позволил бы преступнику свободно расхаживать по дому – если уж менты наложили «кирпичей», то одиночку домовик шуганул бы только так. Да, убийству он мешать не стал – бабка сама хотела смерти. Но смотреть, как по его владениям шарится чужак, вряд ли бы согласился. К тому же Кузнецова наверняка дала ему какие-то указания. Непонятно, правда, чем она руководствовалась, если стерильная чистота и впрямь наведена домовым…

С такими мыслями Андрей проворочался до шести утра и уснул, когда за окном уже начало сереть. Проснулся почти в обед, когда Мила зашла в комнату, со всех сил громыхнув дверью, и проорала над ухом:

– Горяев, подъём! Сколько можно дрыхнуть? Скоро вечер! О! А! Это у нас тут кто?

 Андрей перевернулся с живота на спину, лениво продрал глаза и покосился в окно. Убедившись, что на дворе день, потянулся за лежащими на тумбочке часами и глянул время – будильник, который он завёл перед сном, сработает через пятнадцать минут. Застегнув на запястье ремешок, закинул руки за спину и выдал, глядя в потолок:

– Кофе.

– Гля, ты наглый! – восхитилась Мила, упирая руки в боки. – Ты и с женой ведёшь себя так по-барски? Понятно, почему у неё после переезда в Брянск испортился характер!

– Ты по себе-то не суди, – скривился Андрей, усаживаясь в кровати. – Если бы я так вёл себя с Ириной, она бы на цыпочках ходила и угождала. Характер у неё от безделья испортился. От безделья, да от нехватки впечатлений и эмоций.

– Ха! – усомнилась сестра, но спорить не стала. Вместо этого ткнула пальцем за спину и поинтересовалась: – А про него ты мне ничего не расскажешь?

– Про него-о? – Андрей повернулся к устроившемуся на спинке кровати Мраку, до сих пор сидящему в «спящей» позе – повернув голову назад и спрятав клюв в оперении, с закрытыми глазами. Правда, веко дёргалось, выдавая притворщика. – А что ты хочешь узнать? Познакомься, кстати: это Мрак.

Услышав своё имя, ворон тут же перестал прикидываться спящим – встрепенулся, смачно зевнул, несколько раз взмахнул крыльями и повторил коронный номер – вытянул лапу и произнёс:

– Мрак. Приятно.

– Фигасе, – вылупила глаза Мила, послушно пожимая предложенную конечность. – Я Мила. Взаимно.

Довольный собственной выходкой, Мрак скосил сливовый глаз на Андрея, важно распушился и принялся чистить пёрышки, то и дело поглядывая на зрителей: «Какой я молодец, правда?» Мила ошеломлённо потрясла головой и снова обратилась к Андрею:

– Откуда у тебя ворон Бабы-Яги?

– А почём ты знаешь, что это её? – сощурившись, ответил он вопросом на вопрос.

– Да все сельские знают! – фыркнула сестра и язвительно добавила. – Это же ты один такой… дикарь. Ничего не знаешь, ничего не видел. А местные хоть и бздят, но многие таскались в лес, одним глазком на строительство посмотреть. Даже папка ходил. Только ты маме об этом не проболтайся, я тебе по секрету сказала. Так откуда он у тебя?

– Шёл-шёл и нашёл, – скаламбурил Андрей, отметив про себя, что круг подозреваемых, похоже, включает жителей обеих Талок. И Малой, и Великой. – Серьёзно говорю, не смотри на меня такими глазами. Заходил во двор к Филиппычу, он опустился передо мной на калитку, лапу протянул, представился. Пока я её пожимал, этот хитрец извернулся и залез на плечо.

Он замолчал, глядя на задумчивую Милу, рассматривающую разошедшегося от её внимания Мрака, с фанатичным педантизмом наводящего глянец на чернильное оперение и бросающего на постель и прилегающий к ней пол, снятую с молоденьких пёрышек кожицу. Потом добавил, состроив просительную мину:

– Милаш, хорош выпендриваться. Сделай кофе. Пожалуйста.

– Да сделала уж! – фыркнула эта вредина и, наконец-то оторвавшись от Мрака, двинулась к двери. – Сейчас принесу.

Сходила на кухню, доставила кофе, отдала чашку Андрею, уселась на стоящем у стола табурете и принялась подманивать Мрака, похлопывая себя по коленям и протягивая к нему руки. Ворон оказался сообразительным – склонив голову набок, понаблюдал за этими манипуляциями секунд двадцать, перепрыгнул на стол, косолапя, приблизился к сестре и подставил голову под руку. Та взвизгнула от восторга и, осторожно погрузив кончики пальцев в перья, принялась ерошить его затылок. Мрак сидел, балдея от удовольствия – распластав крылья, касаясь пузом столешницы и слегка приоткрыв клюв. Дождавшись, пока Андрей выпьет кофе, Мила забрала чашку, попрощалась с вороном и напомнила:

– Ты ведь не забыл о Самойловых? Родители вчера не ходили, тебя ждали. Поэтому сегодня ушли пораньше, чтобы те не обижались. Я тоже сейчас пойду. И ты обещал, помнишь?

– Обещал, значит, схожу. Всё, марш отсюда! Одеваться буду.

– Давай-давай… Дорогу сам найдёшь?

Глава 7

Дом Самойловых, расположенный по левую руку от горяевского, был одним из самых больших в селе. Особенной красотой он не отличался – трёхэтажный, правильной квадратной формы, с пирамидальной усечённой крышей и флюгером-петухом. Строили его в середине девяностых годов, когда застройщики не очень-то фонтанировали изысканными идеями. Случись это на десять лет позже, Ольга Ивановна не упустила бы шанс отгрохать что-нибудь безумно дорогое и пафосное: с башенками, балконами, высокими окнами и террасой. До сих пор она никак не могла успокоиться, что дом у неё не самый красивый в округе и пыталась наверстать это упущение строительством бассейна, многочисленными беседками и сложными многоярусными клумбами. Даже выкупила соседний участок – благо, от стоящего на нём дома давно остались только стены, потому обошёлся он ей в сущие копейки.

Андрей Самойловых не любил и без острой нужды старался с ними не общаться. Ещё когда он заканчивал школу, а Мила встречалась с Юркой, Ольга Ивановна поливала их семью презрением, внушая сыну, что тот портит себе жизнь, тратя время на «беспородную» девицу без связей. Мол, откуда бы им взяться: мать учительница, отец токарь… Выше Староберезанского техникума не прыгнет.

Но, окончив техникум, сестра поступила в Брянский университет, уехала на Север, вернулась, купила квартиру и устроилась на работу в единственный на весь район мебельный цех, проектировщиком. И… внезапно стала полезным человеком.

Он тоже – отслужил в армии, отработал год постовым, отличился и получил направление на учёбу в Рязанский филиал Московского университета МВД, из которого и вышел следователем. Теперь вовсе – адвокат, ведёт частную практику.

Знаться с Горяевыми стало выгодно.

Только мама всё ещё принимала лицемерную вежливость Ольги Ивановны за чистую монету, и всерьёз верила, что та может обидеться на невнимание. Андрей на этот счёт не заблуждался. Самойлова отлично умела считать деньги – и свои, и чужие, потому «простит» что угодно, пока они способны принести ей пользу.

И если бы та самая острая нужда, он ни за что не пошёл бы на эту ярмарку тщеславия, именуемую свадьбой. Одно дело общаться с неприятными людьми по работе, зарабатывая на них деньги, и совсем другое – добровольно портить себе досуг.

Но пришлось идти. Оставив Мраку пару кусков колбасы, печенье и воду, Андрей показал ему открытую форточку, убедился, что ворон понял, для чего она нужна и, попросив сильно не гадить, запер дверь и ушёл к соседям.

Самойловы устроили свадьбу на широкую ногу – чего и стоило ожидать, с их-то страстью к позёрству. Соседи владели огромным фермерским хозяйством на Коллективной и считались местной элитой, поэтому, желая произвести впечатление, пригласили не только родственников, друзей и соседей, но даже сотрудников и многих простых односельчан.

Мать упоминала, что сначала они хотели снять ресторан в Староберезани, но передумали, ведь это предполагало гулянку поскромнее. Немногие согласились бы ездить в город два дня подряд, туда и обратно. Потому Ольга Ивановна подошла к обустройству праздника с фантазией: приказала поставить возле арочного тоннеля на заднем дворе ротную палатку длиной больше десяти метров, по-весеннему голые металлические прутья беседки завесить брезентом, поставить обогреватели.

Народу собралась тьма – кто-то уже потихоньку выпивал, но большинство терпеливо дожидались молодожёнов и вели чинные разговоры о работе, урожаях, ценах на молоко и семейной жизни.

Обойдя по кругу присутствующих, Андрей поздоровался со всеми знакомыми и подошёл к хозяевам – Ольге Ивановне и Трофиму Ильичу Самойловым. Колоритная пара: жена высокая, полная, с приятным лицом и громким голосом; муж маленький, худощавый, седой, с мелкими чертами и очень тихий – чтобы услышать его, нужно подходить почти вплотную.

Постояв около минуты с соседями, Андрей отправился искать Вовку и на выходе из арки столкнулся с Милой.

– Ты чего? – спросила сестра, вталкивая его обратно. – Наши вон они!

И махнула рукой в сторону расставленных буквой «П» столов, где на конце одной из «ног» сидели мать, отец и балующийся Санька.

– Потерялся, что ли? Иди к ним, тебе там уже местечко припасли.

– Да погоди ты, – отмахнулся Андрей. – Вовку надо найти, поздороваться.

– А. Ну пойдём, покажу. Он в доме.

Они вышли во двор. Андрею снова бросились в глаза пустые металлические опоры для винограда, завешенные брезентом, голые клумбы и хмурое бесцветное небо над головой. Совсем же непраздничная погода: серость, слякоть, холод. Вчера вечером шёл мелкий дождик, ночью опять ударили заморозки, а сейчас снова всё подтаяло. Фу.

– И чего им вдруг загорелось? – вслух подумал он. – Летом здесь будет красиво, как в сказке. А они в межсезонье решили свадьбу играть. Даже не зимой.

– Так летом у Аньки такое пузо будет – не до гуляний, – фыркнув, сообщила Мила. – У неё уже и сейчас срок немаленький, но с её фигурой почти незаметно. А в июне семь месяцев будет, не меньше. Самойлова и воспротивилась. Не по-людски, значит. Вроде как мы не знаем.

– Вот оно что, – Андрей усмехнулся. – Представляю, как Ольга Ивановна отнеслась к такому «сюрпризу».

– О-о-о, что было! – хихикнула сестра. – Какой скандал она Вовке закатила! Орала, что Анька специально всё подстроила. Грозилась, что наследства лишит. Собирала сплетни по всей округе и пересказывала Вовке – мол, Анька гулящая, ребёнок не его… Великая самойловская война!

– Странно, что при таком раскладе она вообще допустила эту свадьбу.

– Да нет тут ничего странного. Вовка младший сын, любимый. В отличие от Юрки, в рот матери не заглядывает. Так рявкнул, что она до сих пор перед ним лебезит, слово боится лишнее сказать.

– Ясно…

 Андрей испытывающе глянул на сестру, пытаясь понять, что означают её слова: не отголосок ли это несостоявшихся отношений с Юркой? Или мнение непредвзято и не связано с застарелыми обидами? Вообще-то, Мила сама бросила Самойлова – тот, кстати, до сих пор не женился. Так что подозревать её в пристрастности к бывшему парню глупо. Юрка, после расставания, долго ещё прохода ей не давал и при каждом удобном случае устраивал прилюдные разборки.

– А…

 Он собирался спросить ещё кое-что, но дверь дома распахнулась и на пороге появились молодые. Шли они плечом к плечу – новоиспечённая Самойлова так крепко вцепилась в локоть мужа, словно протиснуться в дверной проём одновременно, а не по очереди, было для неё делом принципа. Отметив про себя этот забавный нюанс, Андрей подумал, что дело-то, похоже, совсем не в Вовкиной самодостаточности, а в том, что аргументы жены перевесили материнские.

Он цепко взглянул на девушку, привычно фиксируя в памяти малейшие детали облика: роскошную гриву русых волос, уложенных в серебристую сетку, яркий румянец во всю щеку, пухлые губы, васильковые глаза. «Аргументы», кстати, и впрямь были хороши – Анна не стеснялась их подчёркивать глубоким вырезом изумрудного бархатистого платья и броскими зеленовато-чёрными бусами с перламутровым отливом, заманчиво устроившимися в ложбинке между пышными грудями.

Вовка, в отличие от свежей, но недовольной супруги, выглядел опухшим и измятым, как будто успел поспать совсем недолго, да ещё и не в кровати, а на столе с остатками посуды, завёрнутым в скатерть. Даже идеально отглаженный костюм-тройка и ярко-алый галстук-бабочка не делали его краше. Разве что счастливая улыбка… она, пожалуй, сглаживала отталкивающее впечатление.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.