Марион Брюне
Без веры и закона

Моей дорогой Клементине

«Yippie yi ooh

Yippie yi yay»

«Ghost Riders in the Sky» («Призрачные всадники небес»), Джонни Кэш и Вилли Нельсон

MARION BRUNET

SANS FOI NI LOI

The original title: Klub divný ch dě tí

Published originally under the title “Sans foi ni loi”

© 2019 by Editions Pocket Jeunesse, département d’Univers Poche, Paris

Russian translation copyright: © 2022 by Samokat

© Марианна Кожевникова, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2022

Я увидел Эб Стенсон впервые

Когда я увидел Эб Стенсон впервые, у нее из левой мочки капала кровь. Пуля могла изуродовать ей лицо, пробить горло, но повезло: шериф всего лишь на пару часов оглушил ее и отстрелил кончик уха.

– Неси воду!

Когда я увидел Эб Стенсон впервые, я сразу стал ее слушаться. Слушался и потом, иной раз охотно, иной раз не очень, но в то утро со всех ног побежал к кухонному крану наполнять кувшин. И руки у меня не тряслись, хотя она нацелила на меня винчестер, грозя проделать во мне солидную дыру.

– Шевелись давай!

Когда я впервые исполнял распоряжения Эб Стенсон, мне и в голову не пришло, что передо мной красивая женщина. Я вообще не понял, что передо мной женщина: волосы короткие, одежда мужская и до того грязная, что только у мужика – так я, по крайней мере, тогда подумал – воротник может затаскаться до такой черноты, а каждая морщинка на лице забиться рыжей пылью.

Она вырвала у меня из рук кувшин, облила себе голову, а заодно и все вокруг, а потом стала пить – жадно, как звереныш, струйки воды, оставляя коричневые разводы на ее шее, стекали на пол. А я думал: хорошо бы убрать все это безобразие до возвращения отца. Наверное, ненормально думать в такую минуту о порядке, но вообще-то мой отец куда страшнее любого винчестера.

Лошади у Эб Стенсон не было. Она появилась перед дверью нашего дома вся в пыли и крови неожиданно, я не слышал, как она подошла. Зато топот копыт распознал сразу, едва шериф с помощниками начали спускаться по склону холма за фермой. И Эб тоже.

– Сейчас будут тебя расспрашивать. Стой на веранде и отвечай громко, чтобы в кухне все было слышно!

Я кивнул.

Видно, кивка ей показалось мало.

– Пикнешь хоть слово насчет меня – сразу прострелю башку, – прибавила она.

Та еще зверюга

Их было трое, они мчались с холма во весь опор, а мне отец всегда наказывал: не смей гнать лошадь, когда едешь вниз по склону. Он постоянно это повторял, когда отправлял меня в город с поручением. Из-под шляп лиц всадников не разглядеть, но я-то их всех прекрасно знал. У лошадей морды в густой пене, мокрые бока ходят ходуном. Конь шерифа заржал, когда седок рванул поводья, чтобы остановить его на всем скаку перед верандой.

– Привет, Гарет! Отец дома?

Я помотал головой.

– Вернется к вечеру, к больному поехал.

Один из помощников шерифа – самый молодой, Билл, – все старался утихомирить плясавшую под ним лошадь, которая так и крутилась на месте.

– Мы тут одну женщину ищем. Проходил здесь кто-нибудь?

– Женщину? – переспросил я.

Я ужас до чего удивился. На самом деле. По-настоящему. Мне и притворяться не пришлось, потому как я не сомневался: ко мне в дом пожаловал молодой парень и сейчас он стоит в кухне, наставив ствол на мой затылок.

– Да, женщину, – подтвердил шериф. – Но не из таких, на каких ты привык поглядывать.

Он сально хохотнул. И я сразу подумал о девчонках из салуна. Но шериф снова посерьезнел. До меня стало кое-что доходить.

– И что это за женщина?

– Та еще зверюга, – буркнул старина Джим, он сидел на лошади слева от шерифа.

Жуть до чего хотелось обернуться и проверить. Разглядеть как следует преступницу, которая держит меня на мушке и которую я только что поил водой. Женщина? Женщина в вонючей рубахе, со слипшимися от крови волосами, с черными мозолистыми руками и шпорами на сапогах? С низким и хриплым голосом?

Видно, лицо у меня стало такое, что шериф забеспокоился.

– Ты в порядке, Гарет?

Я ответил, что в порядке и никого тут не видел. Но сам здорово испугался, что они сейчас возьмут и уедут. Мне хотелось, чтобы они задержались, попросили воды – для себя или для лошадей. Чтобы не оставляли меня с глазу на глаз с такой женщиной. Может и странно это, но от одной мысли, что это женщина, меня бросало в дрожь.

– И что она натворила?

– Обчистила банк Коди. Вынесла кучу денег.

– И какая она?

– Сейчас, – ответил шериф. Вытащил объявление, разгладил и показал мне: черные-пречерные буквы, а под ними фотография, скверная – но я все-таки сразу узнал свою гостью.

И ее имя тоже: Эбигейл Стенсон.

Понятно, что я не собирался о ней рассказывать. Не сошел же я с ума – раз они напечатали объявление, значит, преступница и правда опасная.

– А почему за нее дают такую большую награду?

– Так она за собой труп оставила. Убила банковского служащего. У парня оказался револьвер, вздумал защищаться…

– Мгновенная смерть, – мрачно добавил Билл.

– Одним словом, та еще зверюга, – повторил Джим.

Похоже, других слов у него не было. Он сплюнул, плевок сполз по лошадиной шее.

Мне совсем поплохело, по спине побежали мурашки. Я-то знал, что она все слышит. И если захочет, мигом от нас избавится, не сходя с места. Сюрприз: бабах – и готово.

– Так ты никого не видел? – переспросил шериф.

– Нет.

Я смотрел прямо на него. По лицу тек пот, и я вытер его локтем. Я пытался все сказать шерифу взглядом, но так, чтобы не показаться трусом. Пусть разберутся с ней именем закона.

– Да ты не бойся, – успокоил Билл, заметив, что меня трясет. – Это же все-таки баба.

Плевать ему на мой взгляд, ничего он не усек, придурок. Я медленно приподнял перед собой руку, не отрывая от шерифа глаз, и нацелил большой палец в сторону кухни. Я стиснул зубы, рубашка взмокла от пота и прилипла к спине. Шериф поглядел на меня, нахмурился, выпрямился в седле, приподнял тыльной стороной ладони седельную сумку и убрал в нее объявление. Потом сделал знак помощникам молчать и осторожно взялся за свой двадцать второй[1].

– Мы у тебя чуток задержимся, Гарет. Займись-ка нашими лошадьми.

Собираясь спуститься с веранды, я потихоньку двинулся к лестнице. И вспомнил, как прошлым летом мы с отцом ее чинили, делали новые ступеньки, потому как старые сгнили и сестренка чуть не провалилась. Шериф с помощниками спешились. Все с оружием наготове: револьвер у шерифа, винчестер у старины Джима, а Билл вытащил из кобуры кольт и держал его обеими руками. Я прямо чувствовал, что сейчас она выстрелит, и мне конец. Но нет, ничего. Я дошел до лестницы и медленно, ступенька за ступенькой, спустился вниз, а троица, наоборот, начала подниматься. Старина Джим дружески похлопал меня по плечу. Я видел, что лицо у него напряженное, видел морщинки у глаз, сжатые губы, бороду. Мне нравится Джим. Он никогда не ходит слушать отцовские проповеди, вместо церкви предпочитает сидеть в салуне, но для меня у него всегда найдется доброе слово. Прошлой осенью, когда я заинтересовался оружием, он научил меня разбирать свой винчестер. Показывал не спеша, терпеливо, а он ведь уже старый, у него каждый день на счету.

Только встав обеими ногами на траву, я понял, что уже не под прицелом. Теперь дело за шерифом. Лошади бродили возле дома, но у меня не было никакой охоты ими заниматься. Я ждал, чтобы арестовали эту самую зверюгу.

Оглушительный выстрел – Билл присел и скорчился. Джим и шериф, которые уже стояли по обеим сторонам двери, разом пригнулись.

– Выходи, Стенсон! Не делай себе хуже!

Грубый голос звучал спокойно – шериф ко всякому привык, но я-то видел, как он напряжен. Билл дополз до стены под окном кухни и привалился к ней спиной. Лицо у него кривилось, штанина от крови потемнела от колена до ступни.

– Выходи, паскуда!

От боли Билл только озлобился.

– Сдавайся! Может, тебя и не вздернут, раз уж ты женщина.

Тишина. Время замерло. Ждем. Вот-вот она выйдет, держа руки на затылке.

Но все пошло совсем иначе. Одним прыжком Эбигейл Стенсон перемахнула через веранду, вторым через ограду веранды и мягко, как пума, приземлилась рядом со мной, сгребла меня за шкирку и приставила ствол к моему затылку. Теперь Джим и шериф смотрели на нас сверху, наставив на зверюгу оружие, но было уже поздно.

Зверюга, держа меня под прицелом, толкнула к ближайшей лошади и показала рукой, чтобы я подобрал с травы поводья. Я послушался. Понятно, что пока жив я, жива и она, так что ей нет никакого резона меня убивать – пока. Я чувствовал ее тяжелое дыхание и острый запах пота, когда она перехватила у меня поводья и подтянула аппалузу[2] к себе.

– Отпусти мальца, Эб, – угрожающе произнес шериф.

Эбигейл Стенсон у меня за спиной засмеялась – как будто груда камней покатилась вниз. Смех был не звонким, как у наших молодых прихожанок или у проституток в Боди, а гулким, как из бочки. Так смеются покерные шулера и погонщики быков.

Я обернулся и посмотрел на нее – вот сейчас она вскочит в седло, пришпорит лошадь и помчится, а ей вслед помчатся пули. Но Стенсон держала меня все так же крепко и подставила стремя.

– В седло!

На щеке у нее запеклась кровь, а зубы за полными губами, которые уже не улыбались, показались мне острыми клыками. Я поставил ногу в стремя и вскочил в седло. Странно, но мне захотелось показать ей, что я умею ездить верхом и делаю это хорошо. Может, из-за того, что шериф назвал меня «мальцом», не знаю. Глупо, конечно, но я старался произвести на эту женщину впечатление. Я вынул из стремени ногу, освободил его, и она тоже вскочила в седло. Для этого ей пришлось опустить ружье. Но она мигом повернула лошадь, прикрываясь мной от представителей закона. Лошади не понравилась непривычная тяжесть, нас же было двое, она встряхивала головой и нервно переступала.

– Эб Стенсон! Предупреждаю: если с головы парня упадет хотя бы волосок, виселица покажется тебе раем!

Эб воткнула ствол мне под мышку, а другой рукой подхватила поводья.

– Только попробуй шевельнуться или пустить за мной погоню. Если я замечу тень от твоей шляпы, старик, или твой двадцать второй, шериф, я его пришью. Ясно?

Их обоих перекосило от злости. За меня переживали – это само собой, но, главное, Эб Стенсон их обыграла, унизила, уязвила их гордость.

А что я чувствовал, трудно сказать, я даже перестал бояться, такая творилась дичь. Ногами я чувствовал горячие бока лошади, спиной – Эб Стенсон, под рукой – ствол. И наконец рывок, когда Эб Стенсон пришпорила лошадь. Она скакала, а мы колотились друг о дружку. Ствол винтовки драл мне кожу, но я стиснул зубы и молчал.

Перл Стенсон, Грин Вэлли, Вайоминг

Время от времени Эб оборачивалась и проверяла, не скачет ли за нами шериф с подручными. Я спиной чувствовал ее движения. Винтовку из моей подмышки она вытащила, галоп стал ровнее. Левой рукой Эб держала поводья на лошадиной холке, прямо передо мной, и время от времени на меня наваливалась. Я был не против, что она так близко, хотя все равно ее побаивался. Не понимал, чего во мне больше, страха или любопытства. Мы скакали долго – я весь зад себе отбил, наглотался пыли, глаза резало от песка. Я не знал, как Эб со мной поступит. Думал, бросит где-нибудь и я буду сидеть и ждать шерифа. Или пристрелит в каком-нибудь глухом углу. «Та еще зверюга», – сказал старина Джим. Но я до конца не мог ему поверить, даже когда на моих глазах она выстрелила в Билла.

Мы продирались сквозь кустарник. Эб пустила лошадь рысью и подгоняла ее, как только та от усталости переходила на шаг. Я сообразил, что будет привал, когда Эб первая соскочила на землю, сняла с себя сумки, наклонилась и положила их вместе с винчестером под дерево. Я тоже слез. Ноги затекли, даже болели немного. Секунду Эб стояла ко мне спиной, а когда повернулась, я получил от нее кулаком в челюсть.

– Гаденыш.

Боль жуткая, я повалился в траву, держась за щеку. Отплевывался и старался не застонать. Сапог коснулся моего носа. Я испугался: сейчас как мне на лицо… Или располосует шпорой – вон они какие здоровенные. Так и сверкают. Из золота, что ли?

– Думал, тебе это сойдет с рук?

Она схватила меня за ворот рубашки и подняла. Хватка была мужская, хотя плечи совсем не ковбойские. Мускулистая, этого не отнять, но тощая – ключицы торчат. Да и рубаха на ней висела. Я переступил с ноги на ногу и не стал ей мешать. Драться я умел, винчестер прислонен к дереву, мы с Эб Стенсон одного роста, но нет, я не стал с ней драться. И ей, конечно, и в голову не приходило, что никакими побоями меня не запугать. Следующий удар пришелся в нос, потекла кровь. Знакомая боль и металлический вкус во рту почему-то подействовали успокаивающе.

Похоже, Эб тоже успокоилась, села под деревом и взялась за сумки, не обращая на меня никакого внимания. Стала пересчитывать деньги. Никогда еще я не видел столько денег разом. Эта женщина не раздумывая убила мужчину, подстрелила Билла, разбила мне нос, а я смотрел на нее как завороженный – с какой стати, сам не мог понять. Смотрел, лежа на траве и чувствуя, как мне больно. А ведь она совсем молодая, эта Эб Стенсон, и веет от нее такой уверенностью и независимостью, каких я еще ни у кого не видел. Она считала деньги быстро и равнодушно, ее не впечатляли пачки сотенных, которые горой лежали перед ней. Я медленно выпрямился, сел и принялся ощупывать подбородок. Время от времени Стенсон поднимала на меня взгляд. Просто убийственный.

Стыдился ли я, что сдал Эб Стенсон шерифу? Не уверен. Конечно, я сделал это со страху, но дело не только в нем. Прежде всего я бессознательно повиновался внушенным мне правилам. Уважение к закону, неотступный взгляд отца, имя Божие, которым с рождения сопровождался каждый мой шаг в нашем доме, – вот что мной управляло. И когда я это понял, вот тут-то мне и стало стыдно. Может, понял я это не до самого конца, но точно почувствовал, глядя, как Эбигейл Стенсон пересчитывает ворованные деньги, и поблагодарил Господа, что он уберег ее от пуль шерифа. Я смотрел на ее пальцы, на то, как она расправляла банкноты и отсчитывала их, будто сдавала карты. Смотрел на мягкие движения запястий, на освещенные солнцем голые руки, на спокойное и безразличное, как далекие холмы, лицо. Мне как будто даже захотелось, чтобы она снова разозлилась и опять на меня посмотрела. С одной стороны, мне дико не нравилась эта женщина – мужскими ухватками, мужской одеждой, грязью, но в ее движениях были свобода, гибкость и изящество, каких я не видел у женщин и девушек в Боди, и все это вместе меня завораживало. В Эб не было ничего похожего на застенчивость барышень, каких я видел в церкви: они робели и опускали глаза, лишь бы не встретиться со мной взглядом. Не было в ней и властной самоуверенности других, более свободных, при которых робел я, да так, что голос пропадал. Эти смотрели на меня как на ломовую лошадь, что годилась для будущей совместной жизни: работа без продыху да картофельное пюре на ужин – тоска.

Эб сложила посреди опушки сухие ветки. Для костра их было маловато, она поискала глазами вокруг еще и не нашла, а уже темнело.

– Надумаешь удрать – далеко не уйдешь. Нужен костер, пойду наберу дров. Сиди стереги лошадь.

Она повернулась и нырнула в подлесок искать сушняк. Я мог бы вскочить на лошадь и ускакать. Но та едва дышала от усталости, я бы и правда далеко не уехал. Как же отсюда убраться… Может, просто на своих двоих? Убежать и спрятаться где-нибудь, дождаться утра и вернуться домой. Но Эб может меня найти и тогда…

Меня терзал страх, еще и разбитый нос болел. Мысли прыгали с одного на другое. Так бы и сидел, прижавшись к влажному боку лошади. Я ее расседлал, и какое же от нее шло тепло – с ума сойти! Или все-таки рвануть со всех ног туда, откуда пришел? Влезть на дерево и затаиться до утра? Сердце у меня колотилось сильно-сильно, и я на любой, самый легкий, шум поворачивал голову. Былинка зашуршала, птица ворохнулась, что-то скользнуло между кустов, и я уже настораживался, чуть ли не воздух ощупывал. Пригляделся к месту, куда Стенсон поставила винчестер, – прислонила его к большому дереву, то ли дубу, то ли вязу, не знаю, – и увидел белый прямоугольник между травой и корнями. Встал на коленки, дотянулся. И вот держу в руках конверт скорее серый, чем белый, затертый до невозможности, будто его неделями таскали в кармане штанов.

Много за чем отец у нас следил, но главное – за чтением. Чтобы мы могли читать вслух Святое Писание, и без всякой запинки. Он вбивал в нас это чтение со всем рвением доброго пастыря. Кроме Библии, других книг дома не было, по ней мы и учились. У меня это дело пошло быстро, у братьев и сестры тоже. В пять лет я читал перед обедом псалмы. Вот только моему брату Итану повезло меньше, и я помогал ему учить псалмы наизусть, чтобы избежать отцовских громов и молний. Письмо было адресовано Эбигейл Стенсон в гостиницу в Юте. На обратной стороне конверта тем же аккуратным круглым почерком был выведен адрес отправителя: Перл Стенсон, Грин Валей, Вайоминг.

– А ну дай сюда!

Дуло кольта уперлось мне в шею. Рука вырвала письмо. Я не слышал, как Эб подошла ко мне.

– Что я такого сделал?

– Что прочитал?

– Ничего! Не открывал даже. Один только адрес. Клянусь.

Стенсон грубо меня оттолкнула, забрала письмо и сунула его в карман поглубже. Посмотрела мрачно, с ненавистью.

– Если и был у тебя шанс отправиться восвояси, сейчас ты ним распрощался.

– Но…

– Заткнись.

Эбигейл вернулась за хворостом, брошенным на краю опушки, принесла на середину и стала разжигать костер. Мои планы бегства показались мне не такими уж осуществимыми, и хоть я чертыхнулся потихоньку, но внутри себя был почему-то этим доволен. Здорово меня успокоил и огонь, разгоревшийся в сумерках. Я подошел и пристроился к нему поближе. Стенсон вроде бы злилась поменьше, она наблюдала, как я мощусь у костра, и мне даже почудилось в ее взгляде что-то вроде симпатии. За одну секунду ее швыряло из одного настроения в другое, это пугало, конечно, но до меня стало доходить, что, может, она просто сильно вспыльчивая, и тогда вообще-то все не так уж и страшно. Мы смотрели друг на друга. Я на нее снизу вверх, она на меня сверху вниз. Кровь у нее на шее высохла, и ухо выглядело вполне нормально. Отстреленный кончик его не портил. Я старался особо на него не коситься. Ей, похоже, дела не было до того, что у меня с лицом и какой на нем шрам. Я вообще-то привык, что остальные таращатся, но все равно покраснел.

Раз уж нам предстояло какое-то время провести вместе, я сказал Эб:

– Вообще-то меня зовут Гарет Блейк.

– Рада познакомиться, Гарет Блейк, – ответила она издевательским сиропным голосочком.

Потом сказала, чтобы я следил за костром, а она пойдет привяжет лошадь.

И я опять сразу ее послушался.

Лошадь в белых чулочках

Мы не ели со вчерашнего дня. Но проснулся я не от голода, а от дождя, и услышал сердитый голос Эб. Она разговаривала, но не со мной.

– Чего тебе у меня в сумках понадобилось?

– Ничего, мадам.

– Дурачком прикидываешься?

– Я голодный.

Перед Стенсон какой-то ссутуленный тип. Глядит в землю. Темнокожий. Одежда болтается как на вешалке, и не сказать, что теплая. Дрожит так, что плечи ходят под рубашкой, а она совсем тонкая. Уверен, не успел он добраться до сумок, как к его уху уже был приставлен револьвер.

Правда, ствол Эб опустила, но парень так и стоял.

– Откуда пришел?

Он неопределенно махнул рукой куда-то на восток. Стенсон хотела знать больше. Могла и пулю пустить, если он не захочет разговаривать.

Эб рассматривала незваного гостя, отступив на два шага. Тот обхватил руками живот, сжавшись то ли от холода, то ли от страха. Вообще, выглядел он крепким, но куда ему против ствола.

– В бегах?

Он не ответил.

– Что натворил, если пришлось сбежать?

Я привстал и освободился от попоны, которая грела меня всю ночь.

– Ничего.

– Ничего не натворил и сбежал?

Темнокожий поднял голову, в горле у него что-то заклокотало, и он пробормотал:

– С хозяином не поладил.

– Не поладил?

– Он решил, что я из кассы краду.

– А ты?

Рядом раздался хруст, и мы тут же дернулись. Эб в момент нацелила туда револьвер, но между двух деревьев мы увидели голову рыжей лошади. Она потихоньку подошла к нам, ничуть не испугавшись ствола Стенсон. Настоящая красавица. Передние ноги в белых чулочках. Прямо чудо какое-то, глаз не оторвать.

– Твоя? – спросил я.

– Ага.

Потом темнокожий прибавил жалким голосом:

– Я ее не украл.

– А деньги из кассы? – насмешливо спросила Эб.

– Он мне мало платил, едва на жизнь хватало. Лошадь – все, что у меня есть.

– Где взял?

– Горбатился на одном ранчо, купил на весь заработок.

– Я ее у тебя покупаю.

– Нет! Она мне самому нужна.

– А живым остаться не нужно?

Темнокожий покосился на ствол кольта. Потом перевел взгляд на винчестер у ног Стенсон, потом на меня и вернулся к кольту. Он сглотнул слюну, вздохнул и глянул на свою лошадь – та мирно паслась рядом с лошадью шерифа.

Эб, не отводя кольта, нагнулась, запустила руку в сумку и достала охапку ассигнаций.

– Даю хорошую цену.

Парень вытаращил глаза, прикинув, сколько денег у нее в руке.

– Свое добро я могла бы взять и бесплатно. Но мне показалось, что небольшая финансовая поддержка тебе не помешает. А вот мне лишняя смерть на совести ни к чему. У меня их хватает.

Чудо из чудес: у нас нежданно-негаданно появилась еще одна лошадь. Не знаю, как далеко собралась везти меня Стенсон, но, конечно, я предпочел бы добираться туда на отдельной лошади. И потом она была такая красавица, я еще никогда на такой не ездил. Загвоздка была в том, что если беглец в розыске, то для Эб это могло обернуться проблемой. Забавно: я назвал «проблемой» возможный арест Стенсон в каком-нибудь городке. Это что, плохо? Я не стал размышлять, не хотелось в этом копаться. Я еду с Эб Стенсон, и всё, потому что у меня нет выбора. Точка.

Парень держал в руках деньги и никак не мог закрыть рот: обалдел от такой щедрости.

– Да тут намного больше… Но лошадь мне нужнее денег…

– Знаю, – сказала Эб. – Нам тоже.

Меня, как и его, удивило, что она отвалила ему столько деньжищ за лошадь, хотя могла бы получить ее даром, но я не стал встревать.

– Давай шагай отсюда, пока я не передумала.

Зажав купюры в громадном кулаке, парень подошел к лошади, погладил ее по шее, похлопал по крупу. Лошадь слегка вздрогнула от его ласки, бока у нее заходили, по рыжей шерсти живота сбега́ли вниз дождевые капли. Потом она наклонила голову и снова стала мирно щипать траву. Темнокожий, не взглянув в нашу сторону, исчез в кустах.

Мне было пятнадцать, когда я повстречался с Эб Стенсон, но помню все очень отчетливо. Вопреки дождям, грязи, усталости и страху, время, которое я провел рядом с ней, встает в памяти так, будто это было вчера.

Мы с ней были в бегах, я был ее заложником, но ощущение того утра, когда мы с ней скакали на лошадях, я не могу сравнить ни с чем, что случалось потом в моей жизни.

В то утро с пустым животом и совершенно не представляя, чего ждать дальше, час за часом я скакал с ней рядом. Каждый шаг моей лошади уносил меня от моей семьи и нашей фермы. От этого у меня мутилось в голове, в груди было тесно и перед глазами все плыло. Я думал об отце, братьях, маленькой сестренке. Но не только. Глядя на Эб Стенсон, подражая ее ловкой посадке – она словно сливалась со своей лошадью в одно целое, – я уже начинал что-то перенимать от нее.

Темнокожий не сказал, как зовут его лошадь. Я потратил уйму времени, подыскивая ей имя, и все без толку. Эб я сказал, что шерифова коня зовут Пижон, и она только хмыкнула. Про себя я все перебирал клички, которые подошли бы моей лошадке, – то необычные, то ласковые, но ничего не мог придумать. Дождь все сыпал и сыпал. А мы, хоть землю и развозило на глазах, уезжали все дальше и дальше. Куда? Я никогда не бывал за пределами нашего округа.

Чертовски хороший вопрос

Городком это трудно было назвать. Дорога да несколько мрачных хибар по сторонам. Улица одна-единственная, под ногами сплошная хлябь. Ехали мы до него долго, дождь все шел, и копыта лошадей вязли в грязи. Даже идя шагом, они оскальзывались и подгибали колени. Куртки, штаны – все промокло насквозь. От лошадей шел острый тошнотворный запах, он перешибал запах нашего пота. Эб, похоже, знала, куда едет, это место ей было явно знакомо. Сказала, что мы здесь остановимся на ночевку. Искупаемся в теплой воде, выспимся и двинемся дальше. Из-за дождя я обрадовался, что не придется опять спать в лесу, но ничего не сказал, как будто мне все равно. На самом деле от одной мысли о настоящей постели я чуть не прыгал от счастья.

Салун выглядел жалко. Хозяин к нам не вышел. Какой-то вялый человек с грустными глазами кивнул Стенсон: да, он займется нашими лошадьми. Да, есть свободная комната. Каждая ступенька лестницы, ведущей к номерам, скрипела под шагами, а от стен пахло сыростью. Я-то жил среди фермеров и знал, что дождю надо радоваться, что он нужен для урожая. Лето стояло засушливое, еще вчера земля у нас под ногами была каменной, так что потоп, можно сказать, был спасением.

Эб распорядилась, и нам притащили ванну с горяченной водой прямо в комнату. Когда за парнями, что ее приволокли, захлопнулась дверь, Эб повернулась ко мне.

– Раздевайся!

– Чего-о-о?

– Позволь сообщить тебе, Гарет, что от тебя воняет.

– Это ты мне говоришь?

Я захохотал, желая ее обидеть. Потому что обиделся сам. А Стенсон засмеялась.

– Да, и я воняю. Давненько не полоскалась, вот и пропускаю тебя вперед.

Я сообразил, что она сама собирается мыться после меня, в той же воде. Обычно у нас дома так и делали. Больше всего не везло последнему: вода уже серая и едва теплая. Нас ведь много. Благородно с ее стороны пустить меня вперед, а может, она стыдилась, что мне придется мыться в ее грязи, не знаю.

– Спасибо.

– Пожалуйста, – ответила она, коснувшись шляпы. Опять она надо мной издевается.

Я стоял и переминался с ноги на ногу, от воды шел пар, между нами будто стояло облако. Эб усмехалась уголком рта и как будто ждала чего-то.

– Одетым будешь мыться?

– Может, выйдешь?

– Не дождешься.

– То есть?

– Я и не думаю выходить, мой зайчик.

Под нашим окном была насыпь, и я вполне мог по ней перебраться на другую крышу, но мне и в голову не пришло спасаться, я застыл на месте: это что же, Стенсон увидит меня голышом? Да, я здорово перепугался.

– Раздевайся, Гарет, я не люблю холодную воду. И мне плевать на твои причиндалы, если ты из-за этого беспокоишься.

Видя, что я стою столбом, она со вздохом взяла винчестер, небрежно прижала его к плечу и нацелила на меня. Потом прикурила погасшую сигарету, и дым смешался с паром от воды.

– Давай, Гарет, наберись мужества. Все равно когда-нибудь придется раздеваться перед девушками, и я среди них буду самая снисходительная, уж поверь.

– И самая неопасная, надеюсь, – проворчал я и начал расстегивать рубашку.

Эб усмехнулась.

– Представь себе, и такое возможно. Чтобы нагнать страху, не обязательно наставлять винтовку.

Вся эта болтовня как-то помогла мне примириться с происходящим. Почему бы не представить себе, будто мы с ней давние приятели и я раздеваюсь просто потому, что собираюсь помыться. Другое дело, что я еще ни перед кем этого не делал. Никогда. У меня отец пастор, так что скромность, стеснительность и привычка стыдиться своего тела у меня, можно сказать, в крови. Но была и еще одна причина, по которой я ни перед кем не появлялся без одежды. Ну разве что перед братьями.

– Вот видишь, не такой уж это труд, – сказала Эб, когда я вылез из штанов и оставил их на полу.

Отворачиваться я и не думал, стоял перед ней голый, в расстегнутой рубашке и никак не мог ее снять. Я уже понял, что Эб не собирается меня унижать, не хочет надо мной посмеяться из-за моей чрезмерной стыдливости.

– С рубашкой проблема?

Я справился. Двинул плечами и отправил рубашку тоже на пол, она легла поверх остальных вещей, а я полез в воду, неотрывно глядя в глаза Эб: пусть попробует произнести хоть слово. Я был настороже – кто знает, чего от нее ждать, когда она увидит мои отметины.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Револьвер 22-го калибра.

Вернуться

2

Аппалуза – порода лошадей пятнистого черно-белого окраса, выведенная в Америке.

Вернуться