Аглаида Лой
Стрекот цикад

© А. В. Лой, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Дизайн обложки И. Н. Граве

Издательство благодарит художника Никаса Сафронова за предоставленное право использовать в оформлении книги картину «Волшебное превращение… или загадочный остов доступный немногим».

* * *

«…И летний зной – повод для песен»

Цикада – лат. cicada, греч. tettix «Древесный сверчок» Средиземноморья.

У греков означает бессмертие, предполагалось, что цикада бескровна и живет росой. Эмблема титана Тифона – возлюбленного Эос, получившего бессмертие, но не вечную юность. Не сумев остановить его старение амброзией, она превратила его в цикаду.

Посвящена Аполлону, его жертвенное животное.

Основные значения:

• знак демона света и тьмы, цикличность света и тьмы;

• бессмертие – благодаря «высушенному» облику и долгожительству этого насекомого.

Сколь блаженна ты, цикада! Ты, росы упившись каплей,

На верху дерев высоких, будто царь, поешь свободу!..

На земле ты всем приятна, предвозвестница веселья!

Ты отрадна Пиеридам… И любима Аполлоном.

Одарил тебя, цикада, он возвышенною песнью.

Ты и старости не знаешь, о, бескровная певица!

Не волнуема страстями, ты почти богам подобна!

Анакреонт

«Я писатель и, как ни странно, человек нормальный. Совершенно нормальный. Ну, почти нормальный. Во всяком случае, у меня никогда не возникало желания убить и расчленить свою подругу, если она приготовила невкусный борщ или не приготовила обед вовсе. Или все-таки возникало?! Словечко «расчленить» выскочило вдруг само собой. Возможно, потому что я обитаю в Петербурге, где в последнее время подобный способ избавляться от трупов сделался чрезвычайно популярным. Я петербуржец уже в… черт знает каком поколении и, клянусь, никогда прежде не замечал за жителями города подобных дурных наклонностей. Сложившаяся ситуация меня морально угнетает, ведь я отнюдь не садист, а появившееся в последнее время у граждан пристрастие к издевательству над трупами для меня непонятно и болезненно. Но, может быть, я просто не в теме и элементарно отстаю от жизни?

Не знаю, не уверен. Даже в желторотом детстве мне не приходило в голову бросать камни в собак или измываться над кошками. Более того, вдвоем с закадычным другом мы подбирали на улице блохастых котят, отмывали их, выхаживали, а затем несли к рынку, отдавали в хорошие руки и обязательно просили денежку – «чтобы прижился». У меня в квартире и сейчас обитает подобный найденыш, хотя по нему этого не скажешь, ибо из тощего грязного заморыша он давно превратился в солидного рыжего кота с аристократическими замашками.

Человек я вполне современный, с развитым чувством самоиронии и, пожалуй, даже сарказма. Однако в последнее время замечаю за собой растущую склонность к цинизму. До окончательного превращения в закоренелого циника мне осталось совсем немного: сделать пару шагов, – особенно, учитывая характер моей бывшей.

В общем, я отнюдь не ангел и таковым себя никогда не считал, хотя прежде наверно был добрее и простодушней. Зато моя бывшая поначалу прикидывалась сущей овечкой, беленькой и кудрявенькой. Но через пару лет совместной жизни эта самая овечка из милого создания превратилась, если не в сущую мегеру, то в нечто ей близкое. При этом она была абсолютно убеждена, будто именно я довел ее до подобного состояния своими бесплодными попытками сделаться писателем.

Действительно, в те годы ни я, ни мои книги ровным счетом никого не интересовали, и все издательства, в которые я обращался, посылали меня подальше, кто вежливо, а кто практически пинком под зад. В конце концов, моя бывшая заявила, что не собирается всю жизнь мучиться с графоманом-неудачником, забрала ребенка и отбыла к родителям, прихватив все совместно нажитое имущество, а заодно и большую часть имущества из моей прежней холостяцкой жизни. Имущество – фиг с ним, дело наживное, а вот ребенка я любил и люблю. Сейчас Пашка уже подрос, периодически мы встречаемся и пытаемся общаться, хотя предок интересует его, в основном, в аспекте меркантильном.

Бывшая вторично вышла замуж и не то чтобы вполне довольна очередным супругом, но считает его более предпочтительным вариантом в сравнении со мной. Быть может, по-своему она права. Зато после нашего развода мои дела стремительно пошли в гору. Сегодня я сотрудничаю с известным издательством, получаю неплохие гонорары, и это дает мне возможность заниматься любимым делом: беллетристикой. Теперь я вольная птица. Сочиняю занимательные истории, стараюсь достичь внутренней гармонии и вполне доволен своей жизнью. О чем еще может мечтать мужчина под сорок, возомнивший себя писателем? «На свете счастья нет, но есть покой и воля». С моим гениальным тезкой не поспоришь».

Насчет «расчлененки» я, пожалуй, переборщил, подумал он, откладывая дневник в сторону. Запись была сделана несколько лет назад – он просто открыл тетрадь на случайной странице. Должно быть, это писалось под впечатлением от жуткого убийства того несчастного рэпера. Кажется, его звали Эндрю. Нехорошая была история, мягко говоря, очень нехорошая.

Он уже давно не делал новых записей в дневнике. Обычно это происходило спонтанно, под влиянием настроения. Сегодня настроение было. Он снова взял в руки тетрадь, открыл на чистой странице и аккуратно вывел дату – 30 сентября 2020 года. На секунду задумался и принялся быстро писать, стараясь успеть за теснившимися в голове мыслями.

«Когда наступил этот год, у меня сразу появилось плохое предчувствие. Скверный год, потому что високосный. Именно в високосные годы в моей жизни зачастую возникали непредвиденные трудности. Но чтобы во всем мире и до такой степени – это, пожалуй, перебор!!

С приходом сентября накатила вторая волна эпидемии ковид-19. Надо заметить, гадость еще та. Да и выглядит этот вирус отвратительно: этакий шарик со щупальцами-присосками, которыми цепляется к клетке в человеческом организме и принимается интенсивно размножаться.

Приятного мало. У меня в мозжечке прочно засел страх: а вдруг и я подцеплю «корону»?! Пытаюсь не поддаваться – всегда был убежденным фаталистом. Однако страх занял глубоко эшелонированную оборону и глух ко всем доводам рассудка. Не то чтобы я законченный трус или мнительный ипохондрик, но болезнь есть болезнь. В моем окружении уже переболели несколько человек, слава богу, никто не умер, хотя одного врачи буквально вытащили с того света. Сорокалетний цветущий мужчина, ведет здоровый образ жизни, занимается спортом – и вдруг едва не умер. Вернее, умер: пережил клиническую смерть. Когда пришел в сознание, врачи в белых балахонах показались ему ангелами.

А теперь о хорошем.

Недавно ездил в Гатчину, гулял по парку. Осень. И хотя уже конец сентября, погоды стоят отменные – постарался скандинавский антициклон. 26-го числа термометр показывал плюс двадцать пять. Гатчинский дворец – огромный, построен в стиле средневекового замка, по периметру которого еще сохранились рвы, кое-где заполненные водой.

Во Дворец не пошел, хотелось побыть на природе. В привольно раскинувшемся парке царила настоящая благодать. Деревья едва тронула желтизна. Воздух не вдыхаешь – пьешь полной грудью, до того он плотный и насыщенный кислородом.

Прежде я неоднократно посещал Дворец и подолгу бродил по восстановленным после войны парадным залам с их помпезной роскошью, великолепными мраморными каминами и несравненными гобеленами. В то же время анфилады жилых комнат императорской семьи поражают своей компактностью, отсутствием излишеств и ощущением семейного очага. Когда я попал в эту часть Дворца впервые, у меня возникло острое чувство дежавю, словно я уже бывал здесь прежде, возможно, давным-давно и не в этой жизни – настолько все казалось знакомым и рождало приятные ассоциации.

Но мне хотелось тишины, и через старинные каменные ворота я прошел в парк Сильвия, предварительно поздоровавшись с изображенным на них богом леса Сильваном. Я всегда с ним здороваюсь; он удивительно похож на одного моего друга, живущего теперь в Канаде. Как же здесь хорошо!.. Темные пихтовые аллеи, сырые и мшистые, располагают к одиночеству. Я присел на скамью, остановил внутренний монолог и залюбовался солнечными лучами, сверкающие стрелы которых пронизывали темно-зеленую листву. Стоило сощуриться – и на ресницах возникал радужный световой спектр, как при взгляде сквозь призму. Просто сидел и смотрел, и меня переполняло почти болезненное ощущение от созерцания красоты окружающего мира – словно видел его впервые. Так бывает, когда после тяжелой болезни первый раз выбираешься на улицу, все еще беспомощный и слабый, и на тебя разом обрушивается все мироздание, до отказа наполненное звуками, красками, тактильными ощущениями. В подобные мгновения тебя охватывает чувство абсолютного счастья от переживания собственного бытия, как в детстве, и ты страстно желаешь, чтобы это длилось вечно.

На обратном пути наткнулся на целую плантацию говорушек и насобирал полпакета. Название у грибов презабавное, но с ними нужно ухо держать востро, потому как среди большого отряда разнообразных говорушек встречаются ядовитые экземпляры. Дома на всякий случай перебрал грибы и сравнил собранные экземпляры с компьютерной грибной энциклопедией.

Пока чистил грибы на кухне, размышлял, откуда взялась такая острота восприятия, как во время прогулки по парку. Пришел к выводу, что все дело в ковиде, будь он неладен! И пусть по натуре я фаталист: будет то, что будет, даже если будет совершенно иначе, – однако мое тело, в отличие от моей головы, явно придерживается иного мнения и опасается за свою жизнь. Но лучше на эту тему не думать. Кто знает, что может случиться с нами через минуту, через час?.. И что ожидает нас по ту сторону?!»

Он отложил ручку и захлопнул дневник: хорошего помаленьку. Воспоминание о жареных грибах с картошечкой вызвало приступ голода, и он помчался в кухню. Содержимое холодильника не радовало. Однако в морозилке нашлась пачка картофеля фри и замороженные котлеты. Разогрел то и другое в микроволновке, открыл банку маринованных огурчиков, вскипятил чай. Ужин, конечно, не слишком изысканный, зато сытный и относительно съедобный.

После еды возлег на диван и буквально физически ощутил, как его организм преисполнился лени и философичности.

– Привет, Ричард! Ну, куда лезешь на живот, я только что поел. Ладно, устраивайся удобнее, покемарим перед телевизором.

На редкость приятно предаваться дреме, слушая песни довольного кота, чья морда упирается в твой подбородок, а задние лапы достают до колен. В этом есть нечто уютное, домашнее и умиротворяющее. Включенный телевизор вещал, в основном, про эпидемию ковида. Радовало то, что во многих странах дела обстояли гораздо плачевнее, чем в России, причем, радовало искренне, до какого-то тихого торжества. Отталкиваясь от телевизионных картинок, его мысли отправились в свободный полет, – увы, – полет не слишком жизнеутверждающий.

Этот високосный год – настоящая чума на наши головы, думалось ему, в то время как тело расслабленно растеклось по дивану. В смысле, вспышка эпидемии ковида-19. Теперь уже обещают ковид-20 и так далее – короче, каждый год по новому ковиду. Перспектива не слишком вдохновляющая. Мне-то еще повезло: работаю дома за ноутбуком. А нормальным людям что делать? Как выживать?! Он тяжело вздохнул, до того вдруг сделалось жалко и себя, и все человечество. Ведь от перманентного карантина и безвылазного сидения по квартирам люди уже с ума сходят, продолжил он свой внутренний монолог. Да что отдельные люди – целые страны. Соединенные Штаты, например, сбрендили соборно, всем населением, и белым, и черным. Негры бунтуют, громят и жгут все подряд, обвиняют белых во всех своих неудачах, а те вместо того, чтобы послать их подальше, становятся перед ними на колени, целуют грязные ноги и просят прощения за рабство двухсотлетней давности. Ну, полная и окончательная шиза! Он выключил телевизор, поворочался немного и незаметно уснул.

А когда проснулся, уже ярко светило солнце, в открытое окно залетал легкий ветерок, и на спинке дивана сидел Ричард, гипнотизируя его немигающим взглядом. «Привет! – Сказал он коту. – Хорошо все-таки жить на белом свете!»

Завтракал, как обычно, яичницей с колбасой. Но сначала накормил Ричарда любимым влажным кормом: индейка и курица в пикантном соусе. Меня бы кто с утра такими разносолами потчевал, ворчал он, выдавливая из пакетика корм. В качестве утешительного приза позволил себе несколько чашек крепкого кофе из свежесмолотых зерен, от которого по кухне распространился божественный аромат. И никакого сахара и молока!

С местожительством ему на редкость повезло. Под окнами квартиры, располагавшейся на третьем этаже старого дома, имелся небольшой садик с несколькими раскидистыми деревьями, возрастными кустами и неправильной формы газоном с клумбой посередине. Подобный дворовый садик считался настоящей роскошью для центра Петербурга. Пятиэтажный дом, в котором обитал Александр, составлял одну из сторон своеобразного параллелепипеда, образованного четырьмя зданиями, стена одного из которых выходила на Невский проспект. Движение там известно какое, поэтому большинство жильцов, окна квартир которых смотрели на проспект, давно их продали и разъехались кто куда. Теперь там располагались всевозможные офисы.

Чтобы попасть с Невского домой, необходимо было нырнуть под арку здания, грудью защищавшего их двор от шума, пересечь его и повернуть направо, в свою парадную. Стоило миновать арку, и ты попадал в другой мир, где было сравнительно тихо, шелестели кронами старые липы, зеленела на газоне чахоточная травка, цвели на клумбе бордовые и белые петуньи, и лишь отдаленный гул напоминал о существовании никогда не спящего Невского проспекта. Но к этому постоянному гулу быстро привыкаешь и вообще перестаешь замечать.

Наслаждаясь утренним кофе, он смотрел из окна на чахлый дворовый садик, воображая, будто находится где-нибудь на даче, и мысли его вольно порхали с одного предмета на другой, словно невидимые миру стрекозы. Он совершенно ушел в себя, а когда очнулся, вдруг с удивлением обнаружил, что не только любуется островком природы под своим окном, но и с удовольствием слушает пение цикад – откуда только они берутся посреди современного города?

Внезапно в памяти возникло яркое видение. Ему года три или четыре. Знойный летний полдень. Они с мамой загорают на лесной поляне, расстелив на траве цветное покрывало. Небо синее-синее. Облака белые-белые. Над травой дрожит призрачное марево – струи нагретого воздуха поднимаются от земли. Мама в широкополой белой шляпе сидит рядом. Он лежит на спине, смотрит на облака, величаво плывущие в небе, и ему кажется, что вместе с ними он уплывает в какую-то сказочную страну. Одуряюще пахнет разнотравьем. В воздухе стоит звон – это поют цикады. К ним присоединяются кузнечики со своими невидимыми молоточками, солидные шмели гудят в маленькие трубы, жужжат деловитые пчелы, с цветка на цветок перелетают яркие бабочки. Вся поляна звучит, как один большой оркестр, в котором солируют и задают тон цикады, играющие на своих крохотных цимбалах. Он ощущает себя единым целым со всем этим звонким звучащим миром и его переполняет безмерное, невероятное счастье. Оно настолько огромно и всеобъемлюще, что никогда ни до, ни после того удивительного дня, он не испытывал ничего подобного.

Интересно, мой Пашка хоть раз переживал нечто похожее? Задумался он. Ему уже тринадцать, и он законченный ботаник, в смысле – энтомолог. Александр особо не вникал в увлечение сына разнообразными жучками, паучками и прочей порхающей и ползающей живностью, считая, что с возрастом само пройдет. Однако вытравить из ребенка эту блажь оказалось совершенно нереально. Занятия в музыкальное школе окончились скандалом, ибо сынишка назвал учительницу сольфеджио злобное жужелицей и пообещал ее засушить. Тренер в секции по каратэ, куда бывшая позднее его отдала, с какой-то даже брезгливостью сообщил, что из мальчика никогда, ну, просто категорически никогда не получится приличного спортсмена.

И только после того, как Пашка с негодованием заявил, что ненавидит родителей, потому что они не дают ему изучать насекомых, отец сдался, мудро рассудив, что у каждого свой путь. Более того, ему даже удалось убедить в этом бывшую. Тогда же Александр приобрел энтомологическую энциклопедию с красочными изображениями разнообразных многоногих существ и подарил на день рождения сыну. Мальчик пришел в совершеннейший восторг и заявил, что наконец-то отец его понял. И Александру ничего не оставалось, как сделать вид, что так оно и есть.

Какое счастье, что у меня есть Пашка, говорил он себе, выливая остатки кофе из джезвы в чашку. И какое облегчение, что мы с бывшей давно в разводе!.. Ему отчетливо припомнился процесс развода, и он невольно поежился: воспоминания были еще те. Жена бросила его сама, не преминув превратить последние полгода их совместной жизни в настоящее аутодафе для мужа. Но и после развода не успокоилась, психовала, названивала по ночам и обвиняла его во всех смертных грехах. Потом перебесилась, нашла подходящего кандидата в мужья, сделалась законной супругой и теперь вполне довольна собственным статусом истинной леди при состоятельном муже, которая занимается исключительно собой и пальчиком указывает прислуге, что и как делать.

Наверно ее можно понять, подумал он. В те годы от меня было мало проку, мы еле-еле сводили концы с концами, хотя я был абсолютно уверен, что со временем мне удастся достичь всего. Короче, я усиленно ловил журавля в небе, тогда как моей супруге требовалась упитанная синица в руке. Удивительно, но она никогда не настраивала против меня сына – вот уж от кого не ожидал подобной мудрости. Тем не менее, в покое меня так и не оставила.

Бурный развод родителей затронул Пашку по касательной. У него не наблюдалось ни психологического надлома, ни ярко выраженных отрицательных эмоций. Порой Александру казалось, что сын даже доволен сложившейся ситуацией. «Ну, развелись и развелись, – читалось у него на лице, – теперь хоть скандалы прекратятся. И вообще, отстаньте от меня!» Новый супруг выделил подросшему ребенку одну из комнат, которую тот тут же переоборудовал в настоящую лабораторию для наблюдения за разнообразными насекомыми. Отец тоже в долгу не остался и презентовал юному натуралисту микроскоп.

В голову снова полезли мысли о Пашкином увлечении. Страсть сына к изучению насекомых можно было назвать наследственной, его прадед тоже увлекался энтомологией и составил прекрасную коллекцию бабочек и паукообразных. Александру это хобби не передалось. К тому же, он панически боялся пауков. Это была настоящая добротная арахнофобия, возникшая еще в детские годы, когда во время игры соседский мальчишка со смехом бросил на него паука-крестовика. Увидев однажды неприкрытый ужас, с которым отец веником изгонял из прихожей крохотного паучка, сынишка долго угорал от смеха; у него в террариуме уже давно обитала пара тарантулов, птицеяд и еще несколько паукообразных тварей жуткого вида.

Стоп, сказал он себе. Причем тут вообще пауки и насекомые? Лезет в голову всякая чушь. Ах да, цикады… хорошо поют… почти лето… «Теперь он взялся размышлять о цикадах, – мрачно констатировал внутренний голос. – Тебе не о цикадах надо печалиться, а о будущей книге, за которую тебе, между прочим, заплатят гонорар». «Да думаю я, думаю! Только без толку пока. Не пишется книга, ускользает. Я же человек, а не робот все-таки. Вместо того чтобы морали читать, ты бы лучше хорошую идейку подкинул», – мысленно ответил он с раздражением. И тут же смекнул, что сердиться на собственный внутренний голос попросту смешно.

«Сколь блаженна ты цикада. Ты почти богам подобна…» – неожиданно всплыли в памяти строки из оды древнегреческого поэта Анакреонта. Он даже припомнить не мог, где и когда их прочел. Стрёкот цикад за окном усилился крещендо. Или стрекот уже звучал у него в голове?

Он прошел в комнату, включил ноутбук, зачем-то набрал в поисковике слово «цикада» и принялся читать.

«Цикада – насекомое удивительное. Настоящее чудо дикой природы. Вылупившиеся из яиц личинки основной отрезок своей жизни обитают под землей, питаясь соками корней деревьев. Они обустраивают себе уникальную «колыбельку», сквозь которую не проникает вода.

Мелодичное пение-стрекот цикад весьма ценится на Востоке. Любители содержат этих насекомых в специальных клеточках, чтобы можно было в любое время наслаждаться их пением. Непостижимое восхождение из-под земли, напоминающее воскрешение из могилы, превратило цикаду в символ бессмертия для древнего Китая. Желая умершему хорошего следующего воплощения, ему клали в рот фигурку цикады. Богатые китайцы использовали цикаду, выточенную из жадеита, чтобы покойному была обеспечена вечная потусторонняя жизнь.

В старинной китайской легенде повествуется о том, почему цикада стала символом долгой жизни, счастья и вечной молодости. Жила-была в древние времена царица, которая во время своего правления отличилась тем, что сотворила много добрых дел. Боги наградили ее, и после смерти, в следующей своей жизни, она родилась певчей цикадой. Превратившись в цикаду, она не старела физически и жила дольше, нежели все остальные насекомые. С тех легендарных времен цикада сделалась символом бессмертия и вечной юности.

В мире современного бизнеса работники корпораций стараются избежать интриг коллег, надевая на шею в качестве оберега нефритовую цикаду. Амулет в виде цикады защищает от врагов и коварства друзей. В древности придворные прятали в своих мантиях нефритовую цикаду, чтобы защититься от недоброжелателей и не стать жертвой придворных интриг. Таких цикад можно и сейчас приобрести в китайских лавках. Если не удастся купить настоящую китайскую статуэтку, то нужно раздобыть пресс-папье в виде цикады и поставить на рабочий стол в офисе.

И все же самым замечательным качеством цикады является ее пение – мелодичный стрекот, который можно слушать бесконечно».

Все это, без сомнения, чрезвычайно любопытно, констатировал он, откидываясь на спинку стула. Но – где я, и где цикады? Взгляд его нечаянно упал на часы. Черт, уже два пополудни, а вернисаж у Вениамина в три! Если опоздаю, он мне этого не простит. Художники – люди обидчивые.

Едва он вынырнул из-под арки, как на него обрушился шум мегаполиса. Яркий осенний день был до отказа наполнен жизнью. Вдоль тротуаров спешили куда-то тысячи людей; автобусы, троллейбусы и легковые авто едва ли не впритык двигались друг за другом по проезжей части. Свернув налево, он направился к площади Восстания. Неумолчный городской шум поначалу вызвал у него приступ раздражения, но буквально через несколько минут он привычно вписался в многоголосье города и был подхвачен броуновским движением, свойственным Невскому проспекту.

Пройдя пару кварталов, он снова повернул налево, миновал несколько колоритных многоэтажных домов в стиле модерн, нырнул под арку одного из них и оказался в тесном дворе с увядшим газоном; пересек этот двор, миновал еще одну темную арку с расписанными граффити стенами, и попал в тихий квадратный двор-колодец. Огляделся, возле одного из подъездов увидел вывеску с говорящим названием «Лотос» и направился туда. Уже несколько лет здесь находилась небольшая частная галерея, хорошо известная настоящим ценителям живописи.

Сегодня здесь открывалась выставка так называемых «молодых питерских художников», среди которых затесался и его приятель. С точки зрения самого Александра, тот был вполне себе приличным живописцем и имел добротное образование, так как окончил Академию художеств. Надо заметить, что Вениамин никогда не оправдывал свое безделье творческим застоем, много работал и даже имел небольшую мастерскую, в которой они неоднократно распивали спиртные напитки, ведя глубокомысленные беседы на философские темы. Живописные работы друга представлялись Александру интересными и довольно оригинальными, хотя в них порой угадывались мотивы Одилона Редона или Каспара Давида Фридриха. К тому же, сквозь безупречную технику в полотнах Вениамина можно было разглядеть сильную личность, которая пытается проложить собственный курс в океане живописного искусства и бесстрашно замахнуться на соперничество с предыдущими поколениями выдающихся мастеров.

Поднявшись по ступеням крыльца, Александр отворил дверь и оказался в фойе, оформленном с претензией на шизофренический модерн, где тотчас увидел приятеля, который беседовал с каким-то колоритным бородачом. Он приблизился к ним и остановился, стараясь не мешать, однако беседа, по-видимому, уже иссякла, бородач попрощался и отошел, а Вениамин, подхватил друга под локоток и потащил в выставочный зал, где с видом знатоков прохаживались первые посетители выставки.

Зал имел форму параллелепипеда, не слишком широкий, но достаточно длинный. Причем освещение, как невольно отметил Александр, оставляло желать лучшего. Однако, к его удивлению, а он всегда был немного снобом, работы местных художников производили хорошее впечатление своим разнообразием и бьющей через край фантазией. А именно наличие фантазии он считал самым ценным в литературе и художественных работах. И еще – внутреннюю силу. Тот невидимый энергетический заряд, который творец вложил в свое произведение. Переходя от картины к картине, он внимательно изучал каждое полотно, стараясь проникнуть в замысел создателя. Что-то нравилось больше, что-то меньше, что-то останавливало надолго, притягивая своей – нет, не красотой, но внутренним подтекстом, через который проявляется душа художника, а не только его ремесло.

– Ну, как тебе мои работы? – нетерпеливо спрашивал Вениамин, мешая другу рассматривать полотна других художников. – Стоящие, или обычные ремесленные поделки?

– Ты ведь знаешь – я не фанат живописи, – осторожно начал Александр. – По-моему здесь много любопытных работ. Что касается твоих… Я не критик, не могу досконально разбирать твое живописное мастерство, плотность мазка, палитру, идею и пр. Я смотрю, как дилетант: нравится, не нравится, хочется, пройдя весь зал и осмотрев экспозицию, снова вернуться к определенным работам, или ничто меня глубоко не затронуло. Ну, так вот. К твоим работам мне захотелось вернуться. Уж не знаю почему. Чем-то они цепляют, будоражат, притягивают. Хотя… у тебя там черт знает что наворочено, вне всякой логики нормальной. Но при этом – интересно, оригинально, захватывает. Не могу рационально объяснить, только на уровне интуиции.

– Объяснить? Лучше?! Да лучше просто невозможно, – Вениамин буквально сиял. – Ты мне сейчас такой бальзам на душу пролил. Даже не представляешь, насколько правильно сказал. Захотелось снова вернуться – это главное, этим все сказано.

Глядя на восторженного приятеля, Александр невольно подумал, что недаром имя «Вениамин» переводится с древнееврейского как «счастливый мальчик». Воистину, он умеет быть счастливым. Да и везунчик по жизни, ей-богу! И тут же мысленно перебил себя: никакой он не везунчик. Все ему достается через труд. Не зря называет себя рабом на галерах – сутками в мастерской торчит.

Кто-то из коллег-художников внезапно окликнул Вениамина, он извинился и отошел. Александр еще раз обошел выставочный зал, разглядывая картины, а затем направился к прилавку, на котором красовались сувенирные изделия и были разложены живописные альбомы. Слабость к альбомам с репродукциями тянулась из детства, почти условный рефлекс. Вот и сейчас, едва взгляд упал на альбом китайской живописи, – в его довольно обширной коллекции такого еще не было, – что-то у него внутри щелкнуло, глаза загорелись, он схватил альбом и сладострастно принялся листать. Наткнувшись на картину под названием «Цикада на осенних цветках лапины», удивился странному совпадению: именно эту картину Ци Байши он видел пару часов назад в интернете, когда читал про цикад. Просто фантастика! Видно, не зря он провел сегодняшнее утро за чтением про этих замечательных насекомых. Он решил приобрести альбом, и уже открыл рот, чтобы поинтересоваться его стоимостью, как вдруг его тронули за плечо. От неожиданности он вздрогнул и обернулся. Рядом с ним стояла женщина лет тридцати. Чуть выше среднего роста, прямые темные распущенные волосы, густые и сияющие – такие изображают в рекламных роликах высококачественных шампуней; на губах яркая помада, на ногтях темно-красный лак в тон. Ее лицо показалось ему смутно знакомым, в то же время он отчетливо сознавал, что прежде они не встречались – такую забыть невозможно.

– Могу я тоже взглянуть? – спросила она, указывая на альбом.

– Конечно, пожалуйста, прошу вас… – он протянул ей альбом, не в силах отвести взгляд от лица. Чуть вздернутый точеный нос, четко очерченные губы, явно не накачанные, а свои, и высокие скулы каким-то непостижимым образом складывались в удивительно гармоничный и законченный облик. И глаза, глаза… Зеленоватые, бездонные, в которых тонешь сразу и навсегда. Единственное в своем роде лицо.

Господи, да что со мной творится? Подумал он, с трудом переводя дыхание. Женщина как женщина, обычная, современная, довольно хороша собой. «Обычная?! – тут же возмутился внутренний голос. – Да ты просто законченный кретин! Необычная, совершенно необычная. Необыкновенная».

– Впервые вижу в продаже репродукции Ци Байши, – сказала она, почти с нежностью принимая альбом из его рук. – Обожаю его работы. Особенно вот эту – «Цикада на осенних цветках лапины», – она осторожно перевернула несколько страниц, – и эту тоже – «Домашний сверчок и домик сверчка из тыквы». Разве не прелесть? В них есть нечто неуловимо утонченное, восточное, – чего нам, европейцам, пожалуй, никогда не постичь.

– Вы же как-то постигли, – с легкой иронией произнес он.

Она не обратила внимания на его иронию и продолжила:

– Слово «постичь» какое-то неправильное, не к месту здесь. По-моему, такие картины воспринимаются на уровне интуиции – чувственно, что ли.

– Может, эмоционально? – подсказал он.

– Верно – эмоционально. Когда я была в Греции, мне запомнилась символизирующая музыку эмблема: сидящая на арфе цикада. Потом я прочла легенду, откуда это изображение возникло. Существует миф о соревновании двух древнегреческих музыкантов – Эвна и Аристона. Вы его знаете?

– Что-то смутно припоминаю, – неуверенно сказал он.

– О, это красивая и поэтическая история. Однажды два знаменитых древнегреческих музыканта соревновались в искусстве игры на арфе. Каждый из них по очереди исполнял свои произведения, услаждая слушателей прекрасной игрой. Эвн явно был лучшим, как вдруг у него на арфе лопнула струна, – и тогда неизвестно откуда появилась цикада, села на его арфу и своим пением заменила разорванную струну. Эвн остался непревзойденным, а цикада навечно превратилась в музыкальную эмблему.

Боже мой, какой у нее голос… Чарующий, волшебный, словно у феи из сказки, пронеслось у него в голове.

– Вы, наверное, хотели приобрести этот альбом, а я вам помешала, – вздохнула она.

– Хотел. Помешали. Однако с удовольствием его вам уступлю.

– Неужели уступите? – недоверчиво переспросила она.

– Позвольте мне быть джентльменом, – усмехнулся он. – Вы не поверите, сегодня я все утро читал статьи про цикад – таких, как на картине Ци Байши. Занятно, не правда ли?

– Действительно, замечательное совпадение. Возможно, даже неспроста. А вы что, интересуетесь энтомологией?

– Отнюдь нет. Мой конек филология. Просто цепь случайных совпадений. Во дворе под окном оглушительно пели цикады. Антициклон. Ясное небо. Тепло. Погода сходит с ума и цикады вместе с ней. Вот мне и взбрело в голову о них почитать.

– Погода и в самом деле нас радует, – она смотрела на него с явным интересом.

– Разрешите представиться – Александр, – он наклонил голову и мысленно щелкнул каблуками.

– Маргарита, – улыбнулась она.

Он судорожно искал тему для продолжения разговора, чтобы не выглядеть примитивным ловеласом, но тут, энергично жестикулируя, через весь зал его принялся звать Вениамин.

– Кажется, ваш друг соскучился, – заметила она.

– Одну минуту, не уходите, я быстро, – пробормотал он и поспешил к приятелю.

– Мы сейчас всей компанией в ресторан, – сказал Вениамин. – Открытие выставки отмечать. Ты с нами? – Ухватив упиравшегося приятеля за рукав ветровки, он не отпускал его и потащил вслед за группой художников, направившихся к выходу.

– Иди, я сейчас догоню.

Он, наконец, вырвался из рук Вениамина и кинулся к прилавку. Но Маргариты там уже не было.

– Тут девушка стояла, где она? – обратился он к пожилой продавщице.

– Девушка?

– В длинном платье и светлой кожаной куртке, с распущенными темными волосами.

– Действительно, была. Постояла немного, купила альбом и ушла.

Он бегом бросился к двери, выскочил во двор, обогнал художников, целеустремленно двигавшихся в ближайшую ресторацию и горячо обсуждавших состоявшийся вернисаж; бегом пробежал через обе арки и второй двор и остановился на улице, оглядываясь по сторонам в надежде отыскать в толпе прохожих поразившую его незнакомку. Увы, ее нигде не было видно. Страшно разочарованный, он присоединился к своему приятелю, который о чем-то энергично спорил с шедшим с ним рядом бородатым художником, вероятно, тоже делился впечатлениями. В пылу спора Вениамин иногда обращался к своему другу, однако погруженный в свои мысли Александр его не слушал и, лишь очутившись за столиком ресторана и опрокинув рюмку ледяной водки, наконец, вернулся с небес на землю и включился в общую беседу.

Проснулся он в абсолютно незнакомом месте. Большая квадратная и пугающе неизвестная комната с экзотическими африканскими масками на стенах и огромной медной люстрой под потолком выглядела чужой и малообжитой. Люстра, весьма затейливой формы и явно старинная, по всей видимости, была переделана в электрическую из бывшей керосиновой. Все это было довольно странно, ибо ни у кого из его знакомых дома подобной выдающейся люстры не наблюдалось. Он долго пытался сообразить, где же все-таки находится. Напрягало то, что он лежал одетый посередине широкой кровати между двумя неподвижными телами, завернутыми в одеяло и плед. Лежал, не двигаясь, ибо любое движение отдавалось пульсирующей болью в затылке. И даже пошевелиться сил не было.

Наконец он с трудом повернул голову влево: рядом с ним сном праведницы спала молодая брюнетка. Он тяжело вздохнул. Мало того, что мысли в мозге ворочались, как тяжелые камни, так еще и в голове гудело, шумело и стучало, словно невидимый дятел долбил его черепную коробку стальным клювом. Он посмотрел направо: здесь сладко спала хорошенькая блондинка, из ее слегка приоткрытого ротика доносился негромкий храп. Это куда же меня занесло?! С тоской думал он, осторожно выползая из кровати, чтобы не разбудить девиц. Частный бордель, что ли?.. Он ступил босыми ногами на пол, огляделся, увидел кресло и буквально рухнул в него. Его подташнивало, кружилась голова, а пол уходил из-под ног, как во время морской качки. Он закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Черт, сколько же я вчера выпил?.. Всегда знал норму – и вдруг такой облом. Мало того, что проснулся в совершенно неизвестном месте с двумя девицами под боком, так еще и ничего не помню. Ну, как жить?!

Во рту было сухо, как в Сахаре, шершавый язык походил на наждак. С усилием он поднялся на ноги и отправился искать кухню, надеясь припасть к животворному водному источнику. Однако дверь из спальни вела не в коридор, как он надеялся, а в другую комнату, обставленную под гостиную. Причем сама комната имела необычную пятиугольную форму – иногда подобная конструкция встречается в домах начала прошлого века. И опять его взгляд остановила причудливая медная люстра под потолком; тоже, вероятно, бывшая керосиновая, автоматически отметил он. На коротком диванчике, скорчившись в позе эмбриона, лежал тот самый бородач, с которым Вениамин вчера общался на вернисаже. Бородач услышал его шаги, приоткрыл один глаз, хриплым голосом произнес: «Минералка в холодильнике на кухне», – и тотчас снова заснул.

Александр миновал пятиугольную комнату и очутился в широком коридоре, из которого вели четыре двери. Из одной он только что вышел. Приоткрыв вторую, увидел грандиозный унитаз, на котором в прежние годы можно было гордо восседать «орлом», что считалось чрезвычайно полезным для дефекации. Тут же ощутив соответствующий позыв, он с благодарностью воспользовался фарфоровым монстром и снова вышел в коридор. Следующая дверь вела в ванную комнату, где на четырех медных лапах стояла огромная старинная ванна, вся в зеленоватых разводах от старости. И только за третьей по счету дверью, наконец, обнаружилась вожделенная кухня.

Открыв дверцу холодильника, он с надеждой обозрел его нутро. Несколько бутылок минералки радовали глаз. Бутылки пива наоборот вызвали у него глубокое отвращение. Распечатав непочатую минералку, он надолго присосался к горлышку, ощущая, как ледяная животворная влага смачивает рот, холодит гортань и по пищеводу опускается в желудок. Пузырьки газа покалывали небо, лезли в нос, но он жадно продолжал глотать воду, пока не осушил до капли литровую бутылку.

Присев возле кухонного стола, с облегчением поставил на столешницу опустевшую тару и почти сразу почувствовал, что понемногу приходит в себя и даже начинает припоминать отдельные эпизоды прошедшего вечера. После ресторана всей компанией отправились в гости к знакомому музыканту, у которого проторчали полночи. Радушный хозяин выставил водку, с собой тоже принесли немало, так что ночной концерт под гитару радовал их безмерно. В отличие от соседей, которые сначала стучали в стены, потом в дверь, а потом вызвали полицию. После чего хозяин квартиры, действительно широко известный питерский шансонье по прозвищу Акын, клятвенно заверил полицейских, что концерт железно окончен, сунул старшему в руку несколько помятых банкнот в качестве компенсации за беспокойство – и инцидент был исчерпан. Чтобы не раздувать скандал, уже порядком уставшая компания покинула гостеприимный дом, на улице разделилась на отдельные группки, которые, в свою очередь, разбрелись в разные стороны. Почему в конечном итоге он очутился у бородача, Александр, несмотря на все усилия, вспомнить так и не смог. В этот момент раздались тяжелые шаркающие шаги, в кухню прибрел бородатый художник и, не обращая никакого внимания на Александра, настежь распахнул холодильник, ухватил бутылку пива, ловко открыл и с наслаждением стал пить прямо из горлышка. Александр с отвращением отвернулся. Утром после загула он в буквальном смысле слова смотреть не мог на спиртосодержащие жидкости.

– Привет, – осипшим голосом произнес Александр. Откашлялся, подумал немного и спросил: – Не знаешь, как я здесь оказался?

– Пошел за мной, – допив бутылку и довольно крякнув, ответил бородач.

– Ни черта не помню, хоть убей, – пожаловался Александр. – Вернее, очень смутно помню.

– Я, собственно, тоже, – почему-то тяжело вздохнул бородач.

– Это твоя квартира?

– Ага.

– А девушки? – осторожно поинтересовался Александр. – Они кто?

– Девчонки мои натурщицы. Недавно в Питер приехали с Украины. С работой не очень, вот и подрабатывают у меня и у других художников. Иногда здесь и ночуют. А что?

– Да я подумал, что с пьяных глаз угодил… – тут он замялся, не зная, как тактичнее выразить свою мысль.

– В бордель? – басом расхохотался бородач. – Со вчерашнего и не такое припритчиться может.

– Уфф… – с облегчением вздохнул Александр, – хоть от грехопадения бог избавил.

– Да какое тут грехопадение? – удивился бородач. – Естественная мужская природа.

– Не люблю я эдак, без чувств. Неправильно как-то. А с девчонками этими, ну, натурщицами, у меня было что-то?

– Это тебя спрашивать надо, – развеселился бородач.

– Верно… верно… – согласился Александр и пригорюнился.

– Да не было ничего, – обрадовал его бородач. – Ты уже совсем «хорош» был и сразу растянулся на постели. Девчонки начали к тебе приставать, раздеть пытались, но ты заплетающимся языком прочел им лекцию о великом китайском художнике Ци Байши, немного рассказал о цикадах, затем переключился на неземной образ Незнакомки – после чего окончательно вырубился.

– Ой-ёй-ёй, вот это я вчера набрался, – покачал головой Александр. – Ну, спасибо за приют, дружище! Прощай.

Они пожали друг другу руки и расстались навсегда. Хотя, быть может, и не навсегда: Питер город маленький.

Отперев ключом дверь, он шагнул в темную прихожую, и на него тотчас накатило глубокое чувство вины: мало того, что надолго бросил Ричарда одного, так еще и еды ему не оставил. Понятно, почему обиженный кот его не встречает.

После загульной ночи он ощущал себя грязным и липким от пота, поэтому сразу прошел в ванную, где принял душ и тщательно почистил зубы. Освежившись, вытер запотевшее зеркало, с отвращением изучил свое помятое лицо, вздохнул и прошел в комнату. В комнате стояла невыносимая вонь, что было неудивительно, потому что в самой ее середине на паласе красовалась наваленная котом куча. Он широко распахнул окно и сходил в кухню за совком.

– Как тебе только не стыдно? – упрекал он обиженного кота, убирая его «подарок». – Ну, оставил тебя ненадолго, бывает. Ты же интеллигентный кот, я тебя люблю. Устроил тут, понимаешь, «страшную месть». И за что?.. Вот сейчас закончу и накормлю от пуза. Между прочим, тебе полезно поголодать – отожрался, как бегемот. А вес нужно блюсти, иначе быстро состаришься.

Ричард возлежал на спинке дивана в позе сфинкса и презрительно наблюдал за двуногим без шерсти яркими желтыми глазами. На его наглой пушистой морде читалось садистское удовлетворение.

Убрав экскременты, он распахнул окно и на кухне, создав сквозняк, чтобы поскорее выветрились кошачьи «ароматы». Заодно почистил стоявший в ванной лоток Ричарда и только после этого направился в кухню, где достал из ящика пакет с кошачьим кормом. Услышав знакомое шуршание, рядом тотчас возник кот. Глядя на хозяина круглыми бесстыжими глазами, зверь не соизволил даже потереться об его ноги, чем обычно выражал свою преданность. «Ну, и черт с тобой, тварь неблагодарная!» – заявил ему Александр, насыпая корм в миску. Потом достал из холодильника полуторалитровую бутылку минералки и, не отрываясь, выпил половину. «Хорошо-то как!» – произнес вслух, отдуваясь. Снова поставил бутылку в холодильник, запахнул потуже махровый халат и устроился на диване. Полежу минут двадцать, а потом… Что случится «потом» так и осталось во мраке неизвестности, ибо он мгновенно провалился в глубокий сон.

Снилось ему, будто он заперт в тесном пространстве, из которого необходимо выбраться любой ценой, и он прилагает для этого отчаянные усилия. Наконец яйцо, в котором он развивался и рос, лопнуло, и он очутился на воле. Обсохнув под лежавшим на поверхности земли большим листом, он – вылупившаяся из яйца личинка цикады – последовал зову инстинкта и принялся быстро-быстро закапываться в ласковую земляную плоть, которая на долгие годы станет теперь его пристанищем. Зарыться как можно глубже было жизненно необходимо, в противном случае его сожрут птицы, ежи или любые другие насекомоядные. Наконец он почувствовал, что ушел на достаточную глубину и находится в относительной безопасности.

Соорудив себе водонепроницаемую капсулу – «колыбельку», личинка, в которую он превратился, несколько лет вполне комфортно существовала глубоко под землей, питаясь соками корней растений, и постепенно превращалась в совершенно новое существо. В определенный момент внутри этого нового существа возникло непреодолимое стремление к свободе, заставившее его сломать «колыбельку» и устремиться вверх, к поверхности земли, к солнечному свету. Чтобы пробиться сквозь метровый почвенный слой, ему потребовались титанические усилия, но он справился и выбрался на поверхность. Неподвижно посидел, отдыхая, вбирая в себя краски, звуки и запахи нового мира, потом отряхнулся от земли, взобрался на ветку кустарника и застыл, давая обсохнуть крылышкам. Наконец расправил крылышки, быстро-быстро замахал ими – и полетел.

На этом волнующем месте Александр внезапно проснулся и открыл глаза. Тьфу ты, черт, сказал он себе. Кем же это я только что был?.. Такой любопытный сон – стоит записать. Однако вставать было лень, он со вздохом повернулся на бок, смежил веки – и снова очутился в том же сне.

Он летел невысоко над землей, лавируя среди путаницы проводов, поднимаясь над крышами домов, перелетая играющую бликами речную гладь. Его крылышки интенсивно махали, создавая подъемную силу и толкая тельце вперед. Ощущение полета и себя в полете, невесомого и крылатого, было непривычным и пугающе прекрасным. Он точно знал, куда и зачем летит, ибо впереди, там, куда стремилось все его существо, раздавалось победное пение мириадов крылатых созданий, подобных ему самому – раздавался стрекот цикад.

В тенистом парке в самом центре мегаполиса на зеленых лужайках собрались сонмы его сородичей. Он с разлета приземлился в самую гущу этого звенящего, поющего, стрекочущего сборища, куда звал его мощный инстинкт размножения, и тотчас мускулы его брюшка напряглись, сократились – и радостно зазвучали брюшные цимбалы, влившись в восторженный хор сородичей. Самки цикад, прелестные крылатые создания, также играющие на своих цимбалах, звали, манили самцов своей ликующей свадебной песней. Очертя голову, он кинулся к ним, стремясь спариться с наибольшим числом партнерш и продолжить бессмертный род цикад. Это было блаженство. Высшая точка бытия среди множества опасностей, подстерегающих цикад в жестоком мире. Две недели он будет постоянно спариваться, пока не израсходует всю свою жизненную силу и замертво не упадет на землю. И тысячи жадных птиц будут пировать на останках исполнивших свое предназначение насекомых.

«Смерть – это рождение», – раздался громкий отчетливый голос возле самого его уха, и он резко пробудился. Смерть – это рождение, мысленно повторил на автомате. Ну, да, об этом еще Лев Николаевич писал. И до него целый сонм философов и мыслителей. Но я бы поспорил. Ни у кого из ныне живущих нет полной уверенности в продолжении жизни после смерти. Он вздохнул – и у меня тоже нет. Ему припомнился только что виденный сон, в котором он был цикадой. Стоило бы его записать, очень уж необычный. Взгляд его упал на стол, где лежала тетрадь с любопытными наблюдениями и хаотичными набросками для будущей книги, которая пока никак не желала складываться. Надо было подняться с дивана, где он так удобно устроился, убрать растянувшегося рядом в блаженной позе кота, взять со стола ручку. Потом запишу, еще успею, решил он, закрывая глаза, и…

И опять он летел над городом. Внизу проплывали знакомые улицы, площади, реки, речушки и каналы Петербурга. Пролетая мимо, он не только их узнавал, но и кружил над знакомыми местами, удивляясь, насколько непривычно все выглядит сверху. Чувство свободного полета было настолько приятным, что хотелось длить его бесконечно. Как вдруг на одной из улиц он заметил Незнакомку, которую повстречал в картинной галерее. Он ясно видел, как она переходит дорогу на светофоре, сворачивает на Невский проспект и идет в сторону Адмиралтейства. Это была та самая Маргарита, необыкновенная и притягательная, с которой он общался на вернисаже, но одновременно совсем другая – словно из параллельного мира. Человеческое начало сочеталось в ней с чем-то нездешним, неземным и воздушным. Сильфида! – понял он. Настоящая сильфида.

Некоторое время он летел следом за ней, как вдруг все внезапно изменилось, и он очутился в совершенно незнакомом месте. Теперь он ощущал себя осенней цикадой, сидевшей на ярком цветке лапины. Время его пребывания на земле подходило к концу, силы уже были на исходе. За короткий век в облике цикады он исполнил все, что должно исполнить цикаде, и пребывал в состоянии покоя, покорно ожидая приближения смерти. Рядом с цветущим деревом китайский мастер Ци Байши установил свой мольберт и, глядя на застывшую на бордовом цветке цикаду, писал свою знаменитую картину – «Цикада на осенних цветках лапины».

Но тут Александр снова проснулся, на этот раз окончательно. Он от души потянулся, сел и покрутил головой. И что мне за сны сегодня снятся? Мало того, что я – цикада, причем не летняя, а осенняя, так еще с меня пишет картину китайский живописец девятнадцатого века. Все, дружок, приехали – с выпивкой пора заканчивать.

С этой, безусловно, здравой мыслью он энергично вскочил на ноги, почти бегом устремился в кухню и распахнул холодильник. «А вот со жратвой у нас полный швах, – мрачно сообщил нарисовавшемуся рядом Ричарду. – Нет, у тебя как раз полный порядок, это у меня в наличии имеется только кусочек заплесневелого сыра, колбасу я, кажется, еще позавчера доел. – Он с грустью захлопнул дверцу холодильника, постоял немного в скорбном молчании и вдруг хлопнул себя по лбу: – Эврика! Пельмени! В морозилке должны быть пельмени…»

Сидя на табурете возле кухонного стола, он взглядом гипнотизировал кастрюлю с водой, никак не желавшей закипать. Есть хотелось зверски – со вчерашней ночи во рту маковой росинки не было. Так тебе и надо, мысленно корил он себя. Пить вредно? Вредно. Совесть сейчас мучает? Мучает. Хочешь сделаться алкашом? Нет. Так какого черта ты вчера надрался и потерял столько времени?! Вода, наконец, закипела. Он бросил в кастрюлю пару бульонных кубиков и полпачки пельменей, помешал и снова уселся на табурет, с вожделением ожидая, когда они закипят и всплывут. А потом жадно ел, от души сдобрив пельмени оставшейся в банке сметаной, черным перцем, солью и горчицей.

После еды сразу захотелось растянуться на диване, ни о чем не думать и по возможности превратиться в цикаду. Однако в голову помимо желания лезли мысли, отнюдь не светлые и радостные. Почему так происходит? – снова и снова задавался он одним вопросом. Человек я незлой, к людям отношусь нейтрально или доброжелательно, однако из-под моего пера выходят книги мрачные, злые и агрессивные. Взять хотя бы мой дневник. Когда пишу откровенно, получаются натуральные «откровения мизантропа». Чего я только про свою бывшую не понаписал… И ведь что любопытно: когда настроение у меня хорошее, то и моя бывшая, и наш развод выглядят в моих глазах вполне приемлемо. Но когда она целенаправленно начинает меня доставать – готов эту стерву убить, причем самым изуверским способом. Звериные инстинкты так и прут из подсознания. Любопытно, кто их туда заложил? Вопрос, конечно, риторический.

Он ненадолго задремал, а, проснувшись, ощутил прилив бодрости. Достал с полки многоярусного, до отказа заставленного книгами стеллажа тетрадь с дневниковыми записями и принялся листать. Ненадолго задумался, глядя невидящим взором на исписанные страницы, потом захлопнул тетрадь и поставил обратно на полку. Подошел к окну и долго смотрел на улицу. Стемнело. К вечеру сильно похолодало, и город укутал плотный туман. В свете фонарей его беловатая текучая субстанция казались потоком живой зловещей материи. До чего же мрачный и мистический город Петербург, размышлял он, сколько ужасных и роковых тайн скрыто под пеленой непроницаемого тумана.

Оторвавшись от созерцания тумана, он быстро прошел к столу, включил ноутбук, создал новый файл и на девственно пустой компьютерной странице напечатал крупным шрифтом: «Зловещий стрекот цикад». Название будущего романа пришло сразу, из ниоткуда, и тут же потянуло следом мысли, превращавшиеся под клавишами компьютера в буквы, слова, предложения – словно писал не он, а кто-то другой через него, за него. Его охватило знакомое чувство приподнятости, то самое вдохновение, которого он так жаждал в последнее время и которое так долго не приходило. Он еще точно не знал, о чем будет новый роман и даже не пытался анализировать напечатанный текст, в качестве эксперимента дав полную волю собственному подсознанию. В конце концов, лиха беда начало! И он аккуратно напечатал название первой главы.

«Тайны Обводного канала

Петербург город мистический. Восстав из карельских болот, словно из глубин преисподней, он полон загадок и странностей, которые подспудно ощущает каждый петербуржец.

Город пленяет красотой своей архитектуры, навсегда забирая в полон души приезжих, которые способны почувствовать свойственный ему мистический дух. Особенно подвержены этому демоническому влиянию тонкие творческие натуры. В романах Андрея Белого, повестях Николая Гоголя, поэмах Михаила Лермонтова и Александра Блока явственно проступает то мрачное и завораживающее начало, которое город прячет от посторонних глаз, скрывая за завесой повседневной жизни. О злой демонической сущности имперской столицы, стоящей на костях простолюдинов, пишет в «Розе Мира» Даниил Андреев. И куда бы ни обратил взор современный писатель, сквозь налет новизны и виртуальной легкости бытия, проступает теневая монструозная изнанка этого прячущего за туманами свое истинное лицо мегаполиса.

Одно из самых известных мест Петербурга – Обводный канал. Оживленное место, вдоль берегов которого, не задумываясь, спешат куда-то прохожие и степенно прогуливаются уставшие от мирских забот пенсионеры. Тем не менее, наши предки старались обходить Обводный ров (так он назывался в прошлом) стороной, потому что на протяжении нескольких веков эти места считались проклятыми. Устоявшееся мнение о тяготеющим над Обводным каналом проклятье сформировалось во времена его строительства, сопровождавшегося необъяснимыми и страшными событиями.

В 18 веке вокруг городов уже не возводили крепостных стен, однако было принято отмечать их границу. Тогда-то и возникла идея постройки рва – современного Обводного канала, – по которому можно было бы перевозить грузы, а также использовать его для таможенных и пограничных целей.

Стройка началась в конце 1760-х годов. Работа шла споро, и в течение десяти лет ров прорыли до современного Лиговского проспекта, в то время тоже канала. Но здесь вдруг работы застопорились. По непонятным причинам стали сотнями гибнуть и разбегаться рабочие.

Чиновниками было проведено расследование, которое скоро зашло в тупик. Ходили слухи, будто рабочих сманивают в леса карелы, проживавшие в дельте Невы задолго до появления здесь шведов и русских. Однако когда Петр начал строить Петербург, карелы якобы покинули эти места. И все же поговаривали, что с началом строительства Обводного рва карелы стали выходить из леса и о чем-то беседовать с русскими рабочими, после чего те ударялись в бега и прятались на болотах. Удалось даже поймать одного карела, к которому применили допрос с пристрастием, но добиться от него не удалось ничего, кроме невнятной фразы: «Плохая земля. Нельзя копать». По невыясненным до конца причинам строительство рва было остановлено.

Работы возобновилась в 1805 году уже в царствование Александра I. Ров тогда углубили и расширили, построили мосты и развязки, чтобы упорядочить городское движение, после чего он получил название Обводного канала. При строительных работах применялись самые современные для 19 века инженерные решения. Отныне канал соединял Неву и Финский залив в обход города, одновременно являясь границей Петербурга и транспортной артерией. Предполагалось, что он послужит предохранительным клапаном и на случай наводнения.

Однако в 1833 году строительство опять остановилось. В том месте, где река Волковка впадает в Обводный канал, рабочие категорически отказывались копать, заявляя, что это «нехорошее место». Но трон Российской империи тогда уже занимал Николай I, более жестокий и властный правитель, так что чиновники больше не церемонились с простолюдинами. Бунтовщиков заставили работать под ружьями солдат, а зачинщиков и подстрекателей повесили.

Тем временем Петербург продолжал интенсивно разрастаться и к началу XX века шагнул далеко за Обводный канал. На его берегах выросли заводы, окруженные рабочими кварталами, возникли склады, кабаки и трущобы, в которых обитали различные криминальные элементы, ежедневно случались пьяные драки, разбойные нападения и убийства. Но история, произошедшая в 1913 году, произвела страшное впечатление даже на жителей трущоб.

В мае месяце грузчики с одной из барж выловили у Боровского моста завернутый в сатиновую юбку в горошек мужской торс. Дно Обводного канала обследовали водолазы, но других останков не нашли. Ни осмотр барж, ни прочесывание притонов, ни опрос дворников ничего не дали. И только 18 июня из Морского канала извлекли сверток с конечностями и головой мужчины, которые «подошли» неопознанному туловищу. Лицо утопленника хорошо сохранилось, и полиция распространила множество снимков в надежде опознать труп.

Через неделю в полицию явилась Альбина Ягелло, узнавшая в убитом своего мужа Франца. Альбина утверждала, что в последний раз видела мужа, когда он отправился в чайную. Семья тогда проживала на Лиговке. Вдова рыдала и горевала так картинно, что это насторожило полицейских. На квартире провели обыск, однако никаких улик против нее не обнаружили. И вдруг на очередном допросе Альбина неожиданно созналась, что вместе с подругой-карелкой убила своего мужа, который ее ежедневно избивал. Женщины опоили мужика, задушили, затем разрубили тело на части и в два приема сбросили в канал. Это была месть за его постоянные издевательства над ней. В то же время Альбина упорно твердила, будто ее словно кто толкал на преступление – не иначе как бес. Естественно, полицейские отнеслись к этому с недоверием, решив, что она хочет представиться невменяемой.

Это всего лишь одно из документировано подтвержденных преступлений, совершенных на берегах канала. Еще долгие годы Обводный ров собирал свою кровавую жатву и, возможно, собирает до сих пор».

На этом месте ниточка его мыслей внезапно оборвалась, и работа мгновенно застопорилась. Однако он вспомнил, что у него есть папка под названием «Необъяснимое», с различными таинственными историями, связанными, в том числе, и с Обводным каналом, быстро отыскал ее и принялся за чтение. Что и говорить, приведенные факты впечатляли.

«Сразу после Великой Октябрьской социалистической революции наступило время воинствующего атеизма. Всевластный Бог был свергнут со своего пьедестала и отправлен на свалку истории вместе с многочисленными суевериями. Когда в начале 1923 года возле Обводного канала стали прокладывать теплотрассу, под слоем грунта рабочие обнаружили необычные гранитные плиты с загадочными рунами, под которыми были захоронены человеческие кости. Вызванный на место находки археолог Гвоздницкий определил, что это очень ценный памятник Х века, который необходимо изучать. Тем не менее, производственники не собирались останавливать работы из-за каких-то там древних находок, а протесты Гвоздницкого объявили саботажем. Ломовые извозчики увезли плиты на Лиговку, там их распилили и пустили на поребрики, кости затерялись неизвестно где.

Весной того же 1923 года в Петербурге неожиданно разразилась настоящая эпидемия самоубийств. Причем люди со всего города, чтобы совершить суицид, стягивались к Обводному каналу, точнее, к небольшому отрезку канала от Боровского моста до устья Волковки. Дошло до того, что по берегам стала дежурить милиция, однако даже при этих условиях бесследно исчез один патрульный. Максимальное число утопившихся в Обводном канале самоубийц пришлось на осень. Всего же за год покончили с жизнью 89 человек.

Глубина канала в то время составляла от 3-х до 5-ти метров, хотя кое-где он уже начинал мелеть. Именно на такую мель и угодил известный большевик Месопотамский, ни с того ни сего тоже решивший утопиться. Он долго просидел на мелководье, пока его не достали. И это был настоящий скандал. Старый большевик-ленинец не имел права прыгать с моста в дневное время, да еще у всех на виду.

О душевном здоровье большевика позаботились, его отправили к доктору Ефимсону. Известный психиатр услышал от Месопотамского странную историю. Так, пациент утверждал, что топиться вовсе не собирался ни в тот день, ни когда-либо вообще, ему это и в голову не приходило. Он просто остановился у перил моста покурить. Стоял и смотрел на воду, как вдруг какая-то неведомая сила буквально утянула его через перила в канал.

Что интересно, в 1924 году эпидемия самоубийств закончилась также внезапно, как и началась. Однако в 1933 году все повторилось снова и на том же самом участке Обводного. Невзирая на то, что милиционеры из 28-го отдела дежурили на берегу круглосуточно, за год здесь утопились 109 человек. Но едва календарный год истек – самоубийства тотчас прекратились.

Психиатра Ефимсона настолько впечатлил рассказ Месопотамского, что он стал добиваться у Смольного возможности исследовать каждого неудавшегося самоубийцу, прыгнувшего в Обводный канал. Это было уже чересчур, власти сочли психиатра шизофреником и отправили восстанавливать здоровье на черноморский курорт.

Во время блокады в 1943 году милиции было не до самоубийств, однако в 1953 году все повторилось. По наблюдениям Ефимсона, который старался выяснить у каждого выжившего, что произошло, того словно заставляли совершить самоубийство, причем именно на этом месте. Самоубийц буквально притягивал определенный участок Обводного канала, и раз в десять лет они устремлялись туда, чтобы покончить с собой.

Ефимсону удалось отыскать археолога Гвоздницкого и расспросить о найденных в 1923 году гранитных плитах с непонятными знаками. Ученый сообщил ему, что ошибся в датировке и плиты относятся к 14 веку, а не к 10, как он считал прежде. И даже показал зарисовки плит с надписями, которые так не удалось расшифровать, потому что это была странная смесь латыни и древнееврейского.

Очередной всплеск загадочной эпидемии психиатр наблюдал в 1973 году. К сожалению, через год он скончался. Самым «урожайным» на самоубийства оказался 1993 год, тогда счеты с жизнью свели 303 человека. Объяснить рационально повторявшуюся время от времени эпидемию самоубийств так и не удалось. Однако некоторые исследователи находили здесь мистическую подоплеку, связанную с древними верованиями.

Чтобы приоткрыть мрачную тайну этих мест придется вернуться на несколько веков в прошлое. Средневековая шведская хроника повествует о том, что в 1300 году у слияния Невы и Охты была основана крепость Ландскрона. В 1303 году маршал Торкель начал войну с карелами, не желавшими становиться христианами. Тогда же в устье реки Волковки шведы обнаружили языческое капище, где совершались человеческие жертвоприношения, и разрушили его. В этот момент из леса вышел карельский шаман и проклял завоевателей, само капище и окрестные земли. Солдаты зверски расправились с ним и бросили тело в глубокую яму, после чего на гарнизон Ландскроны посыпались всевозможные несчастья: люди болели, умирали неизвестно от чего, сходили с ума или просто исчезали.

Десять лет спустя Торкель приказал отыскать колдуна, который сможет снять проклятие шамана. Привели языческого колдуна, который велел доставить на разрушенное капище гранитные плиты, а затем вырезал на них загадочные письмена и потребовал принести пять человек в качестве жертвы.

К этому времени шведы были уже настолько напуганы старым проклятием, что согласились даже на это. Языческий колдун умертвил пять женщин. Трупы их сбросили в яму, где находились останки шамана; поверх могилы он приказал расположить определенным образом гранитные плиты с заклятьем. Причем колдун строго-настрого предостерег от любого нарушения могилы, иначе дух шамана вырвется на волю и каждый третий год очередного десятилетия будет забирать кровавые жертвы.

Среди карельских колдунов и шаманов самым страшным считалось умереть, не передав свою силу и знания преемнику. Но именно это и произошло с убитым шаманом. Поэтому проклятие, наложенное им на шведов, по словам приведенного колдуна, было настолько сильным, что снять его нельзя – можно только «запечатать».

Разумеется, потревожившие могилу шамана в 1923 году строители теплотрассы не имели понятия ни об истории крепости Ландскрона, ни о кровавом древнем заклятии. Убрав гранитные плиты с рунами, они освободили мстительный дух убитого девять столетий тому назад шамана, который тут же принялся за старое.

И по сей день Обводный канал считается местом нехорошим и бесовским. Недаром вдоль его берегов разместились три сумасшедших дома, несколько пивных и два вокзала, а также старинные, изъеденные временем здания, с типичными для позапрошлого века проходными дворами, соединенными темными арками. Зная расположение этих затемненных зловещих дворов, можно пройти сквозь их сумрачный лабиринт и очутиться в паре километрах отсюда.

Историю с древним языческим захоронением и мстительным духом шамана можно было бы счесть выдумкой беллетристов 19 века, однако в старинных шведских хрониках действительно есть упоминание об этих событиях. Похоже, кровавое проклятие шамана действует до сих пор, и раз в десять лет психически неуравновешенные граждане устремляются топиться в Обводном канале, а преступники по ночам сбрасывают в него расчлененные трупы».

Мистические происшествия, связанные с Обводным каналом, чрезвычайно напоминали старинные легенды о страшных заклятьях, наложенных на места захоронений, которые бытуют уже много веков. Наиболее выдающейся в этом ряду стала история, связанная с открытием гробницы фараона Тутанхамона. Как известно, египетские жрецы обладали не только огромными научными познаниями, которые использовались при строительстве пирамид, но и мощными магическими техниками, при помощи которых они запечатывали вход в усыпальницы египетских царей, чтобы никто не потревожил их покой. На нарушивших этот запрет обрушивалось смертельное проклятье. Невидимые стражи гробниц начинали преследовать святотатцев и приводили их к неминуемой гибели.

В той же папке «Необъяснимое» Александр нашел материалы на тему археологических раскопок в Египте, которые когда-то чрезвычайно заинтриговали его, то ли реальными, то ли вымышленными проявлениями древней магии. Если, конечно, к магии применимо слово «реальная».

«Археологическая экспедиция во главе с лордом Джорджем Карнарвоном на протяжении шести лет искала место захоронения фараона Тутанхамона и, наконец, обнаружила его 6 ноября 1922 года. В конце ноября того же года в луксорском доме египтолога Картера, соратника лорда Карнарвона, кобра съела жившую в клетке птицу, и это было истолковано египтянами как дурной знак, потому что в египетской мифологии кобра это существо, поражающее врагов фараонов. Местные жители предостерегали археологов от раскрытия гробницы, уверяя их, что она запечатана сильнейшим заклятием, однако самонадеянные европейцы к ним не прислушались. Гробница была вскрыта, после чего присутствовавшие во время вскрытия стали умирать один за другим. В апреле следующего 1923 года скончался лорд Корнарвон, в июле был застрелен собственной женой египетский принц Али Камель Фахми Бей, от скоротечной пневмонии умер в мае месяце финансист Джорд Гоулд, полковник Обри Герберт, единокровный брат лорда Корнарвона, умер от заражения крови после стоматологической операции в сентябре. Смерти остальных участников экспедиции были никак между собой не связаны, кто-то умирал от непонятной лихорадки, малярии, выбрасывался из окна или был застрелен, – однако невозможно отрицать, что смерть буквально ходила за ними по пятам.

Упорные слухи о пострадавших от необъяснимых явлений ученых, после того, как они привозили в Англию мумии, ходили давно. Их всячески муссировал пресса. В силу проклятия фараонов верили многие. Итальянский диктатор Бенито Муссолини, будучи человеком мнительным, узнав о смерти лорда Корнарвона, приказал немедленно убрать из Палаццо Киджи подаренную ему египетскую мумию.

О сверхъестественных происшествиях, связанных с древнеегипетскими захоронениями упоминают многие исследователи. Участвовавший в раскопках некрополя благородных особ в Фивах в 1909 году Артур Вейгалл рассказал удивительную историю, связанную с мумией кошки. В Древнем Египте кошки пользовались особым статусом. Они считались служительницами богини луны Баст, а за убийство кошки полагалась смерть.

В тот день на раскопках был найден футляр с мумией забальзамированной кошки, которому было явно более 3000 лет. В солнечном свете вымазанный черной блестящей смолой деревянный футляр с нарисованными на нем ярко желтыми глазами и топорщившимися усами производил сильное впечатление. Погребальную фигурку привезли домой к Вейгаллу, и слуга по ошибке поставил ее к нему в спальню. Вернувшийся домой глубокой ночью Вейгалл пытался найти в темноте коробок спичек, запнулся о стоявший посредине спальни футляр, упал и сильно ушибся.

Он позвонил слугам, однако никто не пришел, и он направился в кухню. Старшего лакея ужалил скорпион, и тот корчился от мучительной боли и скоро начал бредить. В бреду его преследовал громадный серый кот, он кричал и пытался убежать от него. Хладнокровного Вейгалла это не удивило. Именно этот слуга помогал переносить футляр со священным животным, а египтяне чрезвычайно подвержены суевериям.

Он вернулся в спальню и лег в постель. В комнату через французские окна проникал лунный свет и освещал футляр. Тень от раскачиваемой ветром ветки дерева падала на гробик кота, который когда-то был не только домашним любимцем, но и отчасти богом жилища. Темные и светлые блики метались по кошачьей морде, и в полусне Вейгаллу казалось, что кот щурит свои желтые глаза и ощеривает пасть в злобной усмешке. Уже засыпая, он увидел, как кот повернул к нему голову, и на его морде появился жуткий оскал. На кухне продолжал меланхолично завывать бедный лакей, умолявший спасти его от кота. На фоне приглушенных криков археологу показалось, что глаза деревянной фигурки вспыхнули. Все же ему удалось заснуть.

Часа полтора было тихо. Вдруг в спальне раздался звук, похожий на револьверный выстрел, который разбудил Вейгалла. Он слегка приподнялся на постели и в свете луны увидел, что деревянный футляр распался на две половинки, еще подрагивавшие на полу, как огромные пустые скорлупы. Между ними стояла мумия кошки; окутывавшие ее бинты были порваны на горле, как будто покровы взорвались изнутри. В этот самый момент большой серый кот запрыгнул ему на постель, впился когтями в руку, а затем выскочил через окно в сад.

Археолог поднялся и осмотрел половинки футляра. Вероятно, влажный воздух побережья Нила вызвал разбухание дерева, пролежавшего в сухой почве пустыни не одно тысячелетие, потому-то футляр и распался надвое с громким звуком, напоминающим выстрел. Вейгалл остановился возле окна и стал глядеть в освещенный луной сад. Посреди дорожки, выгнув спину и распушив шерсть, стояла его полосатая кошечка и яростно шипела, всматриваясь в кусты, словно там притаились демоны. Поцарапавшего его руку серого кота нигде не было видно…»

Громкий сигнал мобильника выдернул Александра из виртуального путешествия по Древнему Египту. Кто-то звонил настойчиво и, похоже, уже долго. Эх, такой настрой сбили, посетовал он и взял гаджет.

– Я уже отключиться хотела, – попеняла ему Анфиса. – Почему не отвечаешь?

– Размышлял о проклятье Тутанхамона и мести одному археологу от мумии кошки.

– Чтоооо?!

– Мистикой интересуюсь, вот что. И эзотерикой с магией.

– О, господи! С вами, писателями, не соскучишься. Сроду не знаешь, чего от вас ожидать. Ты случайно не забыл, что к определенному сроку должен представить в издательство очередной роман?

– Вообще-то помню. Но пока не пишется.

– И сколько еще это твое «пока» продлится?

– Не знаю, Анфиса. Отстань. Без тебя тошно. Думаю, пытаюсь найти интересующую меня тему.

– Желательно, чтобы тема интересовала не только тебя, но и читателя, – резонно заметила его любимая редакторша.

– Я исправлюсь. Клянусь.

– Хорошо тебе, на свободном выгуле. А нам, грешным, приходится торчать в офисе от сих и до сих, да еще в этих дурацких масках.

– Не прибедняйся! Ты частенько дома с авторами работаешь и, между прочим, не без обоюдного удовольствия. А маска тебе к лицу.

– Какой ужас! Ты на что намекаешь? Может, мне еще паранджу надеть? – Тут она не выдержала и рассмеялась. – Хулиган!

– Есть немного, – усмехнулся он, невольно представив, как они с Анфисой неоднократно кувыркались в постели, когда она редактировала его предыдущую книгу.

– Прекрасно. Значит, ты жив и здоров. Это радует. Но с рукописью поторопись – твое время на исходе. Пока-пока! – И она отключилась, пробудив в нем чувство вины и оставив наедине с писательскими и житейскими заморочками.

Некоторое время он сидел неподвижно, потом поднялся и прошел в кухню. Выкурил сигарету, невидяще глядя в окно, и снова вернулся к ноутбуку. Разговор с редактором подействовал на него, как холодный душ. Действительно, надо было торопиться. До этого он работал ни шатко ни валко, позволил себе распуститься и сибаритствовать, но теперь настало время взять себя в руки и, закусив удила, устремиться вперед, к победе. Тем более, кое-какие наброски на тему происшедшей в этом году кровавой драмы, потрясшей весь Петербург, у него уже имелись. Это была добротная любовная драма, закончившаяся «расчлененкой», где в роли леди Макбет выступала молодая женщина, а роль жертвы досталась известному рэперу. Он нашел нужный файл со своими заметками, в которых запечатлел канву событий, и опять принялся за чтение.

«Началось все с того, что жена известного питерского рэпера Эндрю позвонила своему адвокату, сообщила, что муж исчез четыре дня назад, и попросила срочно приехать. Адвокат, к которой она не раз обращалась по различным правовым вопросам, приехала к ней домой и застала на грани истерики. Еле сдерживаясь, Марьяна рассказала адвокату, что Эндрю умер от передозировки наркотиков. На вопрос, почему она сразу не вызвала скорую и полицию, женщина стала распространяться о том, что не хотела, чтобы поклонники знали о наркозависимости мужа. Адвокат попросила описать случившееся в подробностях. Однако чем глубже Марьяна вдавалась в детали происшедшего, тем более странной и подозрительной выглядела смерть Эндрю и дальнейшее поведение женщины, которое можно было объяснить лишь внезапно развившимся реактивным психозом.

По версии Марьяны, муж вернулся домой около двух часов ночи сильно пьяный и сразу отправился спать. Утром, когда Эндрю проснулся, она поцеловала его и занялась завтраком, а он закрылся в своей комнате и писал тексты для своих композиций. Из мебели в его небольшой комнате имелся складной диван, возле которого стоял столик с ноутбуком, и шкаф. Обычно он ел в своей комнате один, так было заведено. Марьяна подала ему завтрак, он поел и, когда она вернулась забрать посуду, попросил бутылку пива. Она сердито отказала, сказав, что его опять понесет в запой. По этому поводу началась перепалка, которую слышала мать Марьяны. Все это происходило около часа дня. Серьезной ссоры между ними не было. Через некоторое время Марьяна зашла в комнату матери и сказала, что все нормально, и он успокоился. Но когда еще через час заглянула к мужу, то увидела, что он лежит в ненормальной позе: ноги на диване, тело на полу, голова неестественно повернута. По ее словам, она бросилась к нему, заподозрив, что ему сделалось плохо от наркотиков, однако он уже был мертв.

Позднее она озвучила совсем другую версию. Якобы ее вообще не было дома, а когда она вернулась, то нашла его мертвым. Рядом валялся шприц.

Дальнейшие действия Марьяны не поддаются никакому разумному объяснению. Почему-то она решила, что лучшим вариантом для сохранения имиджа умершего от передозировки супруга будет его таинственное исчезновение. С помощью подручных средств, кухонных ножей и топорика для рубки мяса, она расчленила труп мужа и разложила по пакетам. Часть удалось запихать в холодильник, часть оставалась в его бывшей комнате. Судя по всему, у нее случился нервный срыв, потому что в течение последующих четырех дней она даже не попыталась избавиться от расчлененных останков и, в конце концов, позвонила адвокату.

Казалось бы, факты свидетельствовали о явном помешательстве молодой женщины на фоне смерти любимого супруга, однако слишком явно демонстрируемые проявления горя иногда вызывают подозрения. Следствием были опрошены друзья и знакомые рэпера, с которыми он работал. Все они в один голос утверждали, что Эндрю никогда не баловался наркотиками, и даже алкоголь употреблял в минимальных количествах.

Внешне семья Эндрю выглядела вполне благополучной, и ничто не предвещало чудовищного преступления. Знакомые потом говорили, что между супругами не было крупных ссор, конфликтов из-за денег или любовниц, и вообще в семье царила настоящая любовь. Как позднее утверждала сама Марьяна, она никогда не думала о детях и вовсе не собиралась их заводить, однако по просьбе Эндрю все же согласилась родить ребенка. Ее знакомые и друзья рассказывали, что ребенком она занималась сама, не ходила по ночным клубам и не склонна была проводить время с подругами за бутылкой вина.

Супруги снимали квартиру на берегу Обводного канала. Вместе с ними проживала мать Марьяны и их общий ребенок, мальчик двух с половиной лет. Молодому человеку едва исполнилось тридцать, его жена Марьяна была старше на шесть лет. Выступал он под сценическим псевдонимом Эндрю Крит и был достаточно известен. Среди его приятелей преобладали люди творческие: музыканты, художники, поэты.

Близкие друзья рэпера пребывали в полной уверенности, что он не употреблял наркотики и не страдал депрессией из-за коронавируса, о чем твердила его жена. У него никогда не было попыток суицида или суицидальных мыслей. В выходные Эндрю мог выпить, но выпивал не больше других. И хотя считался в городе популярным музыкантом, не зазвездился, как многие. Он постоянно работал, принимал участие в рэп-батлах, писал песни для известных артистов, подрабатывал копирайтингом, писал и редактировал статьи. Заработок был не запредельный, но достаточный, чтобы снимать трехкомнатную квартиру и содержать семью. У него была своя команда, его приняли в рэперское объединение, на студии он имел возможность писать музыку.

О своей личной жизни рэпер распространяться не любил. Никогда не показывал свою жену, не светил ее в соцсетях. Если речь заходила о семейной жизни, всегда уважительно отзывался о супруге, не вдаваясь в подробности. Никто не слышал от него негативных слов в адрес жены, или жалоб на семейную жизнь.

Поверить в сказку о большой и светлой любви после того как любящая жена расчленила тело дорогого супруга, распихала его останки по пакетам и четверо суток продержала у себя дома в холодильнике, сложно даже самому доверчивому человеку. Естественно, следователь не поверил, и попытался детально, по минутам, восстановить случившееся. Вскоре выяснилось, что со смертью рэпера не все так просто и, вполне вероятно, что убила его именно жена. Подобное предположение вызвало к жизни множество вопросов. Почему Марьяна это сделала? Находилась ли в это время дома его теща? Помогала она дочери расчленять тело зятя, или же ее все-таки не было дома, как она утверждала?.. Со временем следствию удалось ответить на большинство вопросов и в мельчайших подробностях восстановить картину смерти молодого человека.

Криминалисты выяснили, что вначале рэпер был отравлен, и только после этого женщина попыталась избавиться от трупа столь радикальным способом. Она хотела создать у окружающих впечатление, будто человек ушел из дома и пропал без вести. Поначалу ее хитроумный план вроде бы сработал, однако затем не выдержали нервы, она не смогла избавиться от останков мужа и в отчаянии позвонила адвокату.

В результате расследования была найдена аптека на окраине города, где Марьяна купила лекарство, позднее использованное для отравления. Несокрушимые улики заставили женщину сознаться в убийстве мужа. Выяснилось, что она страшно ревновала его, потому что была несколько старше. Ей постоянно мерещились соперницы, с которыми он ей изменяет. И повод для этого был: вокруг талантливого рэпера всегда крутились молодые девицы, его преследовали фанатки. Это действовало Марьяне на нервы и порой доводило до исступления, хотя она пыталась всячески сдерживаться – Эндрю не терпел скандалов.

Ее мучительные подозрения относительно его измен усиливались, когда он уезжал в Москву для выступления на очередном рэп-батле – ведь он никогда не брал ее с собой. Трудно даже вообразить, как может накрутить себя женщина с малолетним ребенком, запертая в четырех стенах, в то время как муж болтается где-то на московской тусовке и, без сомнения, спит с развратными девками, которые сами лезут к нему в постель. Тем более, ей уже неоднократно намекали, будто у него появилась молодая пассия, которая стремится их развести. А куда ей деваться после развода – одинокой брошенке с ребенком на руках и без денег?!

Страх остаться одной толкнул Марьяну на убийство мужа. Но только ли страх? Здесь присутствовал явный расчет на монетизацию «исчезновения Эндрю Крита». Ведь если любимый супруг внезапно исчезнет – это повысит его популярность в разы. Безутешную супругу будут приглашать на телевидение, брать у нее интервью, издавать диски с сочинениями мужа. На посмертной славе пропавшего без вести популярного рэпера можно неплохо заработать.

Ревность – страшное чувство, в котором намешано все: уязвленное самолюбие, отчаяние, ненависть, желание отомстить и даже убить. Совершенно очевидно, что дьявольский план преступления был задуман и осуществлен не одной Марьяной, хотя она утверждала обратное. Мать не только догадывалась, но и планировала убийство вместе с дочерью, и потом помогала «разделать тушу» мужчины нормального телосложения. Под тяжестью улик теща созналась в том, что тоже участвовала в расчленении трупа зятя.

И все же мотивы поступков матери и дочери выглядят не до конца проясненными. Чем объяснить такую яростную и извращенную жестокость? Можно долго терпеть измены мужа, мучиться от ревности, сдерживать свои чувства и в один роковой миг вдруг слететь с катушек: броситься на него с кухонным ножом, ударить по голове сковородкой или попытаться задушить. Но прожить с человеком несколько лет, иметь от него ребенка, а потом разработать и осуществить план хладнокровного убийства – просто чудовищно.

Убийство было бы идеальным, если после расчленения трупа у обеих женщин не сдали нервы, и они смогли избавиться от останков. Иначе как объяснить звонок адвокату? По-видимому, они изначально были уверены в собственном превосходстве над примитивными следователями, которые не смогут раскрыть их хитроумный план. Что любопытно: все, кто видел саму Марьяну и ее мать после приезда полиции, утверждали, будто они выглядели вполне адекватными».

Закончив читать, он задумался. Как-то слишком уж упрощенно все это выглядит. Похоже, здесь кроется какая-то загадка. Не исключено, что внутри этого семейного трио существовал скрытый психологический триггер, который в конечном итоге привел к убийству Эндрю. Если уж быть до конца откровенным, подумал он, относительно нормальному мужчине практически невозможно проникнуть в мысли двух женщин-убийц. Хотя попытаться, конечно, можно.

Преступление Марьяны и ее матери до мелочей напоминало нашумевшее в 1913 году дело Альбины Ягелло, которая вместе с подругой-карелкой убила и расчленила тело своего мужа, а затем по частям сбросили в Обводный канал. Причем в полиции Альбина Ягелло утверждала, что на нее воздействовала бесовская сила, которой невозможно было противиться. Марьяна практически повторила действия Альбины. Только от останков избавиться не смогла – нервы сдали. Хотя позднее призналась, что собиралась утопить пакеты с останками мужа в Обводном канале. Опять этот мистический Обводный канал, покачал он головой. Не счесть, сколько ужасных и кровавых тайн скрывают его темные воды.

Тут он широко зевнул и вдруг почувствовал сильную усталость, все-таки предыдущий вечер и последовавшая затем ночь выдались довольно насыщенными. Сладострастно, до хруста костей потянувшись, он закрыл файл с историей бедного рэпера Эндрю – абсолютно неясно, пригодится ли это ему в дальнейшем для книги.

По-видимому, я не совсем нормален, рассуждал он сам с собой. Мне искренне хочется приподняться над примитивной обыденностью, сочинить что-нибудь светлое, жизнеутверждающее, мажорное, а в результате страницы моих книг заполоняет мрачноватая мистика, сдобренная всяческой чертовщиной и жутью. Если следовать Юнгу, моя Тень явно превалирует над моей Персоной, в то время как между ними должно быть динамическое равновесие. Но тогда в нашем подлунном мире не совсем нормальными можно счесть множество людей, которых интересуют мистика, эзотерика и прочие потусторонние вещи.

Захлопнув ноутбук, он встал, снова от души потянулся и устроил посредине комнаты небольшую гимнастическую разминку, чрезвычайно полезную после долгого сидения за компьютером. Под конец сделал сорок приседаний, с шумом выдохнул воздух и уселся на диван. Рука сама нашарила пульт от телевизора, он пощелкал кнопками и нашел новости. Экстравагантные выборы в США с многочисленными погромами и поджогами не слишком его интересовали, кроме, разве, странной связи между штатовскими событиями и падением рубля – все-таки президента выбирали за океаном, а не в России. Радовало то, что лично у него имелась заначка из евро за переведенную в Германии книгу. Часть гонорара он успел потратить в прошлом году на поездку в ту же Германию, однако больше половины отложил на всякий пожарный случай, имея в виду, что живет в России, а не какой-нибудь Швейцарии.

На фоне местных теленовостей особенно выделялось убийство солидного бизнесмена, настоящего колбасного короля – его застрелили из арбалета. Александр с удивлением покачал головой, прежде он был уверен, что сочинители детективных романов специально придумывают экзотические способы убийства, чтобы подстегнуть читательский интерес. А тут вдруг – бац! – и пронзён стрелой из арбалета. Какая-то нереальная реальность. Под подозрение, разумеется, попала экс-супруга, которую колбасник через суд хотел оставить без копейки. «Бойтесь, господа, женщин, бывших вашими супругами, – с сарказмом произнес Александр. – Они все помнят, бдят и никогда ничего не прощают».

Неожиданно по низу экрана красной строкой побежала информация с пометкой «срочно» о террористических нападениях на прохожих в Вене, и это заставило его прибавить звук.

Вена, прекрасная безмятежная Вена, с ее оперой, балами и вальсами, подверглась нападению исламистов, которые методично отстреливали на улицах прохожих и посетителей кафе. Гуляющих было много. Со следующего дня объявили ковидный карантин, и народ наслаждался последним глотком свободы перед неопределенно долгим домашним арестом.

Александру искренне сопереживал этому мирному и дружелюбному городу. Он бывал там неоднократно. Слушал «Отелло» в знаменитой венской Опере, катался по мощеным улицам старого города в пролетке, представляя себя в веке этак восемнадцатом. Позднее ему удалось побывать на летнем фестивале в Зальцбурге и прочувствовать особую атмосферу этого городка, пронизанную музыкой, театром и легендами.

Старинные кофейни Вены вызывали у него особую дрожь гурмана, дорвавшегося до настоящего счастья. Он часами просиживал за столиком, наслаждаясь покоем, прекрасным кофе и неповторимыми пирожными. Ничего вкуснее венских пирожных он не ел никогда. Однажды купил билет на белый, загримированный под старину пароход, и отправился в плавание по Дунаю. Ласковый июльский ветерок ласкал лицо, на палубе оркестр исполнял знаменитые вальсы Иоганна Штрауса-младшего, и перед его мысленным взором мелькали кадры из фильма «Сказки венского леса», который в детстве произвел на него неизгладимое впечатление. Исполнявшая в фильме роль певицы Карлы Доннер актриса Милица Корьюс на долгие годы сделалась для него эталоном женской красоты.

Каждая поездка в Вену заряжала его энергией и будила воображение. Попав сюда впервые, он с удивлением обнаружил, что город ему словно бы знаком, хотя никогда прежде он здесь не бывал. Это было иррациональное и необъяснимое чувство узнавания, то самое дежавю, которое давно описано, но до сих пор не объяснено. Возможно, он бывал здесь в одной из своих прошлых жизней, или же прекрасный город являлся ему в грезах.

После Санкт-Петербурга, самого любимого и родного города, милей всего ему была именно Вена, где по неизвестной причине он ощущал себя совершенно своим. Атака на безоружных, ни в чем не повинных людей, живущих собственной жизнью, пробудила в его душе темную слепую ярость. Если бы в этот момент у него была возможность с ними расправиться – он бы не колебался.

Нападение было спровоцировано высказываниями французского президента, поддержавшего неограниченную свободу самовыражения, какую позволял себе журнал «Шарли Эбдо». Карикатуристы издания ерничали и издевались надо всем, что может быть свято. Иисус Христос, пророк Мухаммед, погибшие во взорванном над Синаем самолете русские туристы, – все было поводом для глумления и насмешек.

Абсолютная свобода по шарлиэбдо сводилась к ненависти и кривлянью, отрицала нравственное начало и низводила человека до злорадной обезьяны. У него в голове не укладывалось, как можно издеваться над гибелью людей, плясать на их костях, зарабатывая популярность. В этом было нечто некрофильское, болезненное и отвратительное. Карикатуры на падающих из взорванного самолета российских туристов тогда глубоко задели его. В сердцах он пожелал журналу получить по заслугам, и когда было совершено нападение на редакцию, мстительно подумал, что принцип воздаяния – карму – пока никто не отменял.

К смерти Александр всегда относился серьезно, без подобострастия, но с уважением. Внутри собственного существа, в самой его сердцевине, он всегда ощущал нечто живое и трепещущее, возможно, ту самую совесть, через которую в человеке проявляется божественное начало, и совершенно точно знал, что некоторые поступки совершать нельзя. Просто нельзя – безо всякого рационального объяснения. Следуя категорическому императиву Канта, для принятия верного решения в ситуации сложного морального выбора, необходимо прислушаться к самому себе, к тому внутреннему камертону, что негромко звучит в душе каждого и обязательно подскажет, правильно ты поступаешь или нет. Ответ приходит из таких глубин твоего существа, в которые, как в бездонную пропасть, даже страшно заглядывать. Доведенная до абсурда безграничная свобода, свобода от бога и совести однозначно ведет к людоедству и убийству себе подобных ради удовольствия.

Ох, чего-то я завелся, сказал он себе и выключил телевизор. Полчетвертого ночи, а я и думать про еду забыл. Однако пора перекусить. Ричард, который сидел подле него на диване и тоже пялился на экран – интересно, что он там видит? – тотчас согласился с хозяином и направился следом за ним в кухню. Получив свою порцию корма, кот неторопливо принялся за ночную трапезу, не обращая на хозяина внимания. «Правильно, – сказал ему Александр, – покормил – и отвали. Иначе, зачем вообще нужен хозяин?» Он вздохнул и поставил на огонь кастрюлю с водой, решив доесть оставшиеся пельмени. Завтра он непременно возьмется за ум: проснется пораньше, сходит в магазин и закупит на неделю продуктов, чтобы забыть о проблемах со жратвой по меньшей мере на неделю и в полную силу предаваться мукам сочинительства. Имея в виду собственное творчество, он всегда немного иронизировал. Эта привычка проистекала из знакомства с некоторыми маститыми литераторами, которые забронзовели настолько, что уже при жизни ощущали себя собственными памятниками; со стороны это смотрелось смешно и жалко.

Отчасти австрийцы сами виноваты, размышлял он, помешивая пельмени, чтобы не слиплись. В центре Вены масса мест с восточным колоритом, где торгуют то ли турки, то ли ливийцы, то ли сирийцы. Принимали чеченцев, воевавших с российскими войсками, объявляя их свободолюбивыми повстанцами. Вот и доигрались – бумеранг вернулся. В головах у европейцев какая-то каша. Они считают, что боевики, попав в Европу, тотчас начнут исповедовать европейские ценности и превратятся в законопослушных граждан. Ага. Сейчас! Глупейшая и опасная иллюзия. На днях в популярном телешоу говорили, будто посетивший Россию французский министр иностранных дел пытался договориться о возвращении чеченских «повстанцев» обратно на родину. Увольте, господа! Вы от души порезвились, поливая Россию грязью – теперь сами разбирайтесь со «свободолюбивыми». А пельмешки, кажется, готовы.

После еды сразу отправился спать. И ему приснилось, будто он находится в старой, не видавшей ремонта с прошлого века квартире, которую они вместе с бывшей женой снимают где-то на окраине. Квартира выглядела не только запущенной, но и на редкость убогой. Посередине гадкой комнаты с драными обоями помещался обшарпанный обеденный стол, сидя возле которого он пытался работать за компьютером; жена шумно возилась на кухне. Ему долго не удавалось сосредоточиться, но едва он вошел в ритм и углубился в работу над новым текстом, как из кухни в комнату ворвалась разъяренная, словно фурия, жена и набросилась на него с какими-то надуманными упреками. Даже во сне он отчетливо понимал, что упреки ее совершенно беспочвенны, и раз за разом пытался это ей объяснить. Однако женщина была в бешенстве, достучаться до ее разума было невозможно. С большим трудом он понял, что она приревновала его к какой-то Дашке, за которой он якобы ухлестывал на дне рождения у подруги жены. Затем она переключилась на мифическую Ксанку из соседнего магазина, которую он в глаза не видел. На все его увещевания успокоиться и здраво обсудить эти обвинения следовала очередная вспышка ярости.

В конце концов, он не выдержал, тоже взорвался и наговорил ей кучу гадостей. Самым безобидным из его высказываний оказалась сентенция относительно умственных способностей всех женщин вообще и его супруги в частности. После чего он обозвал ее «ревнивой дурой» и с чувством отправил к черту. «Вот, значит, ты так, – зловеще произнесла супруга, моментально успокоившись, – ну, теперь пеняй на себя…» – и выскочила из комнаты. Он с шумом выдохнул воздух и попытался взять себя в руки, заученно повторяя: я спокоен… я совершенно спокоен… внутри меня царят гармония и покой… И скоро действительно успокоился.

Переполнявшая его злоба растворилась без следа, словно несколько минут назад он не был в гневе от необоснованных нападок жены, которая своими упреками могла вывести из себя кого угодно, даже индийского йога. Предположение относительно йога его рассмешило. Он потряс головой, отбрасывая налипший негатив, перечитал последний абзац своего текста и снова погрузился в работу. Пальцы быстро и весело стучали по клавишам, исполняя одному ему известную мелодию, слова легко складывались в предложения, предложения в абзацы.

Очнулся он почему-то на полу. Голова была неестественно повернута и сильно болела. Он пощупал рукой затылок – волосы отчего-то намокли, и когда он поднес ладонь к глазам, то с удивлением обнаружил на ней кровь, свою кровь. В тот же момент он осознал, что лежит на полу со связанными ногами, а во рту у него торчит кляп.

«Очухался наконец?» – поинтересовалась жена, приблизив к нему лицо, искаженное ненавистью и какой-то тихой радостью, и ловко стянула ему руки ремнем. Как я раньше не замечал, что она похожа на Мегеру? С удивлением подумал он. Мегера, вылитая мегера. Но какого черта ей надо? Что она задумала?.. «Вижу, совсем очухался… – констатировала жена, стоя возле него на коленях. – А теперь я буду тебя убивать, медленно и с удовольствием. Как ты убивал меня все последние годы». Он с изумлением вытаращился на нее и попытался возмущенно крикнуть, что это не он над ней, а она над ним измывалась все последние годы, но вместо крика издал хриплое мычание – мешал кляп во рту.

Тем временем, женщина, бывшая несколько лет его женой, с которой он делил постель и которую поначалу даже любил, вышла из комнаты и вернулась уже с пилой-ножовкой в руках. Подойдя вплотную к обездвиженному мужу, наклонилась над ним и с садистской усмешкой принялась отпиливать ему правую руку. «Я же сказала, что буду медленно тебя убивать, а ты почему-то мне не поверил», – почти ласково бормотала она, производя свое страшное действо и явно испытывая от этого изуверское наслаждение. Брызнула яркая горячая кровь. Он извивался на полу, стараясь увернуться от безжалостной пилы, однако жена придавила ему грудь коленом и интенсивность ее движений возросла. Руку его пронзила нестерпимая боль. В ужасе он закрыл глаза и… очнулся весь в холодном поту. Правая рука, которую во сне пыталась отпилить его бывшая, затекла и занемела. Он помассировал ее ладонью, подвигал пальцами. Мышцы покалывали сотни крохотных иголочек – в занемевшей руке постепенно восстанавливалось кровообращение.

Тогда он сел на постели и принялся энергично растирать руку, потом покачал головой и с чувством произнес: «Приснится же такое – нарочно не придумаешь. – И прибавил назидательным тоном: – Делайте выводы, господин писатель! Никогда больше, ни единого раза не смейте на сон грядущий читать и, тем паче, писать о расчленении трупов или подобной мерзости, включая некрофилию. Ну, как теперь заснешь?» Он со вздохом поднялся с дивана, сунул ноги в растоптанные тапки и прошлепал на кухню, налил из-под крана холодной воды в кружку, сделал несколько больших глотков, потом смочил лицо. Ффу! – потряс головой. Потом прошлепал обратно в комнату и снова завалился на диван. «Хоть бы что-нибудь приятное приснилось…» – мелькнула мысль перед тем, как он провалился в сон.

Проснулся поздно и с улыбкой на лице. Перед самым пробуждением ему снилось, будто он катается на виндсерфе по Критскому морю. Синее-синее небо, над водой кружатся и кричат чайки, солнечные лучи отражаются от поверхности воды и слепят глаза. Его серф скользит по невысокой волне, а ему кажется, что летит, легко и быстро, как большая белая птица – и его переполняет радостное чувство полета. Чуть впереди несется другой виндсерфер, ловко ловя парусом ветер, и он изо всех сил пытается нагнать его, потому что во сне это очень важно: догнать летящую впереди над волнами фигурку женщины. Он постепенно приближается к ней. Она оборачивается, и он видит перед собой прелестную незнакомку, с которой познакомился на вернисаже. Она улыбается ему. Он тоже улыбается в ответ и ощущает прилив радости и счастья – и просыпается с улыбкой на лице. Ему не хочется расставаться с приятным сном, и он снова пытается заснуть. Увы, люди пока не властны над снами, и прекрасное видение быстро растворяется в кислотной среде реального бытия, махнув на прощание белоснежным парусом и оставив в душе глубокое сожаление.

Какой чудесный сон – век бы не просыпался, мечтательно подумал он. Но тут ему в деталях припомнился чудовищный кошмар с попыткой расчленения его тела бывшей супругой. «Тьфу, ты, дьяволщина! – воскликнул он в сердцах и даже плюнул. – Привидится же такое». А что, она могла бы, пришла в голову сакраментальная мыслишка, однако он тотчас пресек подобные предположения – жена цезаря вне подозрений, пусть даже бывшая. Пора возвращаться в реальность, сказал он себе. Сейчас восстану, выпью кофе, немного приду в себя и схожу в магазин. Нет, сначала покормлю кота, потом выпью кофе и только потом в магазин. Начинался новый день. Один из отпущенных ему в этом прекрасном и жестоком мире 36525 дней, конечно, если он доживет до ста лет.

Почти до самого вечера он жил размеренной жизнью обывателя. Принес из супермаркета продукты и полуфабрикаты. На обед разогрел в микроволновке котлеты с картошкой – не сказать, чтоб очень вкусно, но вполне съедобно. Салат оливье из магазина, аккуратно упакованный в контейнер, показался ему едва ли не домашним. Дневная суета отнимала время и занимала мысли. Он позвонил в издательство и поговорил со своим постоянным редактором Анфисой. Великолепной Анфисой, как он ее мысленно называл. Беседовали долго и не совсем по делу: делились последними новостями. В течение дня ему несколько раз звонили какие-то необязательные люди, без общения с которыми можно было вполне обойтись, однако грубо отшить их не позволяла элементарная вежливость, чем беспардонно пользовались эти завзятые хронофаги.

Это постоянное мельтешение занимало время и создавало иллюзию полезной деятельности, однако на краю сознания настойчиво крутилась мысль, что надо бы глубже разобраться в истории со зверским расчленением молодого рэпера. Как могли эти две внешне нормальные женщины так поступить с мужем, зятем и отцом малолетнего сына, которому было сказано, что папа на несколько дней уехал в командировку. Неужели у них не возникло ни малейшего раскаяния?! То, что сотворила Марьяна, дело без сомнения дьявольское. Она не только убила своего мужа, но и погубила свою бессмертную душу. К сожалению, мало кто в наше время задумывается о своей драгоценной душе, еще меньше – о существовании неприкрытого зла, овеществленного и вполне реального.

Собственные размышления о высших материях показались ему несколько поверхностными и тривиальными. Хотелось нырнуть глубже и докопаться до истинных мотивов поступков обеих женщин, тем более, подобная возможность имелась, хотя он все откладывал ее на потом, как прячущий вкусную конфетку ребенок, готовый насладиться ею в одиночестве. Решено, сказал он себе, сегодня же напрошусь в гости к Эзопу, мудрейшему другу, личному психиатру и пр., и пр. Прозвищем Эзоп во времена незрелой юности он наградил своего школьного приятеля Юлика за излишнюю хитромудрость.

Внеплановому звонку старого друга вечно занятой Юлий Карлович не слишком обрадовался, просто воспринял как необходимое зло. Догадывался, что приятель звонит с задней мыслью, вот только какой – пока неясно. Весь день у него был расписан буквально по минутам; он попытался заикнуться, что сегодня очень занят и вообще, лучше бы встретиться в выходной день, однако Александр не дал ему возможности выкрутиться, и Эзопу пришлось согласиться. Договорились увидеться вечером. «Подъезжай часам к семи ко мне в кабинет, – со вздохом сказал Юлий Карлович, – посидим, выпьем кофе, пообщаемся… Короче, до вечера», – и повесил трубку. «До вечера…» – вдогонку коротким гудам произнес Александр и нехорошо улыбнулся.

Наученный предыдущим опытом Эзоп сразу заподозрил, что друг-писатель собирается беззастенчиво эксплуатировать его интеллект и начнет приставать с заковыристыми вопросами на предмет человеческой психики, причем, психики извращенной и странной, – в которой, честно признаться, сам черт ногу сломит, не говоря уже о современных психологах и психоаналитиках, пусть даже дипломированных. Одновременно ему было любопытно, с чем на сей раз пожалует приятель, размышления которого порой интересовали его не только как специалиста, но и как философа-любителя. Дело в том, что озвучиваемые Александром вопросы относительно человеческой натуры часто бывали не только парадоксальными, но и весьма настораживающими с точки зрения традиционной психиатрии. И хотя он считал приятеля вполне адекватным, в слове «писатель» присутствовало для него нечто шизофреническое и оттого привлекательное. Как психолога и психиатра, интересующегося проблемами творческого воображения, именно это более всего и занимало Эзопа. В общем, интерес был обоюдный, быть может, поэтому они и «не раззнакомились» после окончания школы, когда у каждого наметился свой путь.

Осенняя погода продолжала радовать несвоевременным теплом и отсутствием дождя, так что до кабинета известного психоаналитика и по совместительству друга Александр решил прогуляться пешком; кстати, по дороге и бутылочку хорошего коньяка взять можно.

Выйдя из дома в районе пяти, он миновал арку и тотчас оказался в людском водовороте Невского проспекта. Солнышко ощутимо пригревало, однако легкие перистые облака раскинулись во все небо и предвещали скорую перемену погоды, что было неудивительно. Удивляло другое: теплая и солнечная погода на протяжении нескольких дней подряд, не свойственная осеннему Петербургу. Отвечал за эту природную аномалию Скандинавский антициклон, застрявший на Северо-Западе и очень медленно смещавшийся к Уралу.

Перекинув через плечо сумку, Александр нацепил на нос солнечные очки и неторопливо зашагал в сторону Аничкова моста, наслаждаясь суетой обожаемого города. По тротуару в противоположных направлениях сновали толпы людей, некоторые ехали на гироскутерах и самокатах, причем на немалой скорости, каким-то почти мистическим образом избегая столкновений с обычными пешеходами. Пребывание в толпе вызывало у него особое чувство сопричастности к этому городу и горожанам. Он ощущал себя крохотной частицей целого, муравьем в сонме других таких же муравьев, создающих и поддерживающих жизнь этого гигантского человейника.

На Аничковом мосту он задержался и, облокотившись о перила, стал смотреть на серо-свинцовую воду, в которой отражалось небо и гигантские перья облаков. Впрочем, продлилось это недолго, скоро он встрепенулся и не без сожаления вернулся в реальность шумного Невского, что не помешало ему в тысячный раз с восторгом подивиться на коней Клодта.

От площади Восстания с ее вечной толчеей возле Московского вокзала он по Лиговскому проспекту направился к Некрасовскому саду. По дороге заглянул в винный магазин и купил бутылку Метаксы. Задумался о чем-то и сам не заметил, как очутился на Греческом проспекте, где его всегда искушал один магазинчик, торгующий всевозможными сладостями. Приближаясь к нему, всячески убеждал себя, что должен вести здоровый образ жизни, не забывать о сахаре крови, давлении и прочих вещах – следовательно, исключить из рациона сладости, к которым с детства питал слабость. С гордо поднятой головой миновав привлекательный магазинчик, он постоял на светофоре, пережидая красный свет и, когда загорелся зеленый, вдруг резко развернулся на 180 градусов и твердым шагом направился к заветной вывеске «Сладкоежка».

Внутри магазинчика царил приятный полумрак и восхитительно пахло свежесваренным кофе. Он подошел к прилавку и долго изучал выставленные на витрине торты и пирожные, потом осмотрел сорта печенья и конфет. Сила воли куда-то испарилась, он заказал солидный кусок абрикосового торта, черный кофе без сахара и миндаль в шоколаде, не удержался и добавил к заказу земелах, который при прошлом посещении магазинчика буквально таял во рту. Насладившись изысканными яствами, купил яблочной пастилы и огромную коробку шоколадного ассорти, к которому был неравнодушен Эзоп. После чего покинул это гнездо гастрономического разврата и твердым шагом направился в сторону 9-ой Советской улицы.

В огромном сооружении, построенном в пятидесятые годы прошлого века, базировался когда-то крупный издательский комплекс, весьма успешный в советское время, однако быстро ушедший в небытие с началом рыночных реформ. На освободившихся от груза издательской деятельности площадях тотчас обосновались различные бизнес-центры, фирмы, фирмочки и индивидуальные предприниматели, к коим как раз и относился Эзоп, арендовавший здесь помещение под личный кабинет.

По широкой, почти эрмитажной лестнице Александр взбежал на площадку, где его тут же притормозил сидевший за столом грозный страж лет семидесяти, который, надев очки, долго искал его фамилию в списке посетителей с заранее заказанными пропусками. Наконец нашел и лишь тогда позволил Александру двинуться дальше. Неизвестный зодчий, трудившийся над проектом этого архитектурного монстра, явно вдохновлялся Кносским дворцом: в бесчисленных коридорах здания, пересекавших друг друга под разными углами, легко было заблудиться, как в лабиринте. Именно это неоднократно происходило с Александром, пока он досконально не изучил маршрут на четвертый этаж, вплоть до кабинета приятеля. Главная хитрость заключалась в том, чтобы подняться по лестнице на второй этаж, дойти до конца коридора и выйти на черную лестницу, затем подняться на пару этажей выше – и с лестничной площадки свернуть в нужный коридор, где и находилась искомая комната 413.

Эзоп поджидал его, развалившись на кушетке, предназначенной для клиентов. Весь вид его показывал, насколько он устал, замучен чертовыми пациентами, но все же согласился на незапланированную встречу с приятелем.

– Привет, – сказал Александр, усаживаясь в кресло возле журнального столика, и водрузил сумку на стеклянную столешницу.

– Ну, привет, – безо всякого энтузиазма отозвался Эзоп, продолжая изображать крайнюю усталость, однако соизволил сесть.

Тогда Александр открыл сумку и, ощущая себя волхвом, дары приносящим, достал сначала пастилу, затем коробку дорогого шоколадного ассорти и наконец бутылку Метаксы. Все это картинно расположил на столе и вопросительно посмотрел на Эзопа, лицо которого, по мере появления волшебных даров, прояснялось и светлело, а после водруженной посредине стола Метаксы и вовсе приняло гостеприимное выражение.

– Что смотришь – бокалы давай, – скомандовал гость.

Воспрянувший духом Эзоп резво спрыгнул с кушетки, достал с полки бокалы, спрятанные в шкафу за умными книгами, потом извлек из холодильника ржаной хлеб, сырокопченую колбасу, сыр с голубой плесенью и все это шустро нарезал. Александр тем временем открыл коньяк и разлил по бокалам. Эзоп взял свой бокал, повертел с видом знатока, понюхал содержимое, почему-то вздохнул и сделал глоток. Зажмурился, пробуя напиток, сделал еще глоток, крякнул от удовольствия, уселся в кресло и изрек:

– Умеешь, ты Сашка, подкатиться! Плохо иметь старинного друга, который знает все твои слабости. Перед тобой я фактически беззащитен.

– Ладно тебе ныть, – миролюбиво отозвался приятель. – Раз навязался сегодня на твою голову, стало быть, очень нужно.

– Догадываюсь, – кивнул Эзоп. – Так что у тебя приключилось?

И сам не зная почему, Александр вдруг поведал ему про певчих цикад, рассказал историю знакомства на вернисаже с femme fatale, произведшей на него неизгладимое впечатление и купившей альбом Ци Байши, и даже свой сон про жену, отпиливающую ему руку, подробно пересказал.

– Мдаа… – задумчиво произнес Эзоп. Взъерошил свои кудрявые и без того пышные волосы, поднялся и извлек из шкафа коробку дорогих сигар. Снова сел в кресло и в молчании раскурил сигару.

Глядя на него, Александр допил свой коньяк и закурил сигарету.

– Мдаа… – снова со значением повторил Эзоп.

– Да что «мдаа…»? – забеспокоился Александр. – По-твоему я спятил – и пора лечиться?

– Не городи ерунды, – прервал его Эзоп. – Просто то, что ты говоришь, чрезвычайно любопытно.

– Значит, со мной все в порядке?

– «В порядке» – я бы не сказал. Творческий человек всегда отклонение от нормы, это аксиома. Впрочем, не бери в голову, я с тобой как-нибудь поработаю. Ты за этим ко мне пришел – исповедоваться?

– Вовсе нет, – с досадой отозвался Александр. – Просто ты заморочил мне голову своим замученным видом. На данный момент меня занимает не собственное психическое здоровье, а психология двух женщин-убийц, матери и дочери.

– Хмм, любопытно. Но зачем тебе все это? Они твои знакомые? – проявил интерес Эзоп.

– Почему сразу знакомые? – с раздражением сказал Александр. – Это для моей книги.

– Ну, если так, тогда понятно, – кивнул психиатр. – Налей-ка еще коньячку и можешь задавать свои вопросы.

– Ты слышал про убийство рэпера Эндрю его женой?

– Разумеется. Случай презанятный, впрочем, не такой уж и редкий. Обычно жены убивают мужей из ревности. Как правило, травят чем-нибудь, или ножом в порыве ссоры пырнут. Хотя данная история из общего ряда выбивается, потому что труп молодого человека женщины расчленили и держали дома в холодильнике.

– В холодильнике и в комнате.

– Да, в комнате тоже. От меня ты о чем хочешь услышать?

– От тебя… как бы сформулировать точнее? – задумался Александр. – Хочу, чтобы ты проанализировал это убийство с точки зрения глубинной психологии. По Фрейду или Юнгу – не знаю… Кто там у вас самый умный?

– Ну, ты и хитрюга… – протянул Эзоп, откидываясь в кресле. – Желаешь за просто так моими драгоценными мозгами воспользоваться. А где гонорар?

– Будет тебе гонорар, – отозвался Александр и ловко извлек из сумки вторую бутылку Метаксы. – Только подрежь еще закуски.

Снова выпили по бокалу и закусили брауншвейгской колбасой. Эзоп закатил глаза, изображая гастрономическое удовольствие, потом вздохнул и принялся разглагольствовать.

– Для начала давай разберемся. Если взглянуть непредвзято на историю человечества, то она представляет собой череду убийств. Коронованные особы и окружающая их свита то и дело травили, резали, пристреливали, взрывали друг друга ради власти. Последнее – это уже наше время. Так вот, Фрейд исходил из того, что психика современного человека не слишком отличается от психики человека первобытного. Более того, у нас нет инстинктивного отвращения перед пролитием крови, так как мы потомки бесконечной цепи поколений убийц, и страсть к убийству у нас в крови. Это почти точная цитата.

– Минуточку. Остановись. Он на самом деле думал, будто все мы потенциальные убийцы?

– Практически – да. Фрейд исходил из того, что биологически мы не слишком изменились с древних времен и, следовательно, наша глубинная психика, то есть подсознание, все еще остается примитивным. Первородный грех, который является одним из постулатов христианства, он объяснял генетической памятью.

– Библейский первородный грех – это когда Ева сорвала яблоко с Древа познания добра и зла, угостила Адама, а потом Господь изгнал их из рая?

– Именно. Учитывая то, что первородный грех был совершен перед Богом-отцом, можно предположить, что это было наидревнейшее преступление человечества. И состояло оно в том, что в незапамятные времена был умерщвлен прародитель древнего племени, образ которого позднее трансформировался в божество. Отсюда и неизбывное чувство вины, которое преследует все человечество. Сын Божий принес свою жизнь в жертву, потому что по закону талиона предписывалось воздавать мерой за меру. То есть если свершилось убийство, умерщвление, то в качестве возмездия требовалась кровавая жертва – иначе вину никак не искупить.

– Круто берешь, – покачал головой Александр.

– Не я, Зигмунд. Давай-ка за него выпьем!

И они с удовольствием пригубили Метаксу.

– Извини, я хочу уточнить, – заговорил Александр, ставя на стеклянный столик бокал. – Упомянутый тобой «талион» относится к так называемому «принципу талиона» из законов вавилонского царя Хаммурапи – я правильно понял?

– Совершенно верно, о мой начитанный друг, – усмехнулся Эзоп. Тоже поставил опустевший бокал на столик и опять раскурил сигару.

– Если не ошибаюсь, в законах Хаммурапи присутствовали три вида наказаний. Наказание по типичному талиону – принцип «око за око». По символическому правилу – сыну, который ударил отца, отсекали руку, врачу за неудачную хирургическую операцию отрезали палец. И, так называемое, зеркальное правило – если крыша дома обвалилась и убила кого-то из членов семьи хозяина, то смерти предавали родственника строителя.

Эзоп согласно наклонил голову. В данную минуту он явно кайфовал. Умная беседа под коньячок – что может с этим сравниться?

– Чрезвычайно любопытно… – протянул Александр, тоже откидываясь на спинку кресла, и надолго задумался.

Оба молчали, и это обоюдное молчание доставляло им истинное удовольствие.

– И что же тогда получается, если следовать твоему психоанализу? – снова заговорил Александр. – Получается, что эти две женщины принесли в жертву мужа-зятя, чтобы искупить извечное чувство вины, присутствующее у них в подсознании. Ерунда какая-то. Хотя если исходить из талиона – они его казнили за измену жене, реальную или мнимую. Ведь, с точки зрения Марьяны, он совершил убийство их любви. А закон Хаммурапи гласит: «око за око».

– В твоих рассуждениях есть доля истины, – согласился Эзоп. – Но чаще всего преступления совершаются из-за весьма прозаических вещей: деньги, квартиры, слава, зависть и прочие атрибуты современной цивилизации.

– Когда я думаю об этом преступлении, – после паузы снова заговорил Александр, – меня не покидает чувство смятения. Сидящие в нашем подсознании темные и необузданные порывы: ревность, отчаяние, желание отомстить, – все это я понимаю. До меня не доходит другое: как можно сначала хладнокровно отравить собственного мужа, от которого у тебя ребенок – маленький ангелочек, – затем разделать тело кухонным ножом, сложить окровавленные останки в пакеты и упрятать в холодильник, чтобы мясо не испортилось. Причем, часть пакетов не вошла и осталась разлагаться в его комнате. И целых четыре дня. Четыре!!! Жить обычной жизнью, изображая безутешную супругу, в то время как в квартире находился расчлененный труп мужа. Дьявольщина какая-то.

– Ты даже представить себе не можешь, какие непостижимые поступки совершают люди. Был у меня один клиент, который жаловался на выпадения памяти. Во время этих провалов он такое творил!.. Один раз утащил из морга тело девочки и принес к своим знакомым. Другой раз гроб на кладбище откопал и тоже к знакомым притащил. Потом крест на кладбище украл. Но самое любопытное: он всегда приходил в себя внезапно и ничего не помнил. Иду, говорит, по улице и чувствую – что-то натворил, а что – убей, не помню. Во-от, дорогой друг, какие фортели психика порой выкидывает.

– Просто запредел какой-то, – выдохнул, слушавший затаив дыхание, Александр.

– Если следовать Юнгу, то это манифестации бессознательного. Когда в психике человека доминирует Персона, то противоположный ей архетип – Тень – может проявлять себя подобным драйвом. Понимаешь, человек сознательно желает быть хорошим и правильным и держит себя в ежовых рукавицах, а в подсознании накапливается энергия отрицания этой напускной «хорошести», а потом неожиданно бац! – и взрыв. И тогда из подсознания такое выскакивает – не приведи господи.

– И ты его лечил?

– Само собой, – пожал плечами Эзоп, – методики современного психоанализа довольно разнообразны. А теперь вернемся к Марьяне и ее матери. Вот ты с пафосом восклицаешь: как можно совершить такое?! Но неужели у тебя никогда не возникало желания убить человека?.. Наверняка было, и неоднократно. Потому что в желании убить врага, чужака, просто обидевшего нас человека, мы нисколько не отличаемся от наших первобытных предков. Хотя имеется и существенная разница: мы не убиваем их реально, а только желаем им смерти. Процитирую Фрейда, чтобы ты понял мою мысль. «В нашем бессознательном все мы и поныне банда убийц. В тайных наших мыслях мы устраняем всех, кто стоит у нас на пути, всех, кто нас огорчает или обижает. Пожелание «Черт бы его побрал!», которое является безобиднейшей идиомой и так часто вертится у нас на языке, в сущности, означает: «Смерть бы его побрала!» – и наше бессознательное вкладывает в него мощный и серьезный смысл. Наше бессознательное карает смертью даже за пустяки…» Не удивляйся, цитата засела у меня в голове с аспирантуры, когда писал кандидатскую на тему о восприятии смерти современным человеком.

– Ничего себе безобидное ругательство, – покачал головой Александр, ненадолго задумался и заговорил: – Но знаешь, что самое отвратительное? Ведь вы со стариной Зигмундом совершенно правы. Заглядывая внутрь себя, я тоже нахожу потенциального убийцу. Но мне жаль двух этих женщин: они погубили свои бессмертные души. Нет ничего драгоценнее души человеческой в этом великолепном и непостижимом мире – не зря же за ней охотится дьявол. – Тут Александр обернулся и картинно погрозил пальцем кому-то невидимому.

– Эка тебя понесло… – усмехнулся Эзоп, и чем-то сразу напомнил приятелю старого мудрого раввина, толкующего нерадивому ученику каббалу.

Евреем он был только отчасти, по бабке, рожденной в местечке на Украине. По какой-то причине это его чрезвычайно занимало, и он даже сочинил легенду, будто его родная бабка водила знакомство с Шагалом, и тот подарил ей свою картину. Случилось это якобы давным-давно, когда художник еще не был знаменит и жил в России, но – увы – во время войны картина пропала. Обреченно выслушивая эту историю в тысячный раз, Александр уже не спорил: в конце концов, у каждого свои тараканы в голове. Бабка Эзопа никак не могла быть знакома с Шагалом по причине возраста – ей бы тогда уже стукнуло сто двадцать, однако выглядела она на семьдесят пять, была вполне бодра, здорова и живехонька.

– Пожалуй, что и понесло, – согласился Александр. – Например, я не понимаю, с чего люди взяли, будто Бог Отец, Демиург, Великий Архитектор, Абсолют, Яхве и так до бесконечности – добренький старичок. У Вечной Разумной Сущности, повелевающей всем, в том числе планетой Земля, не может быть морали в человеческом понимании. У меня есть четкое ощущение, что во вселенной должно сохраняться равновесие Добра и Зла. То есть, чем больше в мире добра, тем больше, соответственно, зла, иначе закон равновесия нарушится, и остановится развитие. Только столкновение противоположностей рождает что-то новое. Космос заполнен видимой нам материей, которую называют светлой, но сейчас открыта и темная, ее мы не видим, но она реальна. Так сказать, закон равновесия в космических масштабах. Наша психика также отражает дуалистичность мира, в нас изначально заложено светлое и темное начало – и никуда от этого не деться.

– Тоже мне открыл Америку, – скривился Эзоп. – Все эти прекраснодушные рассуждения о том, что Бог есть любовь, добро и прочее в том же духе – на редкость тривиальны. Основной постулат Нового Завета «возлюби ближнего своего, как самого себя» в реальности не выдерживает критики. Ну, как его возлюбишь, если он последняя сволочь и строит тебе козни?!

– Ты даже не представляешь, насколько прав, – оживился Александр. – Я хотел бы любить людей. После развода пытался возлюбить свою бывшую – не вышло. Хотелось мне ее когда-нибудь убить? Пожалуй, нет. Но точно хотелось, чтобы она от меня отвязалась навсегда. Хотя однажды я страстно желал смерти человеку. Плесни-ка еще коньяка. Сейчас соберусь с мыслями и расскажу тебе историю моего морального падения.

Выпили коньяка, закусили лимончиком. Помолчали.

– Хочешь старый анекдот? – прервал затянувшееся молчание Эзоп. – Вообрази Петербург 19-го века. Один мужик прилюдно обозвал Николая II дураком. Честный человек тут же донес об этом уряднику, и тот вызвал мужика на допрос. «Да я не про нашего Николая говорил, – оправдывался мужик, а про черногорского царя. Он тоже Николай». «Не морочь мне голову, – перебил его урядник, – если дурак, то точно наш».

– С этим у нас до сих пор полный порядок, – невольно усмехнулся приятель.

– А как тебе этот? – Оживился Эзоп и заговорил тоном ведущего прогноз погоды: – «Необычный желтый шар в небе, так напугавший жителей Санкт-Петербурга, оказался редким природным явлением под названием «солнце». Или – «Я живу в Питере. Это значит, что при влажности 98 % я не падаю с мигренью, а расправляю жабры».

– С детства научился «жабры расправлять», – снова усмехнулся Александр. – Но мне импонирует другой: «Поезд «Санкт-Петербург – Ленинград» отходит с третьего пространственно-временного континуума…» По-моему, чисто питерский анекдот.

– Вот с пространственно-временным континуумом в Питере точно не все ладно, – вдруг неожиданно серьезно произнес Эзоп. – Как-нибудь расскажу, что со мной недавно приключилось – пока нет никакого объяснения. – И увидев загоревшиеся любопытством глаза приятеля, добавил: – Не сейчас, надо все обдумать. – И тут же ловко перевел стрелки на самого Александра: – Ну, ты созрел, наконец?..

– Пожалуй. А дело было так. После развода с женой и муторного размена квартиры, мне досталась однушка в хрущевке, которую я позднее с доплатой обменял на центр. Ты там у меня бывал. Жители подъезда были люди вполне вменяемые. На лестничных площадках чисто, на подоконниках цветы в горшочках. В общем, нормально. Этажом выше проживала молодая пара с ребенком. Милые ребята, с которыми почти не было проблем, разве что пару раз меня умудрилась затопить рассеянная супруга, забывшая положить шланг от стиральной машины в ванну. В общем, ерунда. Через год у них родился второй ребенок. А когда наметился третий, они продали свою квартиру, взяли в ипотеку трешку и съехали. Съехали и съехали – казалось бы, что с того? Но квартиру надо мной купили цыгане.

– Представляю.

– Нет, не представляешь, – покачал головой Александр. – Табором они там не жили. Поселили парня лет тридцати, симпатичного, с бородкой, слегка полноватого, и поначалу он не доставлял неудобств. Ровно до того момента, пока не запил и не подсел на наркотики. Честно говоря, прежде у меня была иллюзия, что если они торгуют наркотиками, то сами не злоупотребляют. Как бы не так! Короче, парень не только пил по-черному, но и кололся черт знает чем, после чего у него начинался классический delirium tremens, то бишь белая горячка. Обычно апогея его состояние достигало по ночам. Он издавал жуткие вопли, выл диким голосом, ронял что-то тяжелое. Вопли были слышны даже на первом этаже, от них просто кровь стыла в жилах. Однажды уснул по пьянке с сигаретой и устроил пожар. Хорошо, соседи быстро пожарных вызвали. Потом у него рванула газовая колонка на кухне – и опять пожар. Ему тогда газ вообще отрубили в целях сохранения дома.

– Да уж, замечательный сосед, – посочувствовал Эзоп.

– Мешал он мне страшно, – продолжил рассказ Александр. – Сидишь ночью, работаешь, весь внутри текста – и вдруг инфернальный вопль. Аж на стуле подскочишь. Создавалось впечатление, что его там, наверху, черти на сковороде поджаривают. Не раз и не два, сидя за работой, или просыпаясь среди ночи от этих невыносимых воплей, я желал ему лютой смерти. С наслаждением в деталях представлял, как он выбрасывается из окна, попадает под машину, или его кухонным ножом убивает такой же чокнутый алкаш. Веришь, доходило до того, что начинал обдумывать способы отправить сбрендившего наркошу на тот свет. Как ни странно эти кровожадные мысли приносили облегчение, я немного успокаивался, затыкал уши берушами и снова засыпал.

– Подарочек судьбы еще тот. А как же полиция, участковый?

– Не смеши меня. В полицию звонил. Спрашивают: «Он собственник?» «Собственник», – отвечаю. «Ну, тогда может делать все, что хочет».

– Однако.

– Периодически я встречал в подъезде его мать, которая приходила к нему убираться. Со слезами на глазах она рассказывала, что у парня гепатит «С», СПИД, цирроз печени и еще куча болячек, что семья постоянно определяет его на лечение в различные клиники, но все безрезультатно. И даже прямым текстом говорила, что лучше бы он помер, потому что всех замучил. А запил он якобы тогда, когда у него умерла молодая жена, и остались двое детей. Тут уж он подсел на наркоту и совершенно слетел с катушек. Вот и скажи, смогу я возлюбить подобного человека? Правильно, не смогу. Пожалеть изредка – да. Но себя мне жальче. Иногда я задавался страшным вопросом: если бы мне ничего не грозило – мог бы я его убить?.. И однозначного ответа у меня нет.

– Мдаа… – протянул Эзоп, разливая по бокалам Метаксу.

– Но самое поразительное, – продолжал Александр, – что когда его зарезали по пьяному делу, у меня возникло чувство вины – будто мои мысли вдруг материализовались.

– Гордыня, батенька, гордыня, – почти пропел Эзоп. – Спору нет, мысль наша материальна. Однако сколько и кому жить решают там, наверху, – и он выразительно посмотрел на потолок.

Александр криво усмехнулся и неожиданный спросил:

– А ты смог бы убить человека? Ну, грех, совесть, и все такое прочее.

– Пожалуй, смог бы, – поразмыслив, ответил Эзоп. – При условии, что защищал бы своих близких или себя любимого.

И совесть бы меня не мучила. – Он хотел сказать что-то еще, но тут вдруг зазвонил его мобильник. – Ба, да это Лиля! Я же обещал пораньше сегодня вернуться, чтобы сходить с ней в торговый центр. Она себе норковую шубку присмотрела, ну ооочень дорогую. А куда деваться? – Развел он руками. – Супруга, причем, любимая.

– Извини, засиделся, – произнес Александр, поднимаясь с кресла. – Хорошо тут у тебя.

– Присядь на минутку, – повелительно сказал Эзоп. – Относительно твоих неординарных снов. Цикады символизируют возрождение и бессмертие. Личинка цикады долго обитает под землей, затем поднимается на поверхность и превращается в певчую цикаду – любимицу Муз. Если обратиться к символике снов, твое подсознание возвещает, что ты готов к чему-то совершенно новому и необычному. В последнее время тебе не работалось, и ты постоянно задавался вопросом, в чем дело? Подсознание выдало тебе ответ в виде образов, потому что мыслит не вербально, а образно. Такие сны предвещают творческое пробуждение – восхождение цикады из-под земли к свету. Так давай же напоследок поднимем бокалы за твое творческое воскрешение!

Следующий день был обычным, питерским: серое небо, моросящий дождь и тоска о несбыточном, хотя последнее скорее относилось к похмелью. Серость за окном не давала ни малейшего представления о времени. Вот только Ричард с обиженным видом сидел на подоконнике и, не отрываясь, смотрел во двор. Александр попытался вспомнить, насыпал ли корм коту вчера вечером, но мысли ворочались в голове, словно ржавые шестеренки, и воспоминания отсутствовали. Он тяжело вздохнул, сел на диване, автоматически вдел босые ноги в тапки и зашаркал на кухню. В кошачьей миске корма имелось в избытке. Похоже, вчера он высыпал туда весь четырехсотграммовый пакет.

При каждом повороте головы внутри черепа что-то переливалось, причиняя пульсирующую боль. Он принялся яростно массировать голову, затем потер уши, после чего застоявшаяся в мозгу кровь пришла в движение и боль немного утихла. Он достал из холодильника минералку, выпил с полбутылки и поставил на стол. Потом сел на табурет и пригорюнился. Есть не хотелось. Даже мысль о еде вызывала отвращение. Но вдруг он встрепенулся, радостно хлопнул себя по лбу и устремился к холодильнику. Достал с полки початую банку соленых огурцов и принялся жадно пить рассол, с каждым глотком ощущая себя все лучше. Наконец крякнул и убрал банку в холодильник. «А жизнь-то налаживается…» – припомнился старый анекдот.

После душа он почувствовал себя обновленным и безгрешным. Вот только работать сегодня вряд ли получится, подумал с долей раскаяния, вчера всю энергию растратил. Однако он все же включил ноутбук, бегло просмотрел новости, потом открыл файл с набросками будущего романа и записал любопытные моменты из беседы с Эзопом, касавшиеся глубинной человеческой психики. Многое из того, о чем говорил приятель, было действительно интересно, хотя кое-что он знал и прежде, а кое о чем догадывался.

Покончив с записями, которые, как он надеялся, пригодятся в дальнейшем, закрыл ноутбук и сразу ощутил зверский голод. Пожарил яичницу с колбасой, солидный кусок которой перепал заявившемуся в кухню Ричарду (докторскую кот весьма жаловал), и плотно позавтракал, вернее, пообедал. Потом сварил крепчайший кофе и медленно, с удовольствием выпил под сигарету. Сразу потянуло вздремнуть, даже крепкий кофе не подействовал. Он вернулся в комнату и вальяжно развалился на диване, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Ричард забрался к нему на колени, покрутился на месте, пришел к выводу, что коту неудобно, растянулся на диване рядом с хозяином и задремал. Хозяин тоже успел задремать, потому что не сразу услышал звонок мобильника. Ругнувшись, взял проклятый гаджет со стола – звонила Вера. Он скривился, как от зубной боли, но вежливость взяла верх, и он решил поговорить.

Веру он знал около четырех лет. Познакомились на мероприятии с фуршетом, устроенным издательством по случаю выхода его книги. Она сама подошла к нему, поздравила, сообщила, что уже давно следит за его творчеством, и т. д. и т. п. Разумеется, он растаял и распустил перед ней павлиний хвост (к моменту знакомства уже было выпито несколько бокалов шампанского, и он любил весь мир). К тому же, женщина была колоритная, высокая, стройная, с налетом восточной изысканности. Дальнейшее он помнил как в тумане, однако на следующее утро проснулся у нее в постели. Они мило поулыбались друг другу, скрывая смущение, выпили черный кофе без сахара и расстались. Она дала ему свой телефон, но он не спешил ей звонить, а через некоторое время вообще о ней забыл. Примерно через полгода она позвонила сама, они долго разговаривали и договорились о встрече.

Не то чтобы Александр влюбился, даже увлечен по-настоящему не был, тем не менее, его к ней тянуло. Славная женщина, с которой приятно проводить время и хорошо в постели. В этих отношениях его привлекала их необязательность, хотя через некоторое время он почувствовал, как Вера незаметно подводит его к мысли о загсе, что совершенно не входило в его планы. Вот только отвязаться от нее оказалось сложнее, чем он предполагал, особенно учитывая то, что несколько месяцев они прожили вместе у него в квартире, где она скоро ощутила себя настоящей хозяйкой. Это забавляло его ровно до тех пор, пока Вера не стала жестко предъявлять на него свои права, ежедневно требуя отчета, где он был, что делал и с кем встречался. На память сразу пришла бывшая жена, и это стало началом конца. Никогда больше он не попадется в женские сети по глупости или слабости.

Вначале он мягко убедил ее вернуться к себе домой под предлогом, что работать ни в чьем присутствии не может. Ничего не поделаешь – так устроен его писательский талант. Естественно, она страшно расстроилась, однако согласилась из-за «преклонения перед его творчеством» – ее слова. Последней каплей в их отношениях стала грандиозная ссора – они случались все чаще, – когда Вера закатила ему безобразную истерику со слезами, воплями, битьем посуды и последующим резанием вен на запястьях.

После подобного спектакля он твердо решил с ней порвать, посадил Ричарда в переноску и на пару месяцев отбыл к друзьям в Новосибирск. Адреса его она не знала, но названивала по сто раз на дню и слала СМС-ки с угрозами покончить с собой. Однако вместо ожидаемого ею испуга он испытывал лишь злость и раздражение, сознавая, что его грубо шантажируют, и ни секунды не верил, что она реально способна на суицид. Примерно через месяц она успокоилась; СМС-ки трагического содержания с непременным обещанием убить себя тоже иссякли. И только тогда Александр вздохнул с облегчением – быть причиной чьей-то смерти все-таки не хотелось.

Дача друзей оказалась выше всяческих похвал, хотя между собой они называли ее конурой или хижиной. Это был добротный бревенчатый дом с камином и русской печью, в котором можно было даже зимовать. Стояло это похожее на теремок строение на крутом берегу Оби, откуда открывался невиданный простор. А рыбалка… рыбалка… – только ради этого стоило отправиться в Сибирь. Единственной напастью была мошка, по вечерам сильно досаждавшая страстным желанием напиться человеческой крови.

Вечера, как правило, проводили у камина – несмотря на август, ночи были уже прохладные. Долго, однако, не засиживались, на следующее утро поднимались в пять, завтракали на скорую руку и спускались к берегу, где отцепляли от столба плоскодонку и отправлялись удить рыбу. Ничто не сравнится с хорошей рыбалкой в деле успокоения нервов. Сидишь, замерев, с удочкой в руках, таращишься на неподвижный поплавок и постепенно впадаешь в состояние транса. Вокруг первозданная тишина, только стелется легкий туман над водой да изредка всплеснет играющая рыба. Внезапно поплавок дергается и уходит под воду, ты вздрагиваешь, в тебе просыпается первобытный азарт, и ты резко подсекаешь попавшуюся на крючок рыбу. И вот оно, счастье рыбака – какой-нибудь пескарь, ершик или чебак бьется на дне лодки, широко разевая рот. Изредка попадались солидные язи, сазаны или щуки. К сожалению, осетр и стерлядь исчезли совершенно – построенная под Новосибирском плотина перегородила им путь к нерестилищам.

– Привет, Вера, – произнес он нейтральным тоном.

– Куда ты пропал? Я не могу дозвониться уже несколько дней!

– Что-нибудь случилось?

– Вообще-то, ничего страшного, – с сарказмом сказала она, – просто мелочи жизни: пандемия коронавируса, отмененная поездка в Грецию, подруга в больнице. Еще и ты на звонки не отвечаешь. В общем, я беспокоилась.

– Спасибо, не стоило. Я взрослый мальчик.

– Может, куда-нибудь сходим?

– Не получится, я очень занят.

– Наверно пишешь новую книгу? – после недолгой паузы поинтересовалась она.

– Как тебе сказать… Пока не пишу. Думаю.

– Вот пока думаешь – давай встретимся. Зайдем ко мне, как раньше, я чего-нибудь вкусненького приготовлю… Я ведь не забыла, что ты любишь.

– Извини, не получится, – отрезал он.

– Почему? Ты меня совсем позабыл.

– Не получится, потому что у меня другие планы. Пока. – И он отключился.

Ну, почему я перед ней всегда оправдываюсь? Спросил он себя. И не только оправдываюсь, но и ощущаю какую-то вину, хотя никогда ничего не обещал. В нем поднялось раздражение и на Веру, и на себя, и он решил прогуляться для успокоения нервов, Погода, между тем, понемногу исправлялась. И хотя небо по-прежнему скрывала облачная пелена, дождь прекратился, и появилась возможность насладиться осенним Петербургом в приемлемых погодных условиях.

Вынырнув из-под арки, он повернул налево, к Аничкову мосту. Определенного плана предстоящей прогулки у него не было, он пошел, куда глаза глядят. Ненастный день, привычный для петербуржцев, нисколько не отразился на количестве пешеходов на Невском проспекте. Разноцветные куртки, плащи, зонты оживляли людской поток, текущий непрерывной лентой. Дойдя до моста, он притормозил и, словно завзятый турист, в очередной раз осмотрел коней Клодта. И лошади, и укрощавшие их юноши были по античному прекрасны. Вероятно, отыскать молодых натурщиков с такими совершенными телами было нелегко, мелькнула мысль, да и лошади фантастически хороши. Неприязнь вызывали отдельные туристы, с маниакальной настойчивостью пытавшиеся оценить половые достоинства жеребцов. Нет, чтоб красотой любоваться – подавай им лошадиные причиндалы. Право слово, неистребим интерес людей к детородным органам и всему эротическому. Он автоматически перешел мост и зашагал вдоль набережной. По Фонтанке сновали прогулочные катера, хотя было их значительно меньше, чем в предыдущие, нековидные, годы. Справа тянулась колоннада Аничкова дворца. Гуляя безо всякой цели, он чувствовал, как с каждым шагом тают и бесследно растворяются в воздухе накопившиеся проблемы, казавшиеся серьезными и значительными, типа отношений с Верой или бывшей.

Глядевшая на Фонтанку колоннада дворца невольно наводила на мысли о его царственных владельцах, особенно о Елизавете Петровне, по приказу которой был возведен этот местный Трианон.

Дворец строился на окраине тогдашнего Петербурга. Прорубленная неподалеку лесная просека со временем превратилась в Невский проспект. Учитывая отсутствие хороших дорог, ради удобства императрицы от Фонтанки до входа во дворец прокопали канал и оборудовали небольшую гавань с причалом, где швартовались парусные суда. Позднее Елизавета Петровна подарила особняк своему фавориту Разумовскому, который постоянно устраивал там всевозможные увеселения: балы, маскарады и другие развлечения, – императрица любила повеселиться. В царствование Екатерины Великой дворец перешел во владение уже ее фаворита, князя Потемкина. Позднее здание с прилегающим к нему парком не раз становилось свадебным подарком для будущего императора.

Как в любом уважающем себя дворце, в Аничковом тоже обитал свой призрак. По легенде там неоднократно видели Белую Даму, которая поочередно являлась нескольким будущим императорам. Появлялась она нечасто и выглядела как полупрозрачная белая сущность с женским лицом и в белом же призрачном одеянии. Возникала Белая Дама всегда неожиданно, словно из ниоткуда, и предсказывала будущему императору его судьбу. Якобы повстречавший ее Николай I от ужаса не смог произнести ни слова, в то время как Александр II не испугался и даже заговорил с призраком. Белая Дама предупредила его о нескольких покушениях. О том же во время путешествия по Европе предостерегла императора известная парижская гадалка: он переживет 6 покушений, а от седьмого погибнет в «красных сапогах». Именно так и произошло впоследствии – бомбой террористов ему оторвало ноги. Ходили упорные слухи, будто Белая Дама предрекла гибель не только Николаю II, но и всей династии Романовых.

Красивая легенда, размышлял Александр, продолжая двигаться вдоль реки, хотя практически с каждым дворцом Петербурга связана какая-нибудь мистика. Реальные это истории или вымышленные – кто знает. Жаль, конечно, что после Октябрьской революции и перехода дворца в собственность государства, Белая Дама больше не появлялась.

Он миновал Большой драматический театр, однако упорно продолжал шагать вперед, не отдавая себе отчета, куда же, собственно, направляется. Как вдруг его осенила гениальная идея, и все сразу стало на свои места. Недалеко отсюда на Гороховой улице располагалась загадочная старинная Ротонда, в которой по слухам можно было встретить дьявола – так почему бы туда не заглянуть?

Легенды о происходивших в Ротонде таинственных событиях гуляли по Питеру с 19 века. Причем находилось это особенное место в обычном с виду здании, построенном купцом Яковлевым. В юности Александр неоднократно бывал здесь с друзьями. Они осматривали странное помещение, напоминавшее античный храм, пересказывали таинственные случаи, связанные с магическим предназначением этого места. Из уст в уста передавалась история, как компания студентов ночью отмечала в Ротонде сдачу экзаменов; один юноша зачем-то спустился в подвал, и через 15 минут вышел оттуда седым семидесятилетним стариком. Что с ним приключилось в подвале – неизвестно, – парень сошел с ума и ничего рассказать не смог. Студенты предполагали, что он ненадолго провалился в параллельный мир.

Скорее всего, источником возникновения мифов о Ротонде послужило какое-то страшное и необъяснимое событие, случившееся в прошлом, размышлял Александр, недаром ведь окружающая ее тайна живет уже не одно столетие. Он припомнил, что при первом посещении Ротонды у него сразу возникло необычное тревожное ощущение, словно он переступил какую-то черту и неожиданно оказался в другом мире, как бы вывернутом наизнанку. Необычным было то, что левая винтовая лестница, которая начиналась от прямого марша первого этажа, зачем-то поднималась до несуществующего второго – и упиралась в стену, то есть фактически вела в никуда. Правая же винтовая лестница, отходившая от прямого марша направо, поднималась до третьего этажа. На первом этаже квартир не было. Второго этажа не существовало вовсе, на третьем находились три квартиры. Это было более чем странно, ведь официально подъезд-ротонда – обычный черный ход для кухарок и прислуги: чугунные винтовые лестницы не для дам в кринолинах.

Внутреннее строение Ротонды буквально кричало об ее особом предназначении, по крайней мере, это объясняло наличие двух противоположно закрученных винтовых лестниц. Если здесь проводились масонские таинства, а ходили упорные слухи, будто Яковлев был членом масонской ложи Шотландского обряда, то тогда одна из винтовых лестниц должна была символизировать движение по ходу Солнца, а другая – против. Поговаривали также, что здесь обращались к таинственным ритуалам древних ариев; в этом случае лестницы должны были отражать направление свастики. Повернутая по ходу солнца свастика (лестница, ведущая к квартирам), символизировала жизнь; в то время как свастика, развернутая против хода солнца (лестница, ведущая в никуда), символизировала смерть. Совершенно непостижимо, зачем простому черному ходу придавать столь оригинальный архитектурный облик.

Разумеется, каждое новое поколение сочиняет собственные мифы про это неординарное строение, усмехнулся писатель. Кто-то мне рассказывал, будто сегодня там можно отыскать путь в Зазеркалье, открыть портал в параллельный мир или же встретиться с дьяволом. А если подниматься по винтовой лестнице с закрытыми глазами, то возникает ощущение, будто лестница бесконечна и ведет неизвестно куда. Можно только предполагать, чем купец Яковлев занимался в свободное от торговых дел время: общался с духами предков-ариев, участвовал в масонских ритуалах, или же через оккультные обряды вызывал дьявола. Дела его всегда шли подозрительно хорошо. Но самое, пожалуй, удивительное, что при советской власти, когда многие здания начали перестраивать под нужды нового времени, Ротонде зачем-то был возвращен первоначальный облик, какой она имела на момент окончания строительства.

Подойдя к дому Яковлева, он остановился и долго на него смотрел. Ничего особенного, здание как здание, выстроено в стиле классицизма, весьма характерного для многих старых домов Петербурга. Старинная дверь в заветный подъезд давно была заменена металлической, неряшливо окрашенной и с налетом ржавчины. Создавалось впечатление, что ее не открывали лет сто. Ни на что не надеясь, он потянул ручку на себя; к его удивлению, дверь легко поддалась и широко распахнулась, издав при этом отвратительный визг.

Легендарное место имело вид неприкаянный и заброшенный. Судя по всему, в качестве черного хода Ротонда давно не использовалась. Откуда-то сверху проникали тусклые лучи света. Дав глазам привыкнуть к полумраку, Александр попытался отыскать на первом этаже железный люк, который должен был находиться посредине первого марша лестницы. Рассказывали, будто в одну из ночей уже в наши дни этот люк расколола проявившаяся на нем пентаграмма. Магия тут оказалась не причем – обычная коррозия металла. Хотя позднее выяснилось, что трещина прошла по кавернам в металле, которые действительно образовывали пентаграмму. Мало того, прежде под люком был вход в подземелье, который в девяностые годы залили бетоном, чтобы попусту не лазили фанаты, желающие попасть в другое измерение. Неизвестно, для чего подземный ход предназначался, то ли это был тайный проход к Фонтанке, то ли обычный колодец для воды по типу средневекового замка.

Как ни странно, Александру удалось довольно быстро обнаружить люк – он скрывался под слоем мусора. Очистив крышку, он поискал пентаграмму и даже вроде бы нашел, хотя полной уверенности в этом не было: слишком проржавевшим оказался металл люка. Испытав легкое разочарование, он усмехнулся: а чего, собственно, ожидать, если дому более полутора веков?

Потом он решил подняться наверх и свернул к правой винтовой лестнице. Осторожно ступая по ажурным ступеням, сквозь которые просвечивал пол Ротонды, невольно задался вопросом, каким образом в те времена делали такое тонкое чугунное литье. Но мысль промелькнула и пропала, и он медленно продолжал подниматься, прислушиваясь к собственным ощущениям. Ощущения были не очень приятные, даже с оттенком угрозы. Если идти с закрытыми глазами, то лестница покажется бесконечной, вдруг припомнилось ему, и он тотчас зажмурился, продолжая шаг за шагом путь наверх. А когда открыл глаза – с удивлением признал, что, согласно его внутренним часам, восхождение длилось гораздо дольше, чем при обычном подъеме.

Остановившись на верхней площадке лестницы под самым куполом Ротонды, он облокотился о перила и посмотрел вниз. Каким-то хитрым образом строение Ротонды визуально увеличивало расстояние до основания лестницы, так что площадка первого этажа казалась далеко внизу. Возможно, подобный эффект создавали установленные по ее периметру мраморные колонны. Посередине этого круга как раз и помещался люк с едва различимой пентаграммой. Было совершенно очевидно, что ни магический круг внутри колоннады, ни искаженное ощущение времени при подъеме наверх, ни закрученные в противоположные стороны винтовые лестницы никак не соотносилось с обыкновенным черным ходом для прислуги.

Он потряс головой, стараясь отбросить навязанные легендой представления о мистике этого места. Быть может, все проще, и я невольно подпал под обаяние мифа почти двухсотлетней давности, подумал он, и, запрокинув голову, принялся с интересом рассматривать купол Ротонды. Неудобное положение головы неожиданно вызвало сильное головокружение, заставив его присесть на ступень лестницы и закрыть глаза. Тут же возникло странное ощущение, будто и Ротонда, и лестница, и он сам, сидящий на этой лестнице, медленно вращаясь, летят в пространстве.

Однако скоро головокружение прекратилось, и он отчетливо услышал доносившиеся снизу голоса, вернее, ритмичное пение. И даже не пение, а ритмическую декламацию, напоминавшую чтение молитв. Это что еще за чертовщина? Насторожился он, поднимаясь на ноги, и осторожно посмотрел вниз. Внутреннее пространство Ротонды словно раздвинулось и увеличилось в размерах. По стенам крепились горящие факелы. Их неровное пламя создавало иллюзорное красноватое освещение, в котором крылась угроза. На полу, в центре круга, образованного мраморными колоннами, ярким пламенем горела пентаграмма, ее окружали люди в длинных черных плащах с капюшонами. Именно их ритмичную декламацию он и услышал. Возле огненной пентаграммы стояла одинокая черная фигура, отчетливо и громко произносившая странные слова; слова эти, повторяемые остальными участниками сборища, напоминали заклинания на каком-то неизвестном языке. Между тем, голоса становились все громче, ритм заклинаний убыстрялся и скоро участники ритуала вошли в настоящий экстаз.

Вдруг, словно по какому-то сигналу, они схватились за руки и, образовав круг, понеслись вокруг пентаграммы в бешеном хороводе, призывая сатану. Крики становились все отчаянней и жутче, пока не достигли невыносимого крещендо. Хоровод, тем временем, превратился во вращающееся в сумасшедшем темпе кольцо, в котором уже невозможно было различить отдельные фигуры людей. И тогда в центре пентаграммы внезапно возник огненный вихрь, из которого сформировался устрашающий образ черного громадного козла о трех головах. Головы, казалось, жили каждая своей отдельной жизнью: поворачивались в разные стороны, сверкали ярко-желтыми огненными глазами, что-то выкрикивали. У одной из голов имелся единственный глаз во лбу, у второй – два, у третьей – три. В этот момент участники колдовского ритуала разом издали душераздирающий вопль и распростерлись на мраморном полу перед дьявольской креатурой. В воздухе ощутимо запахло серой.

Такой иррациональный и неконтролируемый страх, какой испытал Александр при виде этого исчадия ада, он никогда прежде не испытывал и даже представить себе не мог. Но самым ужасающим и шокирующим было то, что он совершенно точно знал: чудовище догадывается об его присутствии в Ротонде и не только догадывается, но желает, чтобы он тоже пал ниц перед ним. Однако что-то внутри него твердило, что делать этого ни в коем случае нельзя, потому что, преклонив колена перед дьяволом, он признает его власть над собой и утратит свою бессмертную душу. Отдавать адскому монстру драгоценную душу он не собирался и сделал попытку перекреститься. Не тут-то было. Тело его сковала невероятная тяжесть – он даже шевельнуться не мог. И все же сверхъестественным усилием воли он заставил свою правую руку подняться и совершить крестное знамение. При этом ему казалось, что рука движется не сквозь воздух, а через какую-то вязкую и плотную среду, напоминавшую жидкое стекло. Но стоило ему перекреститься, как неведомая сила буквально вышвырнула его из сна. Он сидел на чугунной ступеньке, его тело было парализовано пережитым во сне трансцендентным ужасом, не поддающимся описанию, а в ушах все еще звучал инфернальный вопль упустившего добычу сатанинского отродья. Несмотря на пережитый страх, Александр, тем не менее, отчетливо сознавал, что увиденное им только что действо – всего лишь сон, навеянным мифом о встречах с исчадием ада.

Тем не менее, сон был настолько ярким и пугающе реалистичным, что, вопреки рассудку, ему казалось, что он только что присутствовал на каком-то поистине дьявольском обряде и запросто мог лишиться собственной души. В то же время, будучи человеком современным и достаточно циничным, он не слишком-то верил в материализацию в нашем мире Диавола, Сатаны или Вельзевула – имен у него множество, – хотя наличия мирового зла не отрицал. Ибо существовало оно с древнейших времен, постоянно меняясь и адаптируясь к новым условиям, И вот ведь что интересно: на протяжении тысячелетий соотношение добра и зла в мире практически не менялось, словно земному человечеству была раз и навсегда задана некая константа, регулирующая их соотношение.

А ведь наш техногенно-атомный век по сути мало чем отличается от мрачного Средневековья с его инквизицией, Железной Девой, кострами для ведьм и колдунов и прочими «прелестями», подумал он. Разве что современные ангелы смерти носят военную форму и одним нажатием кнопки могут уничтожить целую страну, а то и весь мир. Право слово, прогресс налицо.

Преодолевая дрожь, он с усилием поднялся на ноги и, придерживаясь за перила, стал поспешно спускаться по винтовой лестнице. Грохот собственных шагов по чугунным ступеням будил в нем страх, словно этот звук опять мог привлечь внимание темных сил, с которыми он только что сражался во сне. Вот только во сне ли?! Сновидение было настолько ярким и правдоподобным, будто он и впрямь оказался в восемнадцатом веке и лично присутствовал на магическом ритуале в Ротонде.

Сбежав вниз, он бросился к двери, с размаха распахнул ее и выбежал на улицу. Почти стемнело. Сколько же я пробыл в Ротонде, подумал он, по ощущению не слишком долго, а вот уже и вечер наступил. Он огляделся и с тревогой обнаружил, что не узнает этого места. Старинные фонари необычного вида, под ногами вместо асфальта булыжная мостовая. Вроде бы и Фонтанка рядом, и дом Яковлева, где положено, – все то, да не то. Избавляясь от наваждения, потряс головой – похоже, он слегка переутомился – и бодро зашагал в сторону Невского проспекта.

Вскоре у него за спиной послышался цокот копыт, и его нагнала извозчичья пролетка. «Садись, барин! Чего по темноте бродить? – весело выкрикнул извозчик. – Мигом доставлю до места и возьму недорого. Тебе, чай, в Аничков дворец, на бал?» Александр остановился и уставился на остановившуюся подле него стародавнюю пролетку. Какого черта, пронеслось в мозгу, я что, все еще сплю?.. Он стоял столбом посреди улицы, продолжая неотрывно смотреть на пролетку с бородатым кучером на козлах, одетым в просторную поддевку, перепоясанную красным кушаком, с необычного вида картузом на голове, напоминавшим цилиндр, а в просторечии именуемым, кажется, «гречником». Может, я позабыл – и сегодня в Питере проходит исторический фестиваль? С надеждой спросил он себя. Нет, никакого фестиваля в ближайшие дни не намечалось – это он точно помнил. Он полез в карман куртки за мобильником и вдруг с изумлением обнаружил, что на нем вовсе не куртка и привычные джинсы, в которых он отправился на прогулку, а черное шелковое домино с капюшоном.

«Ну, что, барин, едем?» – снова нетерпеливо спросил возница.

И чтобы не сойти с ума окончательно, Александр перестал сопротивляться происходящему, стал на ступеньку пролетки и ловко запрыгнул внутрь. «Нно, залетные!» – проревел извозчик и хлестнул вожжами лоснящиеся лошадиные крупы.

Лошади вздрогнули, заржали, а потом неторопливо затрусили по мостовой. Вдоль темной улицы один за другим загорались фонари. Осознав, наконец, что он видит именно масляные, а не электрические, фонари, Александр едва не выпал из экипажа, неотрывно наблюдая процесс зажжения каждого отдельного светильника фонарщиком. Вот к фонарному столбу подошел мужик в фартуке поверх потрепанного пальто и фуражке, приставил к нему переносную лестницу и ловко взобрался по ней, держа в одной руке большой бидон. Утвердившись на верхней ступеньке, он снял стеклянный колпак причудливой формы, тщательно протер его от копоти и залил масло из бидона в какую-то емкость, затем поджег фитиль, установил обратно колпак, быстро спустился вниз и, подхватив лестницу, направился к следующему фонарю.

– Чудеса… – вслух произнес Александр, – откуда здесь взяться живому фонарщику? Похоже, кино из старинной жизни снимают, – успокоил он себя этим вполне здравым суждением и продолжил уже мысленно. А где тогда оператор и массовка? Где-то наверно прячутся – и бог с ними! Стоп. Почему тогда на мне домино, а не привычная одежда? Я что, тоже в массовке участвую? Надо успокоиться и взять себя в руки. После этого чертова сна я все еще не в себе. Он откинулся на сиденье, обозревая исполненные очень правдоподобно декорации. Явно девятнадцатый век, решил он, интересный век, просвещенный и благородный, с кодексом чести, дуэлями и прочими атрибутами дворянской жизни. Любопытно было бы очутиться в том времени хотя бы ненадолго. А декорации и в самом деле качественные.

Копыта лошадей громко цокали по брусчатке, пролетку покачивало на рессорах. Навстречу им попалось несколько открытых экипажей и две или три кареты с гербами на дверцах. Как-то странно все это, подумалось ему, и его охватило тревожное предчувствие. Беспокойно озираясь по сторонам, он, в конце концов, не удержался и обратился к вознице: «Слушай, а какой нынче год будет?»

– Че-го?.. – нараспев отозвался тот, оборачиваясь, и с любопытством уставился на чудного пассажира.

– Год, спрашиваю, какой? Две тысячи… а дальше?

– Ну, ты барин, видать, хорошо сегодня принял, – пробасил извозчик, качая головой. – Известно какой – одна тысяча восемьсот шестьдесят пятый от Рождества Христова.

– Стало быть, шестьдесят пятый, – повторил Александр. – А кто нынче царствует?

– Батюшка наш император Александр Второй, кто же еще? Да ты откуда взялся-то, барин? С луны свалился?

– Можно сказать и так, – ответил обескураженный седок, – за границей жил долго.

– Эка оно… – задумчиво сказал извозчик, – заграница, видать, все мозги отбила, – и укоризненно покрутил головой.

Тем временем пролетка выехала на Невский проспект, который освещали не масляные, а более яркие газовые фонари. Вечером проспект был на удивление оживленным: сновали туда и сюда пролетки, в которых восседали исполненные достоинства мужчины в цилиндрах и дамы в умопомрачительных шляпах, украшенных перьями, цветами и бог еще ведает чем. Ярко освещенные витрины пестрели модными товарами «наилучшего качества» из Франции, Англии, Персии и Китая. Чего там только не было: модные шляпки различной формы и на любой вкус, лайковые перчатки, украшения, ридикюли, кружева и прочая прелестная женская дребедень, – прямиком из Парижа. Качественные и долговечные шерстяные ткани, модная обувь, трубки, сигары, табак и прочие дорогие аксессуары, в основном, почему-то мужские, прибыли с туманного Альбиона. За окнами одних продуктовых магазинов виднелись прилавки, на которых высились пирамиды всевозможных заморских товаров: причудливые металлические банки с чаем и кофе, коробки с леденцами и шоколадными конфетами, круглые жестяные банки с монпансье. Витрины других бесстыдно выставляли напоказ желтые сырные головы, аппетитные колбасы, окорока, ветчину. Экипажи останавливались возле сверкающих огнями модных магазинов; придерживая пышное платье, дамы осторожно сходили на тротуар и ныряли в сверкающий огнями «женский рай».

– Куда дальше-то ехать, барин? – спросил извозчик.

– А черт его знает, – мрачно отозвался Александр, – вези куда-нибудь.

– Ну, раз ты так оделся, – оглянулся на него возница, – тебе точно в Аничков, на маскарадный бал.

Пролетка пересекла Невский проспект и свернула к Аничкову дворцу. Впереди и позади их экипажа двигались десятки карет, пролеток и колясок, которые одна за другой подъезжали к высокому крыльцу празднично освещенного фасада и ненадолго замирали возле парадного входа. Кавалеры ловко выскакивали на мостовую, поспешно подавали руку дамам и помогали им сойти по ступеням. Прибывающих на бал гостей встречали лакеи в расшитых ливреях, с поклоном отворяли двери и пропускали внутрь.

Наконец пролетка с сидевшим в ней Александром тоже приблизилась к крыльцу. В этот момент он вдруг понял, что заплатить вознице будет нечем, страшно сконфузился, зачем-то сунул руку в прорезь домино и неожиданно обнаружил там брючный карман, в котором нащупал тугой кошелек. Черт возьми, сколько же я ему должен, мелькнула мысль. У него не было ни малейшего представления о том, во что обходилась поездка на пролетке в одна тысяча восемьсот шестьдесят пятом году. Но делать было нечего, он напустил на себя независимый вид, достал из кожаного кошелька несколько монет и небрежно протянул извозчику. Тот с изумлением уставился на него: «Много будет, барин! Нехорошо это». Александр сунул в протянутую ладонь монеты: «Бери, не отказывайся – я сегодня гуляю», – быстро выскочил из пролетки и размеренным шагом уверенного в себе человека направился к дверям.

В сверкающем огнями вестибюле ненадолго остановился, осматриваясь, и тихо присвистнул. Он действительно попал на бал-маскарад. Подойдя к прекрасному венецианскому зеркалу, окинул критическим взглядом свое отражение и, как ни странно, остался доволен. Стройный мужчина выше среднего роста в черном шелковом домино выглядел достаточно привлекательно. Стараясь ничем не выдать своего потрясения от стечения совершенно необъяснимых обстоятельств, Александр решил прибегнуть к мимикрии. Он накинул на голову капюшон домино, нацепил черную маску из тонкого шелка, которую обнаружил в кармане фрака, когда расплачивался с извозчиком – и сразу почувствовал себя защищенным и незаметным в этом новом для себя старом времени.

Большой удачей было и то, что дворец он знал достаточно хорошо, и даже был неплохо знаком с его историей. После смерти Елизаветы Петровны на протяжении почти трех веков здание неоднократно перестраивалось, однако изменения не были существенными, и во дворце постоянно кипела красочная и насыщенная жизнь. Основную его площадь в 21-ом веке занимал музей, однако в одном крыле до сих пор размещался Дворец творчества юных, который Александр когда-то посещал и поэтому свободно ориентировался в дворцовом интерьере.

Отвернувшись от зеркала, он направился в бальную залу, освещенную сотнями свечей, чье пламя многократно отражалось и множилось в великолепных зеркалах. Зала представляла собой прямоугольник, по периметру которого располагались белые колонны из искусственного мрамора. Белые, отделанные золотом шторы, золотистого стекла люстры и огромные, от пола до потолка, зеркала дополняли ее роскошное убранство. Кого только не было среди живописной, сверкающей драгоценностями и улыбками толпы: восточные гурии в полупрозрачных нарядах, великолепные клеопатры, аппетитные пейзанки, цыганки-гадалки, нимфы и сатиры, ханы и визири всех сортов, черные и красные домино в накинутых на голову капюшонах. Лица дам прикрывали изящные шелковые или кружевные маски. Чтобы не быть узнанными, некоторые прелестницы скрывались за густой вуалью. Даже порядочным замужним дамам порой хочется развлечься без оглядки на свое положение в обществе и хоть ненадолго превратиться в загадочную незнакомку, которая всю ночь напролет будет кокетничать, веселиться, интриговать, соблазнять и дразнить мужчин, не думая о последствиях. Так принято в приличном обществе.

Зазвучала музыка, и заполнившая зал нарядная толпа, как по команде, разбилась на пары, закружившиеся на блестящем паркете. Мужчины в бальных перчатках обнимали дам за талию, увлекая за собой в вихре танца. Прислонившись к белокаменной колонне, Александр увлеченно следил за вальсирующими парами. Внезапно его пронзила мысль, что на этом самом месте возле колонны мог стоять камер-юнкер Пушкин, наблюдая, как мимо проносится в танце прекрасная Натали. И это было более чем вероятно: имперский Петербург славился своими балами, особенно балами в Аничковом дворце.

После вальса оркестр заиграл котильон. А быть может не котильон, а кадриль или польку – он не был специалистом в области старинных танцев. От горящих свечей и разгоряченных тел в зале становилось жарко. Александр уже собрался было уйти – пестрая веселящаяся толпа начинала его раздражать, – как вдруг в промелькнувшей мимо паре он заметил даму в костюме цикады и замер, провожая ее взглядом. На женщине была маска из розового бархата, оригинальная лиловая шапочка и платье из розоватого газа, украшенное на корсете и по подолу самоцветными камнями, за спиной у нее колыхались прозрачные крылья. Да это же моя Незнакомка в костюме цикады, прошептал он. Но как, каким образом она тоже здесь очутилась?! Он неотрывно следил за удаляющейся в другой конец залы парой, стараясь не потерять из вида свою грезу, реальную или иллюзорную – сейчас не имело значения.

Танец закончился, и его Незнакомка направилась в дамскую комнату. Он устремился следом и остановился неподалеку от двери, не зная, зачем это делает и что скажет при встрече. Ожидание затянулось. Наконец она выпорхнула из комнаты и поспешила в залу – и тогда он преградил ей путь.

– Скажите, это вы? – произнес первое, что пришло в голову, и тут же понял, какой глупый задал вопрос.

– Конечно, – со скрытой насмешкой ответила она, – я – это я. Можете не сомневаться.

– Простите, я не это хотел сказать. Но как, каким образом вы здесь оказались?

– Приехала в карете, как все, – рассмеялась она. – Но кто вы? Я вас знаю? Ваш голос мне смутно знаком.

– Мы с вами встречались на вернисаже, я уступил вам альбом Ци Байши, – напомнил он.

– На каком вернисаже? Кто такой Ци Байши? – Удивленно переспросила она. – Не понимаю, о чем вы. Кажется, вы меня интригуете.

– Но я абсолютно уверен, что это были именно вы, – с нажимом продолжил он. – Вас невозможно спутать ни с кем, потому что вы единственная. Вы – Прекрасная цикада. Не зря же вы надели этот маскарадный костюм.

– Действительно, не зря, – лукаво улыбнулась она. – В Древней Греции поющие цикады были помощницами Муз, вдохновляли певцов и поэтов. Ах, теперь я вас узнала! Вы литератор, который читал свою пиесу в салоне графини Аглаиды Голицыной. Я там тоже присутствовала.

Она умолкла и озадаченно смотрела на него сквозь прорези в маске. В этот самый момент к ней резво подскочил расфранченный кавалер в черном фраке и белоснежной манишке и с лета пригласил на танец. Она подала ему руку, и они мгновенно влились в блистающую многоцветную толпу танцоров. Проклиная собственную неуклюжесть, Александр решил попытаться еще раз объясниться с Незнакомкой, однако, сколько ни всматривался в кружащиеся пары в надежде ее отыскать – все было безрезультатно. Его греза, его Незнакомка, его Прекрасная цикада исчезла, словно растворилась в воздухе.

Наконец он понял тщетность своих усилий отыскать ее и, опечаленный, покинул бальную залу. Захотелось освежиться, глотнуть прохладного ночного воздуха, и он вышел в сад. Туманный флер укутал кроны деревьев. Вдоль посыпанных песком дорожек текли туманные реки, которые, клубясь и извиваясь, повисали на ветках кустов и оборачивались причудливыми фантастическими фигурами, висевшими в воздухе. Александр уселся на скамью, откинулся на спинку и расслабился. Только сейчас он внезапно почувствовал, насколько устал. Сидел и бездумно вглядывался в туман, который все явственнее напоминал какую-то живую и мыслящую субстанцию, имеющую собственную волю.

Проснулся он на садовой скамье и долго не мог сообразить, как здесь очутился. Вокруг возвышались трехсотлетние деревья, на их мощных, распростертых над землей ветвях повисла бахрома тумана. Тело занемело от долгого сидения, он с трудом распрямился, осмотрелся вокруг и только тогда сообразил, что находится в парке Аничкова дворца, дорожки которого исходил вдоль и поперек, когда посещал Дворец пионеров. Да и позднее не раз прогуливался здесь с девушками, пребывая в самом романтическом расположении духа. Однако в последние годы ни во дворце, ни в дворцовом парке бывать не приходилось.

В данный момент он не имел ни малейшего представления, как здесь очутился, хотя отчетливо помнил сон про бал-маскарад в Аничковом дворце и мельчайшие детали встречи с Маргаритой, одетой в костюм цикады. Вот только молодая женщина из его сна, которую он преследовал на балу и ввел в недоумение рассказом о неизвестном ей вернисаже, вроде бы была Маргарита и все-таки не совсем она. «Да что я, ей-богу! Сон есть сон – чего от него можно ждать?..» – воскликнул он, поднимаясь на ноги, и зашагал к выходу из сада.

Ворота оказались заперты, и пришлось вспомнить детство. Он пересек парк и вышел к Екатерининскому скверу. У ограды – высокого частокола из копий, перелазить через который было смертельно опасно, – рос мощный дуб, на который он вскарабкался на удивление ловко, прошел по узловатой ветке над остриями копий, повис на руках и мягко приземлился на газон сквера. Выпрямился и с удовлетворением отметил, что электрические фонари вокруг сквера вполне себе современные, хотя туман все же делает их свет каким-то нереальным. Со своего высокого постамента на него с укоризной взирала Екатерина Великая. «Да ладно тебе, – непринужденно обратился он к царице и подмигнул, – в молодости сама была резвушкой!» – но тут же усмехнулся и покачал головой. «Что, приятель, теперь уже с памятником общаешься? – ехидно поинтересовался внутренний голос. – Однако приехал. Домой, скорей домой».

По дороге он пытался рационально объяснить себе, каким образом попал в парк Аничкова дворца, но – не складывалось. Если бал-маскарад и все дальнейшее было сном, а это без сомнения был сон, тогда как его угораздило попасть ночью в дворцовый парк и уснуть там на скамейке?.. При этом он отчетливо помнил, как покинул Ротонду и направился в сторону Невского проспекта. Но последовавшие затем события не имели никакой разумной трактовки, кроме разве сомнамбулического состояния, в котором он и забрел в сад Аничкова дворца. Вот только склонности к сомнамбулизму он прежде за собой не замечал. Однако существует еще вариант, сказал он себе и саркастически усмехнулся абсурдности собственных мыслей: возможно, когда я исподтишка наблюдал за оккультным обрядом в Ротонде, то невольно нарушил законы пространственно-временного континуума – и меня случайно забросило в прошлое. Хотя, пожалуй, подобное истолкование происшедшего – прямо скажем, на редкость правдоподобное – чересчур даже для человека с писательской фантазией.

Так, слегка подтрунивая над собой, он вошел в свой двор, поднялся на нужный этаж, отпер дверь и, шагнув в темную прихожую, привычно бросил ключи на тумбочку. Тотчас раздался гневный вопль возмущенного кота, в которого он нечаянно угодил связкой ключей. Включив свет, он шутливо поклонился Ричарду и произнес покаянную речь: «Ваше кошачество, умоляю, простите! Ибо глаза мои не приспособлены к темноте, как ваши выдающиеся зенки. Умоляю, не держите зла – я вас просто не видел». Скинул кроссовки и прошел в комнату, на ходу раздеваясь. Оттуда сразу в душ, затем на кухню. Живот подвело. Гнездившийся в его подсознании первобытный предок требовал пищи, уверяя, что готов слопать целого мамонта.

После еды он отяжелел и для поднятия тонуса заварил кофе. Но что-то его беспокоило, о чем-то он словно бы позабыл – только о чем именно? Внезапно его осенило: да вот же это «что-то», сидит на табурете возле стола и буравит его желтыми злыми глазищами. Конечно – Ричарда покормить! Он бросил взгляд на кошачьи миски, в них лежали остатки недоеденного корма, впрочем, можно было свежего добавить.

– Не стыдно тебе? – с укоризной поинтересовался Александр, отпивая глоток крепкого кофе из изящной кофейной чашечки, подаренной Верой во время их совместного проживания. Она тогда страшно обижалась, если он пил кофе из любой другой, подвернувшейся под руку кружки, и даже устраивала сцены по этому поводу. В результате он настолько привык к ее элегантному презенту из тончайшего полупрозрачного фарфора, что и после расставания продолжал автоматически ею пользоваться.

– Мрраа… – сказал Ричард, широко разевая пасть.

– Я говорю, не стыдно тебе? – повторил он. – Сухой корм еще не сожрал, а уже новый вымогаешь. Между прочим, это дорогой корм, элитный. Я как-то пробовал – вполне съедобно, жаль без соли.

Кот смотрел на него с молчаливым презрением.

– Понятно, рыжая морда. Сейчас дам влажного. – Александр достал из холодильника пакетик «индейки в соусе» и выложил содержимое в миску. Кот тотчас соскочил на пол, осторожно обнюхал аппетитно пахнущие кусочки и неторопливо принялся за еду. Александр опять устроился на табурете и, немного понаблюдав за ним, выдал:

– Все вы, кошаки, предатели. Вам бы только жратва была, любому за жратву продадитесь.

Слушая этот монолог, Ричард слегка прядал ушами, однако после последних словах хозяина вдруг перестал есть, обернулся и внимательно посмотрел ему в лицо. Какой же ты дурак, двулапый без шерсти, настолько явственно читалось на его морде, что Александр невольно смешался и умолк.

– Да ладно, я же пошутил, – произнес извиняющимся тоном.

Кот аккуратно доел «индейку», облизнул усы, подошел к нему и потерся о голую ногу.

– Ну, что – мир? – спросил смущенный котовладелец и погладил хвостатого по спине. – Мир… идем, поваляемся на диване…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.