Ольга Марголина
День рождения

© О. Г. Марголина, 20222

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Дизайн обложки И. Н. Граве

* * *

Вступление

День моего рождения в первых числах сентября всегда символизировал начало нового трудового года. После длительного летнего отдыха дети и взрослые с радостью встречались, в детстве отмечали – кто насколько вырос и поумнел, во взрослом состоянии все обменивались новостями личной и общественной жизни. Словом, открывали сезон. Недаром еврейский Новый год начинается в сентябре – в начале всех начал.

А как вообще люди проводят день своего рождения? К примеру, мои знакомые?

Кто-то в этот день сидит у телефона и принимает поздравления. Моя школьная подруга, которая живет в Берлине и к которой я пару раз приезжала поздравить ее, умудрялась по теле фону принимать поздравления от четырех десятков человек! Первый раз из-за этого она не смогла заняться праздничным столом, мне пришлось взять на себя авральное исполнение десятка разных блюд. К ужину мы обе были в изнеможении. В другой день рождения, она предусмотрительно назначила торжественный прием на следующий день. И правильно сделала, потому что в день рождения она переговорила с сорока двумя поздравителями из разных городов и стран.

Но, пожалуй, рекордное количество поздравлений, достойное записи в книгу рекордов Гиннесса, получал мой брат, живущий в Москве. Число телефонных звонков за два дня (в один день не выдерживал телефонный кабель, а Интернета у брата нет) переваливал за сто! Эти два дня он сидел за письменным столом, не отходя от него. Нет, о таком даже страшно подумать.

Один товарищ просто удаляется из дома, чтобы не ждать «милостей от природы», то есть не волноваться, что кто-то его забыл или кому-то он не нужен. Как будет, так и будет. Но все-таки любит, чтобы его поздравили.

Еще одна моя подруга обязательно в этот день совершает длительные прогулки – с утра и до вечера, поздравления ее нисколько не волнуют. И, вернувшись, она записывает все, что увидела и о чем думала в этот день. Записи складывает в ящик секретера и надолго забывает о них. Недавно поведала мне, что наконец открыла ящик и прочитала кипу листов, накопившуюся за десятилетия. Говорит, было очень забавно читать, особенно собственные мысли в молодости. Она, дама пишущая и публикующая романы, теперь грозится создать роман по этим запискам. Наверно, будет интересно, учитывая еще ее богатую фантазию.

А есть такие, кто просто не помнит день своего рождения. Подумаешь, чем он лучше других дней в году?

Чтобы не переживать «позвонят – не позвонят», «любят – не любят», «помнят – не помнят», я предпочитаю в день рождения уйти из дома. Чаще всего в этот день мне хочется в одиночестве поразмышлять о смысле и бренностях жизни.

Когда я была моложе, удавалось после прогулки вернуться домой, засучить рукава и приготовить стол на восемнадцать персон (обычное число гостей). Самое забавное, что ничтожный ассортимент продуктов в магазинах в годы пятидесятые – девяностые ни в моей семье, ни в семьях друзей и родных никак не сказывался на богатстве застолий. Феномен пышных угощений у советских людей при полном «отсутствии всякого присутствия» был одной из главных тем анекдотов. Умом Россию никогда было не понять!

– Мама, а ты помнишь банкет в твою честь, когда меня, школьницу младших классов, и бабушку выставили из-за стола?

– Да ты что? Быть такого не могло! Дети всегда сидели вместе с взрослыми!

– Как же, как же! Стол расставили почему-то в узкой комнате, за стол с трудом втиснулись ваши гости, но тут неожиданно пришла еще одна пара, и нас с бабушкой попросили уйти.

Ты нам накрыла маленький столик в другой комнате. Я ревела, а бабушка тоже едва сдерживала слезы. Мы очень обиделись, решили с вами больше не праздновать.

– Ох, бедняжки, а я даже не очень помню тот случай!

– Я тогда поклялась своих детей не выгонять из-за стола. Так и делала.

В последнее десятилетие скорость наступления дней рождения все увеличивается, возраст уже не радует, желание праздновать естественно ослабевает.

– С чем вы меня поздравляете? Что осталось значительно меньше, чем прошло? Что вышла на финишную прямую и бегу по ней?

Особенно не радует финишная прямая. Во всем цивилизованном мире мужчины проживают до восьмидесяти, женщины – даже до девяноста. И только у нас мужчина считался долгожителем, если дожил до семидесяти. Из моих ровесников таких остались единицы, терять каждого было ох как тяжело! Но оставшиеся друзья требовали встреч по традиционным поводам, энтузиасты, в основном подруги, надо отдать им должное, сзывали, привечали, угощали. Пить и есть с каждым годом становилось все опасней для здоровья, возвращаться без машин домой все трудней, а мое поколение исторически было безлошадным и пользовалось исключительно городским транспортом или такси.

Тогда я придумала, что праздновать буду только «круглые» даты, то есть даты, кратные 5 и 10. В остальные годы появилась возможность уезжать, улетать – близко ли, далеко ли, не важно. Мне, человеку путешествующему и зарабатывающему, в XXI веке оказалось несложно при наличии здоровья, финансов и современных средств транспорта придумывать и осуществлять поездки, тем более в сентябрьские погожие во всем мире дни. А поздравления от близких и друзей во время путешествий я получаю по мобильной связи, это совсем прекрасно!

Так теперь и делаю.

В каждом путешествии, это уже безусловный рефлекс, выработанный с двадцатилетнего возраста, я веду дневники. Они помогают не засорять память лишними подробностями, но иметь возможность, когда надо, извлечь на свет божий какие-то интересные детали из «той жизни».

«Откуда вы это все помните?» – удивляются мои читатели. А я не помню, я извлекаю в нужный момент из старых записей. Перелистывая дневники, я поняла, что в советские годы у меня тоже бывали не совсем обычные дни рождения. Вспомнились и они. И получилась целая книга дней рождения одной нетипичной дамы, которую и предлагаю вам на ознакомление. Не критикуйте, пожалуйста, резко! Так оно все и было. И жизнь, и эпоха – без вранья.

1951 год
Ленинградская область. Комарово

5 сентября

К 9-му классу надо было прочесть русскую классику – Герцена, Гончарова, Островского, Тургенева, Чернышевского, Некрасова, Салтыкова-Щедрина, Льва Толстого и Чехова. Иностранную классику – Гете, Бальзака, Мольера, Шекспира, Байрона.

Это не считая современной литературы…

С некоторых пор стала задумываться о многом, о чем раньше не думала, летом даже начала вести дневник, но записываю там только мнения о прочитанных книгах, а их много, на личные переживания уже времени не хватает.

Завела тетрадку, где выписываю понравившиеся отрывки из книг и умные мысли.

«Нет лучше веселья, чем творить добро людям, поверьте мне, ничего нет красивее и веселее, чем это!» (Горький)

Если все люди разом поднимут руки, то рассеются тучи. Если же все люди вместе вздохнут, то сдвинутся горы» (Китайская пословица).

«Американцы хотят разжечь войну везде, не только в Корее. И у них бы это вышло, если бы Сталин не был так бдителен. Их бы, конечно, разгромили, но были бы миллионы жертв. Ты имел бы здесь тоже, что и в Корее» («Первый удар», Андре Стиль).

«Единолично решать нельзя. Единоличное решение всегда или почти всегда однобокое решение» (Сталин, 1931 г.).

«При различных условиях роль честолюбия различна. В зависимости от условий честолюбие может быть стимулом или помехой для деятельности крупной исторической личности. Чаще всего оно бывает помехой» (Сталин).

Послезавтра день рождения. Решила провести его не как обычно, дома с родителями, родными и подругами. А что, если собрать ближайших подруг по классу и после школы поехать на природу? Только куда поехать, чтобы было симпатично, а мама и девчонки не волновались? Как же я забыла? Комарово, финское Келломяки! Мое любимое дачное место в бывшей Финляндии! Там мы два лета подряд снимали дачу, то есть комнату в доме на улице 2-я Дачная. Мы жили там с Полиной Михайловной, пока родители отдыхали в Кисловодске. Компашка собралась отличная, девчонки и мальчишки со всего поселка, все очень культурные. Еще бы! По нашей улице ходила балерина Уланова, писатели Евгений Львович Шварц и Юрий Герман, мамин приятель Дмитрий Дмитриевич Шостакович, да кто только здесь не жил и не гулял! В дождливую погоду ребята рассказывали интересные истории и травили анекдоты. Одна девочка прекрасно играла на фортепиано, по слуху подбирала любые мелодии, чему я ужасно завидовала. Мы под аккомпанемент вечерами танцевали на лужайке рядом с ее домом. Каждый день наша дружная компания совершала велосипедные прогулки до Щучьего озера, где купались, играли в мяч, а потом возвращались с песнями обратно. Словом, Комарово – мечта для того, чтобы отметить день рождения! Но сначала надо договориться с мамой. Папе, я думаю, все равно, где днем будет его дочь. Он мне после случая во втором классе, когда я самовольно до вечера ушла на Дворцовую площадь, а вернувшись, получила легкую порку, доверяет. С тех пор я его не волновала. Даже если и нарушала дисциплину, занятый круглые сутки папа-профессор об этом не знал.

– Мамуля, я хочу в этом году день своего рождения отметить необычно. Ты не возражаешь?

– Олечка, смотря что ты имеешь в виду под словом «необычно». Я готовлюсь к традиционному застолью вечером, когда придет папа, все гости закончат свои дела, и мы, как обычно, соберемся за нашим гостеприимным столом под оранжевым абажуром, закусим, выпьем, повеселимся, попоем, похохмим… Ты же это любишь!

– Мамуля, конечно, люблю, особенно твои остроумные анекдоты и романсы. Ты так проникновенно поешь и сама же аккомпанируешь, что не только я, все гости в восторге и объясняются тебе в любви. Но это не исключается. Гости будут вечером, а днем после школы я придумала позвать человек шесть подружек на природу, устроить пикник на красивой лужайке. Знаешь, куда я их хочу свезти? В Комарово! Там же красота! Мы дойдем от станции до озера, расположимся на полянке, перекусим, поболтаем, попоем, может быть выкупаемся, если вода будет теплая! Представляешь, как будет здорово! Ты согласна, а, мамуля?!

– Ты меня огорошила. Но если это будет сразу после школы, уроков пока не задают много и вы вернетесь не позже семи вечера, то, пожалуй, ты придумала интересно. Не возражаю.

– Ох, я так и знала, мамулечка, что ты меня поймешь! Мы наделаем бутерброды, возьмем лимонад, вино брать не будем, еще что-нибудь сладкое, и нам хватит.

– А как отнесутся родители девочек к твоей идее? Если не отпустят кого-нибудь?

– Думаю, что девчонки уговорят, а если не смогут, то ты как председатель родительского комитета школы мне поможешь, хорошо?

– Хорошо. А кого ты приглашаешь? Риту, Инну, Миру, Галку?

– Еще Тамару и Нонну.

– Жалко, что у вас нет мальчиков. Это не странно, раз школа женская. Но странно, что в нашей стране еще существует раздельное обучение. Хотя в гороно ходят упорные слухи об объединении мужских и женских школ. Пришла пора, семь лет после войны прошло, пора возвращаться к естественному совместному развитию и образованию ребят.

– У нас уже объединили комсомольские группы соседних школ. Начались общие заседания комсомольцев параллельных классов из нашей 218-й и соседней 219-й мужской школы. Пока мы смотрим друг на друга как на зверей в клетках зоопарка, мы еще опасаемся мальчишек, а они нас.

– Хорошо, Олечка, договорились. Я вам делаю бутерброды и пеку шарлотку на сладкое. Ты завтра на свой вкус выбираешь лимонад и приглашаешь девочек. Если будут сложности, скажешь мне.

6 сентября

Позвала девчонок из класса на завтра. Сначала они удивились, но, подумав, обещали поехать. Всем идея показалось интересной. Про Комарово я им все уши прожужжала еще в прошлом году, да и в этом тоже. Кажется, даже не все были в моем любимом месте. Идея закусить и поболтать на природе пришлась по душе. Погоду я пообещала хорошую, во всяком случае, без дождя. Реакция у девчонок была почти одинаковой.

– Олька, ты здорово придумала. Как отнеслась Рита Александровна? Не возражала?

– Наоборот, обещала помочь, если ваши мамы будут возражать. Ссылайтесь на нее.

– Девчонки, мы на природе обязательно прочитаем страницы нашего литературного журнала, который выпустили в конце того года. Я возьму экземпляр с собой.

– Да, он вышел довольно смешной, но злой, особенно фельетоны, посвященные Ивану Михайловичу. Я один запомнила.

Злодей злодеев всех лютейший,
Превзыде зло твою главу!
Преступник изо всех первейший,
Престань острить, тебе велю!
Злодейства все скопил в едино,
Наставил троек, супостат!
Все выбить зубы ему мало.
Умри, умри же ты сто крат!

– Кто тиснул этот злой стишок? Мне даже стыдно стало. Наверно, ты, Инка…

– Ой, какие мы стали добрые! Ну, допустим, я. А вы что, лучше к нему относитесь? Может, разве Томочка его «за муки полюбила, а он ее – за состраданье к ним».

– Все, кончили злопыхать. В поезде мы успеем еще обсудить планы на этот год. С театром, наверно, покончим.

– Да. Без мальчишек играть мужские роли просто глупо. Когда Нонка изображала Алексея в «Барышне-крестьянке», прятала косички под кепку, а попу запихнула в узкие брюки, было довольно смешно. Правда, Ритка в роли горничной Насти была еще смешней. Когда она начала перечислять гостей на обеде у Берестовых, запуталась в фамилиях «Коблинские, Захарьевские…», фыркнула и захохотала, публика смеялась до изнеможения.

– Я была Лиза, ее тогда чуть не убила. Лучше бы Ритка изображала собачку и лаяла, как предполагалось вначале.

– Но я же не виновата, что Наташка, которая должна была играть Настю, в последний момент отказалась и меня ввели. Я нетвердо знала роль.

– Так же, как я, когда меня перед концертом в ДПШ во втором классе ввели за два дня играть с тобой в четыре руки какую-то пьеску, я сбилась и вместо мелодии двумя кулаками на басах била по клавишам.

– Но ты попадала в ритм, слушатели думали, что это задумка композитора, а мы хохотали, как сумасшедшие, но доиграли до конца.

Чего только не было в нашей школьной веселой жизни! Словом, договорились, что едем сразу после уроков, для конспирации уходим по одному и встречаемся на углу Рубинштейна у Инкиного дома. Угощенье в сумке поднесет мама, мы доедем до Финляндского вокзала и дальше мой план будем осуществлять самостоятельно. Мамы подруг, узнав о положительной реакции председателя родительского комитета, не возражали, но просили дочек не возвращаться позже семи вечера. Во всяком случае, мне никто из подруг о сложностях дома не сказал. Наши родители относились с уважением к дочерям.

Вечером доктор папа после ученого совета специально купил нам докторскую колбасу и вкусный сыр, Полина Михайловна ворчала, но делала бутерброды. Мама на многолюдной кухне пекла шарлотку и объясняла любопытным соседкам, что это для Олиных подруг, которые решили устроить пикник по поводу ее дня рождения. Соседки дружно постановили, что Ольга в своем репертуаре, вечно что-то придумает.

Перед сном я достала наш прошлогодний литературный журнал, кое-что перечитала и загрустила. Многие девчонки увлекаются литературой. И еще начали писать. Рита пишет, Нонка пишет, Инка пишет. Не только в этом журнальчике, а даже в отдельных тетрадках, иногда толстых, передают их по партам во время уроков. Удивительно, но читать их интересно. В книгах и у девчонок пишется о дружбе и любви, вот даже у Р. или Н. речь идет об этом. Нонка очень эмоционально описывает свои чувства к Сошальскому, даже завидно, что у нее такая любовь. Она бегает к театру после спектаклей, с цветочками его встречает, а потом описывает свою неземную любовь. Я так не могу. Инка скрывает свои тетрадки с сочинениями, не разрешает читать, – наверно, там чувства еще серьезнее. Может быть, они стали взрослыми, а я не повзрослела, – не знаю.

Я так не умею писать. Очень жалко. Мне бы так хотелось сказать о чем-нибудь, но, кажется, не выйдет. Или будет сухота, или подражание. Я какая-то сухая натура. Неужели все люди, которые пишут, обладают каким-нибудь незаурядным внутренним миром, или мне только кажется. По-моему, если в душе нет любви к людям, какого-то особого чувства, то нельзя хорошо писать. Правильно, что писатели – инженеры человеческих душ. Иначе какой же это писатель, если он не знает души человека? А что, если мне попробовать?! Нет, не выйдет. Я даже не знаю, о чем писать. Согласна с Козьмой Прутковым:

Лучше скажи мало, но хорошо.

Болтун подобен маятнику: и того и другого надо остановить.

Из всех плодов наилучшее приносит хорошее воспитание (совершенно верно).

Девицы вообще подобны шашкам: не всякой удается, но всякой желается попасть в дамки (интересно).

В здании человеческого счастья дружба воздвигает стены, а любовь образует купол.

Лучшим каждому кажется то, к чему он имеет охоту.

Если хочешь быть счастливым, будь им! (оригинально!)

7 сентября

Полночь. Наступил день рождения. Что из меня в жизни выйдет? К математике у меня склонностей нет. Литературу я люблю, но писать не могу, а преподавать – тем более. Вот кем бы я хотела быть – это геологом. Не знаю, надолго ли это желание, но пока я очень хочу. Меня манит жизнь приключений и путешествий, открытие чего-то нового, все время видеть незнакомую природу нашей Родины, видеть людей, разговаривать с ними, узнавать их жизнь. Как это прекрасно! Проснуться рано утром где-нибудь среди гор, или снегов, или леса, или на берегу реки, видеть поднимающееся солнце на Курильских островах, участвовать в стройке на Волге, или в пустыне, или в тайге – мне все равно где, лишь бы это было. Видеть плоды своих трудов. Пусть даже мой труд будет каплей в огромном океане строек, сооружаемых человеком, но все равно это уже счастье видеть, что ты приносишь пользу людям. Я, правда, не знаю еще этой работы геолога, конечно, меня ждет много трудностей, но сейчас они меня не пугают. Наоборот, без трудностей неинтересна жизнь.

Все, что я тут писала, это только мечты. Все будет совсем не так. Но пусть хоть мечта будет вести меня пока в жизни.

Утром приняла поздравления и подарки от мамы, папы и Полины Михайловны. Хорошо, что у меня такие замечательные родители! Надо говорить им об этом почаще. Да и Полина, суровая с виду, но меня искренне любит. И моих подруг ежедневно кормит, понимает, что не у всех отцы – профессора и что вообще не у всех отцы живы. Буду к ней добрее.

В школе поздравили девчонки, с некоторыми мы перемигнулись. После уроков все шло точно по разработанному плану. Когда мы сели в довольно пустой вагон и проверили, не забыли ли чего, включая подстилки и тарелочки, я обратилась к подругам с торжественными словами.

– Дорогие девчонки! Я очень рада, что вы пришли в мой день. Не просто пришли, а приехали на усложненный праздник. Но ведь согласитесь, что так интересней, отмечать рождение не в обычных условиях, а в эдаких. Я не могу отправиться с вами на ковре-самолете над земным шаром, хотя это было бы интереснее. Мы бы увидели поля, леса, океаны и горы… Это у нас впереди, если никто больше не нападет на нас. Думаю, что в ближайшие десятилетия люди не захотят воевать больше. Мы вырастем, а некоторые и в прямом смысле, то есть сантиметрами… Получим высшее образование, начнем работать и станем ездить по шарику. Я, во всяком случае, об этом мечтаю! И вы, конечно, ко мне присоединитесь! Верно? Согласны?

– Олька, мы всегда знали, что ты отличный организатор не только комсомольцев, но и коммунистов и беспартийных! Коммунисты в будущем, а комсомольцы в моем лице согласны составить тебе компанию в путешествиях по стране и шарику.

– Галка ответила тебе от всех нас. К борьбе за дело боевых подруг 9 «А» класса 218-й школы будь готов!

– Всегда готов!

– А мы будем на полянке зачитывать отрывки из нашего литературного журнал?

– А как же. Еще предлагаю обсудить нашу новую комсогруппу совместную с мальчишками из 219-й школы.

– Про мальчишек не всем интересно. Я знаю, Олька к ним равнодушна.

– Конечно, Галка, я равнодушна. А что в них хорошего, поясни?

– Ну, не скажи, мне нравится Витька Лямин, он живет в доме Толстого, как раз напротив Мирки. Симпатичный парень, высокий, стройный…

– Подтверждаю, высокий, стройный и вежливый. Если попросишь помочь, не откажет.

– Ох, подумаешь, высокий! А на лице ум не просматривается.

– Это мы еще выясним. Во всяком случае, мы хоть нормально будем на мальчишек смотреть, а не как на музейные экспонаты!

Дискуссия про мальчишек была продолжена на полянке у Щучьего озера, куда мы довольно быстро добрались по длинной Озерной улице, которая шла мимо Комаровского кладбища. До этого, правда я показала подругам дом, где мы с Полиной Михайловной жили два лета, он не изменился с тех пор. Озеро оказалось в этот день довольно безлюдным, нам никто не мешал, маленькие дети не визжали, парни не играли рядом в волейбол, и вообще было тихо и благостно. Да и солнышко теплыми лучами грело юные стройные тела не совсем одетых дев.

– Все, девчонки, раскладывайте по тарелкам бутерброды и салат, а вы, Тамара и Нонночка, как самые высокие, вместо мальчишек разливайте напитки. Мама нам дала все-таки одну бутылочку с вином и разрешила ее выпить. Напиваться не будем.

– А помните, как мы встречали Новый год у Инны, пили в первый раз настоящее вино и закусывали любимой докторской колбасой?

– А потом, напившись, все легли на широченную Кочубеевскую кровать и мигом уснули…

– Зато самостоятельно без взрослых встретили Новый год.

– Ладно, крикухи. Предлагаю тост за организатора разных мероприятий, помнящую, что, где и когда надо делать! Ура!

– Только я бы добавила пожелание, чтобы Олька не обижала своими критическими замечаниями кое-кого кое-когда! Например, это она написала «Недругу»:

Она услужлива всегда, всегда сотрет с доски усердно,
Учителю глядит в глаза и поправляет всех примерно.
Урок немецкого идет. Кто вдруг забудет одно слово —
Она уж тут как тут, встает, ответит и садится снова.
А подсказать она боится, ведь будет же учитель злиться.
И потому она сидит, как сом в воде, и все молчит.

– Ладно, исправлюсь. Я уже работаю над собой. Но стишок-песенка про математичку Екатерину Леонидовну не мой, но, кажется, неплохой. Прочитаю по бумажке, а вы подпевайте.

Как у наших у ворот Катя песенки поет:
«Я ль не лучше всех, не красивей всех,
Не румяней всех, не кудрявей всех,
Не ловчее всех, не толстее всех?
Не я ль не люблю тройки?
Не я ли ставлю двойки?
Не меня ли все не любят?
Не меня ли ненавидят?
Меня!!!

– Если уж пошли стишки про училок, то я прочитаю про историчку Лидию Ивановну:

Наша пуговка сердита: грязь кругом, окно открыто,
Парты вкривь и вкось стоят, стол уехал вдруг назад.
Ох, несчастный мы народ: Пуговка речу ведет.
Выпучив глаза и губы, Пуговка спешит сказать,
Что-де все Хламиде будет вынуждена рассказать.
Но теперь совсем другое – мы и все кругом у нас:
Только дверь она откроет, видит: тихо, чистый класс.
Форточку мы закрываем, не «пробрала» чтоб она.
(Любит, хитрая какая, когда Пуговка больна.)
Мы пальцами на тыкаем и гвоздочки не сдаем,
«Корчму» смехом не встречаем, слово Пуговке даем.
И в музее замечаний мы давно не получаем —
Обещанье мы сдержали – мы музей не посещали!

– Жалко, что Пуговку сменила молодая, но не такая яркая училка. Девчонки, вы ешьте, а то мне от мамы попадет. Ритка, комсорг, давай говори тост!

– Предлагаю выпить за учителей, все-таки они у нас неплохие.

– Пьем, закусываем, а я вам напомню фельетон из журнала про нашего рыжего физика Василия Ивановича, не забыли его?

Звонок. 8 «А» шумным потоком вливается в дверь кабинета. Раздается кашель, чиханье, всхлипывания. Кругом мгла: ничего не видно из-за дыма. Что такое? Дымовая завеса? Новый опыт? Или опять лопнула колба? Нет, просто «Барбаросса» пускает дым из носа. Из разных углов кабинета разносятся стоны: «Мооооожнооо открыыыть фооорточкуу?»

«Нельзя» – отвечает он, закуривая новую папиросу и начиная урок.

– Инночка, а еще ему был посвящен стишок:

Жил на свете Барбаросса,
Любил курить он папиросы,
Всегда вонял его кафтан,
А сам он был большой болван!
Любил он занижать отметки
И к стенкам ставить учениц,
И им, бедняжкам, закон Ленца
Не захотел он объяснить,
Но берегись, тиран вонючий!
Тебе не долго мучить нас!
Мы, Барбаросса, гад ползучий,
Из тебя сделаем «gut квас»!

– Ну, девчонки, все-таки Вася еще неплохой дядька. Не чета Ивану Михайловичу, согласны?

– Да, Иван любит повыпендриваться, чтобы мы с него глаз не сводили. Девчонки из десятого класса говорят, что у них он ведет себя так же. Пытается влюбить их в себя. Кажется, у него уже начался роман с одной ученицей.

– Тамарка, не может быть! Что она в нем нашла? Противный тип. Послушайте, что я про него написала в журнале:

Тиха украинская ночь. Сидит Иван на стуле в классе,
Своей дремоты превозмочь Иван не хочет.
Чуть трепещут черны Ивановы власы,
И глупых учениц умы и старый класс их озаряет.
И вот хохочут все кругом. Вдруг в классе шепот и смятенье.
Иван смеется, и кругом все замерли от возмущенья
И на оскал его глядят. А он души во всем не чает,
Что всех улыбкой восхищает. Он вызывает всех подряд.
Иван готов нам всем поклясться, что Пушкин может сокращаться.
Иван готов лечь в гроб кровавый, но нам что делать?
                                                        Боже правый!
Что делать с Гоголем тут нам? Ведь Гоголь нам не по умам!
Конец всем мукам и страданьям. Иван на плахе.
Тут звонок спасает грешника звучаньем.
«Свободны!» – грешник говорит и вон из класса он спешит.

– Здо́рово! Молодец! А эти строчки помните?

Глаза, как капли, нос, как у цапли,
Кончик трясется, смех раздается.
Весь извиваясь, дрожит и приседает.
Ругает – бледнеет, смеется – краснеет,
Зубы свои скалит, ноги выставляет,
Власы дыбом подымает и все снова повторяет.
И при этом-то у всех вызывает дружный смех…

– Злючки, давайте сменим тему. Мне почему-то пришло на ум, что весной, когда будет солнышко, мы будем прыгать через скакалку во дворе Толстовского дома и вовсю готовиться к экзаменам. Ритка, помнишь, как мы готовились в прошлом году на нашем балконе? Расскажи девчонкам.

– Да, это было забавно. Я рано утром приходила к Ольке, Рита Александровна кормила нас завтраком, и мы шли с книжками и тетрадками на балкон. Там мы садились на стулья и начинали подготовку. Помню, как готовились по истории.

Одна читала текст вслух, другая в это время лицом к солнцу закрывала глаза и слушала, потом засыпала. Та, которая читала, ее будила, потом менялись ролями. Олька при этом злилась, а я смеялась, но обе сдали на пятерки.

– Молодцы, девчонки! Я так усердно не могла готовиться. Вы обе очень организованные, недаром комсомольские лидеры. Я полчаса выдерживала эту дурацкую историю, потом бежала на Рубинштейна смотреть на окна Лямина. Знаете, по секрету вам скажу, что начала вести список мальчишек, в которых сейчас влюблена или была. Уже больше двадцати.

– Галка, как говорят у нас некоторые иностранцы, «моя твоя понимай нет»!

– А я пока на них даже не смотрю. Может, это защитная реакция, знаю, что в меня влюбиться нельзя из-за глаза. Хорошо, когда не дразнят, как в детстве «косоглазая».

– Зря ты так думаешь, это раньше, до операции было заметно, а последние два года я, например, и не замечаю. Ты, подруга, очень даже симпатичная.

– Я присоединяюсь к мнению Мирки, считаю, что с верхней частью тела у тебя все в порядке, а вот с кривыми ножками надо еще поработать. Бери пример с меня. Я, когда хожу, носки, как балерина, выворачиваю, разрабатываю красивую походку.

– Инка молодец, следит за фигурой. Помните, когда мы всем классом ходили в Щербаковские бани, одна тетка в очереди сказала, что у нее ножки по форме напоминают бутылочки, я это запомнила.

– Вы как хотите, а мне все равно, какие у меня ножки! Я занята улучшением голоса. Хожу к одной бывшей певице, она ставит мне дыхание.

– Томочка, у тебя и так дивный голос. И личико симпатичное, а золотистая копна волос делает тебя похожей на героиню русских сказок. Не зря же Иван посадил тебя на первую парту и скалит зубы именно перед тобой.

– Ну уж, Нонночка, и скажешь ты!

– Все, девчонки! Предлагаю стаканчиком оставшегося лимонада чокнуться за нас – умниц и красавиц, и спеть хором наш экзаменационный гимн. Я написала его крупно на тетрадном листе. Мелодия знакомая.

– А у кого слуха нет и голоса?

– У всех есть голос. Инка, пой, не выделяйся из коллектива!

Хороши весной в саду цветочки,
Но плохи экзамены весной.
Знаешь вечерочком, что сдавать утрочком,
Сразу жизнь становится иной.

Мое счастье где-то недалеко.
Если вытащу я «тот» билет,
На него широко, на него глубоко
Я тотчас сумею дать ответ.

В нашей жизни всякое бывает.
Если вытащу «не тот» билет,
Ноги примерзают, пол весь уплывает,
Тут нужна подсказка и совет.

Мастерски подсказывать умеем.
(Этим отличается наш класс.)
Тут мы не робеем, тут мы не робеем,
И азарт охватывает нас.

Пальцы, наши ноги, наше тело
Букву помогают написать.
Действуем мы смело, действуем умело.
Тут уж мы сумеем подсказать.

– Напоследок предлагаю хором прокричать короткие эпиграммы, они помещены в конце журнала.

Первая – Комсомольцам:

Довольно жить нам двойкой, тройкой!
Пора пятерки получать!
Побольше думать и учиться,
А каинов не воспитать!

Вторая – ученицам 9 «А»:

С утра садимся мы за парты,
Мы рады голову сломать
И, презирая всех на свете,
Орем: «Сорвем урок опять»!

Третья – учителям:

О чем шумите вы, учителя?
Пора понять, что мы не дети.
Пора понять, что много бед на свете
И двойкой нас не испугать!

Мы всё успели до шести часов: выпили, закусили, за собой убрали, обсудили кучу проблем, спели хором и сказали соло всё, что думали и писали в прошлом году, наметили кое-какие планы на этот год, а главное, еще раз убедились, какие мы дружные и активные, притом что бываем злыми и противными.

В поезде, собравшись в «могучую кучку» и заглядывая в страницу литературного журнала, мы громко запели «Былину об ученицах мудрых и глупых»:

Понастроено школ на Руси, понаделано.
И не мало, а ровно полтысячи.
В каждой школе по тысячи просвещаются.
Среди тех просвещающихся есть и мы, три десяточка,
Три десяточка девиц на подбор, все красивые юные девицы.
Утром в школу приходят во лучшую, во храм всех
                                     премудростей долгих.
А премудрости все крыты пылию, крыты пылию,
                                        плесенью, паутиною.
А наукам тем девиц научивают девы старые, толстые,
                                                            тонкие.
И средь них лишь одно утешение, есть средь них два
                                                    козла отпущения,
Два витязя младые – смелые. Девы старые, витязи храбрые
Просвещают девиц, знанья алчущих. Говорят им про
                                                   царства далекие,
Про леса, города тридесятые, и про физику, штуку
                                                          прехитрую,
И про алгебру, вещь непонятную, и бинокли трубой
                                                           Галилеевой
Именуют, ничуть не смущаяся. Землю нашу,
                                      кормилицу-матушку
Дерзновенно «планетой» прикликали, воздух чистый,
                                              природой дарованный,
Называют химической смесию. Обучаются девицы юные
Обучаются там десять годиков, десять годиков, как один
                                                                       годок.
После всех их снабжают бумажками, в коих писано, где
                                                                 обучалися,
А прилежным вручают медали, золотые медали, серебряны.
И выходят во свет девы юные, девы юные, как одна все
                                                                красивые.
Головы всех их премудростью книжною до краев, до
                                              макушки наполнены.

Слава школе-десятилетке! Слава! Слава!
Слава девам и толстым, и тонким! Слава! Слава!

При расставании подруги дружно постановили: Олькин день рождения прошел отлично!

1956 год
Алтай

24.08. Полтора месяца назад мы с Ниной приехали в экспедицию в Камень-на-Оби. В управлении выяснилось, что в экспедиции есть только одно место. Мы тащили спички, кто где будет работать. Я вытащила горы, Нина – равнину. Ехать мне надо далеко и сложно, об этом предупредил начальник экспедиции. К тому же там ждут парня, так как работа предстоит физически тяжелая. Докажу, что я не хуже. По ужасной дороге я добралась до Барнаула. В 23 часа, чтобы убить время, пошла в кино, а после сеанса гуляла по темному городу. Наконец улеглась на скамейке перед зданием отделения милиции. Не страшно. «Моя милиция меня бережет». И правда, мент растолкал меня, сказал, что спать на лавках не положено. В Бийске на турбазе, где остановилась на ночлег, познакомилась с греком, симпатичным дядькой по имени Омирос – по-нашему, Гомер. Мы проговорили с ним до ночи, его жизнь меня просто потрясла. Буду рассказывать в институте о нем! Многое запомнила. Например, это:

«Греческие фашисты оказались сильней нас. Эти сволочи осмелели. Наших товарищей забирали прямо из дома, без суда сажали в тюрьмы и лагеря. Уходить в горы, как в войну, было глупо. Однажды пришли домой за мной и братом. Мать плакала, кричала, но нас увели. Девять месяцев меня держали в концентрационном лагере. Сейчас то время кажется сном. Трудно поверить, что это было. Голые камни в открытом море. Проволоки нет – зачем, все равно не убежать. И солнце, солнце с утра до вечера, никакой тени. Хочешь пить, а воду не дают, кормят соленой бурдой. Это, пожалуй, самое ужасное. Если просишь воду, они из шланга заливают ее прямо в горло.

Многие не выдерживали. Самое простое издевательство – иголки под ногти или ногти щипцами. Не стоит рассказов этот остров».

Я сидела с широко открытыми глазами. Вдруг заметила, что на правой руке у Гомера не было ногтей. Боже, ужас какой! И такое с ним происходило, когда я ходила в кино и ездила в пионерские лагеря.

28.08. Вернулась после путешествия в Аккем. Устала. Замерзла. Голодная. Мокрая. Довольная. Ноги и руки в ранах. Сидеть не могу, на лошади отбила зад. Хожу на полусогнутых. Сейчас лягу спать. Хорошо дома!

Нет, не уснула, вспоминаю тот день, когда мы должны были пройти тридцать километров. Дорога шла круто вверх, почти под углом 90°, под ногами лошадей только перекатываются камни. Моя лошадь все время спотыкается. В одном месте я лежу прямо на крупе, настолько резко пошел спуск. Непонятно, почему я не скатываюсь. Конечно, все-таки скатилась вместе с седлом на камень и больно ушибла бедро. Не проходит и тридцати минут, как мы переходим по валунам речку. Мальчишки предупреждают:

– Ольга, слезь, а то конь завалится!

Но я не слезаю, будь что будет. И вот мы оба лежим на камнях. Удивительно, что конь меня не придавил.

– Ну чего ты стоишь как истукан? Понукай ее, понукай! Она сама не встанет!

Я обалдело смотрю, как бедная лошадка, взбрыкивая задними ногами, пытается вскочить на передние, но не может. Она злится, рвется и еще больше заваливается на бок.

– Чего стоишь? Бей ее по заду! Отойди, а то трахнет копытами! По морде дай ей!

Лошадь отчаянно жаль, она мучается от своего бессилия и жалобно ржет. Я пробую последовать совету ребят и бью прутом между лошадиной мордой и передней ногой. Животное делает последнее усилие, ржет, трясет головой и наконец вскакивает. Ух, слава богу!

1.09. Все дети идут в школу, а у нас горы в снегу, под ногами грязь по колено. На лошади поехали в Тюнгур. Вечером баня и интересная беседа с Васей о его интимной жизни с женой. Вася мне доверительно рассказывал, как и сколько он е…ся с женой. А я и так знаю, не глухая. Ведь живу вместе с этой молодой парой в одной маленькой комнатке. В другой – симпатичный фельдшер Рита принимает больных и раненых. А их бывает достаточно. Больше свободного жилья в деревне не нашлось.

2.09. Через пять дней мне стукнет 21 год. Через три недели надо быть в институте. Пока что сижу и отвечаю на письма своим друзьям – ленинградцу Толе и новым алтайским знакомым – греку, бывшему партизану Омиросу и ссыльному из Литвы Жене, с которым легко и просто общаться, хоть я его не видела. Оказывается, почти всех литовцев в 1940 году выселили в Сибирь. Наконец-то взяли расход жидкий и твердый. Когда кончим магистраль и два водпоста, можно будет отъезжать. Хожу в сапогах 43-го размера, не мокнуть же! Я страшно опустилась, ни одной книги не прочитала. Единственное, что делаю, так это много пишу по вечерам при свете керосиновой лампы и веду просветительские беседы о цивилизации с деревенскими.

3.09. Написала Нинке, как мы две недели назад устанавливали водпост. Она о такой работе в своем управлении не слыхивала. Трос привязали к дереву на берегу. Я отвечала за его разматывание, Гаврилов греб. Удержать лодку в створе было нечеловечески трудно, течение все время относило нас. Мускулы Гаврилова были напряжены до предела, лицо побагровело от усилия, но лодка держалась почти перпендикулярно течению. Трос, тяжелый, как бегемот, и скользкий, в моих руках то разматывался быстро-быстро, а то вдруг застревал и ни с места. Первая попытка натянуть его не удалась. Со второго захода дело пошло лучше, но на самой середине Катуни Гаврилов закричал:

– Куда смотришь, раззява? Трос падает!

Трос вдруг весь размотался и с шумом рухнул в воду. Нас тут же потащило далеко вперед.

– Идиотка, о чем думаешь?! – Гаврилов был свиреп, из глаз, казалось, вылетали искры. Я, как нарочно, принялась хохотать, чем привела его в еще большее бешенство.

В третий раз я обмотала руки какой-то тряпкой, чтобы мокрый трос не скользил. Но и это не помогло, – видимо, просто сил моих было недостаточно противостоять потоку и натяжению проклятого троса. То, что происходило в лодке дальше, трудно даже описать. Гаврилов, злой как тигр, одной рукой управлял шестом, другой держал барабан, при этом ревел какие-то непристойности. Я в ответ пыталась пнуть его ногой и тоже завопила: «А пошел ты сам на х…й!»

И тут трос, как привычная к ругани колхозная лошадь, вдруг стал послушным и медленно и легко вывалился в воду. Правый берег был уже близко, нас отнесло только на пятьдесят метров. Оставалось пройти обратно эти метры по холодной воде и закрепить трос на берегу. Мы с Гавриловым настолько возбудились, что не замечали холода и скользких камней.

Главное сделано, стихия покорена, люди победили. Выходит, Гаврилов – матерщинник, совсем как тот шофер на Чуйском тракте. Я не могла на него смотреть. А еще пишет стихи, говорит о высоких материях. Вот тебе и поэзия! Правда, и я была хороша.

4.09. Получила письмо от родителей. Мама меня насмешила, она думала, что инженер – мужчина. А он, оказывается, женщина, раз живет со мной в одной комнате. Можно подумать, здесь каждому отдельные апартаменты приготовлены?! Отвечаю маме на вопрос: «Оленька, как ты питаешься? Не голодаешь, раз у вас нет ни мяса, ни рыбы, ни круп?» Еда очень примитивная. Утром чай с хлебом, с собой на целый день берем хлеб с зеленым луком и огурцом, а вечером снова картошка, чай и ягоды. Ешь не хочу. Маме я не сказала, но чувство голода меня не оставляет.

6.09. Сделала себе подарок – купила медвежью шкуру (за 175 руб.). Шкурятина бурого мишки невыделанная, то есть очень вонючая. Надо отослать ее домой почтой. Вот родители удивятся! Теперь моя душа успокоилась. Представляю шкуру у постели и восторг окружающих – не зря человек был на Алтае. Хорошо бы привезти всем какие-нибудь сувениры, но их тут нет.

7.09. Вот и мой день. Погода выдалась дивная, с утра закупила две бутылки вина и с чистой совестью работала. Выпивать сегодня буду и даже очень, так как впервые за все время в сельпо завезли водку. Ее всю раскупили.

8.09. Вчера была колоссальная попойка с Ритой, Васей и парнями рабочими. Выпили по стакану (200 г) водки, по стакану вина, стакану пива. А сегодня народ в деревне хлещет водку. Уже без меня, без повода, по собственному желанию. Валяются пьяные, драки, мордобои… Даже с кровью. У Риты работы много.

9.09. Воскресенье. Гуляет вся деревня. Ужас какой-то! До чего хочется уехать, кто бы знал! Вернулся мой рабочий Петька, опять упился и пристает ко мне. Ругань вокруг стоит такая, что уши вянут. Разврат полнейший, мужики и бабы занимаются любовью в открытую, не стесняясь. Мамочки родные! Как я только держусь, одинокая, молодая, при диком приставании мужиков? Неужели придется жить еще три дня?

10.09. Водка, слава богу, закончилась, но только у нас. В Кучурле ее полно, мои рабочие вместе с такими же алкашами пошли туда, трудиться не собираются. Неужели снова будут пить???

12.09. Сделали высотную съемку магистрали, определили продольный уклон. Даю телеграмму в Камень – что делать? Инженер не возвращается, я больше не в силах ждать.

13.09. Наконец приехал Гаврилов. Он, оказывается, добирался верхом трое суток и не встретил ни одного человека, только звери, лес и горы. От Кош-Агача до Аргута летом ходят быки, а позже – верблюды. В Аргуте, где он был, живет всего один человек, больше ни души. На такой станции не хотелось бы работать. Вот уж профессия гидролога: всегда в обществе трех-четырех человек, не считая туземцев. Так можно стать отшельником.

Местные часто встречающиеся выражения: «сроду», «да подь ты весь на фиг», «не хурундучи», «ин-те-рес-но» (с растяжкой).

16.09. В ночь последней записи закончился керосин. Продолжаю уже в дороге при дневном свете.

На проводах было много выпивки и пельменей. Веселились непринужденно без драк и мата. Народ благостный, говорят друг другу добрые слова. И такое бывает.

Утром после последних поцелуев мы, отъезжающие, на лошадях покидаем деревню и вперед – в Катанду! Там мои спутники быстро испарились, а с ними пропал и мой рюкзак со всеми вещами. Впоследствии он обнаружился в машине, попавшей в аварию. С ним и я могла быть!

Всю ночь я как лунатик выходила одна на дорогу в ожидании машины с рюкзаком, в промежутках дремала на скамейке в лаборатории «заготзерна». Было холодно и противно. К половине восьмого рюкзак приехал, а в восемь на попутке, груженной овсом, я выехала в Бийск.

Два дня мы преодолевали 500 км. Днем была жара, ночью и утром – мороз, ведь осень в разгаре. На перевале лежал снег, жители надели шубы, а я надела тапочки на босу ногу и легкий плащик (за неимением ничего теплого). На Семинском перевале пришлось ночевать в избушке лесника. Вместе со мной ночуют шесть бородачей устрашающего вида, которые везут на продажу кедровые орехи в мешках. Женщин лесники давно не видели, а тут я, свеженькая и в юбочке с голыми ножками. Вот им повезло! Решили попользоваться, но только утром: очень уж они устали, перетаскивая мешки в грузовик. Улеглись вповалку на полу, я в середине. Рядом слева расположился шофер-уголовник, молодой мальчишка, с которым я ехала в кабине. Он на меня тоже имел виды и решил под утро своим правом воспользоваться. Рано утром я всех опередила, подняла шум и крик: «Вставайте, пора ехать! Скорей!» Лесники вскочили и быстро собрались. Настроение возиться с такой крикливой девицей у них пропало.

В два часа дня мы добрались до Горно-Алтайска, зеленого городка в горах. Днем водитель был вполне приличным парнем. К вечеру прибыли в Бийск. Мне надоело ночевать как извозчику, я попыталась получить место в гостинице, но, увы, мест не было, только коечка в коридоре. По сравнению с заготзерном и избой лесника это тоже было неплохо. Кроме меня, в коридоре спала девица из Сталинграда. Спала – сказано сильно, мы с ней всю ночь отбивались от парней, нашедших во мне землячку. Когда я спросила у нее, откуда здесь столько матерщинников, она ответила: «А ты не знаешь, что недавно в стране была большая амнистия, всех уголовников выпустили из тюрем!» Теперь понятно.

Наутро я отправилась на вокзал и села в поезд до Барнаула. В вагоне разговорилась с вежливым солдатом, который через полчаса беседы попрощался и вышел на полустанке. Еще через десять минут появилась пара солдат, спросили, не знаю ли я, где первый. «Как же, он вышел из вагона, сказал "до свидания"». «Что-о-о?» – они пришли в ужас. Они его, дезертира Красной армии, сопровождали на военный трибунал и случайно уснули. За дезертирство полагалось немало, вплоть до расстрела. Теперь их накажут за халатность. Ну и переполох начался!

В Барнаул прибыли в шесть часов вечера. Остался последний отрезок пути до Камня-на-Оби. Туда можно было или доплыть на пароходе (он уходил послезавтра), или ночью попытаться поймать попутный грузовик. Я, конечно, выбрала грузовик, и даже с пьяным вдрызг водителем (других на российских дорогах, как выяснилось, не бывает). В кузове, где с трудом уместилась куча бабок с тюками, всю ночь качало и трясло, – казалось, вот-вот перевернемся. Но не перевернулись. В восемь утра с головной болью и, как выяснилось позже, со вшами я вышла на автостанции в Камне и попала в объятия плачущей Нинки. Она отчаялась ждать меня. По дороге на вокзал, замерзнув, мы купили чулки и укрепили их на ногах с помощью веревок под коленками (резинок и поясов не продавали).

Теперь можно было и уезжать – сначала на пароходе по Оби до Новосибирска, потом по железной дороге до Москвы. До столицы поезд тащился четверо суток. Весь путь мы ели и спали, спали и ели, а я еще боролась со вшами, которых в большом количестве приобрела на алтайских дорогах. В Москве, с подвязанными и сваливающимися чулками, с шевелящимися от насекомых волосами, в вытянутой с одного бока юбкой, в рваном и мятом плаще, но тем не менее счастливая, я уже скучала по горам и рекам, по людям и приключениям. Я непременно вернусь к тебе, Алтай!

1961 год
Украина

Путешествие проходило в течение месяца по Западной Украине: через Львов в Мукачево, оттуда по Закарпатью в составе туристской группы до Усть-Черной, и дальше – Одесса и Каролино-Бугаз, где заканчивался уже дикий отдых.

В первый день путешествия наша экспедиция, состоящая из трех человек, распределила обязанности:

Культпроффизписпрочорг – Алла. Комбытфинбосс – Оля.

ЖЭЛЭ (женская этика и эстетика, любовь) – Ира.

Каждая, кроме того, ведет работу для души: Алла – стихи и сувениры, Оля – фоторепортаж, Ира – сбор фольклора. И все вместе ведем дневник.

Стихи были написаны по случаю полета в космос товарища Титова.

Храбрый, вторично, товарищ Титов
В космос умчался, на все готов.
Сделал зарядку и скушал плов.
Мы все в восторге, нет у нас слов!!!

Ехали на Украину, естественно, на поезде. На первой остановке в Вильнюсе вышли и на улице Шопена (!) купили мороженого. По первому впечатлению город показался похожим на Париж, хотя в нем еще не были. Но через пять минут передумали, потому что тетка, у которой мы спросили, как пройти в старый город, не останавливаясь, довольно неприветливо показала направление, которое оказалось противоположным правильному. Мы зря прошли квартал. Совсем забыли, что в Прибалтике по-русски не отвечают, вообще русских не любят. Ну и черт с ними! Не очень-то и хотелось!

В конечный пункт – Львов – приехали в два часа дня. Здесь мы должны завтра пересесть на автобус до Мукачево. А сегодня день рождения Ирины, его будем скромно отмечать здесь. Не так просто оказалось на турбазе получить комнату, почти что поругались с местным начальством. В результате они выдали нам ключи от отдельной комнаты с тремя кроватками и пепельницей (!), что для курильщиц Аллы и Иры было весьма удобно.

Красивый город Львов, настоящая Европа, чего стоят соборы и костелы в барочном и готическом стилях. И жилые дома хороши, чем-то напоминают Ленинград. Особенное впечатление произвел Стрийский парк. Мы бродили по довольно безлюдному гористому лесопарку, окруженному высокой чугунной оградой, любовались деревьями на верхней и нижней террасах, рестораном «Лебедь», фонтанами, обошли первый во Львове широкоформатный кинотеатр, остановились у памятника, но не запомнили, кому он. Вблизи центральной площади «Рынок» шла торговля овощами. Мы подошли к одной из продавщиц и робко попросили показать хорошие помидоры. В поезде кто-то из пассажиров нас предупредил, что «западенцы» плохо относятся к русским, так же как и прибалты. Однако эта тетка не только улыбнулась, но выбрала красивые экземпляры, а когда узнала, что мы из Ленинграда: «Вы что, и в блокаду были в городе?» – еще и объяснила, как подняться к Высокому Замку и увидеть панораму города. К Замку мы поднялись уже утром перед автобусом, а вечером искали кафе, чтобы выпить за здоровье Ирины. Но Львов обманул ожидания, одни кафе были закрыты, другие слишком роскошные. Купили в магазине сидр, какой-то дикий портвейн и выпили в спокойной обстановке турбазы, закусив килограммом помидор без соли.

Итог дня: все трое переполнены жаждой любви. Вперед, в Мукачево!

По приезде в Мукачево, симпатичный, зеленый, недавно еще венгерский город, мы тоже пытались устроиться на ночь на турбазе, но там не было мест, гостям предложили пойти в «Будинок колгоспника». Он находился в центре громадного пустого поля, где по воскресеньям торгуют скотом. Встретила нас Земфира-ключница, которая последний раз мылась года три назад. Администратор будинка – старый цыган с ярким прошлым – повел нас в «номера», то бишь в номер – он был один. Три кровати со свидетельством бурно проведенных на них ночей (не менее ста на каждой без смены белья), умывальник – таз, он же ночной сосуд. Когда мы робко попросили чистое белье, Земфира с презрением изрекла: «за 50 копеек, да еще белье им менять?!» Непонятые, мы покинули будинок…

В походе по Карпатам (дороги, привалы, костры, леса, поля, горы, яркое солнце и ливневые дожди) мы под влиянием голосистых украинских девушек приобщились к пению песен – народных и туристских, веселых и грустных, сольных и хором…

– Чувствуем, как при походном питании тают наши килограммы (на обед, завтрак и ужин – воздух, вода и немного каши с грибами). Водопад Шипад – красотища!

Девиз дня: солнце, воздух и вода – наша лучшая еда!

– Озеро Синевир – жемчужина края! У нас семь мозолей, один спальный мешок, два одеяла, одна вода в колене и ни одного поклонника (стыд!). Это с нашими-то способностями.

Девиз дня: нет сил, нет здоровья!

– День нашего дежурства. Весь день льет дождь. Все валяются в палатках и поют песни, а мы мокнем под дождем и решаем, не унижает ли девичье достоинство мытье грязных ведер. В результате моют мальчики.

Девиз дня: мы имеем бледный вид, и у нас промокла попа, потому что моросит дождик!

– День невезучий: у Ольги сперли тапочки (единственную походную обувь), у Алки свистнули ножик, испортили два плаща… Если так будет продолжаться, в Ясиня придем нагие и изящные.

С горя тут же выдали куплеты к «Мамбе-рок»:

Эй, прохожий, дай ответ: тапки были, тапок нет,
Нету ложек, котелков, скоро будем без штанов.
Эй, инструктор, дорогой, плохо кормишь нас порой.
Масла нет и мяса нет, обнажается скелет.

– Живем, как в опере, скоро у всех будет тихое помешательство: ни одного слова мы уже не можем слышать без того, чтобы не пропеть что-нибудь соответственное.

Девиз дня: нам песня жить и ходить помогает!

Весь день творили песни, частушки, танцы (ревю) и пр. и пр., дали сольный концерт туземному населению в местном кабаке, что было обозвано дебошем.

Еще через день в местном закарпатском ресторане знакомились с народными песнями и танцами. Очередные пропажи: крах Олькиных солнечных очков и Ирининых верблюжьих носков.

В последний день похода происходило трогательное прощание с группой. Нас причесали, одели, выдали еду на дорогу и организовали прощальный концерт. После концерта колонна, возглавляемая инструктором Ваней и нами, с песнями прошествовала по поселку мимо разинувших рты местных. Щелкали затворы камер, звучали теплые слова, пелись прощальные песни, после чего все ворвались в вагон и продолжили петь там. И наконец поцелуи, объятия, обмен адресами, слезы.

Ребята и девчата вышли, а мы, стоя на подножке уходящего поезда, пели:

«До свидания, друзья, доброй ночи, доброй вам ночи, вспоминайте нас!»

На этой же музыкальной (в буквальном смысле) ноте в Ясинях познакомились с тремя кочевниками – монголами современного вида, которые на своем «Мерседесе» как раз оттуда ехали через Винницу в сторону Черного моря. Ехали мы с ними пару дней, ночевали в степи – мы в машине, а юноши – в скирде неподалеку. Ох, какое блаженство проснуться рано утром в степи! Платили мы за доставку до железнодорожной станции, конечно, песнями, чем приводили попутчиков в первобытный восторг. Пели на три голоса – от почти сопрано у Ирины до почти контральто у Аллы, а я – меццо-сопрано – где-то между ними.

– Девчонки, где вы так спелись?

– В походе, друзья! Ходите в походы по стране, а не катайтесь в машине!

Это уже было с нашей стороны нахальством, без машины мы бы вовек не доехали. Но ребята только смеялись в ответ. И довезли нас до станции Рахны.

Там начался черно-желтый кошмар. В Рахнах пронюхали, что по городу бродят три иногородние девицы в коротких штанах и сильно обнаженные. Все население от мала до велика встало на защиту попранной морали родного города. Дети бежали за нами по пятам и орали всякие непристойности, женщины тыкали пальцами, либо просто стояли, открывши рот, мужчины неистово читали нотации. Даже в кино многие сидели к экрану задом, а к нам передом.

Увы, ко всеобщему торжеству местных девиц мы дрожали от холода в своих декольте и шортиках, а на улице лил привычный в этих краях проливной дождь.

Поезд на Одессу уходил в три часа ночи, мужики на станции горланили песни, пьяная бабка цитировала Горького, кругом вонь и стон, мат и дичь дичайшая. Боже! Куда мы попали?!

Итог дня: Ты и убогая, ты и обильная,

Ты и жестокая, ты и всесильная, Матушка Русь!

В Одессе мы не задержались. Не потому, что город не понравился. Познавая его через посредство кафе, ресторанов, «идален и морозив», оголодавшие туристки твердо решили: город – что надо, в любом месте можно хорошо поесть. Но путешествий с нас хватит! Надо отдыхать, тем более, что вид у всех довольно замызганный.

Итак, в Бугаз, неизвестное, но, по слухам, приличное место!

Девиз дня: Одесса – город неплохой,

Но надо дать ногам покой.

Все оказалось даже лучше, чем в мечтах. Коттедж на берегу моря с верандой, рядом базар, ресторан и прочие нужные для жизни заведения. А когда мы вышли к морю, освещенному луной, то замерли в первобытном восторге. Началась типично курортная жизнь: пляж до обеда, отдых, безделье. Едим предельно дешевые фрукты, мелко флиртуем на пляже, почти не купаемся (температура воды 14–15 градусов), но вовсю загораем.

Девиз дней: с удовольствием лежу

Я на солнечном пляжу.

Во время лежания на теплом нежном песочке члены экспедиции предавались воспоминаниям и мечтали о светлом будущем.

Алла вспоминала одессита Толю Яковлевича, который появился недавно в обществе двух друзей, и как они тогда выразились, «с него мы имели не один веселый момент». А мы с него чуть не умерли от смеха. «Приди на мою волосатую грудь, Соня!» – вскрикивал он, обращаясь к Ольге, на что та только весело хохотала, но с места не двигалась. Но когда он услышал наше песенное трио и выделил в нем именно ее, Алкин низкий голос, сразу посерьезнел, сменил пластинку.

– Слушай, девочка, ты должна петь в моем джазе!

– Конечно, она будет петь!

Мы обрадовались, начали подбирать эстрадное платье в тон рыжим волосам и позу, Алка смеялась и отказывалась от нарядов. Одновременно она набивала себе цену…

Услышав наши шуточки, Толя Яковлевич оскорбился, в результате будущая звезда получила отставку. А мы уж собрались съездить в Европу за ее счет! Теперь она переживала…

Ирина вспоминала виноградник в Шабо и трех пограничников, которые на джипе подкатили за виноградом для своего подразделения. Ей с подругами удалось с ними вместе проникнуть на закрытую плантацию, полакомиться черными и розовыми крупными виноградинами и набрать мешок гроздьев разных сортов. Эти же ребята подвезли их с шиком до дома. Сбылась мечта – рвать своими руками фрукты и есть до отвала!

По возвращении получили приглашение пить вино в обществе еще одних поклонников из Кишинева.

Ольга мечтала о надвигающемся дне рождения. Он уже скоро. В самый день, то есть 7 сентября, она обещала мужу быть дома и встречать с домочадцами и друзьями. Но за день до отъезда следует устроить прощальный банкет с девчонками и новыми поклонниками, а они появлялись и исчезали. Кого выбрать, чтобы было весело и незабываемо, где устроить и как?!

Обсуждали бурно и долго, почти до самого последнего дня. Дело в том, что Ольга уезжала одна, а Алла с Ирой оставались еще на три дня.

Раскидав небрежно всех оставшихся поклонников, отдали предпочтение трем молодым ленинградским инженерам – «отличные парни, спортсмены с фигурами Аполлонов». Члены экспедиции были рады безмерно, что перед ними приличные мужчины, с которыми можно развлекаться с утра и до вечера, а они не надоедают.

– А вы помните парней из Кишинева и приглашение в их домик? Вид стола заставил нас тихо затрепетать: там стояли рюмки (!) с золотым обрезом (!!), за время отпуска мы забыли, что можно пить из таких сосудов.

– Еще там были салфеточки, румынский ром и прочее. Сервис – блеск! Но парни были довольно нудные.

– Согласна, ленинградцы лучше.

Решили встретить гостей лозунгами и плакатами:

Друзьям-спортсменам посвятим
Души прекрасные порывы!

Прощаем блеск ваших носов,
(Хоть их простить нельзя).
Шикарный стол уже готов,
Добро пожаловать, друзья.
Эй, старики, не надо бояться
Утром и вечером в море купаться.

Стол на нашей веранде украшали бутылки вина, тарелки с дарами южной природы всех цветов радуги и отдельное блюдо с большим арбузом. Пили за Ольгу, Ирину, Аллу и друзей-ленинградцев, потом за будущую встречу в любимом Екатерининском саду. Наперебой рассказывали веселые истории: они из своей, а мы из недавней походной жизни.

Попрощавшись с ребятами, последний раз выкупались нагишом в темном Черном море.

Это был последний вечер втроем. Возникнув так дружно месяц назад, распался наш славный триумвират!

1968 год
В Арктике

Экспедиция была задумана внезапно. В жаркий солнечный день, первый и последний в это ленинградское лето, на глаза случайно попалась газета «Неделя», в которой было рекламное объявление Ленинградского бюро путешествий. Объявление прочли в понедельник, во вторник решили ехать, в среду набрали денег, в четверг купили путевки, в пятницу начали интенсивную подготовку. Она состояла из:

– оповещения трех миллионов ленинградцев и нескольких тысяч иногородних;

– прочтения литературы по Арктике, имеющейся в библиотеке Дома ученых;

– опроса тех, кто бывал в Арктике;

– выбора идейного вождя (в качестве него был утвержден ледовый комиссар Шмидт);

– закупок кино- и фотопленки, блокнотов и ручек, 3 × 5 = 15 бутылок водки и провианта на случай голода и морской болезни;

– получения от знакомых полярной одежды (курток и сапог);

– составления и размножения анкеты «Социология туризма»;

– написания сценария и начала съемок фильма «Мы в Арктике».

Цель экспедиции: познание Арктики и себя в ней.

Задачи:

1. Пополнить собственные скудные представления о климате, флоре, фауне, географии, культуре, социуме, об этнографии, экономике, истории.

2. Провести с помощью кафедры социологии ЛГУ исследование среди себе подобных: кто и зачем путешествует на Север.

3. Добыть любыми средствами, включая пол-литры: шкуры медведя, нерпы, песца; рога оленя, клыки моржа и мамонта; рыбу копченую, вяленую, соленую и в банках; изделия художественных промыслов – унты, шапки, сумки, тапки и прочие сувениры.

4. Отвлечься, развлечься, увлечься.

Кое-что мы знали:

Климат: лютый холод круглый год, полгода свет, другие полгода – тьма с редкими проблесками северного сияния.

Флора: среди снегов и вечной мерзлоты растут лишайники, а весной – цветы.

Фауна: овцебык, нерпа, тюлень, олень, медведь, песец, тучи птиц.

География: тундра кончается океаном, в нем есть моря и острова.

Культура: после Ломоносова – никакой.

Этнография: ненцы (бывшие самоеды), остальные полярники, женщин нет.

Характер: суровый и мужественный.

История: от Ломоносова до нас многие пытались внести вклад в освоение Севера (Челюскин, Лаптев, Баренцев, Беринг, Карский и другие).

Двадцатидвухдневный теплоходный маршрут предполагал выход из порта Архангельск, проход по морям Белому, Баренцеву и Карскому с трехдневной остановкой на Соловецком архипелаге, заходом в столицу Ненецкого национального округа Нарьян-Мар, на остров Диксон. После поворота в Енисейский залив и движения вверх по Енисею были запланированы остановки в городах Норильск, Дудинка и Игарка и на обратном пути через пролив Карские ворота – высадка на острове Колгуев и окончание маршрута в порту Мурманска. Вот в такой редкий для туризма (единственный) арктический маршрут мы и устремились.

В ленинградском аэропорту регистрировали билеты сто мужественных бородачей. До теплохода «Татария», на котором проходит рейс, дошли: один бородач шестидесяти лет, похожий на Хемингуэя, и девяносто девять теток в возрасте от тридцати двух до семидесяти лет. Остальные, как оказалось, просто летели не туда.

С багажом в сто килограммов экспедиция «СП-68» приземлилась в аэропорту города Архангельска. Состав экспедиции: ЧЭО (член экспедиции Ольга), ЧЭГ (Галина), ЧЭТ (Татьяна) – инженеры Всесоюзного научно-исследовательского института гидротехники им. Б. Е. Веденеева, а ЧЭО и ЧЭТ к тому же выпускницы факультета социологии Ленинградского университета марксизма-ленинизма.

Красавец-теплоход «Татария» белого цвета и водоизмещением 2890 тонн имел на борту двести сорок туристов и сто человек обслуги. Подробно состав туристов должен был проясниться в результате наших исследований, программа которых была согласована с кафедрой социологии. Но первые впечатления можно сформулировать сразу: большинство, как всегда, представляют тетки средних лет и бабуси, одни или с мужчинами (первые преобладают).

Впечатлений от первых дней пути была масса, конечно, в основном положительных.

Моря практически не штормили, Соловецкий архипелаг одарил солнечной погодой и интересными экскурсиями по островам, каналам и лагерям СЛОНа (Соловецкий лагерь особого назначения). Много нового мы услышали о жизни монахов и заключенных, а камеры увидели своими глазами. В Нарьян-Маре местное население устроило туристам прекрасную встречу с концертом, богатым угощением и меховыми сувенирами. Суровый Диксон произвел сильное впечатление, не менее сильное впечатление произвел памятник Бегичеву. Скульптор изобразил полярного моряка идущим тяжелой походкой навстречу непогоде. Так он шел в свою последнюю экспедицию в 1927 году, где заболел цингой и погиб. Мы прочувствовали тяжелую жизнь полярников, оторванных от Большой земли. Такой она была раньше, почти такой осталась и сегодня.

Дальше идут дневниковые записи.

06.09.68. Енисейский залив. Координаты неизвестны.

Почти сутки мы плывем по Енисейскому заливу. Единственное, что отличает его от моря, – безмятежное спокойствие. Берегов практически не видно, ширина Енисейской губы – пятьдесят километров! Качки нет, ветра нет, почти тепло, температура воздуха около нуля, можно, не боясь простуды, дышать морским воздухом.

Мы не теряем время. Обегав все судно в поисках сначала ватмана, потом карандашей, потом резинки, дружно садимся за «Бюллетень ЦСУ» на теплоходе «Татария». Через два часа это чудо статистики и живописи уже висит на видном месте в вестибюле. Толпы туристов ищут на карте свои города и списывают цифры, чтобы потом удивить весь свет. А там действительно очень красочно показаны все города и веси, откуда народ пожаловал в Арктику, и дается информация:

«Типичный турист т/х – инженер москвичка 42 лет.

В день туристы расходуют 60 т воды, съедают… рыбы, мяса, хлеба»… и все наши данные о туристическом коллективе.

Через пять минут после вывешивания газеты в нашу каюту № 35 начинается паломничество любознательных и рассерженных. Газета нашла отклик, а мы нашли объекты для подробного опроса – кто и зачем пожаловал сюда.

Туристы разбрелись кто куда. На палубе под чарующие звуки аккордеона начался пляс. Танго «Утомленное солнце тихо с морем прощалось…» прервал тихий голос капитана:

– Товарищи туристы, кто желает посмотреть северное сияние, поднимитесь на верхнюю палубу.

В ту же секунду, сбивая друг друга с ног, теряя в спешке туфли, пассажиры рванули к лесенкам. Из кают выбегали в исподнем старички и старушки. Кинозал опустел. А команда смеялась. Это была милая шутка! Правда, сильные телепатические сигналы, посылаемые двумястами сорока пассажирами, в ту ночь все-таки вызвали легкое сияние в небесах. По темному небу перемещались небольшие светящиеся полосы. Они высвечивались то в одной части неба, то в другой. Луна была ни при чем, она пряталась за тучей. Так что мы видели не классическое (оно бывает в полярную ночь), но все же северное сияние. Сияние в небесах в сочетании с теплой ночью, тихим Енисеем и энтузиазмом масс привело всех в состояние экстаза. На палубе раздавались неаполитанские песни и громкие поцелуи. Экспедиции целовать было некого, и она гордо удалилась спать. Но сон не шел.

Первая попытка уснуть закончилась неудачей.

– ЧЭТ, ты спишь?

– Нет.

– ЧЭГ, ты спишь?

– Не могу.

Зажгли свет, поговорили, почитали, потушили свет.

– ЧЭТ, ты спишь?

– Нет.

– ЧЭГ, ты спишь?

– Конечно нет.

Почитали, обсудили внешнеполитические и корабельные проблемы, погасили лампы. Луна светила в иллюминатор, за стеной каюты скреблись волны. Думалось обо всем: о доме, о приобретенных шкурах, о туманном Колгуеве, куда нас могут не причалить, о завтраке, что будет через три часа.

ЧЭО размышляла о старости, ей в эти минуты переваливало за тридцать три года. В ее возрасте Илья Муромец слезал с печи для совершения подвигов, а Иисус уже их совершил и шел за то на Голгофу. А она плывет себе по Арктике… и никаких подвигов.

Хитрые ЧЭТ и ЧЭГ радовались, как ловко они отстукали деньрожденнице поздравительную телеграмму от имени «СП-68». Наконец ЧЭО, которой хотелось встретить день рождения необычно, предложила:

– Девочки, пошли гулять!

– С ума сошла! – ЧЭГ.

– А что? Я готова! – ЧЭТ.

Набив при прыжке с верхней койки здоровенькую шишку, ЧЭТ тем не менее легко спрыгнула вниз. Девчата быстро нацепили брюки и куртки и вышли на открытую палубу. Теплоход, за исключением двух вахтенных матросов и лоцмана, спал. Надраенные палубы мокро сверкали, скамейки отдыхали от туристов, ветер легко поигрывал красно-белым флагом (знак того, что корабль ведет лоцман). ЧЭО-ЧЭТ в восторге взирали на лунную дорожку и благолепие в природе. Душа требовала творчества. Но таланта хватило только на переделку чужих стишков.

Чуть охрипший гудок теплохода уплывает в кромешную тьму,
Две девчонки страдают, страдают бессонницей, замерзая,
                                                             встречают зарю.
А река плывет, течет куда-то.
Не спят несчастные девчата,
Стоя во всей своей красе
На Енисе, на Енисе…

Очень довольные опусом, ЧЭО-ЧЭТ вернулись в каюту. Наступало утро 7 сентября 1968 года.

Но спать пришлось недолго. В 4:30 был завтрак, а все потому, что в 7 часов одетые по форме № 1 туристы уже стояли в ожидании спецпоезда Дудинка – Норильск (длина ветки 89 км).

В 8 часов поезд из трех вагонов пришел по одноколейке.

В 9:10 отъехали.

В 10:30 проехали 21 км (ст. Тундра).

Побродив 20 минут около путей по холодной болотистой тундре, влезли обратно.

В 11 часов тронулись дальше.

К 12 проехали еще 20 км.

В 12:30 пересели в другой состав.

Наконец в 14:00 приехали в Норильск. 69–70 градусов с. ш.

Норильск.

Город начинается не с парков,
А с тяжелых земляных работ
И с людей особенной закалки,
Ржавчина которых не берет.

Норильск – удивительный город на семидесятой параллели. Его закладывали осужденные, строили реабилитированные, а сейчас в нем живут свободные молодые люди. Норильск – заполярный Ленинград, так же строг и строен. Расположен в центре впадины и окружен вечно снежными вершинами сопок необыкновенной красоты. Город компактен, пятиэтажные здания украшены колоннами, лепкой и прочим декором. Они создавались в пятидесятые годы. Строгие коробки на окраинах – принадлежность шестидесятых годов. Из ста сорока тысяч жителей пятьдесят тысяч детей, остальные – их родители. Средний возраст горожан – тридцать лет. Все взрослое население трудится на Медно-никелевом комбинате. Первый директор комбината Завенягин был заместителем наркома внутренних дел. Норильчане гордятся своим городом и комбинатом. Трубы его дымят днем и ночью. Воздух, пропитанный вонючим дымом, висит над городом. Даже олени не выдержали и ушли от греха подальше, за сотни километров от жилья. Грязным воздухом норильчане не гордятся, в выходные дни они предпочитают уезжать в тундровые леса, где на берегу полноводной реки строят маленькие домики или раскидывают палатки. А счастливчики получают путевки в местный профилакторий.

При виде профилактория мы охнули. На двух этажах удивительного здания выращен сад, не простой, а тропический, с птицами на пальмовых листьях и белками, прыгающими по веткам и стволам. Под пальмами накрываются столы, в комнатах удобная мебель, озонированный воздух, ванные и душевые помещения, спортзал…

У норильчан все самое: самая богатая химическими элементами руда (пятьдесят шесть элементов таблицы Менделеева), самый красивый и благоустроенный заполярный город, самая северная в мире железная дорога, самая высокая рождаемость, самые сильные ветры (двадцать пять метров в секунду), самая низкая температура, при которой на работу добираются почти ползком, самые заснеженные сопки вокруг города… и другое «самое». Последняя пурга здесь бывает в середине июня, первый снег – в середине августа.

По улицам города шли хорошо одетые симпатичные люди. Они выходили из гастронома с полными сетками крупных помидоров и виноградом «дамские пальчики». «Пальчики» были из Средней Азии, помидоры – с Поволжья, астры, что продавались на улице, – из Грузии, одежда в универмаге – из Риги, картофель привозили из Вологодской области.

Насыщенный информацией и впечатлениями день мы заканчивали в модерновом кафе, где пышно отпраздновали (бутыль вина, триста граммов мороженого и три чашечки кофе с молоком) славную дату славного начальника экспедиции «СП-68».

1976 год
Узбекистан. Чарвак

Милый друг Олечка!

Сегодня исполняется 23 дня, как я уехала из Ленинграда, и можешь себе представить: за все эти 23 дня я получила только одно письмо от дочки Ирки. А уж от тебя я и вовсе не ожидала, что ты так скоро похоронишь в памяти мой светлый образ и не выдавишь из себя ни строчки. Это при твоей любви к эпистолярному искусству.

Зато я, в отличие от тебя (и от себя тоже), почувствовала вдруг неодолимое влечение к перу и бумаге и по приезде в Братск почти залпом выпустила семь писем в разные адреса. Письмо к тебе, восьмое по счету, было задумано в стихах, но сразу все написать не успела, а потом почему-то ничего не получилось и письмо осталось неоконченным, как симфония Шуберта.

А начиналось оно так:

Мысли вьются, строчки льются
У меня из-под пера.
И стоит стакан на блюдце,
Не допитый со вчера…

Дальше следовали вопросы чисто риторического характера:

Или я себя не холю? Или хлеба ем не вволю?
Отчего же до утра глаз сомкнуть я не могла?

Вопросы должны были подготовить тебя к тем глубоким переменам, которые произошли во мне за последнее время. На эти якобы интересующие вопросы я давала исчерпывающий ответ:

Дело в том, дружок мой, Оля, что я погуляла вволю,
И младая кровь во мне забурлила, как в котле.
Полюбилось мне, как прежде, жить легко и безмятежно,
Без забот и без хлопот – делать, что на ум взбредет.

Но чтобы ты, не приведи Господи, не подумала, что меня нисколько не волнуют производственные вопросы, я сочла нужным пояснить:

(Я тебе, моя подруга, говорю лишь о досуге,
О работе речь пойдет не сейчас, а в свой черед.)

О том, что я не замкнулась на себе, и о разноплановости интересов свидетельствовали строчки:

А вчера в гостях мы были, мясо ели, кофе пили,
Говорили про работу (не было другой заботы!),
Про Залыгина Сергея, про плотину, что на Зее,
Про Пахоменко певицу и про то, кому что снится…
В общем, светский был визит – до сих пор башка трещит!

Дальше было задумано небольшое лирическое отступление, которое, с одной стороны, давало тебе возможность осмыслить и усвоить полученные сведения, а с другой – свидетельствовало о моих романтических наклонностях:

А еще скажу тебе я – от природы я балдею:
От того, что на рассвете воздух здесь прозрачно-светел;
От того, как среди сосен раскидала краски осень;
От того, что каждый вечер дует с моря тихий ветер
И под парусом вразлет яхта стройная плывет…

Эта строфа заставила меня глубоко задуматься о бренности и суетности всего земного – это раз; и вспомнить, что у тебя как раз в этот период, когда будет лететь мое письмо, наступит день рождения!

Милый друг, Олечка! Конечно, я тебя поздравляю с рождением! Ты, легкая и творческая личность, скрашивала и скрашиваешь мою жизнь в институте и в командировках! Как интересно, хотя и не без твоего постоянного нажима на мою свободолюбивую натуру, мы провели эту весну в Чарваке! Сколько сотворили нужного узбекским людям! Мы старались дать им свет и цивилизацию, – кажется, оно получалось.

Свети всегда, свети везде – до дней последних донца!
Свети – и никаких гвоздей! Вот лозунг мой (и Маяковского!).

Поздравление тебе от Славки. Он работает здесь как одержимый. И мне приходится соответствовать. Вчера, например, измеряли температуру на правом берегу. А собственная температура при этом упала явно ниже нуля. Достаточно сказать, что в тот день шел снег. И был сильный ветер. И руки потом еще долго не сгибались и ничего не могли удержать. Но я не жалуюсь, потому что в остальном все хорошо. Прекрасная квартира, две плитки, горячая вода при холодных батареях, четыре кастрюли и в большом количестве капуста, из которой я готовлю закуску, первое, второе и десерт. Из прочих продуктов есть сметана, сахар, масло, сыр, молоко, чай и кофе. Мясных продуктов не было за все время ни разу. Зато есть разная замерзлая рыба, ее мы едим в разных видах, как и капусту.

А вот с Чарваком дело обстоит хуже. Знаешь, где жили наши коллеги после нас? В Гызылкенте, в доме колхозника на площади, где автостанция. А на ГЭС ежедневно ездили на директорском автобусе. По тому, с какой брезгливой миной сопровождалась эта информация, я поняла, что в доме колхозника комфортом не пахнет, а если пахнет, то чем-то противоположным. Для нас, если мы собираемся работать с изотопами, такой вариант и вовсе не подходит. Что ты на это скажешь? Как мы там будем писать отчет, а?

Завидую твоему светскому образу жизни: кино, филармония, слайды… Правда, будь я в Ленинграде, я бы все равно никуда не ходила, но ты бы мне передавала свои впечатления в лицах и красках, мне бы этого было вполне достаточно.

А что нового в твоей личной жизни и в институте? Как твои музыкальные успехи?

Как отметила Д. Р.? Напиши, Олечка, если успеешь до нашего возвращения. Или передай Ольге Николаевне (она скоро к нам приедет) вместе с графиками и таблицами по Братской ГЭС. Да, попроси ее привезти полкило вареной колбасы за 2,20 руб. (умираю, хочу колбасы!).

P. S. Напиши, что у вас стояло на праздничном столе!

Будь здорова, целую тебя, привет от Славки.

Это письмо пришло как раз в день моего рождения. Галка, Галина Федоровна, случайно попала в цель, притом что письмо могло идти от восьми дней до месяца, уж я, бывалая командировочная сибирских ГЭС, знала это не по наслышке. А тут такая снайперская точность. Праздник мой проходил в традиционном стиле – утром в Летнем саду я провела час, – ходила по дорожкам и вспоминала разные моменты из жизни, после чего пошла домой и начала готовиться к приему родных и друзей в количестве 18 человек… В это же время звонил телефон и отрывал от готовки… Словом, все, как обычно. Но Галино письмо вызвало шквал недавних воспоминаний. Именно недавних – апреля этого года – нашей первой с ней командировки на новый объект – Чарвакскую ГЭС.

Летали мы вдвоем, но мысленно там часто обращались к своим ближайшим коллегам – Ольге Николаевне и Славе. Ольга Николаевна – наш руководитель, доктор технических наук (кстати, единственный д.т.н. во ВНИИГе, и не только), умнейшая женщина (и не только), моя муза (и не только).

Мы славим Вас в Ваш день рожденья,
Совсем не строгий стройный вид,
И речи плавное теченье,
И знаний прочный монолит.
Награды ваши, вклад научный
В создание больших плотин,
На лабсоветах голос звучный,
Который разгоняет сплин,
Внимать которому мы рады.
Еще не ясны ваши взгляды,
Но всем понятно, что светла,
Как солнце, ваша голова.
Вы на заре и в тьму ночную
Творить способны чудеса:
Одна заря сменить другую
Спешит, дав ночи два часа.
Мы любим вас, когда, по йоге,
Вы кланяетесь до земли
Или бежите по дороге,
По лужам или по пыли.
Мы любим Вас и в блеске балов,
И на фуршете небольшом,
Когда из-под полы бокалы
Мы поднимаем под столом.
Мы любим в Вас младую живость,
И звонкий смех, и блеск очей,
Оригинальность всех затей,
Изделий вязаных красивость…

А Слава – коллега по фильтрационным проблемам и муж Галины Федоровны. С ним я знакома еще по вузу, а последние годы ездила в командировки на Братскую ГЭС. Терский был всегда полон научных идей, ими он собирался потрясать человечество и за них получить не меньше как Нобелевскую премию.

Терский наш совсем не злобен,
Он сегодня очень рад.
Песне смех его подобен,
Факелом глаза горят,

Вот, по комнате шагая,
Он ученый принял вид,
Голову чуть наклоняя,
Нам с Галиной говорит:
«Дамы, я привез с Нурека
Потрясающий приказ!
Мненье самого генсека,
Будет премия у нас!

И в Коран запишут вскоре
Метод – термо, метод наш,
Что позволил в честном споре
Урезонить грозный Вахш.
Мы в фильтрации напорной,
Где Дарси с Шези творил,
Будем скорости упорно
Уточнять по мере сил.
Чтоб стоять могли плотины,
Не боясь ни катастроф,
Ни аварии единой.
Я на подвиги готов».

Иногда он срывался с научной стези и позволял себе выпить лишнего, но за этим Галка неукоснительно следила. В той апрельской командировке его с нами не было, как не было и Ольги Николаевны, но они были на связи, когда нам нужна была помощь в понимании сложных процессов вокруг этой плотины.

Чарвакская плотина из камней и земли на реке Чирчик была возведена в предгорьях Западного Тянь-Шаня на высоте 900 м неподалеку от города Ташкента. Издали она смотрелась громадной отсыпанной между склонами каньона «кучей» высотой в 169 м (почти 67-этажный дом).

Склоны и основание плотины сложены из известняков, в которых существует множество карстовых ходов и пещер диаметром до 10 м. Прежде чем возводить плотину, необходимо было основание укрепить. В нижней части «кучи» в бетонной пробке была устроена галерея (потерна), из нее велись работы по цементированию основания и бурились дренажные и пьезометрические скважины. С ними мы непосредственно имели дело.

Денно и нощно подходы к плотине охранял герой узбекского эпоса мужественный Фархад. Гигантского размера юноша, фигурой напоминающий Геракла или Самсона, изо всех сил швырял в реку громадный камень, который перекрыл русло и остановил погоню злых сил за ним и его любимой девушкой Ширин.

Когда мы начали работу на Чарвакской ГЭС, плотина была полностью построена, но принятию проектного напора мешала значительная фильтрация, которую невооруженным глазом можно было увидеть в дренажных штольнях в скале. То есть из водохранилища через плотину или основание вытекали небольшие речки. Где и как они образовывались? С какой скоростью текли? Вот на эти вопросы мы и должны были ответить. Причем ответить убедительно и корректно. На нас смотрела, как говорится, «вся Европа», а вернее, Средняя Азия.

В течение трех лет (1976–1979 гг.) наша лаборатория изучала в подземке температурный режим потоков и скорости фильтрации с помощью солевых растворов и органических красителей.

В первую командировку в маленький поселок гидростроителей ГЭС – Чарвак – мы прибыли весной 1976 года. Я по привычке вела дневник, куда вечером записывала основные события и впечатления. Галина – человек творческий, сидя со спицами на кровати, помогала описывать впечатления в рифмованном виде. Получалось у нас довольно складно, а главное – живо и с минимумом споров. Мы сочиняли на одной волне. Некоторые отредактированные позже стихи вошли в сборник «Несерьезные стишки» и книгу «Люди и плотины». А дневники той весны в маленьком блокнотике вместе с ежедневными стишками я нашла через 45 лет среди своих архивных папок. Считаю, что они по праву могут характеризовать тот период моей жизни и работы – творческое время 70-х годов прошлого века.

30.03. Ташкент. Серо. Мрачно. Деревья голые. Люди одеты тепло. Поселок Чарвак. Днем солнце. Гуляем. Еда – восторг. Поселились в двухэтажной гостинице в номере на втором этаже. Из окна вид на горы со снежниками, под окном растут деревья. Почки на них не набухли. Вечером пошли в кино, смотрели «Комиссар полиции обвиняет» – жуть! 1000 убийств.

31.03. В восемь утра едем представляться в группу КИА (контрольно-измерительная аппаратура) и сразу на катере проводить промеры глубины водохранилища. Целый день на воде (температура +3,5), на воздухе +1 7. Солнце. Горы. Чайки. Первая беседа с начальником гидроцеха – блеск! На воде рождаю стих:

Солнце. Южный ветер. Рейка. Теодолит.
Над водохранилищем белая чайка парит.
Кабель катером тянем вдоль уреза туда,
Где в оголовок туннеля слабо плещет вода.
Разве это море? Разве это волна?
Будет ли паводок вскоре?
Снега в горах ни хрена.
Чем же вращать турбины?
Хлопок чем полить?
……………………………
Нет, не зря здесь сидим мы.
Чарвакскому морю быть!

1.04. Оказывается сегодня перекрытие реки в Ходжикенте. А мы и не знали. Разговор с главным инженером Чарвакгэсстроя откладывается на завтра. В одиннадцать утра вместе с работниками управления едем на народный праздник. Об этом лучше всего сказать стихами:

Первого апреля – серьезное событие,
Хочешь – верь, хочешь – нет:
В Ходжикенте – перекрытие.
С утра к Чирчику спешит весь свет.

Машины, автобусы и самосвалы
На смотровую людей привезли.
Строители, гости, старый и малый
Любуются чудом, стоя в пыли.

Нарпит республики представлен славно:
Плов, мантышницы, люля, шашлык…
Еда для узбеков – дело главное,
Без шашлыка узбек не привык.

Зурнач дудит под самой трибуной,
Ему помогает бубен «там-там».
Под звук зурны грохот валунный
Слышится погремушкой нам.

Перекрытие начали ровно в двенадцать:
Машины с начальством из ЦК,
Ракеты в небо пошли взвиваться,
Скальную массу схватила река.

Проран сокращается медленно, робко,
КРАЗ со скалой, с гравием КРАЗ.
Дальше бульдозер с большой сноровкой
Ровняет землю уж битый час.

Ветер с ног валит в десять баллов,
Чирчик не торопится уступать.
«Нет, не просто, – ворчит бывалый
Гидростроитель, – перекрывать!»

Вечером в честь перекрытия был банкет, а мы напротив ресторана в своем номере раздавили бутылку портвейна.

2.04. В местной газете тоже было стихотворение о перекрытии:

Перекрытие! Перекрытие!
Это слово у всех на устах.
Знаменательное событие —
Как память о славных трудах.
Днем и ночью в любую погоду
Шла работа, гудел котлован,
Нижний бьеф вынимал породу,
Клал бетон и сужал проран.
И в любую минуту дня, ночи
Наш лучший старший прораб —
Был на месте среди рабочих
Вездесущий, недремлющий штаб.
Поработали все на славу,
В поединке с рекой победим
И над старым руслом по праву
Знамя красное водрузим!
По партии нашей веленью
Вся жизнь расцветет окрест.
Мы выполним твои решенья,
XXV партийный съезд!

Погода сорвала все планы. Льет дождь. Вместо обходной фильтрации обсуждали план работ и наши нужды. А после обеда состоялось знакомство с Арутюняном А. В. – главным инженером управления. Он обещал помочь с цементационной потерной. Улыбался.

3.04. Перед сном молились о солнце. Мало. Проснулись – снег. Целый день снег. Планы рухнули: «базар – йок. Чинар – йок. Из-за снега выйти не мог».

Сидим в номере, а ведь суббота – день отдыха. После слов р/с «Маяк»: «в Ленинграде снег, переходящий в дождь…», родился стих:

В Ленинграде снег переходит в дождь,
В Чарваке снег не проходит.
Он идет день. Он идет ночь.
Он глухую тоску наводит.
Он срывает аулам большой базар.
Нет машин в субботу на площади.
Мы не можем узбекский купить товар.
Снег апрельский! ПО-ЩА-ДИ!
Очень хочется плюнуть тому в глаза,
Кто сказал: «Тепло там в апреле».
Ах, зачем я поверил в цветущий сад?
Ах, зачем в весну я поверил?
За окном стеной мокрый снег валит.
Горы он закрыл начисто.
На плотине нам мерить предстоит…
Какое тут, к черту, качество?!

4.04. Целый день непогода. Снег валит. «Ресторан – йок, горячая вода – йок, я голодный, холодный – весь занемог». Мы сидим в номере, читаем, вяжем. Не пьем, едим всухомятку «плюшка здобный». Я смотрю на свою коллегу Галку, Галину Федоровну, – красивую, седую в футболке и черных колготках с быстро мелькающими в руках спицами – и сочиняю стих:

Ты мне нравишься в черных колготках,
Ты мне нравишься в черной футболке.
Не похожа ты на кокотку,
А скорее – на комсомолку,
Молодую, с седою гривой,
Что сидела без света и газа,
Без еды бывала счастливой,
На работе горела в экстазе,
В снег и стужу, как мы, зубами
Лязгала, но не сдавалась,
Не рыдала, не рвалась к маме,
А сквозь слезы с трудом улыбалась.
Да, Галина, в этой футболке
Для меня ты всегда КОМСОМОЛКА!

А потом пишу письмо подруге в Ленинград:

Чтоб ты не думала, подруга,
Что я живу в земном раю,
И веселюсь в часы досуга,
И от веселия пою,
Знай, здесь тоска, какой не снилось
Тебе на Шверника узнать,
Нет света, радио прикрылось,
Воды горячей не достать,
Вторые сутки снег стеною
Валит – не видно ни хрена.
Вот так апрельскою порою
Я гибнуть в Азии должна.

Но мы все-таки в этих условиях по очереди читали серьезную книгу о теплопередаче, после чтения попытались сформулировать суть прочитанного. Получились очень умные строки:

Когда мы ехали в Чарвак, то про тепло задача
Решалась вот примерно так, так, а не как иначе.
Вы стержень и пластина (с симметрией, увы),
В тепловое поле попадете вы.
А теплопередачи к этим двум фигурам,
То есть «лямбды», будет чересчур им.
Зная вашу способность загорать, не советуем на солнце спать,
Сиди в тени и кабель тяни.
В реальной обстановке Чарвака граничные условия пока:
Тепловой поток уменьшился до нуля, под снегом лежит здесь земля,
А мы лежим (и стержень, и пластина) и греемся дыханием единым.
Без внутреннего источника тепла обе фигуры замерзли до бела,
Де Q по де Т стремится к нулю, лежу – курю.
Тепло – йок, свет – йок. Неизвестно, на какой срок.
В таком тепловом поле будем мы жить доколе???

5.04. Мороз и солнце – день чудесный. Мороз днем перешел в тепло. Мы на замерах обходной фильтрации «разнагешились» и выставили морды солнцу. С нами ходит наблюдатель Деля, женщина, которой месяц назад в местной больнице загубили мужа. Лечили его глюкозой от инфаркта, а у него был диабет. Мы ее отвлекаем как можем. После дня ходьбы рухнули в десять и отключились.

6.04. Продолжаем обходную, но уже на машине, так как пьезометры торчат по высоким склонам. Машину ведет узбек Рашид, молодой неженатый парень, который, когда нас не везет, то спит, и так с восьми утра до четырех вечера. А еще ночью. Он из кишлака, про который сам собой слагается стих:

Унылый серый кишлак,
Где свет один – чайхана,
Где за дувалом – мрак
(Дувал – по-русски стена).
Где бабаи в чапанах
Неспешно дуют на чай,
Где почитаем аллах,
(Ты, власть, на них не серчай!)
Где и сегодня калым
Любовь и ЗАГС заменил,
Где над мангалом дым
Путников в дом заманил.
Женщина где не в чести,
Кормит гостей в чачване
(Чачван, ты меня прости —
Намордник, как в страшном сне).
Вот ведь каким был кишлак
Тот, где родился Рашид.
Шофер наш, как видно, дурак-
В кабине всю жизнь он проспит.

К вечеру мы опять без сил, наверно, от воздуха. У Г. Ф. голова болит от насморка, у меня – от забот. Нестабильны показания прибора, я в волнении. А погода и сегодня хороша. Утром мы в ватниках, днем можно загорать в трусиках.

7.04. День в работе. Вечером тихий отдых был испорчен депешей из ВНИИГа, полной расстройств. Мы возбудились и в ответ послали телеграмму на 40 слов, где снимали с себя все обвинения.

8.04. Днем на легком катере «Волга» со скоростью 75 км/час в обществе за-за-заикающегося моториста Володи ездили на Чаткал и Пскем мерить температуру воды. Тепло. Хорошо. Пейзаж – Рерих: вода, горы… Ощущение – блеск! Загораем мордами, мечтаем о полном разнагешении. Но работа прежде всего. Завтра рано утром едем в СЭС в Ташкент, где говорят – тепло и зелено.

Весна пришла с опозданьем,
Криком с утра ишака,
Птиц – над окном щебетаньем,
Гор зелененьем слегка.

Почки так толсто набухли,
Вот-вот взорвутся цветком,
Сапоги заменили на туфли,
Редис продают с лучком.

Солнце с утра далекое
Так днем распаляется,
Что к обеденному сроку
В земле можно жарить яйца.

Местные шубы скинули
И ходят в деми-плащах,
А мы оголенные спины
В солнечных жарим лучах.

9.04. Пятница. Накануне долго спорили: ехать – не ехать, быть или не быть нам в Ташкенте. Я победила: документы для СЭС прибыли, мужчин в цемпотерну в пятницу не дают, значит надо ехать. Г. Ф. долго сопротивлялась, ворчала, говорила, что я ее задавила. Но в 7:30, полные планов на два-три дня, деловых и развлекательных, с набитыми сумками мы ехали навстречу теплу и солнцу в зеленый Ташкент (там +20). Дальше лучше в стихах:

Устав от недельной заботы,
Выбрав удачный момент,
Сняв ватник, платок и колготы,
Собрались на week-end в Ташкент.
Наметили планов немало:
Гидропроект, ОблСЭС,
По старым пройтись кварталам,
С камерой или без,
Поехать к Сережиной маме,
Домой сувениров купить,
Ташкентских родных и знакомых
Посылками одарить,
Письмо на Главпочте проверить,
В экскурсии побывать,
Шубу из норки померить
И плов в «Купалах» пожрать.
Наметив программу эту
В трехдневный выполнить срок,
И, нагрузившись пакетами,
Вышли мы за порог.
В 10 – Сережина мама,
В 11 – ОблСЭС,
В полдень по старым кварталам
С камерой бродим и без,
В час – в «Купалах» побывали,
В 2 забежали в «Проект»,
К 3 всем родным и знакомым
Коробки роздали конфет,
Ровно в 4 с Главпочты
Письма послали домой,
В 5 – посмотрели на шубу
И закричали «Бог мой!»
В 6 – в турбюро мы узнали,
Что посмотреть нам и как,
И, не купив сувениров,
В 7 – возвратились в Чарвак.
Оглохнув от шума Ташкента,
Устав от его кутерьмы,
В горах конец week-endа
Продолжить решили мы.

10.04. Суббота. Проснулись под серым небом. Черт побери! А как же загар? Но днем хилое солнце все-таки показалось. На полу комнаты утроили солярий. Ноги торчат с балкона, сами на ковриках мерзнем, но принимаем воздушные ванны. На базаре – мура. День прошел тихо-мирно. Вечером наконец познакомились с нашим живым будильником – ишаком, что будит нас в шесть утра и ревет под окном по вечерам. Умилились до слез, такой он был худенький – черненький лапочка. Дали имя ему Лагман (не путать с узбекским кушаньем!). Про него тут же созрел стишок:

На горной тропке на крутой
В вечерний час под светом лунным,
Подобно статуе немой,
Стоял у скал ишак бездумный.

В его неразвитом мозгу
Всплывали пестрые картины:
Вот он пасется на лугу
В семье ишаче-лошадиной,

С ним рядом и отец, и мать,
Что не дадут его в обиду.
И жалобно тогда поржать
Он был готов лишь так, для вида.

Людей он знал издалека,
И не имел он с ними дела.
Работал ишачок слегка,
Да и считался неумелым.

Потом он вспомнил про нее,
Про серую свою подругу,
С кем радостно делил житье,
Трудился и бродил по кругу.

Она упала прошлый год,
Когда овса гнилого съела.
Ох, как он ржал – несчастный скот,
Как звал, как плакал неумело!

Все это вспомнилось опять
В вечерний час при свете лунном…
Вот почему раскрыл он пасть
И звук с трудом исторгнул трубный.

Потом ревел «И-А» с надрывом-
Наш славный черненький ишак.
А нам, девицам не плаксивым,
Заснуть не удалось никак.

11.04. Воскресенье. Весь день льет дождь. Урюк расцвел. Заведующая гостиницей сообщила, что ишаки кричат, когда сексуально озабочены. Сегодня прочла «Холстомер», «Неточку Незванову», Нагибина…

12.04. Понедельник. Нам надлежит работать в потерне. По закону подлости солнце целый день. Одержана победа – делаются деревянные лестницы на наклонных участках потерны, там шла работа в субботу и воскресенье, то есть записка Арутюняну возымела действие. Но зато нам не дали в помощь мужчин – не можем туда идти сегодня, только завтра.

Сегодня решаем оргвопросы по запуску флюоресцеина, а себя окрашиваем ультрафиолетом на балконе. По всему Чарваку цветет и благоухает урюк! Хочется выразить эмоции, что довольно сложно.

1. Вокруг кипят термальны воды, (подземные воды в Чарваке)
В приборе нашем полный штиль. (термистор)
Страшась непознанной природы,
Готовы сдать его в утиль.
Ведь ноль ползет, как черепаха,
А должен он стоять, как член.
Едва не дали с ним мы маху,
Попав в сопротивлений плен. (показания прибора)
Но, шевельнув слегка мозгами,
Взяв в руки ведра и топор,
Его исправили мы сами,
И чем гордимся до сих пор!

2. Видели вы, как цветет урюк
Бледно-розовым, сиреневым цветом?
Стояло голое дерево, и вдруг
Дерево сказочным стало букетом.

Один букет снежный, другой – роза чайная,
Третий – сирень нежная, бледная и печальная.

А все вместе – это божественный сад,
Где грешным людям делать нечего.
Если ты грешен – ступай лучше в ад,
А рай не выносит запаха человечьего.

Урюк пахнет нежностью, светится счастьем,
Будто девушка спешит к причастью.

Видели вы, как цветет урюк
Бледной, розовой, сиреневой сказкой?
Если есть у вас близкий друг,
Ведите его – пусть будет обласкан!

13.04. Мрачный день. Хотя начался он бодро. Нам дали мужиков, сапоги, каски, фонарь, наблюдателя Таню, и мы отправились вниз через здание ГЭС, штольню – прямо в цементационную потерну. Опустили датчик в первую 50-метровую скважину, стрелка отклонилась и трах, зашкалила. Мы – то, мы – се, не помогает. Обратно вверх, решили, что пробило провод, ерунда. Оказалось – хуже. Погиб термистор – мой верный друг по Карелии, по лаборатории… Другого здесь нет! А нам мерить и мерить еще! Я в панике. Остальное время в сырости мерили температуру воды в скважинах простым градусником. Что будет дальше, пока непонятно.

Умер термистор. Хвалу ему поем.
Умер термистор. О нем мы слезы льем.
Как теперь нам мерить? Как другому верить?
Умер термистор. Оставил нас вдвоем.

Сколько с ним было здесь связано хлопот.
Год он хандрил, потом работал год.
В скважину влезал. Градус показал.
Громко кричали в восторге: «Во, дает!»

Бедный термистор однажды в дождь промок,
Старый термистор не в шутку занемог,
Он чихал и кашлял, и режим домашний
Бедному нашему другу не помог.

Он умер. Безумно жаль его!

14.04. Вечер накануне закончился интересным знакомством с товарищем из Нурека, с Нурекской ГЭС (Таджикистан). С ним провели и часть ночи, заполняя емкости с флюоресцеином в ван ной, будем с их помощью определять скорости фильтрации. В первой же скважине застрял ударник, который полдня вытаскивали. После обеда нам переделывали ударник. Солнечный день перешел в дождливый вечер, который мы провели в обществе нового знакомого в ресторане. Узнали много веселых анекдотов. А завтра он уезжает. Начало знакомства выразили потом в следующем стишке.

Ежевечерне ровно в девять
Садились мы играть в трик-трак,
Чтоб этим способом проверить,
К кому придет успех и как.

И вот однажды в день злосчастный
(Не ладились тогда дела)
Ответ игра дала неясный,
Ничейный результат дала.

Мы толковать были готовы,
Задумались, стук в дверь, и вот:
«Вы разрешите на два слова?» —
Пред нами рыцарь предстает.

Красив, интеллигентен, строен,
Как денди лондонский одет,
В соседнем номере устроен,
Нурекский представлял он свет.

Отметив нас средь прочих сразу,
Зашел он, будто невзначай.
Мы, угадав и такт, и разум,
Его оставили на чай.

С учтивостью, достойной лорда,
Он не заметил весь наш срам.
Был человеком он не гордым
И принял приглашенье дам.

К пустому чаю он добавил
По плитке «Мокко» и коньяк,
Чем много радости доставил
Нам, не избалованным так.

И не было конца застолью,
И тост был поднят не один,
Но перед нами, пусть невольно,
Маячил… флюорецеин.

Разлить его нам предстояло
В цветные детские шары,
Но любопытство нас пугало,
И ждали мы ночной поры.

Когда за окнами стемнело,
В свои права вступила ночь,
Мы в ванной принялись за дело,
Наш гость пытался нам помочь.

Испачкал в красной краске руки,
В зеленой вымазал жилет.
Его взлюбили мы за муки,
А он за это – нас в ответ.

Пока он делом занимался,
(При этом вспоминая мать),
Наш друг без номера остался,
Сосед с ключом улегся спать.

Сочтя себя всему виною
И благодарности полны,
Пожертвовав своим покоем,
С ним ложе разделили мы.

15.04. Плохая погода. Мы запустили флюоресцеин и ходим под дождем, его караулим ниже по течению. Весь вечер прошел в обсуждении результатов опытов и сочинении стиха про нового знакомого.

16.04. С утра льет дождь как из ведра. Холодно. Цитирую себя: «Он идет день, он идет ночь, он глухую тоску наводит». Но нам плевать. Мы целый день в цемпотерне – с восьми утра до 16:00 без обеда, завтрака, перекуса. Только перекуры – в основном от холода. Мы с Г. Ф. корячимся, вокруг три узбека, стоят и смотрят, ждут, чтобы что-то делать. Так они простояли три часа до своего обеда. Удивительно. А утром в гидроцехе паника. После дождя (выпало 10 мм осадков – 0,1 годовой нормы) наконец начался паводок, уровень воды в водохранилище поднялся на 2 м! Во все штольни с потолка и стен хлынула вода, мутная и прозрачная, разной температуры. Надо было выяснить – что это? Откуда? Оказалось – инфильтрация. Мы ходили по штольням и мокли, а потом гнили в цемпотерне.

Потерна! Сравнить ее хочется мне
С сифилитичной девицей,
Снаружи она красива вполне,
А изнутри – гноится.
По шатким и скользким ступеням вперед
Средь хлама, досок и цемента
Идет, спотыкаясь, рабочий народ,
Вдыхая пары экскремента.
Здесь снизу – вода и сверху – вода,
Вода сочится сквозь стены,
По стенам, намокнув, висят провода,
И сумрак царит бессменно.
В таких подземельях гноили когда-то
Врагов царской системы.
А в нашем светлом веке двадцатом
Здесь вахту несем все мы.

17.04. Да простит нас Бог! После вчерашнего мрачно-напряженного дня сегодня день отдыха. Красная суббота.

Горы. Чимган. Солнце.
Воздух. Снег. Трава.
Каракуль на ножках пасется,
Бычки – к голове голова.

Две головы: седая
И темная у камней.
Поджариваются, сгорают,
За пару часов (ей-ей).

Четыре ноги в кедах
Дороги мерят уклон,
Редиской с луком обедают…
Может, все это сон?

Горы. Чимган. Солнце.
Воздух. Снег. Трава.
Каракуль на ножках пасется.
Красные рожи. Жара.

18.04. Воскресенье. Опять дождь.

Мы снова в номере, а за окном дожди.
Кто с Богом в сговоре, тот солнца жди.
Оно – на западе, оно – над неграми,
К ядреной матери ушла энергия.
Мы Богом прокляты, мы черту брошены,
В холодной мокряди гнием – не спрошены.

Получила письмо из дома.

Любит меня подполковник,
Любит меня – лохматую,
Синюю, словно покойницу,
С маленькою зарплатою,
Любит меня, старушечку,
С зубками дырявыми,
С ногами – лягушечьими,
Холодными и корявыми…

19.04. Дождь еще пуще. Уровень воды в водохранилище поднимается на 2 метра в сутки – уже 6 м подъема. В гидроцехе аврал. Самое горячее время. Мы – солдаты наравне со всеми. Измеряем, запускаем, ходим вверх-вниз, вверх-вниз по потерне 100 ступеней между створами, по нескольку раз… Поём: «Еще немного, еще чуть-чуть, последний путь – он трудный самый, а я в Россию, домой хочу, я так давно не видел маму!» Кряхтим из последних сил.

Азия, дождь, мрак,
Горы, узбек, шашлык —
Так смотрелся Чарвак,
Когда предо мной возник.
К скале по потерне вниз,
Туда, где вода по грудь,
(Фонарь на груди повис),
Медленный держим путь.
В узком проходе – тьма,
В мокром проходе – жара,
Ватник промок дотла,
Скинуть его пора,
Только нельзя никак.
Ждет от нас умных слов
Горная ГЭС Чарвак,
Мудрый начальник Швалев.

После обеда дождь наконец закончился, и вся влага стала испаряться. 100 % влажность. Билеты на самолет нам взяли, 27-го отчаливаем. Ура!

После вкусного обеда в ресторане (едим один раз в сутки – некогда и не хочется) гуляли по цветущему поселку. Сады. Запахи. Восторг! Как в России в июне.

А вечером в гостинице нечаянные встречи (конечно, в сортире!)

Сортир гостиничный, ты долго будешь сниться,
Где «М» и «Ж» смешались в простоте.
Как не войдешь, знакомые все лица,
Или зады сверкают в темноте.
Кто ноги моет там, где мы пьем воду,
Кто мочится, не прикрывая дверь,
Мужскую демонстрируя породу,
А кто кряхтит, как из берлоги зверь.

Там происходят радостные встречи,
Знакомства, флирт, все познаем мы там.
В исподнем мужики бегут под вечер,
Нисколько не стесняясь голых дам.
Там происходят светские беседы:
«Как спали Вы? Чем заняты сейчас?
Что подавали вкусного к обеду?
И как Салямов нынче принял вас?»

Оттуда наблюдали мы в субботу,
Как будки с тряпками въезжали на базар.
И к удовольствию узбекского народа
В них обувь – бар, да и клеенка – бар.
Скажите, где, да и в каком романе
Вы можете познать реальный мир
Воочию, не в розовом тумане?
Да здравствует гостиничный сортир!

20.04. Утро. Штольня № 1, вода в ней теплая – +22 градуса, заливается в болотные сапоги. Темно, но не страшно. Одеты мы легко, так как здесь и в воздухе тепло.

В гидроцех пришли в юбчонках и произвели фурор среди женщин, да и мужчин. Ведь все привыкли к нашим штанам. Днем озаботились посылкой домой лука. Тара – йок, следует ее добыть. Пока не добыли. В 18 часов казалось, что на воздухе 50 градусов, а как же тут летом? Ужас!

21.04. Погода продолжает оставаться жаркой. Сегодня камеральный день. До обеда идем в сай (долина).

За далью – даль,
          за саем – сай!
Быстрей-ка, Галь,
          вперед шагай!
Разнагешись,
          мой друг, пора!
Жара и к нам
          сюда пришла.
Пусть все узбеки
          здесь в шерсти
(Аллах их, голых,
          не простит!),
А мы – свободны,
          мы – вольны,
Мы загореть
          вовсю должны.
Лежим под персиком
          мы тут,
Нас склоны
          в облака влекут.
И только козы,
          да пастух
Увидят нас,
          заблеют вслух,
Когда заглянут
          в этот рай,
Что тут зовется
          словом САЙ.

22.04. Очень продуктивный день. До обеда измеряем температуру воды в водохранилище. На поверхности уже +12, а когда-то было 3,5. Пока добираемся по солнцепеку до ресторана, издыхаем от жары. В тени, наверно, 30, а на солнце черт-те что! Это не мешает нам провернуть операцию «лук» на почте, купить яблок в Ленинград, сделать маникюр, подстричься, починить босоножки и сдать книги в библиотеку.

Да, сай даром не прошел – у нас солнечно-тепловой удар. Полночи не спали. Тошнило. Было плохо. Надо скорей смываться. А Г. Ф. к тому же укусил, видимо, тарантул. Нога распухла, красная, болит.

23.04. Последний рабочий день на ГЭС, последние данные. Последние слова, разговоры с начальством. Отчеты. Прощание с группой КИА. Последняя стычка с директором Салямовым, когда отмечали командировки. Самая яркая фигура на ГЭС, конечно, начальник гидроцеха Игорь Ильич Каминский, о котором можно говорить только стихами:

Верят в него подчиненные, его уважает начальство.
Дамы из КИА влюбленные (и это ничуть не бахвальство)
Ходят на ГЭС красивые, ходят на ГЭС с улыбками,
На службу едут счастливые, редко грешат ошибками.

«Игорь Ильич посоветовал, Игорь Ильич разрешил,
Игорь Ильич посетовал, Игорь Ильич пошутил».
Здесь на каскаде он с первыми, с теми, кто двигал скалами,
С теми, кто крепкими нервами выдержал битвы немалые.

Сейчас их на ГЭС единицы. Строителям – новые стройки.
Они – перелетные птицы, в своих увлечениях стойки.
А Игорь Ильич остался, Игорь Ильич как на грех
В зам-глав-инжи подался. Это ступенька наверх.

Походка его стремительная, профиль его орлиный,
Смех его заразительный, юмор его насрединный —
Гордость чарвакской плотины, радость для гидроцеха,
Где в коллективе едином место есть шутке и смеху.

Игорь Ильич нам нравится, с ним мы готовы дружить,
Чтобы с задачей справиться, его похвалу заслужить!

24.04. И снова льет. А мы прощаемся. Суббота. Все как полагается. Вода и свет – они, конечно, йок. Но нам плевать. Мы, брат, смываемся.

Вперед, в Ташкент!

25–26.04.

Последние впечатления этой командировки в Узбекистан.

Мы в Ташкенте. Завтра исполняется 10 лет землетрясению. За последние годы построено 50 юбилейных зданий, строили всем миром. Даже французы. 20 вузов. Первый ректор ташкентского ГУ Абрам Львович Бродский. В эпицентре или просто в центре построили красивый ресторан «Голубые купола», в его чайхане мы чаевничали. Площадь Ленина, ее отстроили, самая большая в Европе – 8 га. Ташкент – пятый город по озеленению. Метро появилось в 1971 году, 6 станций…

У нас последние два дня роскошная жизнь в отличной гостинице Саехат, номер за 5.50 руб. в сутки – с питанием, душем, неработающим телефоном, балконом, фонтаном и садом под окном. Мы – буржуи. Но еще буржуистей ташкентцы, у которых мы сегодня были в гостях. В самом центре города первые дома после землетрясения построили в саду, где растет виноград, вишни, яблони и другие плодовые деревья. В большой четырехкомнатной квартире есть балкон с двух сторон длиной 15 м и веранда с третьей стороны 14 кв. метров… а дом четырехэтажный.

А эти впечатления Галина Федоровна прислала мне из Сибири в ожидании нашей следующей командировки в Чарвак.

Мне снятся ночами вершины в снегу,
Мне снятся ночами долины в цвету,
Тюльпаны в букетах, тюльпаны на склонах
Ближайших холмов и холмов отдаленных;
Отары овец и баранов стада,
Бредущих все выше и выше, туда,
Где снегом умытая новая зелень
Сквозь мерзлую твердь пробивается еле;
Туда, где самой мне бывать не дано
(Плохой я ходок, и здоровье не то).
Мне снится густое Ташкентское небо
(Его не представишь, коль в Азии не был);
Мне снятся мечети седой Бухары,
Мне снятся ручного плетенья ковры;
Мне снятся… мне снится… Но хватит ли спать?
Так можно, пожалуй, Чарвак прозевать!

Мы ничего не прозевали и еще пару лет ездили в эти симпатичные места.

1977 год
Грузия

Солнечная Грузия! Благословенная Грузия! Любимица советского народа – Грузия! И кто тебя только выдумал? Знать, у бойкого народа могла ты родиться…

Чтобы убедиться в этом, достаточно было однажды съездить в Грузию, и потом хотелось возвращаться туда снова и снова: с удовольствием пройти по Военно-Грузинской дороге, по Военно-Сухумской дороге, по Военно-Осетинской дороге, поесть винограда в Алазанской долине, мандарин – в Кахетии, выпить легкого вина в Цинандали, Гурджуани и Вазисубани, почувствовать себя женщиной в Кутаиси, проехать на машине в западную Грузию, позагорать на Черноморском берегу, посетить ботанический сад в Зеленом мысу, а потом сесть на океанский лайнер и доехать из Батуми в Сухуми, там выпить на набережной черного кофе из джезвэ, съесть хачапури, улыбнуться обезьянкам в питомнике, послушать орган у Пицундских сосен, заночевать в келье Афонского монастыря, залезть в афонские пещеры, посмотреть на башни в Сванетии, подняться в Зугдиди к князьям Дадиани, а оттуда по горной дороге еще выше в Джвари к Ингурской ГЭС, взбежать на гору Казбек, полюбоваться Курой, побывать на свадьбе в Пасанаури, покататься на горных лыжах в Бакуриани.

И конечно, нельзя понять Грузию, не побывав в Тбилиси, в колоритном, гортанном, оживленном, веселом городе, где сохранились еще старые горбатые улицы, дома с лесенками и балконами, хашные в подвальчиках, траурные черные одежды на женщинах без возраста.

Одно из моих путешествий в Грузию, а именно туристский поход по Военно-Грузинской дороге, состоялось осенью 1977 года. Путешествие было необычным, исключительным, можно сказать – невероятным.

Во-первых, мы отправились вдвоем с мужем, который обычно предпочитал отдыхать в санаториях. Чего мне стоило его уговорить?! А чего ему стоило согласиться и изменить привычкам?! Но факт остается фактом. Мы полетели с туристскими путевками в руках в Орджоникидзе, где начинался маршрут.

Во-вторых, я вела дневник в стихах. В тот период жизни у меня было поэтическое вдохновение. Хотелось рифмовать все подряд и на работе, и на отдыхе. Получались «несерьезные стишки» по разным поводам – гражданским и личным…

В этот раз не хотелось описывать подробности грузинского похода, каждый вечер в блокнотик рвались стремительные и лаконичные рифмованные впечатления, о которых я скоро забыла. Для читателей «несерьезных стишков» остались только несколько отредактированных. А сегодня, когда я нашла старый маленький (10 × 7 см) блокнотик, привожу все стишки тех 18 дней похода.

Хочу я в горы, хочу к грузинам,
Хочу в тифлисские магазины,
Хочу барашка, хочу харчо,
И шашлыка хочу еще,
Хочу вина из бочки прямо,
Хочу взбираться вверх упрямо,
Хочу на свадьбе песни петь,
Хочу поклонников иметь.

Чтоб гамарджоба говорили,
Чтоб козью шкуру подарили,
Чтоб тост заздравный в мою честь
Сам тамада мог произнесть.
Хочу коня, чтобы в галопе,
Хочу рюкзак, чтоб бил по попе,
И солнца свет над ледником,

И умываться над ручьем,
И горный воздух без отравы,
И дикого народа нравы,
И тишину монастырей…
Хочу в Кахетию скорей!

До свиданья, книголюбы,
До свидания, друзья!
Извините, если грубой
Иногда бывала я.
Не желая зла, однако,
Обижала вас подчас,
Но, не допуская драки,
Извинялась каждый раз.
Если можете, простите,
Я люблю вас в меру сил.
Три недели не грустите.
Вам за все мое мерси!

Дневник

26.08.

Вагон в Баку везет народ
Гортанный, черный, важный.
Кто целый день то ест, то пьет.
(Как я – никто не вяжет).
Марголин курит и ведет
Пространные беседы:
Куда, откуда, где живет
И кто когда приедут.
Я молча вспоминаю стих
Пропавшего блокнота.
Вся в рифмах, думаю о них…
А завтра ждет нас что-то.

27.08.

Весь день льет дождь. Весь день мы едем.
Стоим. Вновь катимся едва.
Марголин целый день в беседе.
В стихах и вязке голова.
В Минводах ели в ресторане
И вышли под вечер в Беслане,
И дальше тихо держим путь
(В Орджоникидзе – не забудь).

28.08.

Когда-то он Владикавказ,
Теперь Орджоникидзе.
В него уже не в первый раз
Я прибыла туристом.
Дождливо, холодно, но мы
Плюем на непогоду
И лезем покорять холмы,
Как говорится, с ходу.
Взошли на Лысую гору
Всем коллективом сильным.
(Знакомство вышло поутру
За завтраком обильным).

29.08. 1725 м

Казбеги. Горы. Высота.
Погода здесь совсем не та.
Снег валит, ветер воет,
До мозга хлад доходит.
А в домике, где будем спать,
На градуснике только пять.
По случаю такому
После прогулки по дождю
Во храм к Сионскому вождю.
Поддали мы спиртного,
Забрались под пять одеял
И в страшных муках каждый спал.

30.08.

Казбеги. День второй. Лучшеет.
На водопад открылся вид.
Взбираемся, кто как умеет,
К вершине, где пастух стоит.
Подъем легко преодолеть
Поможет проводник Мито.
Собой умеет он владеть
И горы знает, как никто!

1.09.

Мы к подъему готовились долго.
Чутко спал весь туристский народ.
Запаслись сухофруктами с толком,
Чтоб не вмерзнуть от голода в лед.
Вышли затемно строго по норме,
На подъеме шагали едва.
Пребывая в отличнейшей форме,
Я мурлыкала песни слова:
«Друга в горы бери, рискни,
Не бросай одного его!»
И, прервав Высоцкого нить,
Поняла, что текст про него.
Мой супруг – он стоял на тропе
Бледный, потный, туманный взор.
Вот оно случилось чепе —
Он не вынес высоких гор.
Вспомнив песни известный текст,
Мы спустились вдвоем с этих мест.
А ледник с высотой три пятьсот
Без меня покорил народ.

2.09

В тепле покинули Казбеги
И на Крестовый перевал
Рванули мы туда с разбега,
Где раньше Лермонтов бывал
И Бэллу написал когда-то.
А с А. С. Пушкиным – собратом
Здесь много связано страниц
И разных былей – небылиц.
За перевалом Терек скрылся,
На смену новый появился.
Его, конечно, знали вы,
Поскольку это Арагви.
Устали мы уже до дури,
Когда вошли в Пасанаури.

3.09.

Пасанаури – дивный край!
Гуляй в тепле и загорай,
И алычу с куста срывай,
И поклоненье принимай,
И жизнь курорта наблюдай,
И песни вволю сочиняй,
И в карты на реке играй…
Ну, чем, скажите мне, не рай?!

4.09.

Давление измерено и сердца ритм.
Мы перевалы грозные вновь покорим!
Пока что на автобусе и с рюкзаком
Летим мы по над пропастью, эх, с ветерком!
В Сиони тихий держим путь, туда, где ГЭС,
И без путевки вряд ли кто туда полез?
И пожалеть пришлось ему, такой покой
Был только Кенту самому знаком порой.
Мир разлился голубизной, сразил всех он
Безлюдьем гор и тишиной – таков Сион.

5.09.

Вчерашний тихий Рокуэлл
Сменился страстью.
Жив тот, кто смел!
Уплыло счастье…
Норд-ост принес в Сиони шквал
И холод мрачный.
О теплой ванне всяк мечтал,
О рюмке чачи.
И словно в сказке иль в кино,
Несут канистры,
И тосты произносят, но
Все злит туристов…
А дело было просто в том,
Грузины женщин
Хотели выманить силком,
На ночь, не меньше…
Схватились наши мужики и генацвали,
А тетки русские тогда
От них бежали.

Были и такие

Женщинам Гале и Тоне
Все опротивело в доме.
Взяли путевки в конторе,
Взяли купальник для моря,
Чтобы помог в важном деле
И демонстрировал тело.
Им торговать по привычке
Твердо решили москвички.
Взяли еще по платьишку,
Не собразивши умишком,
Что в октябре на Кавказе
Снега полно, да и грязи.

Мерзнет в горах дура Тоня:
«Ох, если б знала я», стонет.
Вмиг посинел нос у Гали.
«Сволочь профорг наш», – ругает.
«Где вы, красавцы Кавказа?

Ждем в Жигулях на турбазу!
Мы уж согласны задаром,
Если пригреет, со старым».
Добрый грузин плач услышал
И пригласил их под крышу.
Страстный грузин понял женщин,
Влил литр чачи, не меньше.

Пьяны от секса и чачи.
«Мы отдыхаем иначе!»
«К черту соборы и горы!
Лучше отдаться шоферу!
К черту экскурсии! Виды
Вовсе не тем знамениты!»

Так и идут эти бл…и,
На экспонаты не глядя,
С нами по горным дорогам…
Краски сгустила немного.
А в вашей группе бывали
Тони такие и Гали?

6.09.

Переход. Перевал. Ты его повидал?
Ты его одолел? На ходу песню пел?
Вниз по склону бежал?
Не скользил? Не упал?
Реки вброд перешел?
Молодец! Хорошо!

7.09. – 8.09. Телави

В сердце кахетинском побывали,
Нас Ираклий на коне встречал,
Где Шота учился – увидали
И где Чавчавадзе проживал.
Что такое – Телави?
Может, это – se la vie?
Может, это Тель-Авив?
Ерунда!
Старина – она в Телави!
И Алаверды – в Телави,
Академия – в Телави!
Это да!
Там Ираклий на коне,
А легенд каких там нет?!
Печень там трески – вполне!
Виноград – только во сне,
Не беда!
Там в долине Алмалык,
Каждый к роскоши привык,
По утрам он ест балык —
Красота!

Нам в Телави Ольгин день
Вспомнить – ну, совсем не лень!
Как бокал с вином подняли,
Тост заздравный рассказали,
Шашлыком его заели
И про Грузию запели,
Чтоб сюда еще не раз
Нам приехать на Кавказ,
Где и дружба, и любовь
Всем приезжим греют кровь!
После гимн мы сочинили,
Ничего в нем не забыли.

Гимн группы № 129 маршрута № 79

Выдали путевки в профсоюзе
И пустили прямо на Кавказ.
Собрались здесь разные все люди,
Чтоб увидеть горы в первый раз.

Мы по Кахетии шагаем с песнями,
И солнце радостно сияет вслед.
Мужчины стройные
С глазами знойными
Из «жигулей» туристам шлют привет.

Мокли мы и мерзли на Казбеги,
На Гергетском каждый побывал,
По дорогам пушкинской телеги
На Крестовый влезли перевал.

Дорогой ссыльною теперь не пыльною
Автобус львовский быстро нас везет.
Арагви белая, Арагви черная,
Сливаясь вместе, под горой течет.

Мы в Пасанаури загорали
И с деревьев рвали алычу.
А в Сиони с холода дрожали.
Мама, я в Сиони не хочу!

Мы по Кахетии шагаем с песнями
И реки переходим дружно в брод.
Ведь мы всесильные,
Весьма мобильные,
Такой неунывающий народ!

В сердце кахетинском побывали,
Нас Ираклий на коне встречал.
Где Шота учился, увидали,
И где Чавчавадзе проживал.

Мы из Кахетии с хорошей песнею
В Тбилиси завтра тронемся чуть свет.
Мужчины сильные, любвеобильные
Пускай помашут ласково нам вслед!

9.09.

Мы в Тбилиси держим путь.
Если ты устал чуть-чуть,
Если захотел вздремнуть,
Не спеши.
Справа – горная страна,
Слева – винная стена,
Прямо – линия одна —
Ни души.
Ведь подобной красоты
Долго не увидишь ты.
Лопнет скоро мир мечты
Как арбуз.
И останется как сон
Уходящий вдаль гудрон
И летящий под уклон
Автобус.

Тифлис

Тифлис Вахтанга и Тамары,
Тифлис Ильи, Тифлис Нино,
Тифлис И. Сталина, тот, старый,
Тебя мы помним по кино.
Твой колорит, твой запах чая,
И яркость лиц, и крик кенто,
Твоих духанов шум отчаянный,
(Их миновать не мог никто),
Гербы твоих старинных улиц,
Где не встречались две арбы,
Где от белья балконы гнулись,
Когда не гнулись от гульбы.

Двадцатый век в Тифлис сегодня
Пришел стремительным метро,
Асфальтом и кримпленом модным,
И настроением «Не тронь!
Я – в скорлупе, в авто, в квартире
Благоустроен и одет.
Слыву я суперменом в мире
И не пложу детей, как дед.
Как вы, смотрю цветной ТиВи,
Как вы, освоил "Жигули",
Как вы, шашлык я есть отвык,
И, как заметить вы могли,
Я гражданином стал Земли».

Тифлис Вахтанга и Тамары,
Тифлис Ильи, Тифлис Нино,
Тифлис И. Сталина, тот, старый,
Остался только ты в кино.
Еще десяток лет, Тбилиси,
И в прошлое уйдет, как класс,
Веселость нрава, яркость мысли,
Радушие, все, чем Кавказ
Так славился в веках и странах.
И только памятников ряд
О городе, когда-то странном,
Потомкам нашим возвестят.

Серные бани

О бане грезилось давно.
Так в детстве хочется в кино,
А в юности – увидеть мир
И в нем понять, кто твой кумир.
А в давних планах на Тбилиси
Мы в банях знаменитых мылись.

И вот настал он, этот день.
С утра с мочалками не лень
Нам было из Дигоми аж
Спешить, так неотвязен был мираж
Тбилисских сернистых ключей,
Святых, по мнению врачей.

Вот я спускаюсь в общий класс
И сразу в нос шибает газ

Протухлых тысячи яиц.
В глазах рябит от тел и лиц,
В ушах шумит гортанный гул,
Как будто правит Вельзевул.

Ко мне подходит пара ведьм.
«Приехала недавно ведь?»
Из Ленинграда? О, вай, вай!
Подвинься, Нана, кран ей дай.
Помойся, генацвале, здесь,
А ты, Лейла, дай гостье сесть».

Шабаш начался сам собой,
Но с ангельскою добротой,
Невиданной у тощих тел,
Мне каждый здесь помочь хотел.
А мой восторг достиг предела,
Лишь банщица взялась за дело.

Видавшей виды рукавицей
Она схватила ягодицу.
«Теперь ложись на лавку, вот»,
И энергично трет живот.
«Да не крутись ты, бога ради,
Грязна и спереди, и сзади!»

И сатана – бела, грудаста,
Не тело била – кусок мяса.
А чтоб не испугался муж,
Послала отдыхать под душ.
Из этой адской преисподней
Я вышла ангелом – в исподнем.

О бане грезилось давно.
Но вышло лучше, чем в кино,
Но вышло, как в чудесной сказке,
Где действуют и злом, и лаской.
Не важно, в сказке, на экране:
– Да здравствуют серные бани!

Что говорить о Пиросмани? Его надо видеть в музее города Тбилиси, в залах, которых довольно много. Со всех стен глядят на посетителей удивительные черно-белые люди и животные, выразительные, гордые и уже сегодня – сказочные. Сотворил эту сказку самобытный художник, второго такого нет во всем мире.

Пиросмани

Мы час бродили по музею,
Старались, как могли, понять,
Каких способна корифеев
Грузинская земля рождать.
Калейдоскоп и школ, и стилей
Ошеломил. Со всех сторон
Знакомый почерк находили
У неизвестных нам имен.
Вот Незнакомка – не Крамского,
Врата Тимура, но не те,
Мингрельский князь – Вандейка школа,
Гоген – в абхазской наготе,
Дейнека – в позе трех девчонок,
Мане – в туманном берегу…
Искусство Грузии – где? В чем ты?
Тебя понять я не могу.
И вдруг, как света сноп – во мраке,
Как в ясный вечер – ураган,
Как лезвие ножа – при драке,
Возник волшебник Пиросман.
Он посмотрел – ожили горы,
Еще взглянул – запел Кавказ,
Заговорил народ, который
Безмолвствовал уж битый час.

Пируют за столом джигиты,
Тифлисец пляшет и поет,
Кричит осел, кенто небритый
С медведем фрукты продает,
Насурмленно сверкает сваха,
Божественно шипит шашлык,
Рекламно, сочно все, однако
К такой палитре кто привык?
Черны усы, одежда, горы,
Белеют зубы, лица. Так
Увидел автор мир. Не спорю,
Что Пиросмани был чудак,
Но мудрый, едкий, самобытный,
Он – сын народа, верный сын.
И Грузия вдруг мне открылась
В эти вечерние часы.
И мы стояли долго в зале,
И улыбались от души,
И если б мне тогда сказали:
«Ты веришь в чудеса, скажи?»
Конечно. Вовсе не обман.
И чудо это – Пиросман!

На картинах, изображающих Шота Руставели и царицу Тамар, между ними лежит меч, символизирующий платоническую дружбу

Под впечатлением

Нет, милый мой, ты не Шота.
И рифма у тебя не та,
И не о Грузии мечта.
Не в том секрет.

И я, мой милый, не Тамар.
И, как сказал мудрец Омар,
Что ум мой зелен, хоть и стар,
В том правды нет.

Но острый между нами меч.
Когда доводится нам лечь,
Твоих я не касаюсь плеч
Уж много лет.

Женщины Грузии

Женщины Грузии в черном обличии.
Женщины Грузии рабски величественны.
Не многословие вас украшает,
Верность мужчине в вас поражает.
Вы ожидали их, витязей в шкурах,
Вы ожидали в любовных амурах,
Вы ожидали в несчетных боях,
Свято хранили семейный очаг.
В детях и в доме нашли вы забвенье.
Жертвенность – главное в вас, без сомненья.
Траур по жизни утраченной личной,
Носите женщины в черном обличии.

Кетеван

Царица Кетеван (XVII век)
За свое мученичество
За веру объявлена святой

Страдалица за веру, Кетеван,
Легенда о тебе звучит укором
Нам – циникам, для коих все обман,
Что собственным нельзя окинуть взором.

Не побоялась ты, царица, променять
Богатство и почет на плен иранский
И предпочла под пыткой умирать,
Чем стать презренной мусульманкой.

Нагая, перед сотнями врагов
С отрубленной рукой и ясным взглядом
Не растеряла ты, царица, слов,
За Грузию погибла так, как надо.

И пусть мы не нашли твоих мощей
В толстенных стенах старого собора,
Поверили, что можно мир вещей
Презреть, смогла ты, Кетеван, коль скоро.

12.09.

На берегу пустынных волн
В местечке тихом Нью-Афон
Под монастырский перезвон
Когда-то царь гонял ворон.
Сегодня в бархатный сезон
Нарушен нью-афонцев сон —
Туристский крик, туристский стон
Здесь он гремит со всех сторон.

13.09.

Новое чудо света на Иверской горе

В Афоне Новом чудо света.
О нем и мы слыхали где-то,
Но не видали раньше это,
Пока не наступило лето.
Сказать о красоте пещеры
Обычными словами – серо,
Что хороша она без меры,
Примите просто так, на веру.
Раз нужных слов мне не найти,
Велят мне из пещер уйти
И вспомнить о другом пути,
Им мыслят в Грузии идти.

Сталин

Он имя свое народу оставил.
Грузины его не устанут любить.
И снова звучит эта фраза как факел:
Сталин жил.
          Сталин жив.
                    Сталин будет жить!

Он с бюстов глядит, барельефов и статуй.
Нам гиды желают о нем говорить.
И снова звучит эта фраза как факел:
Сталин жил.
          Сталин жив.
                    Сталин будет жить!

Генсековский пост давно он оставил.
Генсеки успели друг друга сменить.
Но снова звучит эта фраза как факел:
Сталин жил.
          Сталин жив.
                    Сталин будет жить!

1979 год
Кавказ подо мною
(из дневника трех опытных путешественниц)

30 августа.

Мы снова встретились втроем: Оля, Галя и Алла, слегка потраченные временем, но готовые покорять вершины Кавказа вместе. За прошедшие годы каждая в отдельности покоряла отдельные вершины отдельных горных систем.

В первое же утро после приезда хотели взбираться на Эльбрус, так как погода кричала: «Спешите, а то могу испортиться!» И взобрались бы, но отложили по совету друга Вани, который пригласил нас сюда и устроил номер в гостинице МО СССР Терскол. Во второе утро все-таки решили совершить восхождение на ближайший перевал Бечо или поближе к нему. Дорога шла круто вверх под углом 90 градусов по ущелью бурной реки Юсеньги по лесам, альпийским лугам, просто по камням и по крутой тропе рядом с пропастью. Навстречу никто не вышел, кроме разве белки, пары осликов и нескольких быков. На леднике Юсеньги я дрогнула:

– Девчонки, красота красотой, но меня не оставляет мысль – не опоздать бы к обеду!

– Главное, что мы бодро идем и не очень устали, правда? А теперь пообедать бы в четыре часа!

– Согласна. Для первого раза неплохой ритм. Возвращаемся.

Кубарем скатились за полтора часа вниз и успели на обед.

Вечером Ваня сообщил:

– Девчата, в Терскол приезжает сборная олимпийская горнолыжная команда СССР!

Мы хором ответили:

– Посвящаем ей восхождение на Эльбрус!

31 августа.

В нашей славной группе объявлен день здоровья, поскольку после взятия перевала ноги не двигались. Но, чтобы их размять, придумали взобраться на небольшую горку над рекой Терскол, откуда рукой подать до ближайшего ледника. А так как солнце палило зверски, сняли длинные штаны и пошли налегке. Сначала путь шел по-над шумной и пенящейся речкой, он действовал на нервы.

– Лезем повыше, там будет тропа к леднику.

Полезли. Карабкались почти по вертикальному склону.

– Девчонки, ведь обратно не слезем!

Испугались не на шутку, ободрали голые коленки, пока спускались.

– Я просто сползаю вниз!

– И я сползаю!

– Наверно, эту вершину до нас никто не покорял!

– Да на карте здесь тропы не видно…

Все-таки сползли, после обеда смазали ноги змеиным ядом и прогулялись вечером до горы Чегет, на которую завтра предстоит взобраться.

Вечером горнолыжницы Алла и Галя наперебой вспоминали свои лыжные победы в Терсколе прошлой зимой. И как будто специально по их заказу после просмотра трех фильмов об альпинистах в зал вошел прославленный кумир горнолыжников, член сборной Союза товарищ Грищенко! Что было, что было! Угомонить их было невозможно.

Перед сном я вдруг вспомнила первую поездку в горы Кавказа.

– Галка, ты помнишь наш первый туристский поход по Военно-Осетинской дороге? После третьего курса института?

– А я с вами не ездила? – поинтересовалась Алла.

– Ты же была юной мамой с ребеночком Андрюшей, жила на даче. А мы потащились в горы.

– Что брать с собой, мы не представляли, на всякий случай запаслись подушками и легкими одеяльцами для ночевок в холодных палатках, даже взяли посуду.

– Когда Галя шла передо мной, я видела большой рюкзак на тонких ножках, прикрытый сверху шляпкой. Хохотала всю дорогу. Половину вещей пришлось перед походом оставить, а вернее, переложить на ослика, который вез поклажу через Мамиссонский перевал. Но сначала была турбаза города Орджоникидзе, куда съехались со всех концов страны желающие перевалить через Большой Кавказ.

– А ты помнишь, что несколько дней мы привыкали к туристской жизни, тренировались под руководством опытных инструкторов. Нашей группе достался суровый осетин с убийственным взглядом.

«После отбоя все в палатки и спать!» – скомандовал он в первый вечер. Мы задержались на танцах, уходить не хотелось, был чудный теплый вечер, новый знакомый показывал созвездия и звезды Орион, Венеру, Полярную.

«Немедленно в палатку!» – Инструктор был непреклонен.

«Ну, еще немножко, через пять минут уйдем». – Я умоляюще посмотрела на суровое лицо и тут же с испугом отвела глаза, быстро встала и пошла к палатке. Казалось, взгляд его неподвижных глаз убил меня наповал, уничтожил. Стало страшно. Вот это да!

– Я тоже была сражена. Больше мы ему старались не попадаться. Хорошо, что на перевал нас вел другой, обычный парень, хоть и местный.

– Это еще не все эмоции того дня. Мальчик, любитель астрономии, зашел незаметно к нам в палатку и продолжал интересно рассказывать о звездах. Мы с Галиной внимательно слушали, лежа на кроватях. Звезды настроили его на лирический лад, а что может быть естественней в таком состоянии, как не поцеловать понравившуюся девушку. Девушка, то есть я, была совершенно равнодушна и к нему, и к астрономии. Я его, признаться, и не разглядела в темноте. Нежное прикосновение губ наткнулось на плотно сжатый рот. «Если бы я знал, как противно целоваться с девушкой, никогда бы не стал», – воскликнул расстроенный мальчик и вышел. Мне стало стыдно, я отвернулась к стене. Назавтра рано утром мы выходили на перевал, я астронома больше не видела.

– Считаешь, что все из-за инструктора?

– Кстати, девчонки, Цейское ущелье тогда произвело на меня сильное впечатление. Мрачное, глубокое, солнце там почти не бывает, утром и во второй половине дня над ущельем плавают низкие облака. Всегда прохладно и сыро. Из ущелья мы взбирались на ледник, лезли в кедах, ноги на льду промокли и замерзли, скользили вниз. Вся Северная Осетия показалась неуютной, лишенной растительности, с осыпями из скальной массы, скучными домиками-саклями. В одном из таких домов жил когда-то знаменитый осетинский поэт Коста Хетагуров. Потом он переехал в Петербург и снимал квартиру недалеко от меня на Петроградской стороне.

– А помнишь, Мамиссонский перевал, ледяной со шквалистым ветром, мы бодро перешли и вдруг оказались в совершенно непохожей стране – зеленые лесистые горы, уютные поселения, жизнерадостный улыбающийся народ. Так началась Грузия.

– Терскол как раз больше похож на грузинские пейзажи, особенно в солнечную погоду. Я люблю приезжать сюда, и Галка тоже, правда? Мы не первый год катаемся на лыжах в этих местах, и народ симпатичный, вот Ваня, например… Олька, ты не видела, как здесь славно зимой!

– Всё, девчонки, давайте спать…

1 сентября.

Следующий день ознаменовался двумя событиями. После завтрака мы поднимались на Чегет пешком по ходу кресельной дороги. С кресел несутся реплики:

– Им жалко сорок копеек…

– Ну как там у вас – не жарко?

– На обратном пути спущусь с вами вместе…

Девушки в который раз рассказывают мне про их любимое кафе «Ай», мимо которого мы идем.

– Ты бы знала, как здорово выпить горячего кофейку, стоя на лыжах!

– Обязательно возьмем тебя зимой!

Пока что, раз мы без лыж и кофе, можно заглянуть на маленький базарчик, и под палящими лучами солнца (в тени +28) перемерить штук по 10 толстых пуховых кофт разного цвета от 30 до 100 рублей. После долгой торговли я купила платочек маме за 13 рублей вместо 15.

Более интересное мероприятие ожидало нас после обеда. Поездка на автобусе в ущелье Адылсу по пыльной дороге закончилась длинной прогулкой с личным инструктором по ущелью. Он вел нас троих по системе Куца: 400 шагов медленно и 400 шагов бегом, не важно – вверх или вниз. На вопросы любознательной Аллы во время остановок: «Это что за вершина? Как называется ущелье?» – Бородатый инструктор отвечал: «На Кавказе люди гордые!» – и шел дальше… Конец маршрута проходил по узкой тропе с обрывами с двух сторон до озера прямо на леднике.

За ужином мы со смехом рассказывали о прогулке нашему шефу Ване, у которого были в гостях по случаю дня его рождения. Все веселились, особенно напевая только что переделанную песню из французского фильма:

Хорошо в горах мечтать, чистым воздухом дышать.
Лучше наших гор на свете не найти,
Когда солнце не печет и тропа к снегам ведет
И нарзаны попадаются в пути.

Эй-о, эй-о, эй-о, эй-о,
Если только путь веселый у туриста,
Эй-о, эй-о, эй-о, эй-о,
То всегда найдет он счастие свое.

Трое смелых храбрецуж, позабыв, где внук, где муж,
В Приэльбрусье устремились на Терскол.
Сам Чегет, крутой Бечо и Дангуз им нипочем —
Покоряет все вершины слабый пол.

Эй-о, эй-о, эй-о, эй-о,
Если только путь веселый у туриста,
Эй-о, эй-о, эй-о, эй-о,
То всегда найдет он счастие свое.

2 сентября.

Накануне вечером волновались, что испортится погода и сорвется восхождение на Эльбрус. Основания к тому имелись – днем был шквал, на Эльбрусе снег, вагон на канатке завис, пассажиров снимали в мешке. Но утро встретило нас солнцем, поэтому, взяв на случай непогоды свитера и куртки, запасшись пирогом, яблоками и фотоаппаратом, после очень сытного завтрака мы рванули в направлении Азау – канатка – станция Мир (3500 м) и пешком до Приюта 11 (4200 м). Дорога шла широкая, гравийная, ее прокладывают трактора, а потом перешла в лед и снег. На солнце все это подтаяло, поэтому мы проваливались в снеголед по щиколотку. Остаток пути без ледоруба и триконей идти было очень скользко, желание после Приюта покорить седло Эльбруса без снаряжения пришлось оставить. В отличном состоянии и настроении мы доползли до приюта. Там съели припасы, угостили еще голодную группу, надели свитера под куртки, вымазали лица добела кремом и двинулись в обратный путь. А на Приюте было очень сурово и неуютно, особенно в такой день, как сегодня, когда всё в облаках и ветер воет. Отсюда храбрецы в конце XIX и начале XX века (Пастухов и два кабардинца) штурмовали западную и восточную вершину Эльбруса.

На обратном пути случайно влились (в прямом и переносном смыслах) в группу, с которой пойдем на перевал. С ними катились по мокрой снежной каше до камней, они рядом с нами были тут же взорваны. К обеду успели вовремя.

Вечером с нашим старинным другом Федором и его супругой Женечкой пошли на вечер поэзии и романса в «биб-ку». В элегантной библиотеке, украшенной причудливыми корнями, икебаной и прочими прелестями, пелись романсы под гитару. Увы, к моменту нашего появления мероприятие заканчивалось, гитарист ушел. Специально для нас инструктор Леночка исполнила одна и с Женечкой три песенки под аккомпанемент рояля. Ох, как было славно! Наши души вознеслись к вершинам Донгуза, и в таком состоянии мы вышли на крыльцо базы «сливаться» с новой туристской группой.

У той группы настроение было абсолютно противоположное нашему. Они слушали потоки матерных анекдотов из грязных уст какого-то Германа. Когда инструктор представила нас как трех девушек из Ленинграда, Герман радостно разразился фонтаном мата, в котором конкурировали слова на Х. и П. Мы заплакали и ушли выть на луну!

3 сентября.

От похода в ущелье Адырсу нас ничто не могло остановить, даже пыльная буря, случись она сейчас! Мы бы побежали, чтобы больше не «сливаться». Утро было туманное и ничего хорошего не предвещало. Но удача сопутствовала – быстро добрались до Верхнего Боксана и, поднявшись на 350 ступенек по лестнице, двинулись в сплошном тумане. И вот мы под облаками. Светит солнце, сверкают снежные вершины, впереди гора Ул у тау и два альпинистских лагеря необыкновенной красоты и чистоты. Сразу захотелось здесь остаться и пожить. Делаем привал, слушаем рассказ спутника Мирона о соседних перевалах, горах, восхождениях, альпинистах, их удачах и неудачах… Делаем пару фото и быстро спускаемся вниз. По дороге лакомимся вкусной малиной с кустов и поем песни! Единогласно решили, что это самое красивое ущелье из всех, которые мы в эти дни посетили.

К обеду вернулись на базу, сделав за шесть часов 20 километров. Молодцы, ленинградские девушки!

Вечером после сбора вещей отправились к другу Ване на прощальный ужин, который прошел в теплой обстановке за распитием российского полусладкого.

4–5 сентября.

В девять часов утра после построения пропето и выкрикнуто все, что положено… и в путь! Северный приют представляет собой бункер – ангар из алюминиевых листов с двумя рядами коек в два этажа и столовым помещением. Мы втроем мыли посуду, чистили картошку – так вливались в группу. Схрупали по яблоку (в одиночку), обследовали окрестности, любовались горой Донгузоруном и Накрой. Легли спать все вместе на две верхние кровати – так теплее. Подъем в три часа ночи.

Что тут в горах началось! Молнии, гром, дождь, град и ветер такой, что кажется, сейчас улетит этот алюминиевый ангар. Но в три часа все-таки народ встал, а в пять вышел в путь.

Медленно движемся к перевалу… вступили на ледник. Очень скользко, камни едут вниз, и ты норовишь уехать туда же. Ледорубом инструктор прорубает хилые ступени. Наконец, вершина. Дошли до нее без приключений. Группа получает туристские значки и шоколад, мы жуем яблоки и первыми устремляемся вниз. Дорога (тропа) поначалу все такая же сложная (осыпи, лед, наледи), спуск крутой. Проходим альпийские луга (красотища!). На переправе через бурную реку Ольга хотела утопить про водника свана Тараса, но он вовремя понял ее намерения. Идем и идем. Встречает нас еще один проводник. Шагаем вниз почти без остановок, кругом горы, покрытые лесом в несколько ярусов. Много ягодников – малина, что-то похожее на нашу черешню, нарзанные источники… И вот Южный приют – Накра. В пути были с пяти часов до шестнадцати. У всех все болит, но только не у нас (!). Поев обед, приготовленный предыдущей группой ленинградцев, бежим еще пять километров в село, где раздобыли «кальвадос». Вечер проходит на веранде уютного приюта в разговорах с туристскими дикарями из Донецка под звуки музыки. Решаем вопрос – ехать нам или не ехать в Местию. Хмурое дождливое утро решает за нас – не отклоняемся от прямого пути – едем в Сухуми!

6 сентября.

Едем, едем… Сначала по ущелью реки Накры, потом по ущелью реки Ингури. Автобус набит рюкзаками и очень симпатичными туристами. Водитель показывает и рассказывает об Ингури ГЭС, она еще строится, но уже видна красавица-плотина.

В Зугдиди едим в харчевне, впечатление такое, что едим один перец.

Из Зугдиди прямая дорога идет до Сухуми, здесь наша славная группа должна разъехаться. Подруги Алла и Галя заворачивают на отдых в Пицунду, а Ольга, то есть я, – из Сухуми лечу домой. Дело в том, что завтра у меня день рождения, обещала быть с семьей. Поэтому в сухумском ресторанчике мы последний раз выпиваем за мое «летие», удачное завершение поездки боевых подруг, закусываем и подводим итоги небольшого, но замечательного кавказского похода. На прощание дружно хором исполняем последний куплет полюбившейся песенки:

Все ущелья обойдем, если только не помрем,
Чтобы стройные фигуры сохранить.
Но зачем такая страсть, так легко с горы упасть.
Лучше в гору на подъемнике вкатить!

Эй-о, эй-о, эй-о, эй-о,
Если только путь веселый у туриста,
Эй-о, эй-о, эй-о, эй-о,
То всегда найдет он счастие свое.

1985 год
Ленинград

Товарищи!

Повод, по которому собрались здесь, за этим столом, довольно необычен, настолько не лезет ни в какие ворота, что так и подмывает сказать: «Не может быть!»

И действительно, сколько ей лет, этой женщине, которая с легкостью необыкновенной совершает регулярные марш-броски в различные уголки нашей Родины и за ее пределы? Двадцать? Тридцать?

Сколько ей лет, если она, засучив все, что можно засучить, отважно вступает в безнадежный поединок с зарослями сорняков на дачном участке и побеждает в этом поединке? Тридцать? Сорок?

И это не важно, что плотина, которую она посетила, немедленно протекает, как дуршлаг, а урожай фруктов и овощей с участка можно унести в двух пригоршнях. Это не важно. Важно состояние духа. А дух ее бодр и молод!

Смотрите, вот она опять, игнорируя отдельные потертости отдельных мест на пальто мужа, отсутствие материнской ласки у дочери и зятя, а также хроническое недоедание кота, устремляется в очередную авантюру, которая на суровом языке быта именуется «перестройкой веранды». Таким образом она, как обычно, приняла участие в событиях государственного масштаба – «перестройке» страны.

И это не важно, что предполагаемый прораб после первого же контакта с нашей героиней дает дуба, а закупленные стройматериалы растаскиваются более заинтересованными лицами. Это не важно. Важно состояние духа, а дух ее бодр и молод.

Сколько ей лет, этой женщине? Сорок, тридцать? Сколько ей лет, если она, вооружившись лопатой, в рекордно короткий срок сооружает и облицовывает огромный котлован, в дальнейшем именуемый бассейном?

И это не важно, что в бассейн, как в старых добрых арифметических задачах, сколько воды втекает, столько и вытекает. Она не мыслит категориями арифметики. Ее дух парит в сферах высшей математики. Сколько ей лет? Тридцать? Двадцать?

А вот она, возвратившись из очередного вояжа, в краткие минуты пребывания в семье, истосковавшись по домашнему хозяйству, как тигрица набрасывается на газовую плиту, кухонный стол, швабру, тряпку, мужа, дочь, зятя и кота. Она стирает, гладит, моет, стряпает.

И это не важно, что бывает это два-три раза в году, и что муж, кот, дочь и зять, кратковременно погрузившись в нирвану ее забот, после отъезда нашей героини ощущают всю ничтожность своего существования с удвоенной силой. Это не важно. Важно состояние духа. А дух ее бодр и молод. Сколько ей лет?

Баркароля

Ольга Гедальевна! Милая Оля!
Вам бы в Италии плыть на гондоле,
Легкое кьянти закусывать пиццей.
Ольга Гедальевна, хватит трудиться!

Припев:
О – ля – ля – ля – ля – ля
О – ля – ля – ля – ля – ля
Оля – Оля – Оля – Оля – ля – ля
Оля – Марголя!

Утром – в имении, днем – на Камчатке,
Ночью – в Туркмении, утром – на грядках…
Где ж тут расслышать Вам звук мандолины?
Ольга Гедальевна, к черту плотины!

Припев:
О – ля – ля – ля – ля – ля
О – ля – ля – ля – ля – ля
Оля – Оля – Оля – Оля – ля – ля
Оля – Марголя!

Ждут Вас посуда, полов подметанье,
Верного мужа под вечер брюзжанье,
Всех домочадцев счастливые лица…
Так не пора ли в семейство Вам влиться?

Припев:
О – ля – ля – ля – ля – ля
О – ля – ля – ля – ля – ля
Оля – Оля – Оля – Оля – ля – ля
Оля – Марголя!

С датою славной мы Вас поздравляем,
Жизни свободной дружно желаем!
Песня кончается. Сил нету боле.
Ольга Гедальевна, Оля – Марголя!

Припев:
О – ля – ля – ля – ля – ля
О – ля – ля – ля – ля – ля
Оля – Оля – Оля – Оля – ля – ля
Оля – Марголя!

Поэма Хорошо

Я земной шар чуть не весь обошла,
И жить хорошо, и жизнь хороша,
А мне с натурой боевой, кипучей —
И того лучше.

Живу не в Израиле и не в Каире,
Ленинград, Фурманова, 24.
Сто квадратных метров жилья.
Пятеро нас – Боря, Гена, Катя, я,
И кошка Пушения.

Рядом витрины всех магазинов,
В окнах продукты: водка, фрукты,
Ряды бакалеи, хожу, балдею.
Стала оперяться моя кооперация!

Цены снижены на соки разные,
Покончим, вижу я, с пьяной грязею!
Дрожжи дороже! Им дрожь по коже.
Бьем грошом. Очень хорошо!

Стою у витринных книжных груд.
Сейчас нет меня в поэтической рубрике.
Пока лишь друзья меня прочтут,
Но буду любимцем широкой публики.

От пыли взбитой глаза плачут.
Вишневские в автомобиле везут на дачу.
Вот дача – зеленое здание, горка,
бассейн – мои создания.
Копайте все вместе в моем поместье.

Черная смородина, красная роза.
Славлю Родину стихом и прозой.
Над Кобриным небо – синий шелк.
Никогда не было так хорошо!

Тучи – кочки переплыли летчики.
Это летчики мои. Лечу в Синегорье,
Там с гидроцехом пойдут бои
По число по первое.

В газету глаза: молодцы наши!
Пестрит передовица победным маршем.
Дамба растет у всех на виду.
Защитим Ленинград от наводнений!
Я туда с прибором приду
И массою разных нововведений!

За городом – поле, в полях – деревеньки.
В совхозах фирмы «не вяжут веники».
Внаклонку инженеры с тяпкой на пашне.
Я со всеми в одной упряжке.

Посуду мою, варю кашицу,
А после работы еще пляшется.
Республика наша строится, дыбится.
Свекровь Катина разводит рыбицу.

Другим странам по сто. Гниют в своем гробе.
У нас – интенсификация девяносто!
Твори, выдумывай, пробуй!

Радость прет! Не для вас уделить ли нам?!
Жизнь прекрасна и удивительна.
Лет до ста расти мне без старости.
Год от года расти моей бодрости.

Славьте все меня – символ молодости!

Л. М. Вишневская

В. В. Маяковский

(или наоборот)

Сама как жизнь – из альбома

Мир души – искусство – наука – дом – ремесла – спорт

Удачней родиться не было срока.
Боги Олимпа и боги Востока
Собрались отметить это явленье
И дали свое БЛАГОСЛОВЕНЬЕ.

Мудрость таланта

Для Муз твой дом – почти Парнас.
Все здесь толпятся – и Пегас.
К искусствам поощрил уклон
Сам лучезарный Аполлон.
Пегас твой отдыха не знает,
Стихи и песни он слагает,
А рыцарям и близким дамам
Сонеты, гимны, эпиграммы.
А уж в приливе вдохновенья
Поэм серьезные творенья.
Пегас владельцем лиры стал
Как истинный профессионал!

Фортепьяно льются звуки,
Счастье в них, восторг и муки.
Бах, Бетховен и Петров…
Шпарит Ольга, будь здоров!
Под гитары перезвон
Звук гитары томной
Плыл, бывало, из окон
Кельи ее скромной.

Мозговой штурм и творчество

Наукам отдала ты годы
От гидро – до социологий.
И гидротехник ты и даже военспец,
Науку жить постигла наконец!
От ГЭС и ГРЭС ты свет
Проводишь людям много лет!
Присущ всегда тебе размах
В больших строительных делах:
То арки строишь до небес —
Свой человек в народе,
А то – восьмое из чудес —
Бассейны в огороде.
То шьешь, то вяжешь свитера
Мгновенно, как новатор.
(Хватило б этих свитеров,
Чтоб окружить экватор!)

Или планируешь в саду
Пейзаж в японском стиле:
Что – на еду, а для души —
Гора камней и лилий.
То роз разводишь миллион
Невиданных сортов.
Идет народная молва
О красоте цветов.
Тут слух пронесся – ты взялась
За дачные проекты.
Они готически стройны,
Как взлеты интеллекта.

Открывая мир в движении

В гимнастике, в гимнастике
Брала любой снаряд.
В итоге – сила с пластикой
И бодрости заряд.
А йоги сложные асаны
Дают возможность к совершенству.
А погружение в нирвану —
Уход от суеты к блаженству.
Ах, какое наслажденье
Мчаться рысью иль галопом!
Вот, где скорость, вот движенье,
Если есть седло под попой!
Туристом ты зимой и летом
В командировках, в отпуску
Все путешествуешь по свету
Не то, чтоб разогнать тоску —
На юг – к верблюдам и мечетям,
На север – в Арктику, во льды,
На запад – к викингам, в их сети,
А на восток – где есть киты!
В заморский край, ко всем славянам,
Румынам, венграм, марсианам —
Не раз уж нанесла визит
И покорила их столицы,
Имея скромный реквизит.
Все покорила, все окрест —
Не покорен лишь Эверест,
Слоновой кости берег
И континент Америк.

Жизненная позиция

Священнодействуешь, как жрица,
Пестуешь пламень очага,
На страже родственных традиций —
К их сохранению строга.
Дух мудрости царицы Савской
Потомству формирует дом.
Борис Марголин род возглавил,
Как у древнейших – Соломон.
Катюша – море обаянья,
В грядущее живая нить,
Под вашим пристальным вниманьем
Сумела личность сохранить.
Умело быт организуешь,
Легко справляешься со всем,
Солишь, печешь и маринуешь,
(Так может только ЭВМ).
Друзей старинных собирает
Твой щедрый, вкусный, длинный стол.
И счастлив тот, кто был печален,
И весел – кто был очень зол.
По дому ходит кот ученый
И дополняет интерьер
Твой Пуша – верный кавалер!

Загадка души

Чужой души загадки,
Как тайны мироздания —
А из каких слагаемых
Рождается сознание?
На огневой позиции
Была бы комиссаром,
А в сфере социальной —
Ты лидер неформальный.
Не культу идола верна,
А культу мест святых.
Церквей без счета обошла,
Чтобы взглянуть на них.
Душа твоя парит
В порывах увлечений
И к переменам склонна,
Как ветер и как волны.

Как видим, боги не дремали,
Когда судьбу твою решали.
И так идешь по миру ты
Без ахиллесовой пяты.

А. К-ва, А. Л-ко – авторы, редакторы, художники Ленинград. «Самиздат», 1985. – 37 с., 37 илл.

Портрет прекрасной дамы – моей мамы В моей душе запечатлен
Портрет одной прекрасной дамы.
Ее глаза в иные дни обращены.
Там хорошо, и лишних нет,
И страх не властен над годами,
И все давно уже друг другом прощены.

Не оскорблю своей судьбы
Слезой поспешной и напрасной,
Но вот о чем я сокрушаюсь иногда:
Ведь что мы сами, господа,
В сравненье с дамой той прекрасной,
И наша жизнь, и наши дамы, господа?

Еще покуда в честь нее
Высокий хор поет хвалебно,
И музыканты все в парадных пиджаках.
Но с каждой нотой, боже мой,
Иная музыка целебна.
И дирижер ломает палочку в руках.

Не оскорблю своей судьбы
Слезой поспешной и напрасной,
Но вот о чем я сокрушаюсь иногда:
Ведь что мы сами, господа,
В сравненье с дамой той прекрасной,
И наша жизнь, и наши дамы, господа?

Вместе с Булатом Окуджавой Екатерина и присоединившийся Геннадий

Ответное слово юбиляра

Про музыку

Пришла пора мне жизни круг
Вписать в симфонию.
О том, что музыка – мой друг,
Хочу напомнить я.
На свет явилась, не спеша,
Не в темпе престо.
Зато мажорная душа
Была и есть я.
Оркестр в детстве мне играл
Галопы, вальсы,
Но оборвался тот финал
Под грохот свастик.

Вторая часть, звучит она
Почти в аллегро.
Здесь боль слышна и кровь видна
Широким спектром.
Я школу сталинских времен
Запомню в марше.
Как заглушить старался он
Всю подлость старших!
В наш мир проникнуть не могли
Ни джаз, ни блюзы.
А «формалисты»-
Их «ушли»
Прочь из Союза!
Меня навеки покорил
Тогда Бетховен.
О, сколько ярости и сил!
Как он огромен!

Хотелось жить, страдать, любить,
Петь в полный голос
И беспощадно перебить
Забывших совесть!

Кончается вторая часть
В спокойном духе.
В любви, да и в работе страсть
Чуть слышит ухо.

По музыкальности своей
И по накалу
Часть третья – лучшая в моей
Симфонии стала.
В ней ритмы, тембры и тона
Всех стран и наций,
В ней музыка вовсю слышна
И шум оваций.
От опер до ритмичных пьес
В попсовом стиле.
Мир звуков, светлый мир чудес
Мне вновь открылись.
В ней полон нежности Шопен,
Ван Клиберн в блеске,
Чайковский – мастер русских сцен,
Щедрин – советских.
Верхом, в галопе я несусь,
В семье – квартеты,
Аккордно – на работе бьюсь,
В любви – дуэты,
Сонаты – пробую учить,
Вяжу – в адажио,
А в филармонию ходить
Устала даже.

Финал – на дальнем рубеже.
Но уж немало,
Что тему выбрала уже
Я для финала.
Когда придется умирать
Не в миг, а долго,
Я попрошу друзей мне снять
Пластинку с полки.
Под звуки Баха, под орган,
В его аккордах,
Покину этот грешный стан
Для встречи с чертом.

Про работу

Вы громко будете смеяться и даже скажете: «Критинка!»
А я хочу в любви признаться ПЛОТИНЕ.
Плотина – принадлежность века и даже атрибут его.
Модель гиганта-человека
ДВУХСОТ-МЕТ-РО-ВО-ГО!

Ручищами из глыб бетона, перегораживая реки,
Она ландшафты и сезоны меняет резко.
Она как женщина красива и явно по-мужски сильна.
В ногах ее сверкает диво МОРСКОГО ДНА.

Свой труд я отдаю плотине и знания ей отдаю.
Я – гидротехник беспартийный – ЕЕ ПОЮ!

Про путешествия

Земля скользила под ногами.
Пугая человечий слух,
Из жерла жаркого, как пламя,
На волю рвался Серный Дух!

И было жутко в Преисподней,
И было радостно в Аду.
Мне снишься ты такой сегодня,
Камчатка! Я к тебе приду!

Единственному мужу

Люблю тебя, Борис Марголин!
Люблю твой строгий, стройный вид!
Люблю тебя, когда ты болен
И даже если ты сердит.
Твоих извилин трепыханье
И ироничный дерзкий слог,
Скабрезных слов очарованье
(Без них стихов писать не мог)
Меня доводит до экстаза.
И не одна еще зараза
Тебя не переплюнет, нет.
Ты – светоч. Ты – большой поэт!

Любимой Катюшке

Стою – взволнована до слез,
Стараюсь проглотить комок,
Унять волненье, что принес
Звенящий жалобно звонок.

Что вдруг заставило меня,
Увы, без сантиментов мать,
Систему нервную кляня,
Потом в троллейбусе рыдать?

Последний раз звенел звонок,
Последний в школе был урок,
В последний раз десятый класс
Учителей хвалил сейчас,

В последний раз цветы дарил,
В последний – речи говорил,
В последний раз он песни пел
О том, что полюбить успел,

В последний раз тепло шутил,
О том, что кто-то был им мил,
А кто-то мыслить научил,
Хотя в любимых не ходил.

И храбро выпускница-дочь,
Стараясь слезы превозмочь,
Прощалась здесь в кругу друзей
Со школой, с юностью своей.

И столько юной теплоты
В словах сквозило и в глазах,
Что, если б был со мною ты,
Погрязший по уши в делах,

Не мог бы равнодушным быть,
Исподтишка достал платок,
Волнения не в силах скрыть,
Переживал, как я, «звонок».

Друзьям

Профессору

Я люблю тебя, Лис,
Что само по себе и не ново.
Я люблю, и на «бис»
Повторю это слово я снова.
В звоне каждого дня
Я так занята, нет мне покоя —
Есть семья у меня.
Лис, ты знаешь, что это такое?
Мною много дано —
Я пресытилась этим до края.
Не нужна мне давно
Бескорыстная дружба мужская.
Так плати, не скупись,
И вкусим звуки страстного гимна!
Я люблю тебя, Лис,
Без надежды, что это взаимно!

Ученой подруге

Я – гидролог. Объясняться излишне.
Знаю прогноз, Амах и Сv.
И вот о тепле кое-что услышав,
Закон Джоуля задержала в голове.
Не просто калории – задача Стефана!
Нет ни границ, ни цифр, ни хрена!
Можно б свихнуться поздно или рано,
Но тут на помощь пришла ОНА!
Она научней, чем тысяча наук,
Умней Эйнштейна и Павлова Вани.
Да что говорить – этот звук
Знаком всем с пеленок, это – БАНЯ.

Придешь усталая, вешаться хочется,
Ни щи не радуют, ни чая клокотание.
А в БАНе попаришься, и глупый расхохочется
От этого научного щекотания.
Сидишь и мыслишь, долго, долго.
Думаешь, что думаешь, пока охота.
И вот уже в мыслях появляется Волга,
А там недалеко и до белого парохода.
Себя оглядев в зеркало вправленное,
Влажу в пальто с медвежьей грацией.
Влажу и думаю: «Очень правильная
Эта моя будущая ДИССЕРТАЦИЯ!

Дорогой Лерочке

«Я в долгах, как в шелках.
А в шелках я до пят.
Оттого в деньгах крах,
Дыбом кудри стоят.
Я в столичной толпе
Всем купила шмутья,
Но, верна вновь судьбе,
Без копеечки я.
Я и деньги – враги!
Или я, иль они!
Кто сказал: «Береги!»
Их подальше гони!
Их на ветер бросай!
Их под хвост злому псу!
Вновь в долги залезай!
Без монет – не пасуй!»

Многострадальному мужу

Да, друг мой, тяжело. Сочувствую тебе я
И не жалею слов. Замучился. Седеешь.
От всех моих идей и разных увлечений,
(Включая и людей), одни лишь огорченья.
То деньги на кино, на пленки и натуру,
То с лошади одной валюсь, конечно, сдуру.
То в мире тишины, когда сидишь печальный,
Все вдруг оглушены бренчаньем на рояле.
От этих всех бы дел уехать в санаторий.
(Ты этого хотел), меня ж не переспорить.
Я на гору тащу, а что уже сверх меры,
Я исправлять прошу и рифмы, и размеры.

Прости, мой муж, грешна. Другой быть не могу я.
Не нравится жена? Ну что ж, бери другую!

И наконец (акростих)

Мне многое постигнуть хочется,
А жизнь – она так ограничена.
Решить, как отношенья сложатся,
Где ложь, а где, возможно, истина.
Одной быть лучше или с кем-нибудь,
Любить убогого иль сильного,
Искать труднее или легче путь,
И как найти его, пока мобильная?
А жизнь, она так ограничена…

1989 год
Саяно-Шушенская ГЭС

В натурных исследованиях технического состояния Саяно-Шушенской бетонной плотины я участвовала с 1979 по 1991 год, и за эти годы много раз ездила туда в командировки. Чаще всего они бывали весной перед наполнением водохранилища и ближе к осени, когда водохранилище принимало максимальный напор, то есть при максимальных нагрузках. Именно в эти периоды жизни необходимо было проверить состояние всех сооружений гидростанции, провести полное обследование, поставить диагноз и, если надо, подлечить.

Я давно уже пришла к выводу, что плотины похожи на людей: они рождаются, растут, взрослеют, мужают, болеют и стареют. Их родители – это: проектировщики – отцы, и строители – матери. Ученые – это доктора, которые всю жизнь поддерживают здоровье общих детей. Мой отец был человеческим доктором, а я оказалась доктором неодушевленных СУБЪЕКТОВ. Их жизнь не менее важна, а тяжелые болезни (аварии) вызывают смерть многих людей. Такая невероятная авария случилась уже через 20 лет после описываемых событий, но не с бетонной плотиной, а с гидроагрегатом электростанции, это уже другая история. Наша любимица-плотина тогда выдержала, не шелохнулась, не треснула… А ведь она не маленькая: высота плотины – 245 м (83-этажный небоскреб!), длина по гребню – больше километра (1066 м), ширина по основанию – 105,7 м. Водосливная часть плотины имеет 11 мощных водосбросов.

В здании ГЭС длиной 288 м установлены 10 гидроагрегатов с радиально-осевыми турбинами. Установленная мощность – 6,4 млн кВт, это самая мощная у нас в России гидростанция.

В этом году день рождения я провела в Черемушках. Мы сидели за домашним столом у Татьяны Балашкиной, моей главной саянской приятельницы. Девушки принесли и поставили на праздничный стол дары своих садов и разные вкусности, сделанные их умелыми руками. Я уже давно знала, что все они были большими кулинарками и любили щегольнуть друг перед другом (подруга перед подругой) разными изысками. Что до меня, я никогда не отличалась приготовлением ни салатов, ни тем более кондитерских шедевров. В последние годы, когда с обычной едой в России наблюдались затруднения и уже начинали вводить талончики на необходимые всем сахар, масло, макароны, яйца и водку, такой стол хотелось просто заснять на цветную пленку, что я и пыталась сделать.

– Ольга Гедальевна, хотите рассказать своим в Ленинграде, как хорошо мы живем?

– Конечно! А вы что, плохо живете?

– Ну, не сравнить с вашими земляками.

Со своего места поднялась Татьяна Балашкина, неоспоримый лидер в группе фильтрации. Ее энергии хватало и дочь растить, и с мужем воевать, и боевым женским коллективом руководить, и Совет трудового тысячного коллектива ГЭС возглавлять. Она постучала ножом по рюмке.

– Все. Девчонки, тихо. Предлагаю начать торжественную часть. У всех налито? Все положили себе на тарелки? Говорю первый тост. За деньрожденницу Гедальевну. Пожелаем ей всегда быть такой, как сегодня, и внешне, и характером, и вообще. Согласны?

Девушки закричали: «Согласны!» А я встала и добавила:

– Спасибо, дорогие. Но у меня предложение. Давайте все сидящие за столом сегодня по порядку будем вспоминать что-нибудь из нашей, то есть из моей с вами, совместной жизни и работы за десять лет. А я буду это мотать на ус – может быть, потом помещу в книжку…

– Интересное предложение, вы всегда что-нибудь придумаете. Тогда продолжу свой первый тост. Проблемой, которая со временем вышла на передовые рубежи и доставляла больше всего хлопот после окончания возведения плотины, стала фильтрация. Фильтрацией под плотиной и в берегах с самых первых лет строительства Саяно-Шушенской ГЭС занимались наши московские коллеги из солидной организации Гидроспецпроект, родственной моему Гидроспецстрою. Именно по их проектам и при непосредственном участии укреплялись основания всех крупных гидротехнических сооружений Советского Союза. После бешеного паводка на Саянах в 1979 году, показавшего силу Енисея, стало очевидным, что армию специалистов-фильтрационщиков следует увеличить. И тогда в комплексные исследования, проводимые здесь ВНИИГом, была включена группа фильтрационных натурных исследований, или «фильтрационные дамы», как вас с Ольгой Николаевной называли на совещаниях.

Вспоминаю девять лет назад, я тогда недавно родила Настюшку. Как молодая мать, я сидела дома, путаясь в соплях, но тем не менее всегда находилась в гуще событий и общественных дел. Я как раз кормила ребенка, когда в дверь позвонили и вошли две дамы – это и были Ольга Николаевна и Ольга Гедальевна. Хотя Носова и доктор наук, но она была в обращении проста: увидев дитя, начала агукать и смеяться, а ребенок в ответ зарыдал еще пуще. Вы же, Гедальевна, по-моему, растерялись, но вида не подали.

– Я растерялась, когда поняла, что Вы, кормящая мать, не сможете нам помочь, придется разбираться во всем самим. А доктор наук о мелочах производственных не думала, она мыслила высшими категориями, готовилась к докладу на совещании у директора ГЭС. Вообще-то, она у нас веселая женщина. Но Танюша, Настя не очень тогда мешала, как, впрочем, и сейчас. Я ее очень люблю, привет ей.

– Она вас тоже любит и уважает, да она скоро появится. Предлагаю тост за вас и за доктора наук! За фильтрационных дам!

– Разрешите мне сказать.

Симпатичная рыжеволосая Оля Кочкина в отличие от подруги была женщиной мягкой и спокойной. Очень ответственный участник фильтрационной группы, она без лишних слов шла с увесистыми приборами в самые обводненные галереи, не боялась ни крутых лестниц, ни ледяных склонов. Мягкий характер не помешал ей выставить отца своих двух девочек, когда его поведение пошло вразрез с Олиным представлением о порядочности. Девочек мама приобщала к домоводству, брала с собой в походы, где они втроем делали заплывы на длинные дистанции, взбирались на холмы в любую погоду в поисках грибов и ягод, а потом замечательно пели у костра. Я пару раз ходила с ними в такие походы и вообще очень ей симпатизировала.

– Ольга Гедальевна, я, конечно, вас поздравляю, очень вас уважаю и люблю, впрочем, вы это знаете. Желаю сохранять боевой дух и активность еще много лет и к нам ездить, конечно, долго. А вспоминаю я свой звонок к Вам в Ленинград несколько лет назад со словами: мы к Вам приедем расслабиться на выходные, не возражаете? Вы не возразили, а мы – сказано – сделано – приехали на пару дней в Ленинград, а оттуда махнули в Эстонию за покупками. Помните?

– А как же! Какая это была интересная поездка на автобусе в Тарту и в ближайшие эстонские городки! Вы с Таней заходили в их магазины, через минут тридцать оттуда выходили с полными сумками красивых вещей.

– Да уж, накупили себе, детям и мужьям и спортивной одежды, и махровых полотенец, и курток! Еле довезли. У эстонцев было все, а у нас здесь ничего… Муж ваш нас принимал, очень нам понравился, такой спокойный, надежный. Мой тост за то, чтобы можно было повторять такие поездки еще долго-долго!

– Представляете, Олечка, а недавно я посылала из Черемушек одной нашей сотруднице, обладательнице весьма толстой попы, голубое трико из вашего универмага, штаны ей очень понравились. Так что и у вас есть нужные кому-то вещи.

– Ну это, наверно, женщинам с толстыми попами. А у нас большей частью «изячные». Я помню хорошо ту поездку и ваш замечательный город, и изобилие в магазинах Эстонии. После этого я поняла, что надо иметь машину, чтобы ездить, куда захочется, особенно если приходится везти много вещей. Помните, как мы тогда нагрузились? Как вьючные животные! Вам, Ольга Гедальевна, желаю осуществлять все свои задумки и путешествовать по земному шару, а потом рассказывать нам и всем об интересных местах. На меня произвели впечатления рассказы о Европе, которую вы объездили в этом году. Так что продолжайте!

Это уже говорила Таня Жигулина – мальчишеского вида стройная, коротко стриженная женщина с решительным характером и звонким голосом. Все, за что бы она ни бралась, делала спокойно и без проблем. Успевала муштровать мужа и двух детей, трудилась и не давала себя в обиду ни при каких обстоятельствах.

Кроме того, она увлекалась танцами, выступала в танцевальном ансамбле на всех концертах в Черемушках и выезжала с гастролями. В солидном уже возрасте, имея двух детей-школьников, Татьяна решила омолодиться. «Хочу испытать трудности, рожу третьего ребенка», решительно заявила она удивлен ным подругам и своим детям и недавно родила дочку.

– Танюша, спасибо за поздравления. Обязуюсь рассказывать вам о следующих путешествиях, если они будут. Во всяком случае, о плотинах Азербайджана и Грузии, где я буду в составе комиссий на следующий год, обязательно расскажу. А то, что вы приобретете и легко освоите автомобиль, верю.

Тут вступила молчавшая некоторое время руководитель группы Татьяна. Кстати, в прошлом году она была временно заведующей всей лабораторией ГТС.

– Девчонки, почто вы не выполняете указания пить и есть за праздничным столом, а рта не закрывая, говорите. Я вчера, не поверите, три штуки пирогов изобразила: с грибами, ягодой и капустой. Пробуйте! Правильно я высказалась?

– Молодец, Татьяна, заботливая ты наша! А я принесла варенье и соленые огурцы, – кажется, они вышли удачные.

– А я на пробу представляю оригинальный салат, прошу угадать из чего!

– А я свою наливку на стол поставила.

– Девчата, поскольку мне ответить нечем, угощайтесь дарами «Берендея». Я принесла «наполеон», он тоже ничего, с кремом и джемом.

– У нас в кулинарии «Берендея» отлично пекут – правда?

«Берендей» – главный ресторан поселка Черемушки. На первом этаже кулинария, на втором этаже днем – столовая, а вечером – ресторан, где действительно вкусно готовят. Напротив «Берендея», в «Витязе», маленьком кафе, кормят еще лучше, но столиков мало, за 40 минут обеда я не успевала поесть, зато после работы сиди сколько хочешь. Чаще, правда, я брала в кулинарии полуфабрикаты и в квартире на плите доводила их до кондиции.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.