Владимир Алеников
Происки любви

© Алеников В. М., 2021

© Издание на русском языке. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2022

Дизайнер обложки Вячеслав Коробейников

* * *

Время уходило на пустяки,

как уходят на пустяки деньги,

когда из-за железнодорожной забастовки

застреваешь в скучном городе.

В. Набоков «Король, дама, валет»

Нам осталось мало жить, никогда не забывай этого, сынок.

Из письма А. Джигарханяна В. Гордину.

Часть первая
Олеся

Пролог

Зачем человеку каникулы?
Задумывался кто-нибудь?
А человеку каникулы
Затем, чтоб отдохнуть!

В. Алеников

Эти её последние школьные каникулы планировались давным-давно. Сначала предполагалось поехать на месяц на Иссык-Куль с целой компанией, затем в Алма-Ату к тётке, ну а дальше она даже не загадывала. В любом случае этим летом она собиралась отдохнуть на полную катушку. В последний раз, как-никак! Всё, однако, вышло совсем иначе, чем было распланировано. Причём в первый же день этих злосчастных каникул, который она зачем-то решила отпраздновать накануне.

Насиловали её вшестером. При этом особо не суетились, действовали молчаливо, деловито, как будто выполняли привычную, положенную кем-то свыше дневную норму.

Она давно перестала биться, кричать. Уже на втором насильнике вдруг сникла, обмякла и воспринимала теперь всё сквозь какой-то голубоватый туман, как бы издали, будто это и не с нею происходило. Тем временем двое по-прежнему крепко держали её за руки, двое других уцепились за ноги, а один, вихрастый, расставив кривоватые ноги, стоял на стрёме, не столько, впрочем, глядя по сторонам, сколько со щербатой ухмылкой наблюдая за своим ёрзающим на ней товарищем.

Эта одобрительная ухмылка, хотя вроде бы и была значительно дальше от неё, чем периодически надвигающееся сейчас широкое усатое лицо, тем не менее отчего-то все равно беспрестанно маячила у неё перед глазами, вызывая сквозь пронизывающую её боль, стыд и отчаяние, ещё какое-то постоянное дополнительное беспокойство.

Усатый задышал чаще, заёрзал энергичней, глухо застонал и замер, тяжело навалившись на неё всем телом.

Ей не хватало воздуха, она поперхнулась, закашлялась, усатый приподнялся, посмотрел на неё узкими недобрыми глазами, неспешно встал, застегнул брюки, что-то невнятное заметив при этом своим. Вихрастый ухмыльнулся еще шире, ответил что-то, вызвавшее общее оживление, она опять не узнала что именно.

Вообще-то она понимала по-казахски, говорить – не говорила, но понимала хорошо, всё ж таки выросла здесь, но сейчас долетавшие до неё сквозь голубое марево слова были совершенно чужими, бессмысленными и, никак не доходя до её сознания, просто повисали в воздухе странными шаркающими звуками.

Собственно, ничего удивительного в этом внезапном исчезновении смысла не было, всё вокруг менялось, искажалось и теряло привычное своё содержание в последние месяцы. Да и сам Джамбул, вернувший после перестройки и распада Союза историческое своё название Тараз, такой хорошо знакомый ей и родной городок, в котором она почти безвыездно провела свои шестнадцать лет, с каждым днём теперь всё более повергал её в недоумение, всё сильнее чуждался её, поворачиваясь к ней откровенно враждебной, ранее совершенно незнакомой ей стороной.

Сначала, якобы за пьянку на рабочем месте, а на поверку за просто символическое, по капельке, возлияние в честь дня рождения был изгнан с работы отец, врач городской поликлиники, после чего он и в самом деле запил по-чёрному и вскоре умер, не дожив до пятидесяти. Затем вынуждена была оставить работу мать, почти двадцать пять лет преподававшая русский язык и литературу в джамбульской средней школе № 9. Искренне влюбленная в русскую классику, она всё же не могла больше позволить себе роскошь получать ставшую совершенно нищенской учительскую зарплату, так как, кроме дочери, нужно было ещё растить её маленького братишку и тянуть их старенькую бабушку, пенсии которой хватало максимум на неделю, да и то при строжайшей экономии.

Теперь мать с утра до ночи пекла пирожки, продавая их вокзальному ресторану, и это давало хоть какую-то возможность семье сводить концы с концами. Еще совсем недавно столь радужно вырисовывавшаяся, казавшаяся столь близкой красочная картина блестящего будущего, то бишь триумфального поступления в престижный алма-атинский, а то и московский вуз, внезапно померкла, скукожилась, отдалилась и превратилась во что-то невнятное, непостижимо далёкое и недоступное.

Шедшая на золотую медаль круглая отличница, она должна была срочно перейти в заочную школу и пойти работать официанткой всё в тот же привокзальный ресторан, где за три истекшие недели успела насмотреться всего – от торговли краденым и наркотой до самого настоящего убийства.

Там же, в злополучном этом ресторане, где она с двумя подружками устроила праздничный ужин, и возникла давеча шальная идея у подгулявших молодых, сидевших по соседству казахов выследить эту голубоглазую тоненькую девушку и справедливо наказать за чрезмерную гордость и недоступность.

Новой волной прокатилась по всему телу боль, шедшая от кисти левой руки, которую цепко сжимал, зачем-то еще выворачивая при этом, самый младший из них, по виду то ли её ровесник, то ли малость постарше. Усатый повернулся к нему, проговорил что-то, отобрал у него её мёртвую руку и легонько подтолкнул младшего в спину, уступая ему очередь.

Младший сглотнул слюну, зачем-то поспешно огляделся вокруг. Все смотрели на него, ждали с усмешкой. Подбадривающе кивнул ему крепко держащий правую руку низкорослый и бритоголовый. В тёмной дыре его рта ярко блеснула при этом золотая фикса.

Младший приободрился и решительно спустил штаны.

В голубоватом тумане, в котором она сейчас пребывала, что-то вновь ожило, замаячило тёмным силуэтом и опять тяжело навалилось на неё, обдавая резким запахом водки и лука.

Её тут же замутило, туман сгустился ещё сильнее, всё в нём мешалось – спорадически выдвигающаяся из него голова младшего, повисшая высоко над нею широкая ухмылка вихрастого, с правого боку нестерпимым блеском режущая глаза золотая фикса бритоголового.

У младшего, однако, что-то не ладилось. Он откровенно нервничал, быстро и коротко дышал, злобно тискал её маленькие груди, судорожно сжимал свои ягодицы. То ли от волнения, то ли от неумения он в какой-то момент излишне напрягся, в результате чего неожиданно раздался резкий звучок лопнувшего воздушного шарика, и воздух наполнился едкой нестерпимой вонью.

Невинное это происшествие необыкновенно развеселило его товарищей, особенно заходился в смехе бритоголовый, обнаруживший при этом в глубине рта вторую золотую фиксу.

Густой голубой туман, царивший вокруг, резал ей глаза. Вонь, перемешавшаяся с водкой и луком, навалилась на неё, плотно забила нос, рот, лезла внутрь.

Она почувствовала, как что-то рвётся из неё наружу. Она попыталась было сглотнуть, но, не в силах больше сдерживаться, открыла рот и извергла содержимое прямо в лицо юного насильника, продолжающего свои безуспешные попытки. Тот резко отпрянул, бешено ругаясь, стал краем рубашки вытирать рвоту с лица. Бритоголовый с фиксами пришёл от этого зрелища в такой неизмеримый восторг, что даже выпустил от смеха её руку.

Она попыталась было воспользоваться этим, прикрыть освободившейся рукой осквернённый рот, но вихрастый не дал ей этого сделать. Всё с той же широкой застывшей ухмылкой он неспешно надвинулся на неё и сильно, с оттяжкой ударил её по лицу.

Голова её безвольно мотнулась, голубой туман окончательно сгустился, почернел и стал разваливаться на куски.

Вихрастый тщательно вытер испачканную руку о её разорванное платье и только потом лениво взглянул на девушку.

Она не двигалась, на грязном лице её застыло странное недоумённое выражение.

Оно не изменилось и три часа спустя, когда её случайно нашли там же, около стройки, на куче строительного мусора. Она всё ещё была без сознания.

Глава первая
Золушка после бала

Как много нас было! Любой нам был друг,
И шире не виделось круга.
Куда всё девалось? Как замкнут наш круг!
Как мы далеки друг от друга!

М. Яснов

Золушка изумлённо огляделась. В доме было тихо, только с верхнего этажа раздавался приглушённый закрытой дверью храп отца. Было удивительно, что всё стояло и висело на прежних местах, ровно в том же виде, в каком это было до её отъезда во Дворец. Когда же это было?..

Она посмотрела на деревянные часы над камином. Кукушка молча и таинственно пряталась за дверцей резного домика. Боже мой, прошло всего три с небольшим часа!.. А ощущение такое, что она прожила целую жизнь…

В голове всё ещё звучала великолепная музыка королевского оркестра, сквозь которую пробивался восхищённый шёпот рассматривающих её придворных, перед глазами стояло взволнованное лицо Принца, настойчиво засыпавшего её быстрыми многочисленными вопросами, от которых она, смеясь, уходила…

Золушка тяжело опустилась на колченогий скрипучий табурет, с лёгким стоном расправила затёкшие ступни. Хрустальные туфельки сильно натёрли ноги, не привыкшие к обуви с каблуками. Попробуйте повальсируйте часок в таких туфельках! А эта пробежка по лестнице вообще далась ей с невероятным трудом, хорошо ещё, что она не полетела кубарем, на потеху смотрящей ей вслед толпы, вот было бы славное завершение всей истории!

Если бы она не скинула одну туфельку, она бы наверняка сломала или по крайней мере уж точно подвернула бы ногу! Ей всё равно, что они там подумали, пусть бы сами попробовали стремглав побегать вниз по лестнице на хрустальных высоких каблучках!..

А всё-таки это было здорово! А главное – Принц, сам Принц, он ведь был совершенно искренен, когда жарко говорил ей о том, как он потрясён этой встречей, как он очарован ею!.. Она почти поверила ему.

Ещё бы не потрясён, разве там на ком-нибудь было подобное платье! Спасибо добрейшей крёстной! Настоящий тончайший лионский шёлк, расшитый китайским жемчугом, да вдобавок украсившие наряд толедские кружева и атласный воротничок из Вероны!.. Кто бы не устоял перед такой красотой!.. Видел бы он её сейчас…

Золушка обвела взглядом своё старенькое, залатанное в восьми местах платьице, горько усмехнулась. Интересно, что бы он запел, обнаружив свою Прекрасную Незнакомку в этаких лохмотьях?

На глазах невольно навернулись слёзы. Она резко и сердито смахнула их. Плакать нельзя! Она ведь знала условия игры, понимала, что это счастье быстро закончится, что это просто подарок на короткое время, она всё это прекрасно осознавала, была готова к этому обратному превращению, она же не дура, в конце концов, но просто почему-то сейчас было очень обидно.

Может, лучше было и не ездить никуда, тогда не было бы такого горького возвращения к этой проклятой жизни!.. Зачем весь этот маскарад, если всё равно ничего нельзя изменить, если ей навсегда суждено оставаться Золушкой!..

Нет, так нельзя думать! Ведь всё ж таки это было! И бал был, и Принц был, и она, как ни крутите, была настоящей Царицей на этом балу!.. Всё это было, и никто уже никогда не отнимет от неё эти воспоминания! В конце концов, миллионы бедных девушек могут только мечтать об этом, а у неё это всё произошло на самом деле! Грех жаловаться!..

За окном раздался стук копыт, донеслись резкие визгливые голоса. Подъезжала карета с возвращавшимися после бала сёстрами и мачехой.

Золушка глубоко вздохнула, встала, сунула ноги в деревянные сабо, опытным взглядом оглядела кухню, поскольку знала, что первым делом мачеха сунет свой нос сюда, чтобы непременно найти что-нибудь недомытое, по её мнению, или не доведённое до необходимого блеска. Так и есть: один горшок действительно недочищен!..

Золушка быстро засунула его в дальний угол буфета, заставила двумя кастрюлями, поправила передник и, постукивая башмачками, понуро пошла открывать дверь, в которую уже настойчиво и бесцеремонно стучали…

Виктор Борисович Гордин, кинорежиссёр, Заслуженный деятель искусств, призёр международных кинофестивалей, уныло бродил по собственной квартире, с необычайной остротой ощущая себя вернувшейся после бала Золушкой.

Ещё позавчера он был в центре внимания, раздавал автографы, давал интервью – короче, делал всё, что положено делать известному кинодеятелю, члену жюри престижного Сан-Себастьянского кинофестиваля. К тому же в рамках фестиваля была показана ретроспектива его фильмов, что было особенно приятно в связи с бурным темпераментом испанских зрителей, которые равно восторженно отреагировали и на любовные приключения Волика в обоих «Поисках любви», и на переживания Ленина в «Никто из близких», и даже на сердечные страдания юного Копушкина в его ранней, ставшей поистине культовой картине «Любовь второгодника».

За эти десять фестивальных дней Гордин выслушал неимоверное количество комплиментов, обзавёлся увесистой пачкой визитных карточек кинематографистов и журналистов со всех концов мира, побывал на бесчисленных вечеринках по разным поводам, причём всякий раз получал персональное, выполненное с отменным полиграфическим искусством приглашение. Мало того, он даже попал на корриду, о чём мечтал с детства, после того как прочёл роман Бласко Ибаньеса «Кровь и песок», и познакомился, даже, можно сказать, подружился с настоящим тореадором. Плюс ко всему этому он посмотрел хорошее кино и всласть налюбовался роскошными ландриновыми видами Сан-Себастьяна, в котором, казалось, навсегда поселилась изумительная открыточно-сувенирная погода.

Всё это было ужасно давно, позавчера, тогда же все и закончилось. Вчерашний день был уже совсем иным, типичным московским, встретил его холодным, злым осенним дождем, пустой квартирой и полнейшим, ставшим уже привычным за последнее десятилетие ощущением непонятности дальнейшей жизни.

Непонятно было всё – будет ли продолжена картина под условным пока названием «Поиски любви-3», съемки которой были начаты летом, а затем в самом разгаре остановлены в связи с неожиданным исчезновением инвестора, каковой обнаружился в Лондоне спустя две недели и не выказал при этом ни малейшего интереса вернуться обратно, что, впрочем, было вполне объяснимо, ибо в Москве ему предстояло предстать перед судом. Снято было много, примерно процентов семьдесят, но это ровным счётом ничего не означало и ни на что в нынешней ситуации не влияло.

Соответственно, было непонятно, чем, собственно, он теперь должен был заниматься, если срочно не свалится откуда-то новая инвестиция. В институте, где Гордин преподавал последние годы кинорежиссуру преимущественно ради скудной, хоть как-то поддерживавшей его зарплаты, он в связи с запуском появлялся не чаще одного раза в неделю, так что времени вдруг освободилось невероятное количество. Можно было, разумеется, использовать его для поисков нового инвестора, но совершенно непонятно было, куда, к кому надо обращаться за этими чертовыми деньгами, у кого валяться в ногах, через какие новые унижения проходить…

Еще несколько месяцев назад всё казалось уже настолько хорошо, стабильно, что они с Любой окончательно решились, залезли в сумасшедшие долги и купили эту квартиру в самом центре, куда Гордин наконец с облегчением вернулся после многолетней эмиграции на окраине.

И что теперь, спрашивается, делать с этими долгами, как отдавать?..

Уж он-то должен был знать, что стабильности в его жизни нет и быть не может… Но вот снова расслабился, поверил и в результате влип теперь по уши.

Короче, ничего нового, всё было обыкновенно, просто эта обыкновенность уже достала до печени, особенно сейчас, после этого подарка судьбы, неожиданного приглашения в жюри Сан-Себастьяна. Людям, которые искали его расположения и общения с ним там, на фестивале, даже в голову не могло бы прийти, что известный маститый режиссер у себя на родине фактически находится в перманентном положении юного дебютанта, не просто ищущего деньги на картину, а пытающегося тем самым ещё и обеспечить себе хоть какое-то мало-мальски сносное существование.

Примечательно, что всякий раз, уезжая, бурно проживая какое-то недолгое время вдали от дома, у него возникало полное впечатление, что и здесь тоже за этот период что-то происходит, возникает, пузырится, и как же разочарованно смотрел он, возвращаясь, на застывшую, как творожная масса, жизнь, в которой почти ничего не менялось, сколько бы он, Виктор Гордин, не отсутствовал в ней.

Как он понимал сейчас бедную Золушку!..

Гордин бесцельно слонялся по замершей квартире, безнадежно пытаясь составить хоть какой-то план действий. Было совершенно невозможно, как это уже не раз случалось, снова сесть Любе на шею, беспомощно смотреть, как она носится по свету, зарабатывая им всем на жизнь. Старый друг, волнистый попугайчик Вова, одинокий свидетель многолетних гординских метаний, насупившись, следил за перемещениями хозяина.

Гордин раздраженно повел плечами, с размаху плюхнулся в любимое просевшее кресло, жалобно отозвавшееся печальным скрипом. Люба, одержимая манией всё менять, неоднократно покушалась на это произведение мебельного искусства пятидесятых годов прошлого века ещё на старой, однокомнатной квартире, но он отстоял верного товарища и аккуратно перевез его сюда, в новые четырехкомнатные хоромы.

Вообще, признаться, если б не Любина энергия и абсолютная её вера в его, гординский, гений, скорей всего, он никакое кино бы уже не снимал. Когда они познакомились, он уныло прозябал на второстепенном телевидении, халтуря на всяческих дебильных передачах, да и то благодаря многолетним связям экс-вайф Людмилы.

Любу он встретил, будучи уже давно разведённым, во время своей поездки по стране с фильмом «Поиски любви», в которую отправила его сердобольная Ирэна Максимовна из Бюро пропаганды российского киноискусства. Один Бог знает, каким образом в маршрут этой поездки попало никому доселе не известное село Курица, находящееся в самой что ни на есть российской глубинке, заведующей клубом которого и оказалась непредсказуемым образом Любовь Сергеевна Рожкова, его Люба, искренняя любительница кино, знавшая наизусть все его картины…

Виктор невольно улыбнулся, вспомнив ту провинциальную заведующую, так раздражавшую его поначалу в этой её узкой чёрной юбке, белой блузке и ладных сапожках на крепких икрах. Разве мог он тогда представить себе, во что выльется их первый, проведённый вместе вечер в тесном заэкранном пространстве её кабинетика во время киносеанса «Поисков любви»… Вино, которое Люба охотно носила кувшинами, пилось легко, как компот, но действие при этом, однако, имело такое, что Гордин впервые в жизни вышел на сцену представлять фильм на следующем сеансе, в буквальном смысле еле держась на ногах…

Он, возможно, никогда бы больше не услышал и не увидел Любу, поскольку стыдился вспоминать об этом событии, если бы не её письмо, на которое он просто не мог не ответить в силу природной обязательности. Так, почти случайно, и завязалась их переписка, длившаяся больше года, ставшая для него насущной потребностью, важной частью его тогдашнего существования, без которой он уже себя просто не мыслил.

Это благодаря постоянной Любиной вере и поддержке он задумал и потом написал «Поиски любви-2» и в конце концов нашёл деньги и снял этот, теперь известный повсюду фильм, получивший «Серебряного медведя» на Берлинском кинофестивале.

И опять-таки, если бы не Люба, возможно, он так бы и прозябал в своём столичном одиночестве, довольствуясь этими странными, никак не соотносящимися со временем эпистолярными отношениями. Это она настойчиво пригласила его в конце концов приехать повидаться с ней в профсоюзный сочинский дом отдыха «Черноморка», путёвку в который она неожиданно получила ранней весной девяносто девятого года.

И Виктор, категорически отказавшийся поначалу, страшащийся всякой мысли о новой встрече с этой, жившей на другом краю света, виденной им лишь однажды провинциалкой, боявшийся безвозвратно повредить так долго и тщательно плетущуюся лёгкую золотистую паутину их переписки, всё же не выдержал, вдруг сорвался, полетел и только там, в «Черноморке», неожиданно понял, какое удивительное и ничем не заслуженное счастье вдруг упало к нему прямо в руки в лице этой миловидной молодой женщины с тёмно-зелёными глазами.

И, поняв это, он уже действовал без оглядки. К искреннему изумлению Юры Федорина, ближайшего своего друга и соавтора, Гордин в кратчайший срок женился и перевёз Любу вместе с её дочкой Настей к себе в Москву. Село Курица вместе со всеми его немногочисленными достопримечательностями, включающими в первую очередь Дом культуры, а также бывшего мужа Любы, Настиного отца, медленно, но верно спивающегося местного конюха Толяна, осталось в другой жизни, которая стремительно и безвозвратно удалялась от них.

Этому способствовал и тот факт, что Толян через полгода после их отъезда, ведомый какой-то пьяной обидой, официально отказался от отцовства, прислав пространное, написанное корявым почерком и заверенное у городского нотариуса заявление. Гордин с удовольствием удочерил Настю, прошёл через все бюрократические формальности, что оказалось далеко не так просто, но в конце концов всё произошло к общему удовольствию, и они зажили настоящей полноценной семьёй.

Они периодически спохватывались, строили планы съездить туда, в Курицу, навестить родные места, но планам этим никогда не суждено было осуществиться, так как что-то более важное и насущное вечно мешало их искреннему стремлению. Оказавшаяся чрезвычайно способной к рисованию Настя столь успешно училась в художественной школе, что её практически без экзаменов и преждевременно, ещё до окончания средней школы, в порядке исключения приняли на первый курс Суриковского института. Что же касается Любы, то она против ожидания довольно быстро сориентировалась в столичной жизни и уже спустя несколько месяцев после переезда открыла собственное туристическое агентство с романтическим названием «Дева», именованным по знаку Зодиака, под которым она родилась.

Поначалу Люба занималась этим одна с редкой Настиной помощью, но, благодаря её недюжинной энергии и неизменной лучезарной доброжелательности, дело успешно двигалось, число клиентов росло, и на сегодняшний день в «Деве» уже работал приличный штат сотрудников, а само агентство занимало небольшое, но вполне пристойное помещение в самом центре города. Единственным минусом этой бурной туристической деятельности было регулярное Любино отсутствие дома, поскольку ей приходилось бесконечно летать в командировки буквально по всему свету, организовывая постоянные туры и поездки, укрепляя уже наработанные связи и открывая новые возможности.

За три года из скромной кульпросветработницы, толком не видевшей в своей жизни ничего, кроме злополучной Курицы, Люба превратилась в уверенную в себе бизнесвумен, для которой такие таинственно звучащие названия, как Мальдивы, Багамы или Карибы, а также неведомые ранее словосочетания, типа «пятизвёздочный отель» или «всё включено», стали постоянными, легко произносимыми идиомами, не вызывавшими уже никакого трепета в её провинциальной душе.

Виктор постепенно привык к частым отлучкам жены, жили они с Настей в эти периоды дружно, так что особых проблем на этот счёт не возникало.

Просто вчера, обнаружив, что Настя уехала на несколько дней со своим курсом в Пушкинский заповедник, а Люба как раз накануне его возвращения вынуждена была срочно вылететь на Сейшелы, где возник какой-то неприятный инцидент с попавшими в полицию туристами, он искренно расстроился. Мало того что не с кем было поделиться фестивальными радостями, ему сейчас сильно не хватало, как правило, оптимистичного, но при этом вполне трезвого взгляда жены на всю эту историю с фильмом.

А ситуация на самом деле была серьёзной, и чем больше Гордин размышлял о ней, тем более драматической она ему рисовалась. «Поиски любви-3», или, как давно уже решил он назвать новую картину, «Нескончаемые поиски любви», лишь на треть финансировались государством, причём эта треть выдавалась лишь при условии наличия остальных денег. Если таковые не найдутся в самое ближайшее время, то ждать никто не будет, готовых проектов и режиссёров, жаждущих этих самых денег, вокруг полно, к тому же группа долго в простое быть не может, она неизбежно распадётся, актёры расползутся по другим фильмам, и картина, временно замороженная сейчас, несмотря на всю проделанную работу, в конце концов просто окончательно закроется, как это уже не раз случалось. Пойди потом, начни всё заново… Ведь целых два года ушло уже на эту картину.

Собственно, изначально Гордин задумывал совсем другой фильм, название которого – «Последний поэт» – давно уже, до всяких «Поисков любви», постоянно крутилось у него в голове. Он возвращался к этой идее после первых «Поисков», но так и не решился на неё тогда, затем опять всерьёз стал раздумывать о ней уже после «Поисков любви-2».

Притом он вряд ли мог бы объяснить, откуда вообще пошёл этот импульс, этот первый толчок, давший ход всему замыслу, но освободиться от него никак не мог. Однако же по-настоящему чёткого сюжета всё не было, история толком не выстраивалась, хотя периодически возникало название и всплывали в сознании отдельные кадры, а порой даже и целые сцены. В девяностых годах, когда разваливалась империя, и люди, озабоченные добыванием куска хлеба и собственным неясным будущим, всё больше отдалялись от поэзии, он думал об этом названии особенно часто.

Виделся ему почему-то Александр Блок, прячущий от морозного ветра семнадцатого года в жёсткий воротник солдатской шинели своё флорентийское лицо, греющий зябнущие руки у разложенных на площадях костров, удивлённо разглядывающий представителей самого передового класса и навсегда исчезающий в снежной пыли петроградских переулков.

Последний поэт.

Ничто не приходит само по себе. Может быть, кто-то произнёс вслух этот титул, горестно прошептал его у него над ухом, как бы утверждаясь в этом, когда, отрезанный от советской власти шаткими церковными дверями, молоденький Витя Гордин стоял среди других ленинградцев во время отпевания Анны Андреевны Ахматовой.

Когда гроб вынесли на улицу, тело Ахматовой окружила глубокая ленинградская осень, ржавчиной разъедающая падающие листья. Природа прощалась с последним великим поэтом ушедшей эпохи.

Что есть поэт, размышлял Гордин. В чём суть его? В особом ли состоянии души? В чрезмерной ли, отличной от других чувствительности к окружающему нас? В странном свойстве характера? В необычном складе ума?..

Что такое талант поэта? Дар ли это изящно выражать свои мысли? Или же данное от Бога умение ощущать нечто, неведомое остальным?..

Можно написать большую поэму, а можно не сочинить ни строчки, но прожить свою жизнь как поэму и быть поэтом.

Иногда это сочетается. В тех случаях, когда поэт не просто поэт, а гений. Кто из начинающих не мечтал об этой судьбе – поразить мир блистательными стихами и молодым, в ореоле славы, погибнуть на дуэли, сражаясь за честь красавицы жены?!

Гордин считал, что ему весьма повезло с собственной юностью. Она пришлась на начало шестидесятых годов, когда подъём интереса к поэзии в Ленинграде, где он жил в ту пору, был необычайно высок. Кафе поэтов открывались на каждом шагу, стихи читались, звучали везде и были неотъемлемой частью прожитого дня.

Совершенно невозможно было оставаться в стороне от этого. Мощная поэтическая волна подхватила всех, в ком зрело хоть малейшее зёрнышко литературного дара. И, взлетая на гребне этой волны, Виктор замирал от восторга, глядя на толпу, собирающуюся слушать стихи у подножия Александрийской колонны на Дворцовой площади. Они были очень разного возраста, эти люди, и читающие, и внимающие, но одной крови и одного племени.

«Да, впрочем, какое имеет значение возраст в поэзии?» – думал он, размашистым почерком набрасывая заметки для будущего сценария.

Ни малейшего.

Пример страстной дружбы – юный гений-дитя Артюр Рембо и великий стареющий Поль Верлен. Разрыв этой дружбы был самым большим ударом в жизни обоих. Ударом, от которого ни тот, ни другой поэт так и не оправились. После кончины Верлена Рембо вообще перестал писать, да и сам прожил немного.

Может, это и есть история о Последнем поэте?..

Неясный замысел этого фильма стал мучать Гордина с новой силой, когда он узнал о смерти Давида Самойлова. Ему доводилось встречаться с поэтом, он часто бывал на его выступлениях.

Самойлов был небольшого роста, лысоватый, близорукий. Не было в его облике ничего романтического, ничего общего ни с прихрамывающим Байроном, ни с хулиганствующим Есениным, ни с загадочным, аристократичным Гумилёвым. Но он был настоящим поэтом, высоким профессионалом, так же остро чувствующим несовершенство стиха, как музыкант слышит фальшивую ноту, взятую кем-то из оркестрантов.

Друзья звали его «Додик». Он писал исследование о русской рифме, отрывки из которого Гордин прочёл в журнале «Юность», и иронизировал надо всем вокруг, включая себя самого.

Его внимательный, прячущийся за толстыми очками взгляд бывал то лукав, то наивно-простодушен. Что-то ребяческое, как казалось Виктору, по-детски обаятельное проскальзывало порой в его интонациях и жестах.

Стихоплёты нуждаются во внимании, признании, аудитории, наконец. Поэты нуждаются только в одном – в чистом листе бумаги.

В разгаре своей славы Самойлов вдруг поступил более чем странно – купил домик в маленьком эстонском городке Пярну на берегу моря и уехал туда. Там он и жил, там писал свои стихи, переводил чужие.

Еврей Додик гулял по эстонскому берегу. Русский поэт Самойлов всматривался в холодную даль Балтийского моря и думал об удивительных зигзагах русской истории.

«Почему он уехал?» – пытался понять Гордин.

Далеко от своей привычной литературной среды, друзей, поклонников, редакций, издательств. Возможно, он старался скрыться, вырваться из паутины всеобщей лжи и фальши, всё более затягивающей тогда страну?..

И хотя она никак особо не коснулась его самого, кому, как не поэту, было ощущать её повсеместно распространяющийся едкий запах!..

Размышляя о фильме, Гордин пытался представить себе, что стало с домиком Самойлова там, в Эстонии, которая всячески старается освободиться от инородцев. Нужна ли ей память о русском поэте, может быть, последнем поэте рухнувшей империи?!

С годами зрение Самойлова всё более ухудшалось. Стёкла очков его становились всё толще, а слегка растерянный взгляд за ними казался всё более уходящим внутрь себя. Гордину представлялось – а впрочем, может, так оно и было, – что поэт видел что-то, недоступное остальным.

На премьере «Поисков любви-2» в Центральном доме литераторов Виктор вдруг наткнулся на такой же хорошо запомнившийся ему взгляд. Кто-то доброжелательно и несколько удивлённо рассматривал его из-за толстых очковых линз. Это был поэт Наум Коржавин, приехавший в Москву после долгих лет отсутствия. Вынужденный когда-то эмигрировать, он так толком и не прижился в Америке. Не стал там широко известным, не получил Нобелевской премии. Просто был и остался поэтом.

Гордин стоял в фойе, отвечал на вопросы окруживших его зрителей. Коржавин, сказав несколько добрых слов, распрощался.

Виктор через окно следил за его маленькой, неуклюжей фигуркой, исчезающей в толпе. Именно тогда с новой силой всплыло это не дающее ему покоя название – Последний поэт.

Он стал вновь набрасывать отдельные сцены, многое ему нравилось, хотя сомнения постоянно терзали его. Нужен ли был кому-нибудь этот фильм, кроме него самого? Пойдут ли на него зрители?..

Какое им дело до истории об одиноком поэте? Это же не знаменитый гангстер, не крупный мафиози, не маньяк-убийца… Поэт.

Поди разбери, чем он там занимается. То ли труд, то ли безделие. Со стороны кажется – дуракавалянье, а присмотришься, прислушаешься – и вздрогнешь вдруг, и почувствуешь, и заплачешь…

В конце концов после долгих совещаний с Федориным решено было эту идею отложить. Как говорится, до лучших времён. На пару лет по крайней мере. А там видно будет, глядишь, и ситуация изменится.

Тем более что и студия в лице гендиректора Речевского, вдохновлённого коммерческим успехом первых двух «Поисков», всячески подталкивала его к продолжению, обещала зелёную улицу. Кто же знал, что из этих обещаний выйдет…

А ведь как всё отлично складывалось… Просто на редкость быстро и гладко всё шло. Пожалуй, даже слишком быстро и гладко. Вот когда надо было бы озаботиться, подстраховаться, а не пребывать в дурацкой эйфории от себя, любимого…

Но ведь действительно сценарий написался на одном дыхании, и деньги нашлись моментально, разве можно было заподозрить, что что-то не так?!

Резко и противно зазвонил телефон.

Гордин подозрительно вслушался в звонок, раздумывая, стоит ли вообще снимать трубку. Ничего хорошего от этого источника связи он всё равно не ждал.

Но телефон трезвонил так настойчиво, что попугай Вова в конце концов сильно заволновался. Он суетливо захлопал крылышками и стал нервно прыгать с жердочки на жердочку.

Это было уже слишком. Виктору ничего не оставалось, как только выкарабкаться из кресла и подойти к аппарату.

– Алло! – осторожно произнёс он.

– Витя, ты?! – обрадованно загудел в трубке знакомый голос, принадлежавший директору киностудии Речевскому. – Вернулся, значит. Ты там жизнью наслаждаешься, а мы здесь, между прочим, за тебя вкалываем! В общем, хорошие новости. Прыгай, старик!.. Я тебе инвестора нашёл.

– Серьёзно? – загорелся Виктор. – И кто же это?

– Аптекарев. Знакома фамилия?

Ликование, которое охватило Гордина, несколько поугасло. Аптекарев, безусловно, был личностью широко известной, однако далеко не той, с которой бы ему хотелось тесно контактировать. Один из пивных королей, сколотивший миллионы в первые годы перестройки, Аптекарев в последнее время со свойственной ему настырностью устремился в большую политику, стал депутатом Госдумы, создал и возглавил ЛНП – Либеральную народную партию. Он без конца мелькал во всевозможных телевизионных программах, не стесняясь, принимал журналистов на своей роскошной подмосковной дворцовой вилле, огорошивал интервьюеров и телезрителей резкими, зачастую достаточно голословными обвинениями в адрес правительства.

– Ну, ты чего замолк? – поинтересовалась трубка. – Онемел, что ли, от радости?

– Он что, уже согласился? – сдержанно спросил Гордин.

– Почти. Материал хочет посмотреть. Его право. Но я его дожму, я тебе обещаю. Главное сейчас, чтобы ему материал понравился. Просмотр послезавтра, в три, в моём зале. Чтоб всё у тебя было готово!

– Хорошо, Володя, не волнуйся, я всё подготовлю в лучшем виде. А как ты на него вышел?

– Это отдельная история. Случайно получилось. Он видел твои вторые «Поиски любви», ему понравилось. В общем, потом расскажу, я сейчас тороплюсь, у меня заседание правления через пять минут.

– Ладно, я всё подготовлю. Спасибо тебе.

– Да чего там, дело-то общее. И потом, ты же знаешь, я за тебя болею. Ну, до встречи!

Гордин положил трубку и подмигнул Вове. Как, однако, всё быстро меняется в этой жизни. Собственно, в этом, видимо, и состоит её прелесть, в этих бесконечных американских горках, взлётах и падениях, в этой восхитительной непредсказуемости, заставляющей не расслабляться, быть в постоянном напряжении, всегдашней готовности к новым виткам этой странной, уходящей в неизвестность спирали под названием «судьба».

Аптекарев так Аптекарев, чего ему бояться. За материал он в общем-то спокоен. Всё, конечно, показывать не стоит, надо выбрать три-четыре более-менее смонтированные сцены, и достаточно. Всё равно инвестор ничего не поймёт. Материал надо уметь смотреть. Ещё не было дилетанта, который бы что-то понимал в материале.

К тому же, если Аптекареву понравились предыдущие «Поиски», есть опасность, что в этих он может сильно разочароваться. Здесь и романтики поменьше, и юмора, всё пожёстче. Да и снимает он сейчас совсем по-другому, достаточно необычно, преимущественно длинными планами, на сложном внутрикадровом монтаже, ну, и вообще, это принципиально новое другое кино, разве что тема несколько перекликается.

Если «Поиски любви-2» были фильмом ностальгическим, где он вместе с героем первых «Поисков любви», журналистом Воликом, вернулся в его, Волика, юность, в восьмидесятые, то новый фильм, завершающий трилогию, был задуман абсолютно современно, и герои в нём были совершенно новые. Волик, правда, по-прежнему был задействован в нём, но маячил где-то на втором плане, постольку-поскольку новый главный герой картины, студент журфака Саня, работал на практике в газете и набирался ума-разума под его, Воликовым, началом.

В определённом смысле Саня, по сути дела, и был Воликом, равно как и Санина подруга Марина подозрительно смахивала на воликовскую Алину. Был, впрочем, и ещё ряд совпадений.

Так, скажем, ближайший друг Сани, Тоша, точно так же работал в цирке, как и воликовский друг Петюня из «Поисков любви-2», причём был он ассистентом у этого самого Петюни, ставшим уже в этой картине полноценным дрессировщиком Петром Брандовским. Другое дело, что Петюня в прошлом фильме был в общем-то персонажем эпизодическим, а Тоша в новом – одним из главных, и хотя он, в отличие от Петюни, был близорук, носил очки, да и вообще отличался, связь, тем не менее, прослеживалась.

К тому же в одной из сцен «Поисков любви-2» мелькала воздушная гимнастка Тамара Басина, в общем-то проходной персонаж, но настолько полюбившийся Гордину, что в новой картине возникла Регина Ночева, которая, так же как и Тамара, была не просто гимнасткой, но к тому же ещё и бывшей женой клоуна. И Саня, к слову говоря, равно как и когда-то Волик с Тамарой, тоже знакомился с Региной за кулисами цирка, навещая работавшего там друга.

Юра Федорин, с которым Виктор снова после долгого перерыва вместе писал сценарий, активно воевал против всех этих реминисценций, совершенно не понимая и не разделяя гординского стремления к подобным парафразам. Для Гордина же эти уже использованные однажды мотивы были не просто дороги, он, напротив, считал их присутствие в новом, принципиально ином фильме необходимым для, как он выражался, «связи времён».

На самом же деле суть была не только в этом. В «Нескончаемых поисках» он пытался развить то, что только частично, некоторым осторожным намёком затрагивал в предыдущей картине, создавая на экране свой собственный, только весьма поверхностно напоминающий реальный, гординский мир, и оттого так держался за некоторых своих персонажей, этот мир изначально и постоянно населявших.

Что же касается Волика, то эта тема просто стала у них камнем преткновения, из-за которого они опять чуть не разошлись.

Федорин был категорически против его участия, справедливо считая, что никакой драматургической необходимости в присутствии Волика в новом фильме нет и это только запутывает зрителя. Они долго и устало спорили, но Гордин упёрся рогом, доказывая, что именно поэтому, дабы избежать упрёков в их сходности, оба героя и должны быть задействованы одновременно, и в конце концов Юра сдался, и любимый гординский персонаж, умышленно наделённый целым рядом свойственных самому Виктору качеств, остался и в этой картине.

Волик, равно как и исполнявший его роль актёр Николай Добрынин, не только осуществлял собой некую символическую преемственную связь между двумя фильмами, он являлся для Гордина своеобразным талисманом в нынешнем его проекте.

Глава вторая
Фильм «Нескончаемые поиски любви». Баскетболистка

Душа смиряет в теле смуты,
Бродя подобно пастуху,
А в наши лучшие минуты
Душа находится в паху.

И. Губерман

Волик, пряча усмешку, с интересом внимал непринужденно усевшемуся на край его редакционного стола Сане. Он с изначальной симпатией относился к этому светловолосому практиканту, чем-то ему неуловимо напоминавшему его самого лет этак пятнадцать тому назад.

– Короче, она встряхнула этой своей роскошной рыжей шевелюрой и пошла себе, представляете? – возбужденно рассказывал юноша.

– Представляешь, – поправил его Волик, – мы же договорились.

– Ну да, – обаятельно улыбнулся Саня, – извини, забыл. Ну так вот, она встала и пошла. Вот так.

Саня тут же вскочил и наглядно продемонстрировал Волику горделивую походку неведомой рыжей красавицы.

– А я, как мудила, так и остался сидеть. Два метра роста, понимаешь? Там, где, извини, у нее пизда, у меня нос, так что как я могу рядом идти?!

Волик не выдержал, расхохотался, живо представляя себе описываемую картину.

– Ничего смешного, – обиженно заметил Саня, усаживаясь обратно. – Чего делать, не знаю. Ни о чем думать не могу.

Волик посерьезнел, сочувственно шмыгнул носом.

– Как ее зовут? – профессионально поинтересовался он. – Откуда она?

– Вика, – оживился Саня. – Филфак, первый курс. Ну и само собой, баскетболистка. Ей сам бог велел с таким-то ростом. Короче, Волик, полный облом. Я уж не знаю, как это вышло, но развела она меня на все сто. Пропал я, короче, – с подкупающей искренностью заключил он.

Волику стало неподдельно жаль парня. Ведь и вправду не на шутку переживает, ещё не дай бог какие-нибудь глупости натворит. Он откинулся в удобном кожаном кресле, закурил.

– Знаешь что, – поразмыслив, сказал он, – я вот сейчас вспомнил, я когда-то фильм смотрел, французский. Франсуа Трюффо, по-моему. Назывался «Украденные поцелуи». Там у героя была примерно такая же проблема. И его друг ему посоветовал, ты, говорит, попробуй с ней общаться с крайне деловым видом, и всё получится. Ну, он попробовал, и всё там произошло. То есть это, конечно, с юмором было сделано, но знаешь, Саня, я думаю, тот парень, советчик, был недалёк от истины. Ты не забывай одну вещь, эта твоя Вика наверняка мучается от диких комплексов…

Внимательно слушавший его Саня недоверчиво прищурился.

– Уверяю тебя, – кивнул Волик, – ты уж мне поверь, я в этом кое-что понимаю. Думаешь, много у неё ухажеров? Она из-за своего роста небось и на улицу боится высунуться. И в баскетбол пошла, потому что это единственное место, где она себя нормально чувствует, среди своих, понимаешь? Ты, когда её там увидел, в этой столовке, она с кем сидела?

– Одна! – обрадовался Саня.

– Ну вот видишь! Я уверен, что большую часть времени она одна и проводит. Так что не тушуйся. Действуй уверенно и, как французы нам подсказывают, деловито. Успех тебе обеспечен. Она из-за одной благодарности к тебе на шею бросится. Ты же ее от комплексов избавишь!..

Саня уже давно опять стоял на ногах, с широко открытыми глазами, ловя каждое его слово.

– Знаешь что, – серьезно сказал он, – я тебе верю. Правда. Ты для меня авторитет. Спасибо.

– Не за что, – улыбнулся Волик. – Всегда, пожалуйста. Обращайтесь, если что…

Он хотел сказать еще что-то, не менее остроумное, но Сани уже и след простыл.

Волик задумчиво выпустил кольцо дыма, вздохнул и вернулся было к своему рутинному репортажу, как вдруг Саня возник снова.

– Забыл тебе рассказать, – сияя, сообщил он, – мой одноклассник Тошка пошел в цирк работать, он сейчас там ассистент дрессировщика Петра Брандовского.

– Так это ж Петюня! – поразился Волик. – Мой ближайший друг!

– То-то и оно! – рассмеялся Саня. – Я же помню, ты про него рассказывал. Тошка, когда мне сказал, я даже прибалдел. Вот уж воистину причудливо тасуется колода!…

– Да, мир тесен… – глубокомысленно начал было произносить Волик, но вновь опоздал: Саня уже опять испарился, и на сей раз окончательно.

Вика сидела в открытом уличном кафе, далеко выставив из-под столика длинные стройные ноги. Она маленькими глоточками пила эспрессо, время от времени бросая взгляд на обвивавшие левое запястье часики. Маленькая стрелка стояла на шести, большая быстро подходила к двенадцати. И как только это произошло, почти мгновенно перед ней возник Саня.

Вика лениво подняла на него свои удивлённые, обрамлённые рыжими ресницами глаза. Саня выглядел совсем иначе, чем в прошлый раз. На нем были тщательно выглаженные брюки, черный кожаный пиджак, галстук, в руке он держал дипломат, и вид при этом имел крайне озабоченный.

Вика хотела спросить его об этой разительной перемене, но не успела, Саня заговорил сам, причем быстро, энергично, не давая ей вставить ни слова. Она рассеянно слушала. Из этой речи было единственно понятно, что сейчас надо было быстро допить кофе и куда-то с ним, Саней, идти.

Вика, поначалу намеревавшаяся было упираться, возражать, задавать вопросы, неожиданно для самой себя ослабла, закивала рыжей головой и, повинуясь этому потоку завораживающей энергии, внутри которого она вдруг оказалась, отодвинула чашечку, выросла из-за стола и пошла рядом с ним в неизвестном направлении. Вика быстро переступала своими длинными ногами и с недоумением ловила себя на том, что ей чуть ли не впервые за все её восемнадцать лет совершенно не мешало, что она поглядывает на этого озабоченного, что-то крайне серьезно объясняющего ей молодого мужчину сверху вниз.

Утром следующего дня они сидели за завтраком на маленькой Саниной кухне.

Вика не отрывала от него сияющих глаз. Она уже давно опаздывала в университет, но не было сил разрушить резким вставанием ту удивительную блаженную истому, в которой она пребывала со вчерашнего вечера, с того самого момента, когда всё вдруг столь неожиданно завертелось и понеслось куда-то… На мороз пошло, по Саниному выражению, почему-то насмешившему ее до невозможности.

Саня подлил молока в кофе, искоса поглядывая на рыжекудрую, сидящую визави девушку. Он и сам не мог поверить, что всё это и вправду произошло с ними, причем с такой невероятной стремительностью, от которой они оба всё ещё никак не могли опомниться. Единственное, что выручало, это верно взятый вчера деловой тон, который он всё время боялся не выдержать и потому злоупотреблял им чрезмерно.

Впрочем, Вика ничего этого не замечала. Она вообще находилась далеко отсюда, в счастливом, лениво обтекающем её покое, откуда можно было молчаливо любоваться Саней, его замечательным мужским лицом, его порывистыми мужскими движениями, звуками его чуть хрипловатого мужского голоса, сурово произносящего какие-то обращенные к ней слова.

Вика заставила себя прислушаться, осознать смысл этих грубоватых мужских фраз.

– Короче, сделаем так, – говорил Саня, – сейчас допьем кофе и по делам. То есть ты в университет, а я должен в редакцию заскочить. У меня там срочный материал, в следующий номер идет, я тебе вчера говорил, помнишь?

Вика радостно закивала, хотя на самом деле помнила она совсем другое… его руки, его губы – вот что она помнила.

– А часов в пять можем встретиться у Ломоносова, – продолжал Саня. – Я предлагаю следующее…

Неожиданно он осёкся, нахмурился, оглянулся, на лице его появилось озабоченное выражение.

Вика повернула голову вслед за ним. Теперь услышала и она – в дверном замке поворачивался ключ. Входная дверь открывалась.

– Ёшкин кот! Предки вернулись! – обреченно прошептал Саня. – Должны были только к вечеру нарисоваться…

Дверь хлопнула, раздались голоса, шаги. На кухне возникли родители – маленькая розовощёкая мама и лысоватый, такого же небольшого росточка папа.

– Привет! А у нас гостья, – слегка зафальшивил Саня. – Вот познакомьтесь, это Вика. Это мои родители. Завтракать будете?

– Кофейку, пожалуй, попьем, – вышел из неловкого положения папа.

Все несколько церемонно расселись вокруг раскладного кухонного столика.

– Вы что же, вместе учитесь? – любезно спросила мама у Вики.

– Практически, – ответил Саня прежде, чем Вика успела открыть рот. – Мы на параллельных курсах, но очень много общих предметов. Так что очень удобно вместе к экзаменам готовиться, проверять друг друга.

– Конечно, – с энтузиазмом одобрила мама, – вдвоём всегда проще. Мы тоже всегда так делали…

Саня исхитрился нажать Вике на ногу. Девушка приняла сигнал, вскинула рыжие ресницы.

– Мне к сожалению пора, я на лекцию опаздываю, – произнесла она своим мелодичным голосом. – Очень приятно было познакомиться.

– И нам тоже, – заулыбалась мама, – приходите, Викочка, будем всегда рады…

Мама не договорила, голова её запрокинулась высоко наверх.

Вика встала.

Тело её, ещё не отошедшее от этой невероятной ночи, увенчанное рыжей короной пышных волос, неожиданно распрямилось и колонно вознеслось над кухонным столом, на какое-то мгновение полностью перекрыв падающий из окна свет.

– Спасибо за приглашение! – раздался сверху звучный Викин голос. – До свидания!

И, аккуратно нагнувшись, чтобы не задеть висящую на уровне ее лица люстру, Вика на удивление легко для её роста скользнула мимо онемевших родителей и исчезла в дверном проеме.

Саня бросился её провожать, задевая за кухонные табуретки в обрушившейся тишине.

Вернувшись, он обнаружил маму с папой всё в той же, напоминающей немую гоголевскую сцену позиции. Оба сидели с отвисшими челюстями, вперив изумленные взгляды в тёмную пустоту дверного проема, словно ожидая, что там сейчас вновь материализуется так внезапно поразившее их видение.

Глава третья
Обсуждение

Старик, держи рассудок ясным,
Смотря житейское кино:
Дерьмо бывает первоклассным,
Но это всё-таки говно.

И. Губерман

В просмотровом директорском зале зажёгся свет. Всего несколько человек комфортно расположилось в новеньких, покрытых бордовым плюшем креслах. Один ряд, подальше от экрана, занимали студийные – сам директор, Гордин, постоянный гординский оператор Игорь Стрельцов, соавтор по сценарию Юра Федорин, а также исполнительный продюсер, то бишь, по-старому, директор картины, маленький кругленький Марк Рыскин.

Впереди, через ряд от них, сидел инвестор – Сергей Иванович Аптекарев, крупный мужчина лет сорока. По левую руку от него развалился здоровый детина по имени Гурам, представленный инвестором в качестве его имиджмейкера, хотя, с точки зрения Гордина, он куда больше смахивал на телохранителя. По правую – восседала Ирина, высокая крашеная блондинка несколько вульгарного вида, заявленная Аптекаревым как консультант по культуре.

– Ну, что скажете, Сергей Иванович? – начал Речевский. – Какие соображения?

Инвестор осклабился.

– Вообще-то занятно, – хохотнул он. – Где это вы такую дылду нашли?..

Поскольку вопрос не был адресован к нему лично, Гордин не счёл нужным отвечать.

Возникла небольшая пауза.

Речевский выразительно посмотрел на Рыскина, и тот тут же, как будто только и ждал этого взгляда, радостно подался вперёд всем телом.

– Она на самом деле баскетболистка, – энергично начал излагать Марк, – из нашей олимпийской команды, очень способная девушка, на лету всё хватала. Виктор Борисович с ней в принципе недолго работал, если, скажем, сравнить…

– Да, здоровая тёлка, – прервал его словоизлияния инвестор. – Но чего-то в конце, по-моему, вы малость переборщили. Чего это они так на неё вылупились?

Виктор, задетый тоном Аптекарева, снова промолчал, делая вид, что вопрос к нему не относится. На этот раз выкручиваться пришлось самому Речевскому.

– Ну, это же материал, Сергей Иванович, – благодушно забасил он. – Всё подсократится, подмонтируется, будет нормально, поверьте. Ну, а в принципе вы что скажете?

– В принципе? – озаботился инвестор. – В принципе ничего, неплохо. Ты как считаешь, Ира?

– Мне кажется, довольно любопытно, – томно начала консультант по культуре. – Я вот только не поняла…

Что именно она не поняла, так и осталось неизвестным, поскольку Аптекарев ничтоже сумняшеся тут же перебил и её.

– А чего не показали, как они трахаются? – спросил он и с коротким ржанием добавил: – Народ это любит!

Гордина внутренне передёрнуло. Ему безумно захотелось послать депутата Госдумы как можно дальше. Речевский, быстро взглянув на него, тут же всё понял и мгновенно принял огонь на себя.

– Эта сцена у нас снята, Сергей Иванович, – пояснил он. – Просто Виктор Борисович ещё далеко не весь материал смонтировал. Так что всё будет в порядке в этом плане. Гордин – режиссер опытный, коммерческий…

Инвестор, однако, уже явно потерял интерес к теме и откровенно широко зевнул.

– А Нонна Поглазова здесь будет сниматься? – поинтересовался он, покончив с зевком.

Виктор поморщился.

Вопрос был крайне болезненный. Нонна Поглазова, в то время ещё студентка ВГИКа, сыграла главную роль в его первых «Поисках любви» в девяносто первом году. Во время съёмок у них случился бурный скоропалительный роман, в результате которого Гордин в конце концов развёлся со своей тогдашней женой Людмилой. Роман этот, однако, неожиданно оборвался, так как Нонна Поглазова уехала в Америку, в Голливуд.

Появилась она в Москве столь же внезапно, сколь и уехала, спустя почти восемь лет, причём привезла с собой американского продюсера, который должен был финансировать фильм о Екатерине Великой с ней, Нонной Поглазовой, в главной роли. Гордину, пребывавшему в тот момент в отчаянной депрессии в связи с затянувшейся безработицей, она предложила снимать фильм, и он было загорелся, подхватился, начал работать, но вскоре понял, что влип во что-то совершенно непотребное, сценарий никуда не годился, ничего, кроме эротических сцен, там не было, к тому же попутно выяснилось, что Нонна Поглазова, выдававшая себя за новоявленную американскую кинозвезду, на самом деле в основном специализировалась на порно.

В общем, всё кончилось большим скандалом, он отказался от картины, вновь было возобновившиеся отношения с Нонной Поглазовой прервались на этот раз бесповоротно.

Фильм о Екатерине Великой по той или иной причине так и не состоялся, что же касается самой Нонны Поглазовой, то она снова сгинула на какое-то продолжительное время и сравнительно недавно объявилась опять, на этот раз весьма активно и массированно, вела какую-то передачу на телевидении, снялась в двух модных картинах и теперь постоянно мелькала то в одной телепрограмме, то в другой, выглядела при этом роскошно, декольте носила запредельное и, несмотря на уже далеко не юный возраст, настойчиво претендовала на звание секс-символа страны.

– Так как же? – повторил Аптекарев, на этот раз обращаясь непосредственно к Виктору. – Она ведь, кажется, у вас начинала? Я недавно её интервью слышал…

Снова выручил чудесный Речевский.

– С этим проблем нет, Сергей Иванович! – развел он руками. – Нонну Поглазову мы хорошо знаем, она нам никогда не откажет. Собственно, Виктор Борисыч её сам и открыл когда-то. Так сказать, крёстный отец. Так что если надо, значит, будет сниматься, правда, Виктор Борисович?

Гордин хмыкнул что-то неопределённое, из чего можно было сделать вывод, что в жизни бывают всякие непредсказуемые нелепости, в том числе и такие, как Нонна Поглазова.

– Ну что, хотите, продолжим просмотр? – обратился Речевский к инвестору. – У нас есть ещё несколько готовых сцен. Можем показать.

Тот посмотрел на часы с крупными бриллиантами по всему циферблату и решительно покачал головой:

– Давайте в другой разок, я уже сейчас не успеваю, должен через сорок минут быть в Думе. Давайте на следующей неделе продолжим. Давайте вы мне позвоните в понедельник, мы договоримся.

С этими словами депутат встал и, распрощавшись, вышел из зала. Вслед за ним молча продефилировали имиджмейкер и консультант по культуре.

– Ты бы, Витя, мог бы быть чуть дипломатичней, что ли? – произнёс Речевский, когда они остались одни.

– Я постараюсь, – искренно пообещал Гордин. – Честное слово, Володя.

Директор внимательно посмотрел на него, затем отчего-то глубоко вздохнул, безнадёжно махнул рукой и поспешил вслед за инвестором.

Виктор спустился в вестибюль за плащом, но тут же остановился, заинтересовавшись презанятной сценой.

Почти одновременно с ним, очевидно, задержавшись в директорском кабинете, в вестибюль вышел Аптекарев со своей свитой. Вечно толкавшиеся там фотографы и тележурналисты, караулившие возвращающихся со съёмок звёзд, тут же нацелили на него свои камеры.

Аптекарев, уверенно направлявшийся к выходу, уже одетый в шикарное, перепоясанное мягким кушаком светло-бежевое пальто, завидя папарацци, а также прочих любезных его сердцу представителей СМИ, моментально поменял направление движения, подошёл к гардеробу и лучезарно улыбнулся обретавшимся за стойкой трём стареньким гардеробщицам.

– Как живёте, девоньки? – несколько развязно вопросил он. Старушки, завидев знакомое лицо и маячившие за ним телекамеры, смущённо переглянулись.

– Да живём божьей милостью, – наконец ответила одна, побойчее.

Аптекарев осклабился ещё больше.

– Я вам, дорогие мои, малость помогу! – объявил он и извлёк из-за пазухи туго набитый бумажник.

Вынув оттуда пачку сотенных, депутат отсчитал каждой по пять купюр.

– Берите, берите, не стесняйтесь! – хохотнул он. – Помните Аптекарева, девоньки!

– Дай тебе Бог здоровья, голубчик! – хором отвечали ошарашенные старушки, быстро пряча деньги.

Щедрый даритель сделал рукой красноречивый жест, означавший, что, мол, благодарить его не надо, не за что, развернулся и гордо пронёс свой медальный профиль мимо телекамер, ухитрившись ни разу не взглянуть ни в одну из них.

– Профессионал! – ехидно заметил ему вслед подошедший Федорин.

– Показушник хренов! – пробурчал в ответ Гордин. – Пошёл он!.. Ладно, Юрок, извини, я тороплюсь, давай вечерком перезвонимся.

– А ты куда это? – как бы невзначай поинтересовался соавтор.

– Я тебе разве не говорил, – удивился Виктор, – в аэропорт, Алла прилетает. Удрала наконец от своего араба. Возвращается. Вместе с Борькой. Насовсем, представляешь?

Алла была единственной дочерью Виктора и Людмилы. Около пяти лет назад, будучи в турпоездке по Египту, она неожиданно влюбилась в гида, возившего туристов на собственном автобусе, вышла за него замуж, родила ребёнка и осталась жить где-то в окрестностях Каира, к полному ужасу Людмилы, периодически выплескивающей этот ужас на Гордина.

Два дня назад Алла неожиданно позвонила и, торопясь, сообщила, что с замужеством её навсегда покончено и она срочно вылетает домой.

– Слушай, Вить, – несколько застенчиво, что было ему совсем не свойственно, произнёс Федорин. – А давай я с тобой поеду. Можно? По дороге обо всём и поболтаем. А то всё ж таки давно не виделись…

Гордин недоумённо взглянул на друга. Юрка был далёк от сантиментов, вечно нёсся куда-то, всегда опаздывал, делал пять халтур одновременно, поэтому предложение это прозвучало весьма необычно.

Виктор пожал плечами.

– Ты на машине? – спросил он.

– Нет, – обрадовался Федорин. – Как раз вчера отдал в ремонт.

– Ну что ж, поехали! – согласился Виктор.

– Махни рукой! – посоветовал Юра.

Глава четвёртая
В Москву

Ох, как худо жить Марусе
В городе Тарусе.
Петухи одни да гуси,
Господи Иисусе!

Н. Заболоцкий

Олеся открыла глаза и с жадным любопытством посмотрела вниз, в иллюминатор. Москва, долгожданная манящая фантастическая Москва, стремительно приближалась.

Она с облегчением вздохнула. Томительная постоянная ненависть, измучившая её за все эти годы, да что там говорить, за добрых два десятка лет, наконец-то отступила, ушла куда-то вглубь и теперь, надо полагать, вообще вскоре исчезнет.

Олеся, нервничая, достала косметичку, пудреницу, срочно занялась макияжем. Не хватало ещё, чтобы Валерий увидел её заспанное отёкшее лицо. Это после трёхмесячной-то разлуки!..

С Валерием Олеся познакомилась случайно, когда отдыхала на Иссык-Куле ещё пару лет назад. Какое-то время они скупо переписывались, вернее, обменивались открытками, а в этом году так удачно получилось, что он приехал в Тараз в долгосрочную командировку и, конечно, тут же разыскал её. Спустя два дня после этого события Олеся собрала вещи и решительно, несмотря на протесты матери и негодование бабушки, перебралась к нему на съёмную квартиру.

Они прожили вместе почти полгода. Выйти за него замуж он ей ни разу не предложил, но Олеся и так была счастлива. Работала она теперь в два раза меньше, поскольку Валерий взял на себя все её расходы, и вообще, с её точки зрения, жили они расчудесно, смотрели бесконечное количество фильмов на видео, энергично и подолгу занимались сексом, гордо прогуливались по центру.

Она очень изменилась за это время. От запуганной, стыдящейся собственной тени девушки, которая почти два года после изнасилования боялась высунуться на улицу, не осталось и следа. Напялив на себя самые модные тряпки, какие только можно было достать в городе, она шествовала по бульвару, как манекенщица по подиуму, – вызывающе выпрямив спину и приподняв подбородок.

От этих регулярных выходов в местный свет каждый получал свои дивиденды: Олеся наслаждалась завистливыми взглядами бывших одноклассниц и ревнивыми – одноклассников, а Валерию явно импонировала их обращавшая на себя внимание разница в возрасте: ему было почти сорок, притом выглядел он несколько старше, а Олесе недавно исполнилось двадцать два, но была она миниатюрная, тоненькая, и больше семнадцати ей никто не давал.

При этом Олесю почти никогда не оставляло ощущение, что эта жизнь, которую она ведёт, так или иначе явление временное. Она была уверена про себя, что не должна здесь жить, что не для того отпущена ей радость бытия, чтобы она осуществляла это самое бытие в унылом местечке под названием Тараз.

Когда-то, тысячелетия назад, здесь проходил знаменитый Шёлковый путь, бурлила красочная загадочная жизнь, теперь же решительно ничего не напоминало о былой славе городка. Однообразные бездарные постройки советских времён – вот всё, что окружало Олесю с момента её рождения.

Мама, школьная учительница, фанатично преданная русской литературе, назвала её в честь купринской героини, и Олеся, подспудно испытывая почти что родственную симпатию к своей литературной тёзке, так же как и она, остро переживала своё одиночество в этом, нелюбимом ею мире.

Она знала наизусть каждый звук в округе и мучалась от набившей оскомину монотонной палитры этих звуков. Нельзя сказать, что она ненавидела свой город, по своему она даже любила его. Но она от души ненавидела своё сильно затянувшееся пребывание в этом городе. По большому счёту всё это время она вовсе не жила, она просто ждала и терпела. Поэтому Валерий подвернулся ей как нельзя более вовремя. Она давным-давно созрела для него.

Олеся мечтала родить ему ребёнка, но он по разным и вроде бы весомым причинам отказывался, логично доказывал ей безусловную неразумность этой затеи, она слушала, соглашалась, иногда немножко плакала, но быстро утешалась – то ли в силу жизнерадостного, открытого характера, то ли просто в силу прущей из всех пор легкомысленной своей молодости.

Полгода, однако, пролетели быстро, и Валерий вернулся в Москву, где проживал вдвоём с мамой в неведомом районе Строгино. Перед отъездом он подолгу не вылезал из постели, рассуждал об отношениях между полами, обещал Олесе вызвать её к себе, как только подробно переговорит с мамой на эту тему.

Она всё ждала, шла неделя за неделей, Валерий в редких телефонных разговорах объяснял, что ещё не время, отпуск, ремонт, командировка, болезнь и прочее, она расстраивалась, переживала, опять горько плакала, но всё ждала – и вот наконец счастливо дождалась, что-то там созрело, поменялось, он её позвал, она тут же сорвалась, помчалась, купила билет на давно сэкономленные и тщательно запрятанные деньги, объявила матери, что всё решилось, она выходит замуж, и теперь летела, сладко и томительно предвкушая новую, с каждой секундой всё более укрупняющуюся, несущуюся снизу навстречу ей жизнь.

Глава пятая
Аэропорт

Присно, вчера и ныне
по склону движемся мы.
Смерть – это только равнины.
Жизнь – холмы, холмы.

И. Бродский

Гордин с удовольствием вёл свой, трёхлетней давности «Форд-Таурус», купленный в прошлом году. Наконец-то после пятидесяти пяти лет жизни он впервые ездил на хорошей машине и наслаждался этим необычайно. Правда, с её приобретением возник целый ряд новых, ранее не волновавших его проблем. Тут же замаячила угроза возможного угона, грабежа и, соответственно, возникла необходимость, помимо страховки, обзавестись для большей безопасности гаражом, который нужно было не просто купить и перевезти, а ещё найти для него подходящее место, что было отнюдь не легко в центре города, получить на это место в соответствующих инстанциях соответствующее разрешение и тому подобное.

И опять-таки Люба с её счастливой энергией избавляла его от большинства этих бесконечных и почти неразрешимых, как ему представлялось, для обычного смертного задач. И как-то сам собой и гараж находился, и место для него было удачное, и требуемая документация возникала в специально заведённой по этому случаю кожаной зелёной папке.

Хорошо бы Люба уже вернулась!

Не вовремя она застряла на этих чёртовых Сейшелах, что-то там новое раскручивает! Некому даже рассказать об этом треклятом Аптекареве, вылить накопившееся раздражение.

За отсутствием жены Гордин вначале выплеснул всю свою ненависть к толстосуму на бедного Юру, а потом тут же без перехода перескочил на их фильм. Он понял, что остановка картины в определённом смысле даже играет им на руку, так как возникла редкая возможность заново всё осмыслить, и, в частности, сегодня, во время просмотра, ему пришла в голову идея, что можно улучшить, к счастью, ещё не отснятый финал. Для этого надо внести некоторые изменения в ряд сцен, а одну сцену – объяснения Сани с его одноклассницей Мариной, влюблённой в него с детских лет, – переписать полностью.

Гордин с пылом-жаром выкладывал соавтору свои соображения, совершенно не замечая того, что тот всю дорогу отмалчивался, явно пытаясь перевести разговор на другую тему. Было очевидно, что никакого энтузиазма идея переработки финала у Федорина не вызывала.

Только перед самым аэропортом Юра наконец решился прервать друга.

– Слушай, Вить, – медленно протирая очки, начал он. – Давай про картину попозже поговорим. Я хочу, чтобы ты меня сейчас выслушал. Помнишь, я три года назад был на фестивале в Каире?

– Ну, помню, – недовольно протянул Виктор.

– И я тогда по твоей просьбе позвонил Алле и встретился с ней, подарки ей от вас с Людмилой передавал…

– Я знаю, и что же?

Виктор оторвался от дороги и недоумённо покосился на Федорина.

– В общем, она была очень несчастна, отношения с мужем были ужасные, она совершенно не понимала, как жить, чем жить. Короче, я почти весь фестиваль тогда провёл с Аллой.

– В каком смысле? – насторожился Гордин.

Разговор начал недвусмысленно походить на исповедь, и ему это определённо не нравилось. Только было начавшая вновь выравниваться жизнь опять начинала подозрительно напоминать американские горки.

– В самом прямом, – отчаянно сказал Юра. – Каждую свободную минуту, как только она могла вырваться из дома, мы были вместе. Я был для неё такой отдушиной, понимаешь?..

– И что же ты с ней делал в роли отдушины? – не выдержал Виктор.

– Витя, пойми правильно. В конце концов, она взрослая женщина…

– Слушай, не тяни, а?! Что ты мне голову морочишь! Подожди!..

Они подъехали к аэропорту. Гордин открыл окно, заплатил за въезд, молча запарковал машину, выключил мотор и только тогда резко повернулся:

– Говори прямо, что там у вас произошло?

Юра наконец-то завершил безмолвную процедуру тщательного протирания очков, водрузил их обратно на свой мясистый нос и в свою очередь развернулся к Виктору. Глаза его сквозь очковые стёкла были огромными и серьёзными.

– Ничего особенного, – прокашлявшись, сказал он. – Я же Алку знаю с детства, можно сказать, вместе с тобой её растил, наблюдал. А тут вдруг взрослая замужняя женщина. И несчастная к тому же. И… В общем, я вернулся в Москву, тогда и позвонил ей. Вернее, она сначала позвонила. Впрочем, сейчас это уже не имеет никакого значения. Короче, я через два месяца купил тур в Египет и опять полетел к ней…

– Так… – зачем-то сказал Виктор. – Ну и…

– Ну и опять мы были вместе. Я к ней за эти три года восемь раз летал…

Наступила нехорошая пауза.

Ни тот ни другой не очень понимали, что теперь следует говорить или делать. Оба внимательно следили за невесть как залетевшей в салон мухой, с противным жужжанием перепархивавшей с руля на лобовое стекло и обратно.

– Хорош друг… – в конце концов горько произнёс Гордин, пытаясь осознать обрушившуюся на него новость. – Вот, значит, на что ты все деньги тратил! – И он метким ударом кровожадно уничтожил надоевшую донельзя муху. – А я-то всё диву давался, куда они у тебя улетают, сколько ни зарабатываешь, а всё денег нет…

Он с отвращением счистил останки мухи с ладони правой руки.

– И всё это время ты, скотина, молчал!..

– Я ей слово дал, – заволновался Федорин. – Она умоляла тебе ничего не говорить. Она боялась, что ты неадекватно будешь реагировать. Что ты всё испортишь, разрушишь… У нас всё очень серьёзно, пойми…

– Юра, тебе сколько лет? – прервал его Виктор. – Она же ещё девочка совсем…

Федорин отвернулся. Стало неожиданно тихо.

– Это ты так думаешь, – наконец глухо произнёс он.

Олеся протянула свой казахский паспорт, инстинктивно вытянулась под подозрительным взглядом таможенника.

– И чего вы сюда все прётесь! – недобро пробурчал тот, чуть ли не обнюхав весь документ и осмотрев её с головы до ног. Затем с брезгливой гримасой звучно проштамповал паспорт и крикнул: – Следующий!

Олеся, первая девушка города Тараза, моментально растеряла весь кураж, на глазах потускнела и пристыженно поплелась в зал ожидания.

Она прошла совсем рядом с Гординым, который стоял в плотной толпе встречающих, выглядывая дочь и усиленно стараясь не замечать находившегося в полуметре от него старого друга.

Он всё ещё не мог прийти в себя от услышанного.

Алла, его Алла, прилетает к его Юре!..

Юра Федорин собирается усыновить его внука Борю!!!…

Ну и дела!

Валерия Олеся увидела сразу, машинально отметила, что он слегка поправился, немного полысел, что выбрит плохо, что цветов у него в руках нет.

Валерий замахал рукой, неспешно приблизился, деловито чмокнул в щёку.

– Ну, как долетела, нормально? – поинтересовался он. Олеся, намеревавшаяся было поразить его подробностями своих драматических переживаний во время пролёта через зону турбулентности и даже заготовившая для пущего впечатления пару оригинальных, собственного изобретения эмоциональных выражений, неожиданно передумала.

– Нормально, – ответила она, гася улыбку.

– Ну вот и хорошо, – заключил Валерий. – Давай чемодан.

Алла всё не появлялась.

Угрюмо молчавший Гордин неожиданно хихикнул. Федорин удивлённо покосился на него.

– Ты чего, Вить? – озабоченно спросил он.

– Да ничего. Просто представил себе, как Людмила на всё это отреагирует…

Теперь уже смеялись оба. Воображения им было не занимать. Чем живее представляли они себе сцену объяснения с безумной гординской экс-вайф, чем больше красочных деталей добавляли в неё, тем больший безостановочный смех их разбирал.

Такими, хохочущими до упаду, и увидела их удивлённая Алла.

– Я ему всё рассказал! – выпалил Федорин, вытирая выступившие от смеха слёзы.

– Господи, как я счастлива, – шептала Алла, поочерёдно расцеловывая их, – что я уже здесь, что вы оба меня встречаете! Дорогие вы мои, любимые…

Гордин подхватил на руки очумевшего от всего происходящего Борьку, и все вместе весело зашагали к выходу.

Глава шестая
Фильм «Нескончаемые поиски любви». Подруга детства

Грусть подави и судьбу не гневи
Глупой тоской пустяковой;
Раны и шрамы от прежней любви —
Лучшая почва для новой.

И. Губерман

– Короче, прокатила она меня, мать, по полной программе! – безутешным голосом сообщил Саня, машинально почёсывая при этом за ухом чёрно-белого кота Фёдора, отчего кот моментально разнежился, заурчал и бесстыдной пушистой кучей развалился у него на коленях. – Комплексует она, – пояснил Саня. – И ничего тут не поделаешь. Я у неё под мышкой прохожу. Она, конечно, конкретно не признаётся, но понятно, что дело в этом. Появляться ей со мной стыдно, я её понимаю. А мне, веришь, всё равно, какого она роста. Я, когда на неё смотрю, всё забываю…

При этих словах Фёдор от непрерывного почёсывания перешёл на особую вибрирующую низкую тональность, выпустил когти и с наслаждением впился ими в Санины колени. Саня взвыл, с возмущением сбросил оскорблённого кота и вскочил на ноги.

Внимательно слушавшая его Марина, верная Санина подруга и поверенная на протяжении всей его сознательной жизни, невольно усмехнулась.

– А откровенно с ней поговорить ты не пробовал? – спросила она.

– Я всё пробовал, – вздохнул несчастный влюблённый. – И так и сяк, всё бесполезняк. Я ей знаешь какие стихи писал! Классика! И ничего! Стихи берёт, а встречаться не хочет. Наотрез. Хочешь прочту?

– Хочу, конечно. – Марина вздохнула и устроилась поудобней. – Читай.

Саня отошёл на два шага и, тряхнув головой, начал читать. Читал он замечательно, вдохновенно, с характерной авторской, именно поэтической, а не актёрской, раскрашивающей слова интонацией:

От себя смешно скрываться,
Угораздило влюбиться,
Ну, куда теперь деваться,
Не могу тобой напиться.

Я – как пьяница запойный
С пересохшею гортанью,
Весь я отдан, беспокойный,
Неизбывному желанью.

Эту страсть вовек не выбить,
Пусть она мной верховодит.
Мне тебя до дна бы выпить!
Как от жажды скулы сводит!..

Марина слушала его, чуть приоткрыв губы, завороженно ловя каждое слово.

– Очень хорошо. Ты – поэт, Саня, – певуче произнесла она, задумчиво разглядывая его своими тёмными глазами. – И этим всё сказано. Хочешь знать правду?

– Ага, – быстро кивнул Саня.

– Вика твоя при всём её росте до тебя просто недоросла, извини меня за парадокс. Она это чувствует и поэтому тебя боится. И она права. Ничего у вас не выйдет. Нестыковка, понимаешь?! У тебя стихи, а у неё баскетбол. Ты что-нибудь в баскетболе понимаешь?

– Нет, – честно признался Саня. – Я знаю, что надо мячом в корзину попасть.

– Ну вот, так же и она в стихах. Знает, что нужно, чтобы в рифму было.

– И что же делать? – беспомощно спросил Саня, вдруг мгновенно превратившись в того самого новичка-пятиклассника, который однажды раз и навсегда вошёл в её, Маринину, жизнь.

Марина невольно улыбнулась:

– Ничего не делать. Писать. Влюбляться. Жить дальше.

– А она как же? – поразился пятиклассник.

– А она пойдёт своей дорогой, – терпеливо объяснила Марина. – Будет на сборы ездить, в соревнованиях участвовать, потом замуж выйдет за тренера. Отпусти её, Саня, не ломай ей жизнь. Ничего хорошего не будет, поверь мне.

– Ну почему, Мань, со мной вечно какой-то бред происходит! – взвыл Саня, в отчаянии плюхаясь обратно в кресло. – За что мне это всё?!

– Это не за что, это потому что, – с бесконечным материнским терпением сказала Марина. – Потому что ты – поэт. Потому что ты таким родился. И ничего с этим не поделаешь.

– Что же я обречён, что ли, вечно мучиться?

– В известном смысле да, обречён.

Оба задумались, осмысливая сказанное.

Незлобивый кот Фёдор, пережив обиду, подошёл и, восстанавливая отношения, начал неспешно тереться о Санину ногу.

– Знаешь что, – прервала наконец затянувшееся молчание Марина. – У меня есть для тебя одна идея. Может, развеешься, отвлечёшься. К маме в Интурист пришло несколько заявок от Московского кинофестиваля. Он начинается девятнадцатого июня. Так вот, в частности, им нужен гид-переводчик для одной принцессы.

– Какой такой принцессы? – безучастно поинтересовался совсем уже было увядший Саня.

– Самой настоящей. Чистокровной. Из королевства Лесото.

– Чего? – невежественно вопросил поэт. – Что ещё за королевство такое?

– Южноафриканское. Прямо в центре Южной Африки и находится. Посмотри на карте.

– И сколько лет этой принцессе? – небрежно полюбопытствовал Саня.

– Точно не знаю, – усмехнулась этой нарочитой небрежности Марина, – по-моему, лет девятнадцать-двадцать.

– А зовут как? – деловито спросил Саня, моментально совершая обратное превращение – из наивного пятиклассника в молодого, но уже вполне опытного секс-агрессора.

– Ташуша её зовут, – подавляя улыбку, серьёзно ответила Марина.

– Она что же, кино снимает? – в свою очередь усмехнулся безутешный влюблённый.

– То ли снимает, то ли снимается, то ли просто любит смотреть, понятия не имею. Во всяком случае, они с папой гости фестиваля, приезжают на две недели.

– А кто у нас папа? – уже с нескрываемым интересом спросил Саня.

– Папа у нас король, Летси Третий. А дедушка у нашей принцессы тоже, к слову говоря, был король, Мошуша Второй.

– Смотри, как ты у нас подкована, Мань! – восхитился друг детства, оживляясь прямо на глазах. – И на каком же языке эти Ташуши-Мошуши изъясняются, интересно?

– Вообще-то у них два официальных языка – сесуто и английский. На сесуто, боюсь, ты не потянешь, а с английским, я полагаю, у тебя проблем нету?

– Это правда, – скромно согласился Саня и благодушно взгромоздил упрямо трущегося кота обратно к себе на колени. – И две недели в июне я, в принципе, запросто выкрою. Где наша не пропадала! Давай звони маме. Скажи, ты меня уговорила. Пусть никого не ищет. Бесполезняк. Кто лучше меня принцессе город покажет?

– Никто! – решительно подтвердила Марина.

Глава седьмая
Мутотень

И день бежит, и дождь идёт,
во мгле летит авто,
и кто-то жизнь у нас крадёт,
но непонятно кто.

И. Бродский

Монтажёр Люся, спокойная, полная женщина, работавшая с Гординым ещё со времён «Любви второгодника» и понимавшая его с полуслова, нажала на кнопку, и миловидное, обрамлённое тёмными вьющимися волосами лицо Марины – актрисы Кати Лобовой – застыло на экране, глядя на них с затаённой иронией.

– По-моему, сцена собралась? – вопросительно заметила Люся, оглядываясь на сидящих у неё за спиной Гордина и Юру Федорина.

Гордин промолчал, из чего опытная Люся тут же заключила, что сцена, с его точки зрения, ещё далеко не совершенна. Юра же не преминул высказаться.

– Катя очень хороша! – безапелляционно заявил он. – А Кирсанов ваш, по-моему, пережимает.

– Есть пара мест, – миролюбиво согласился Гордин, тоже почувствовавший несколько фальшивых нот в сцене.

Несмотря на это замечание, Алёша Кирсанов ему очень нравился. Мало того, у него был тайный замысел по его поводу.

Он предпринимал немало усилий, чтобы тот, уже достаточно громко заявивший о себе артист, всячески заинтересовался никому не знакомой дебютанткой Катей Лобовой, что было совсем нелегко, поскольку Кирсанов жил не один, а со своей бывшей однокурсницей, ныне известной эстрадной певицей. Но Гордин, тем не менее, при каждом удобном случае осторожно нахваливал ему Катю. Он знал по опыту, что общий градус картины может необычайно повыситься, если актёрское исполнение будет к тому же подкреплено личными взаимоотношениями артистов.

Похоже было, что в конце концов лёд тронулся. В последние дни, до того как картина встала, он всё чаще замечал, что в студийном буфете Алёша вроде бы случайно оказывался сидящим рядом с Катей. Поскольку раньше тот обычно предпочитал сидеть за столом вместе с каскадёрами, то это было вполне обещающим знаком. Правда, как отразится теперь на этих, находящихся в самом зачатке отношениях столь затянувшийся вынужденный перерыв, было совсем непонятно.

– Чуть перенервничал парень, – пояснил Гордин. – Но это небольшая беда. Мы его, во-первых, поправим на озвучании, а во-вторых, прикроем, у нас Кати полно, правда, Люся?

Люся не успела ничего ответить, так как в монтажной неожиданно объявился Речевский. Усы у директора студии висели сегодня как-то особенно уныло, и Виктору это сразу не понравилось. Эти усы издавна служили ему верным определителем директорского настроения. Не ошибся он и на этот раз.

– Плохи дела, ребята! – скорбно вздохнув, объявил директор. – У меня сведения практически из первых рук. Короче, инвестору не понравился материал, не хочет он финансировать. Так что съёмок пока не предвидится.

Соавторы переглянулись, переваривая услышанное. Новость была отвратительной. И сутью своей, и неожиданностью, и лишним напоминанием о полной зависимости от ненавистных нуворишей типа Аптекарева, малейшее изменение настроения которых моментально сводило на нет все отчаянные усилия по созданию замечательного по их обоюдному убеждению фильма.

– Как же так? – растерянно заговорил Гордин. – Он же вроде такой энтузиазм проявил! Что там произошло? Кто ему чего сказал?

Речевский развёл руками:

– Сего мне знать не дано. Пути господни, как известно, неисповедимы.

– А что именно ему не нравится? – прокашлявшись, спросил Федорин.

– Понятия не имею, – пожал плечами Речевский. – Этого мне тоже не сказали. Знаю только, что он считает эту затею пустой тратой денег. У меня, правда, есть одна мыслишка, как можно попробовать спасти ситуацию…

Директор замолчал, явно ожидая соответствующих проявлений интереса.

Однако ничего подобного не последовало. Гордину давно уже надоело в чём-либо подыгрывать какому бы то ни было начальству.

– В общем дело такое, – так и не дождавшись вопроса, несколько раздосадованно продолжил Речевский. – Аптекарев с большим пиететом относится к Нонне Поглазовой, помните, он интересовался, не снимается ли она у нас? Где-то они на какой-то тусовке встретились, как-то она ему запудрила мозги, короче, он не только финансирует её телепередачу, но даже, насколько я знаю, поддерживает это её движение – «Женское равноправие». В общем, если бы ты, Витя, поговорил с ней, дал бы ей что-то сыграть в картине, то я уверен, это бы в корне всё изменило.

– Исключено, – отрезал Гордин. – Нонну Поглазову я снимать не буду, так что говорить мне с ней не о чем. У меня, между прочим, и роли-то для неё нет, не говоря уж о том, что весь кастинг давно закончен и больше полкартины отснято. А выдумывать сейчас ради неё какого-то нового персонажа – это просто безумие. Кроме того, я вот чего не понимаю. Аптекарев большей части материала так и не видел. Просмотр у нас назначен через два дня, в четверг. По его личному пожеланию, правильно? Поэтому мы, собственно, здесь и торчим, готовимся, чтобы всё успеть собрать, звук подложить, показать в лучшем виде. Просмотра же, кажется, никто ещё не отменял?

– Пока нет, – угрюмо согласился Речевский, – но, я думаю, он отменит.

– Вот когда отменит, тогда и будем головы ломать. А может, он придёт, и всё хорошо пройдёт, разве так не бывает? Может, ему в этот раз всё очень понравится. Он ведь человек настроения, я так понимаю.

– Неправильно понимаешь, – покачал головой директор. – Он человек бизнеса прежде всего. И в Нонну Поглазову он вкладывается, поскольку считает её курицей, приносящей золотые яйца. Поэтому я тебе предлагаю…

– Давай, Володя, об этом больше не будем, – твёрдо сказал Гордин, одним взмахом руки уничтожая при этом становящийся всё более полнокровным призрак Нонны Поглазовой.

Призрак тут же с тихим всхлипом и улетучился.

– Этот вариант для меня закрыт, – удовлетворённо кивнул головой Виктор.

– Ну, как знаешь, – раздражённо пожал плечами Речевский. – Мне тебя всё равно не переупрямить. Потеряешь картину, вот и всё. Я могу ещё максимум месяц всё держать в замороженном состоянии. А потом придётся декорации ломать. Павильон простаивать не может. И где ты, спрашивается, за месяц деньги найдёшь? Знаешь, сколько я сил потратил, пока договорился с Аптекаревым?!

– Будет день – будет пища, Володя, – спокойно улыбнулся Гордин.

– Ну, как знаешь, – устало сказал директор и, не прощаясь, вышел из монтажной.

В комнате повисла нехорошая пауза.

– Что будем делать? – наконец как ни в чём не бывало осведомилась Люся. – Ещё раз посмотрим?

– Да нет, на сегодня хватит, – хмуро сказал Гордин, спокойствие которого испарилось в ту же секунду, как закрылась дверь за директором. – Продолжим завтра, с утра. Утро вечера мудренее. Ты, если можно, сбрось мне эту сцену на кассету, я ещё дома покручу, подумаю.

– Одномоментно! – кивнула Люся.

Они стояли с Юрой в вестибюле студии, не спеша расходиться, но и не произнося при этом ни слова. Они слишком давно знали друг друга, поэтому озвучивать текущие в одинаковом направлении мысли им не было нужды. Каждый из них прекрасно понимал, что гординское решение не идти на компромисс и не унижаться перед бывшей возлюбленной делало всю ситуацию с картиной ещё более драматической, но обсуждать это вовсе не собирались.

Юра, во-первых, по опыту знал, насколько это бесполезно, а во-вторых, на самом деле вполне разделял позицию друга. Появление на картине Нонны Поглазовой в самом разгаре производства могло иметь совершенно неожиданные последствия во всех отношениях.

– Мутотень какая-то! – в конце концов высказался Федорин, одним словом подытоживая всё происходящее.

– Чистая мутотень, – согласился Виктор.

Он не выносил подобные ситуации. Может быть, при каких-то других обстоятельствах он бы и подумал о роли для Нонны Поглазовой, которая, вполне возможно, даже украсила бы картину, но в данном случае он смутно чувствовал, что его в очередной раз пытаются втянуть в какие-то унизительные, неподобающие ему игры и инстинктивно отказывался в них участвовать.

В то же время было чертовски жалко картину. Не столько потраченных сил, энергии, времени, сколько того, что это столь тщательно продуманное, давно выстраданное, медленно, с остановками растущее громоздкое строительство вдруг окончательно прервётся, застынет, зарастёт бурьяном и превратится в собственные развалины, так никогда и не став тем стройным зданием, предназначением которого было всколыхнуть бурю эмоций в душах миллионов людей.

– Я поеду, Вить, – вопросительно пробурчал Федорин, потоптавшись на месте ещё какое-то время. – Я Алле обещал сегодня пораньше.

– Угу, – кивнул Виктор. – Езжай. Моя дочь не любит, когда её заставляют долго ждать.

Юра пропустил ехидную реплику мимо ушей, пару раз шмыгнул носом, что-то невнятное буркнул напоследок и незаметно исчез.

Гордин же ещё минут десять послонялся по вестибюлю, довольно бессмысленно переговариваясь со знакомыми, потом наконец решился и в отвратительнейшем настроении выполз на улицу.

Даже нежно любимый бежевый, кофе с молоком, «Форд-Таурус», верно ждущий его у студийных ворот, не смог изменить этого паскудного настроения ни на йоту.

В квартиру он вошёл в тот самый момент, когда вернувшаяся три дня назад из Пушкинского заповедника Настя, в одночасье превратившаяся из длинноногого худенького подростка в чрезвычайно ладную и даже утончённую барышню с такими же зелёными, как у матери, глазами, стояла у зеркала в прихожей, поудобнее пристраивая на плече гигантского размера папку с рисунками.

– Папа, привет! – обрадовалась она. – Я борщ сварила, возьми в холодильнике. Я побежала, у меня вечерние…

Она хотела сказать что-то ещё, но в это время в глубине квартиры настойчиво зазвонил телефон.

Настя отчаянно замотала головой, затем сделала изящный приглашающий жест рукой, тряхнула светлыми волосами, чмокнула Виктора в щёку, для чего ей даже не пришлось вставать на цыпочки, как раньше, и, проделав все эти незамысловатые манипуляции, улетучилась, надолго оставив в воздухе аромат «Ангела», своих любимых духов.

Виктор, так и не успев открыть рта, только вздохнул ей вслед, затем рванулся в комнату и сорвал трубку с назойливого аппарата.

– Ты откуда бежал? – саркастически осведомилась трубка. – Что-нибудь сгорело?

Виктор поморщился. Вальяжный голос в недрах трубки принадлежал Людмиле, его экс-вайф, обладавшей редкостной способностью звонить в самый неподходящий момент.

– Привет. Я только вошёл, – коротко ответил он.

– Гордин, нам надо срочно поговорить! – строго объявил голос, никак не отреагировав на эту реплику.

– О чём? – робко поинтересовался Виктор.

– О чём? – возмущённо переспросила трубка. – Он ещё спрашивает о чём! Или ты уже забыл, что у тебя есть дочь! Родная, между прочим, дочь! У которой ужас что происходит по твоей милости.

– Хорошо, – кротко согласился Виктор.

Главное в этих разговорах с Людмилой было не поддаться на провокацию, не дать втянуть себя в телефонные разборки, бросания трубок, перезвоны и все прочие вытекающие из этого радости.

– Что хорошо? – чуть потеплел голос.

– Завтра утром я заеду за тобой, отвезу тебя на работу, и мы по дороге всё обсудим, годится?

– Я тебя жду в девять часов, – помолчав немного, сказала трубка. – И не вздумай опаздывать, Гордин, сейчас сам знаешь какое движение, я из-за тебя выговоры получать не собираюсь. Пока.

Тут же раздались гудки, и Виктор облегчённо водрузил трубку обратно на место.

Тяжёлого разговора с экс-вайф об Алле с Юрой всё равно было не избежать, рано или поздно он всяко должен был произойти, это он прекрасно понимал, главное, лишь бы не сегодня, когда надо как следует обдумать всю эту катавасию с инвестором и финансированием.

Он переглянулся с Вовой, жизнерадостно раскачивающимся на жёрдочке, но однако с места не двинулся. Было что-то ещё, не дававшее ему покоя, некое постоянно зудящее раздражение, прятавшееся где-то в глубине, позади главных, клубящихся в голове мыслей. Виктор сосредоточился, пытаясь уловить это гнетущее ощущение и вытащить его на поверхность.

Не сразу, но в конце концов ему это удалось. Всё несколько прояснилось. Не дававший ему покоя зуд оказался последней, просмотренной в монтажной сценой. Что-то там было не то, в этой сцене, слишком быстро всё в ней происходило. Больно легко Марина предложила эту идею с африканской принцессой, и больно охотно Саня переключился на новый объект. Слишком всё просто, прямо кинокомедия какая-то. Нет, тут, безусловно, нужен воздух, чего-то в сцене явно не хватает, чтобы она зазвучала всерьёз, как надо.

Виктор достал кассету, на которую Люся переписала материал, вставил её в видеомагнитофон и уселся напротив с твёрдым намерением найти в пресловутой сцене ускользнувшую изюминку, сделать из неё маленький шедевр, который теперь, скорей всего, так никто и не увидит.

Намерению этому, однако, не суждено было осуществиться. Не успел Саня возникнуть на экране, как тут же неестественно вытянулся по диагонали и противно замелькал, мельтеша перед глазами.

Виктор выругался. Магнитофон портился уже далеко не в первый раз, на самом деле его уже давно следовало сменить, но некая сентиментальная инерция не давала ему это сделать. Слишком уж много было связано с этим старым видиком. Сколько ночей провели они вместе, сколько замечательных, любимых фильмов крутилось в его недрах, доставляя владельцу ни с чем не сравнимое наслаждение!..

Виктор встал с кресла и, ожесточённо крутя диск своего старого аппарата, набрал мобильный номер Гены, телемастера, с которым когда-то жил по соседству. Несмотря на переезд, он по старой привычке по-прежнему пользовался Гениными услугами, тем более что в связи с давностью знакомства их связывали почти приятельские отношения.

– Нет, проблем, Борисыч, – весело объявил Гена, выслушав сетования Гордина. – Завтра-послезавтра всё равно буду в центре, так что заскочу.

Делать было нечего.

Виктор подобрал дистанционное управление и выключил злополучный магнитофон. На телеэкране тут же появилось вполне пристойное чёткое изображение. Шла популярная передача «Что у нас вкусненького?».

Виктор, плотно сжав губы, уставился в телевизор. Белокурая ведущая, грудь которой нагло рвалась из тесной блузки, сладостно улыбалась ему с экрана.

Он очень хорошо знал эту ведущую. Он знал её наизусть – от хрипловатого гортанного голоса до скрытых от широкого телезрителя ямочек и родинок.

Передачу вела изменившая причёску и постаревшая разве что чуть-чуть, тут надо отдать ей должное, Нонна Поглазова.

Мутотень была полнейшая.

Глава восьмая
Встреча

– Ну как тебе на ветке? —
Спросила птица в клетке.
– На ветке как и в клетке,
Только прутья редки.

О. Григорьев

Олеся шла по Тверской своей чуть танцующей походкой, с прямой спиной, по привычке гордо подняв голову и не обращая ни малейшего внимания на оглядывающихся на неё мужчин.

Эти полторы недели, прошедшие с момента её появления в столице, резко изменили все её привычные представления о жизни, ей казалось, что она повзрослела за это короткое время лет на десять, если не больше.

В первый же вечер обнаружилось, что жениться на ней Валерий отнюдь не собирается. Мало того, он с демонстративным спокойствием пояснил при этом, что на материальную его поддержку ей тоже нечего рассчитывать. На вопрос же, какую работу она, Олеся, может найти, не имея ни специального образования, ни московской прописки, он только нагловато усмехнулся, недвусмысленно давая понять, что при её-то внешности подобные проблемы решаются на раз.

Кончилась вся эта бурная долгожданная встреча тем, что Олеся, гордо хлопнув дверью, посреди ночи оказалась на улице и, пару суток проведя на вокзале, в конце концов сняла на окраине скудно обставленную однокомнатную квартирку, заплатив за месяц вперёд и оставшись тем самым почти без средств к существованию. Не без труда устроившись официанткой в небольшом ресторанчике «Тихий уголок», она довольно быстро уяснила, что на заработки эти прожить всё равно невозможно, тем более что половину вырученных чаевых ей приходилось отдавать лысоватому менеджеру Славе, с толстых губ которого никогда не сходила сальная, словно навечно приклеенная к ним улыбка.

Ситуация становилась всё более критической и неожиданно устаканилась всего лишь пару дней назад, после того как один из случайных посетителей, присмотревшись к девушке, предложил ей перейти работать в его клуб, обещая намного более высокую зарплату. Одновременно, благодаря новой подружке Зульфие, поварихе всё в том же «Тихом дворике», Олесе вот-вот должна были выдать справку в милиции о временной, полугодичной регистрации по её, Зульфии, адресу, что, соответственно, придавало ей некий официальный статус, позволяющий, по крайней мере, не прятаться от вездесущих ментов, намётанным глазом вылавливающих в столичной толпе незарегистрированных, а стало быть, подверженных штрафам, высылкам и прочим унижениям приезжих.

Нынче, получив расчёт, Олеся впервые за прошедшее время оказалась наконец-то в центре города. На новую работу ей надо было выходить только через два дня, и сейчас она с удовольствием вышагивала по тротуару, разглядывая роскошные витрины дорогих магазинов и наслаждаясь тёплым, золотистым осенним днём.

Олеся была так счастливо устроена, что любой пустяшной детальки, чем-то особо выразительным привлёкшей её внимание, как, скажем, переливающейся на солнце капельки, чудом сохранившейся от недавно прошедшего дождя и зависшей в уголке загнутого дубового листика, было порой вполне достаточно, чтобы вызвать в ней восхищённо-восторженное состояние. Причём подобное состояние потом ещё долго, по инерции, владело ею после того, как и листик этот, и эта капелька давно уже исчезали из памяти, и сама она, ежели бы кто спросил, явно затруднилась бы объяснить, отчего пребывает в подобном замечательном настроении.

Сегодня же ей вообще всё нравилось, всё было выпукло, ярко, необычно. Было такое чувство, как будто кто-то внезапно изменил чёрно-белое изображение на цветное, и теперь она распахнутыми глазами впитывала в себя эти новые, заполняющие всё её существо краски, подставляла щёку нежно касавшемуся её ласковому солнцу, умилённо любовалась узорчатой тенью от дерева на неожиданно выбеленной ярким светом стене старинного здания.

– Ваши документы, девушка! – произнёс строгий голос, мгновенно возвращая Олесю к суровой действительности.

Цветное кино разом закончилось, изображение вновь стало даже не чёрно-, а серовато-белым.

Голос принадлежал тщедушному с виду белобрысому пареньку, одетому в милицейскую форму. Рядом с ним стоял второй мент, чуть покрупнее, курносый и веснушчатый, неприязненно разглядывающий её.

Олеся, нервничая, извлекла из сумочки все свои документы, включая школьный аттестат зрелости, удостоверение какого-то казахского учреждения, где она одно время работала секретаршей, читательский билет Таразской городской библиотеки, а также аккуратно сложенную в четырёх местах справку о том, что паспорт её находится на регистрации в отделении милиции Кунцевского района города Москвы, и молча вручила всю эту кипу милиционерам.

Оба с подозрением воззрились на полученные бумаги.

– Это шо такое, это ж не паспорт! – резонно заметил белобрысый, раскрывая удостоверение и тщательно сличая фотографию с оригиналом.

– Регистрация где? – спросил веснушчатый, плохо выговаривая букву «г», отчего вопрос прозвучал почти издевательски: «Рехистрация хде»?

– Понимаете, – волнуясь, начала объяснять Олеся, – я сдала паспорт в милицию на регистрацию, они сказали, в конце недели будет готова. Я завтра должна получить. Вот тут справка есть.

– Справка про то, что нет справки! – съязвил веснушчатый и гоготнул в восторге от собственного остроумия. – Значится, нет рехистрации! – с каким-то затаённым злорадством заключил он, успокоившись.

– А билет где? – спросил белобрысый, разворачивая справку и зачем-то рассматривая её на свет.

– Какой билет? – не поняла Олеся.

– Билет в Москву, когда приехала?

– Вот он! – Олеся судорожно вытащила по счастью сохранившийся авиационный билет.

– Так, – удовлетворённо крякнул веснушчатый, быстро выхватывая билет у неё из рук. – Просрочено!

– Что просрочено? – опять не поняла Олеся, на глаза которой уже стали наворачиваться слёзы.

– Постановление правительства Москвы – положено только три дня без регистрации! – торжествующе объяснил белобрысый.

– А у тебя вон уже две недели будет, – добавил веснушчатый, переходя на «ты». – И паспорта нет. Пройдём!

И, крепко ухватив Олесю под локоть, он потянул её к припаркованным неподалёку милицейским «Жигулям».

– Никуда я не пойду! – звеняще выкрикнула Олеся, беспомощно оглядываясь по сторонам. – За что?! Я же объяснила! Я ничего не сделала. Вон справка, там всё написано!

Однако попытки её привлечь внимание общественности никакого результата не возымели. Народ плавно и равнодушно обтекал всю троицу, никак не задерживаясь и не проявляя ни малейшего интереса к происходящему, что легко объяснялось привычной обыденностью подобной картины для москвичей.

– Лучше делай, шо те ховорят, – угрожающе зашипел веснушчатый, – а то захремишь на всю катушку за супротивление!

– Не переживай, там разберёмся, – осклабился белобрысый, подхватил её с другой стороны, и оба повлекли отчаянно упиравшуюся Олесю к машине.

Неизвестно что бы дальше произошло с бедной Олесей, проклинавшей ту злополучную минуту, когда ей взбрело в голову поехать прогуляться по центру без паспорта и регистрации, если бы вдруг на пути к милицейскому транспортному средству не выросла изящная девушка, решительно преградившая путь представителям власти.

– Вы что делаете! – возмущённо сказала она, тряхнув светлыми, завязанными в хвост волосами. – Я всё слышала! Вы чего к ней придрались?!

– А тебе какое дело! – поразился веснушчатый. – А ну отойди с дорохи по-хорошему!

– Давай отсюда! – подтвердил белобрысый.

– Сейчас узнаете, какое мне дело! – нехорошо улыбнувшись, сказала девушка, не двигаясь при этом с места.

Она споро достала из кармана мобильный телефон и стала быстро набирать номер, ловко тыкая пальчиком в маленькие кнопки.

– Вы из какого отделения? Не девяносто третье, случайно? Фамилии, будьте любезны, скажите? – тараторила она, с изумительной сноровкой перебрасывая при этом телефон от одного уха к другому.

Милиционеры растерянно переглянулись.

– А в чём дело-то? Вы куда звоните? – с ударением на первом слоге обеспокоенно спросил белобрысый.

– Вы это… чего? – также переходя на «вы», не совсем внятно подхватил веснушчатый.

– Я ничего, я папе звоню, – любезно поделилась девушка. – Он позвонит вашему начальнику, и вам мало не покажется, – мило пообещала она. – Преступников некому ловить, а они тут честных граждан хватают, просто чтоб план выполнять, – мимолётом пояснила она Олесе. И тут же ласково залепетала в телефон: – Попросите, пожалуйста, Виктора Борисовича. Кто говорит? Скажите, дочь звонит. Ах, у него совещание… С министром? А вы скажите, по важному делу. Хорошо, я подожду… – И, вновь повернувшись к оторопевшим милиционерам, прошипела: – Номер отделения, фамилии! Быстро!

– Слышь, Коль, может, отпустим её на первый раз? – сметливо предложил веснушчатый.

– Ещё раз попадёшься без документов, – внушительно повернулся к Олесе белобрысый Коля, на этот раз делая ударение на втором слоге, – тогда смотри!

И присовокупив к этой словесной, маловразумительной угрозе не менее невразумительный жест, он моментально растворился в толпе вместе со своим веснушчатым напарником.

Девушки остались одни.

– Спасибо вам, – просияла Олеся, по-детски радуясь своему неожиданному освобождению. – Я уж думала, всё, пропала! Менты проклятые!

Она чуть-чуть картавила, что придавало её речи особое, простодушное обаяние.

– Меня Настя зовут! – сообщила освободительница, закрывая телефон и пряча его в карман. – Только выкать мне не надо, хорошо?

– Хорошо, а я Олеся. На «ты», так на «ты», я согласна. А как же папа, его же звать пошли…

– Ничего, всё нормально, – рассмеялась девушка. – Не волнуйся!

– А кто у тебя папа?

– Папа у меня никакого отношения к ментам не имеет, – снова улыбнулась Настя. – Это я так просто, на понт брала.

– Классно! – восхитилась Олеся, блеснув при этом золотым зубом в уголке рта. – Слушай, если ты не торопишься, пойдём вон в стекляшку, кофе попьём, я приглашаю!

– Пойдём! – с удовольствием согласилась Настя. – Ты пирожные любишь?

– А то!.. – сделала большие глаза Олеся.

– Так закажем?

– Легко!

И обе только что познакомившиеся девушки мгновенно, как это свойственно только юным женщинам, став закадычными подругами, радостно, словно встретившись после долгой разлуки, зашагали по направлению к кафе.

Мир снова обретал свои яркие до боли в глазах краски.

Глава девятая
Телемастер

Любым любовным совмещениям
Даны и дух, и содержание,
И к сексуальным извращениям
Я отношу лишь воздержание.

И. Губерман

Телемастер Гена был искренним и неизменным любителем женского пола. Он всегда с удовольствием делился с Гординым очередными новостями своей бурной интимной деятельности, которая, как подозревал Виктор, и являлась его основной жизненной функцией. Всё же остальное, как то: зарабатывание денег путём починки телеаппаратуры, воспитание детей, постройка дачи и прочие заурядные дела – было лишь необходимой рутиной, обеспечивающей более-менее нормальное бытовое существование любвеобильного телемастера. Подлинной страстью его были женщины, и этой страсти он отдавал себя целиком, без остатка.

Повествуя Виктору об очередной своей любовной истории, Гена, доходя до кульминационного момента, мечтательно закатывал глаза и, вдохновенно предаваясь восторженным воспоминаниям о соитии с новой пассией, сопровождал их при этом, как правило, выразительными, красноречивыми жестами. Вообще существ противоположного пола Гена рассматривал только с крайне узкой, весьма определённой точки зрения. Виктору как-то довелось пройтись с ним по улице, и он был сильно впечатлён тогда весьма своеобразными комментариями, которые сыпались из телемастера безостановочно при виде дамы любого возраста и внешности, появлявшейся на горизонте.

– Вот ты смотри на неё, – говорил Гена, заметив молодую барышню, – видишь, идёт. А чего ты думаешь, она идёт? Трахаться хочет. Думает, кто бы меня отодрал?!

– Неужели? – сомневался Виктор.

– Само собой! – уверенно парировал Гена. – Что я, не вижу, что ли? А о чём ей ещё думать-то! Они все только об этом и думают.

– А вот эта? – спрашивал заинтересованный Виктор, указывая на вполне солидную с виду, среднего возраста даму.

– Эта? – оценивающе оглядывал объект Гена. – Эта только что оттрахалась с пожилым любовником, а теперь думает, кому бы ещё дать, помоложе.

– С чего ты взял? – искренно удивлялся Виктор.

– Да ты только посмотри, как она ходит! – с жаром убеждал его ценитель слабого пола. – Как будто ей засунули, а вынуть забыли. Тётя Мотя, что вы трёте между ног, когда идёте! Даже не сомневайся, Борисыч, ясное дело, у неё там всё зудит. Умирает как хочет.

– Ну хорошо, допустим, – соглашался Виктор, – а вон старушка идёт, она что, тоже, по-твоему, об этом мечтает?

– Она вспоминает, – ни на секунду не задумавшись, отвечал знаток женской души, – вспоминает, как трахалась. Хорошо, мол, было, но мало.

– А эти девочки?

– Школьницы-то? Эти, понятное дело, думают, поскорей бы подрасти, чтобы начать трахаться. Думают, хорошо бы кто-нибудь так целку сломал, чтобы мама не узнала. Как говорится, поебёмся, Оленька, пока пиздёнка голенька, а как вырастет пушок, хуй достанет до кишок!

И Гена, в восторге от своих литературных познаний, разражался громким жизнерадостным смехом.

Виктора поражало, что на супружеской жизни бесконечные сексуальные похождения телемастера никак не отражались, напротив, брак его отличался редкой стабильностью и долгосрочностью. Также восхищал его юношеский энтузиазм, с которым переваливший за полтинник Гена относился к этой сфере существования, поскольку лично с ним никаких подобных страстей на половой почве не происходило со времён Нонны Поглазовой.

Его сексуальные отношения с Любой давно превратились в обычную будничную рутину, которой, так уж сложилось, придавалось не слишком большое значение в их совместной жизни. Куда важнее было кино, то бишь его работа, или, скажем, её деятельность, а также различные дела, переживания из-за Насти, Аллы и тому подобное. На интимные радости времени и сил оставалось мало, и тем самым тема эта на передний план никогда не выплывала, хотя и маячила постоянно где-то на периферии сознания, периодически робко напоминая о себе.

В отличие, кстати, от темпераментного Гены, который, напротив, с неё буквально не съезжал и оттого пользовался малейшим поводом заскочить к Виктору, с тем чтобы с упоением в красках живописать ему детали очередного курортного или служебного, но столь же кратковременного романа. Гордин относился к рассказам весьма иронично, что, впрочем, не мешало ему с интересом внимать бесконечным сексуальным похождениям донжуанистого телемастера.

На этот раз Гена с удовольствием делился новым, не так давно освоенным опытом, посещением так называемого массажного салона. То есть на самом деле полное название заведения звучало так: «Салон эротического массажа», но слово «эротический» скромно опускалось как сотрудниками или, точнее, сотрудницами салона, так и его посетителями.

– Короче, Борисыч, это улёт, понимаешь! – горячился телемастер, смачно прищёлкивая языком. – Ты лежишь, а они тебя в четыре руки обрабатывают. Знаешь какой кайф! Я лично через пять минут уже приплыл. Так кайфанул, что не выдержал. Одну даже за попку укусил. Ну, ту, которая поменьше, Леночку.

– А Леночка что? – поинтересовался Виктор, против собственного ожидания с предельным вниманием слушавший мастера.

– Да ничего, я ж не больно, так, поиграться.

– И что, поигрались? – уточнил Виктор.

– Ну да! – просиял злоебучий мастер. – Ещё как! Я ж тебе говорю, Борисыч, кайф! И недорого, главное. Мне, конечно, скидку делают, я всё ж таки там постоянно бываю, пару раз в неделю это уж всяко, к маме не ходи, но насчёт тебя, если хочешь, я там шепну кому надо, с тебя тоже много не возьмут, рублей пятьсот, не больше. Я тебе очень, Борисыч, рекомендую. А то вон ты какой смурной, тебе расслабиться полезно. Совсем по-другому будешь вокруг смотреть, поверь мне. Ну чего, оставить телефончик?

– Да нет, пока не стоит, – отмахнулся Виктор. – Мне сейчас не до этого!

– Не до этого? – поразился телемастер. – Как это может быть не до этого?! Ты что, Борисыч! Ты только попробуешь разок, тебя за уши не оттянешь, я тебе говорю! Это тебе не просто перепих какой-то, тут всё по науке, заторчишь на полную катушку, я тебе обещаю. Ну так чего, написать номерок?

– Ну давай, пиши, – вяло согласился Виктор, понимая, что иначе от настырного Гены не отделаешься.

– Вот это другое дело! – обрадовался тот, доставая потрёпанную записную книжку. – На вот, позвонишь, там Таня подойдёт, администраторша. Ты ей скажешь, что от меня, ну и договоритесь, когда подъедешь, у неё там расписание, надо заранее договариваться. Тебе, кстати, Борисыч, тайские таблетки для похудания не нужны? Прямо оттуда, с Тайваня, из лучшего ихнего госпиталя, шикарное качество, с инструкцией. Может, продашь кому? Я по дешёвке отдам, за эту цену ты нигде не найдёшь.

– Да нет, Гена, спасибо, – на этот раз уже весьма решительно отказался Виктор, – пока не надо. Я подумаю, если что, свистну тебе.

– Ну и ладно, – нимало не огорчился любитель дам. – Как знаешь. Товар хороший, расходится быстро. В общем, я видик забрал, забегу на днях. Ты, главное, позвони туда, не забудь, говорю тебе, не пожалеешь!

– Хорошо, конечно, – закивал Виктор, с облегчением закрывая дверь за словоохотливым мастером. – Позвоню обязательно.

Он постарался, чтобы обещание это не прозвучало совсем уж фальшиво, и, произнеся его, вдруг поймал себя на том, что внутри внезапно маленьким ожившим червячком зашевелилось какое-то паршивенькое запретное любопытство, неожиданно для него самого поколебавшее его подспудную, ни на чём, впрочем, не основанную изначальную уверенность в том, что он никогда в жизни не воспользуется щедро предоставленным неуёмным Геной номером телефона.

На следующее утро он вёз на работу разгневанную Людмилу.

– Ты вообще, Гордин, в своём уме?! – кипятилась экс-вайф. – О чём ты только думаешь!

– Я-то тут при чём? – огрызнулся Виктор и тут же пожалел о своей несдержанности.

Плотину мгновенно прорвало, и на него обрушился мощный поток, сносящий на своём пути любые жалкие попытки сопротивления.

– При чём тут он! – возмущённо вскрикивала Людмила. – Вы только его послушайте! Действительно, при чём?! Ты никогда не при чём! Дочь гибнет, а тебе всё по хую мороз! Твой дружок её соблазнил, а тебе насрать! Ты просто чудовище, Гордин! Ты хоть вдумайся, что происходит с девочкой?! В какие крайности её бросает! Сначала араб, теперь еврей! К тому же старше её вдвое! Ему скоро на пенсию пора, а он, старый кобель, что надумал! Ты хоть раз с ним говорил?! Мне интересно, как он тебе в глаза смотрит, соавтор грёбаный!.. Ты обязан повлиять на эту кошмарную ситуацию. Аллу надо спасать!..

Виктор рассеянно слушал бывшую супругу, не переставая удивляться тому, как он прожил с этой, далёкой от него женщиной столько лет. И ведь волновался в своё время, трепетал, добивался её!..

Как всё же странно это происходит, как вдруг что-то меняется, исчезает безвозвратно непонятно куда, как внезапно разворачиваются судьбы, разносятся в совершенно противоположных направлениях, хотя, казалось, только что сливались воедино до бесконечности…

Он посмотрел на идущий впереди троллейбус. У заднего окна стояла миловидная девушка, чуть печально смотрела на уносившуюся назад улицу. Вот она перевела взор на его «форд», неспешно подняла глаза на него самого, столкнулась с ним взглядом…

Троллейбус остановился на красном свете. Некоторое время они смотрели друг на друга. Затем девушка поглядела на всё более входящую в раж Людмилу и чуть заметно усмехнулась, оценивая ситуацию.

Троллейбус поехал дальше.

А ведь как, в сущности, всё хрупко и непредсказуемо.

Вот и ты, милая девушка, уезжаешь сейчас, не подозревая, что судьба твоя могла бы повернуться совершенно иначе.

Людмиле ведь через пару кварталов выходить, а он будет ехать за троллейбусом и смотреть на славную девушку, и они будут улыбаться друг другу, всё больше и больше, а потом, на очередной остановке, он любезным жестом предложит ей пересесть в его машину, и она, конечно, пересядет, кто же откажется, вместо того чтобы трястись в набитом троллейбусе, проехаться в хорошей машине с обаятельным водителем, внушающим безусловное доверие благородными чертами лица и седыми висками.

И всё завертится, закрутится, понесётся…

Эта славная незнакомая девушка в одночасье окажется его девушкой, она станет его любовницей, его возлюбленной, а вскоре, разумеется, его новой женой…

Ясное дело, она захочет ребёнка. На этот раз родится мальчик, сын, наследник. Он ведь всегда об этом мечтал. Забавно, что сын у него будет на несколько лет младше внука. То бишь племянник будет гораздо старше своего дяди.

Э, куда нас занесло…

Нет уж, милая, хватит мне семейных пертурбаций. Езжай себе на здоровье.

Никогда так и не узнает эта милая барышня, что могло случиться в её судьбе, как неожиданно и легко она могла покатиться совсем в ином направлении, чем ей сейчас мнится.

Езжай себе, зачем тебе пожилой господин, который наверняка искалечит твою жизнь, согласно безапелляционным умозаключениям его бывшей супруги…

Виктор обогнал троллейбус и перевёл осторожный взгляд на экс-вайф. Мощный поток словоизвержения слегка мелел, но за стихающими волнами его вполне мог притаится новый, ещё более грозный вал.

– Что ты молчишь, Гордин! – подтверждая его опасения, загрохотала женщина. – Ты что в рот воды набрал! Сказать нечего?!

Скандалить было совершенно неохота, но другого выхода не было. Отчего-то в памяти вдруг всплыл телемастер.

…Я ж тебе говорю, Борисыч, кайф! Совсем по-другому будешь вокруг смотреть!..

Гордин вздохнул и, ловко подрулив к зданию телевидения, остановил машину.

Глава десятая
Фильм «Нескончаемые поиски любви». Принцесса

Можно краше быть Мэри,
Краше Мэри моей,
Но нельзя быть милей
Резвой, ласковой Мэри.

Дж. Н. Г. Байрон

Принцесса была очаровательна. Шоколадного цвета, с изумительной точёной фигуркой и выразительными сливовыми глазами, она походила на ожившую статуэтку из эбенового дерева, которые в Санином детстве почему-то в избытке продавались в комиссионке на Фрунзенской набережной. У неё была прелестная манера произносить английское r с лёгким французским акцентом, выдававшим полученное в Сорбонне образование, и ещё к тому же пухлые, чуть вывороченные губы, на которые Саня периодически бросал беспокойные взгляды.

Показывая принцессе весь обязательный туристический набор московских достопримечательностей, Саня с некоторым удивлением всё чаще за этот длинный день ловил себя на том, что ни о чём, кроме этих тёмно-вишнёвых дразнящих губ, он толком и думать не может.

Будучи честным человеком, он немедленно задался вопросом, столь же привлекательны ли были бы для него эти манящие губы, если бы принадлежали они обыкновенной полуграмотной негритянке из какой-нибудь бедной африканской деревеньки, а не благородной особе королевской крови, и с гордым достоинством, практически не кривя душой, ответил себе, что да, безусловно, эта девушка также восхищала бы его, даже если бы она была родом из дикого племени каннибалов.

Но с другой стороны, конечно, чего греха таить, тот факт, что Ташуша получила превосходное европейское воспитание, крайне благоприятно сказывался на их взаимоотношениях.

Сейчас, несколько утомлённые бесконечным мотанием по раскалённому городу, они плыли на речном трамвайчике по Москва-реке, наслаждаясь лёгким ветерком, весело игравшим с курчавыми волосами принцессы.

– How would you say,“that’s beautiful” in Russian[1]? – поинтересовалась она, любуясь разворачивающейся перед ними открыточной панорамой Кремля.

– Это красиво! – перевёл Саня, с трудом отвлекаясь от её чуть приоткрытого рта, во влажной глубине которого блестели феноменальной белизны зубы.

– Эта кгасива! – старательно повторила принцесса, премило грассируя. – What are you looking at? – удивилась она, поймав взволнованный Санин взгляд. – What’s wrong[2]?

– Nothing is wrong, – отвечал уличённый Саня. – I am sorry.

– What are you sorry about[3]? – удивилась принцесса.

Саня быстро огляделся. На корме, по счастью, никого, кроме них, не было.

– May I ask you something[4]? – спросил он.

– Sure[5], – улыбнулась девушка, в очередной раз продемонстрировав свои великолепные зубы.

– Can I do the something that I have been thinking about the whole daylong[6]? – стараясь, чтобы голос звучал как можно непринуждённей, произнёс Саня.

– Of course, – недоумевая, пожала плечами принцесса. – Go ahead[7]!

– Ну что ж, – вздохнул Саня, – была не была. Где наша не пропадала? Всюду она пропадала!

И, больше уже не мешкая, проваливаясь куда-то, приник к её дразнящим выпуклым губам бесконечным, навсегда остающимся в памяти поцелуем.

Невероятную стремительность развития отношений с шоколадной принцессой Саня объяснял для себя исключительно временными рамками, ограничивающими пребывание южноафриканской красавицы на московской земле. Дни неслись с ошеломляющей Саню скоростью, несмотря на то что непосредственная цель приезда высокородной особы – кинофестиваль и всё с ним связанное, – вдруг оказалось чем-то весьма второстепенным во всей этой дикой круговерти, захлестнувшей их обоих.

На пятый день знакомства, давно переросшего в стадию почти семейных отношений, когда партнёры понимают другу друга с полуслова и полувзгляда, Саня решил пригласить принцессу домой.

Родителей он все эти безумные дни практически не видел, так как дома не ночевал, пару раз только забегал днём, чтобы переодеться, поэтому они были совершенно не в курсе неожиданных событий Саниной жизни. Приученные к всевозможным сюрпризам за время взросления сына, они, тем не менее, оказались не совсем подготовлены к внезапному появлению в доме чернокожей барышни, руку которой гордый собой Саня не выпускал ни на секунду, и украдкой всё время разглядывали премило щебечущую незнакомку.

Напряжённость ситуации, правда, немножко сглаживалась тем, что у них в это время находился в гостях старинный друг отца, знаменитый физик, академик Роман Байковский, зашедший на этот раз вместе со своей любовницей Норой, в тесной связи с которой он состоял уже несколько лет, что, впрочем, никак не отражалось на его стабильном семейном положении. Жена его смотрела сквозь пальцы на эту ситуацию, постольку-поскольку была совершенно уверена, что её благополучию при этом ничто не угрожает. Мало того, ей, как было известно, даже импонировало, что у супруга была столь молодая и красивая любовница. Поэтому академик вполне мог себе позволить заявиться к их общим друзьям в сопровождении Норы, не страшась при этом последующих семейных скандалов.

Роман Байковский был импозантен, вальяжен, говорил громко и зажигательно. Он недавно с шумом отметил свой шестидесятилетний юбилей, по случаю которого сделал себе долгожданный подарок – купил спортивный «порше», получил поздравление с юбилеем от президента, орден и теперь пребывал в полнейшем удовлетворении от того, как всё удачно складывалось в его судьбе.

В каждом жесте моложавого академика, в его ироничном прищуре, в победном звучании его трубного голоса чувствовалось, что он очень понимает вкус этой жизни, особую пикантность которой безусловно придавала сопутствующая ему элегантная Нора, с её породистым красивым лицом и стройными, не помещающимися под столом ногами, задумчиво курящая американскую сигарету на длинном дорогом мундштуке.

Нора также не без интереса взирала на чужеземную гостью, но при этом любопытствующий взгляд её периодически соскальзывал на Саню, в свою очередь пытливо пытающегося уловить реакцию родителей на свою пассию. Одновременно он механически продолжал переводить восторженный ответ принцессы на традиционный мамин вопрос, как ей нравится Москва.

Москва Ташуше нравилась чрезвычайно, особенно некоторые её представители, и оттого она охотно, с искренним энтузиазмом делилась своими впечатлениями. Родители вежливо слушали, Байковский посмеивался, Нора окутывалась клубами ароматного дыма, выпускаемого хорошо очерченными губами.

Гостья неожиданно закончила свой витиеватый монолог вопросом, где в доме restroom, то бишь туалет, и, получив ответ, тут же удалилась.

Все проводили взглядом её прямую, почти балетную спину, заканчивающуюся выразительной оттопыренной попкой, и молча переглянулись.

Наступила какая-то не совсем приятная пауза.

– Скажи, Саня, а нельзя всё-таки, чтобы у тебя были чуть менее экзотические увлечения? – в конце концов вкрадчиво поинтересовался папа.

– Ну почему же, девочка очень мила, – благодушно пробасил Байковский, заговорщицки подмигивая Сане.

Саня на это подмигивание никак не отреагировал, поскольку ему решительно не понравилась снисходительность, с которой Байковский вступился за него.

Ташуша вернулась.

– Скажите, а вы что, одна в Москву приехали? – продолжая допрос, мило улыбнулась мама.

Саня перевёл.

– Нет, я приехала с папа, – блеснув своими невероятными зубами, ответила девушка.

– Вот как? А кем же у вас папа работает? – настойчиво продолжила мама, несмотря на выразительные Санины взгляды.

Саня со вздохом перевёл. Он давно и с опаской ждал этого вопроса.

Ташуша же неожиданно решила проявить себя во всём блеске. Уроки русского языка, которые в течение этих дней она получала практически круглосуточно, не прошли даром.

– Мой папа… работает… – не без труда выговорила она, по-французски ставя ударение на последних слогах.

Поймав смятённый Санин взгляд, она поняла, что что-то произносит неправильно, и тут же вспомнила, что в русском языке, как он ей объяснял, ударение ставится иначе. Поэтому в последнем, слетевшим с её вишнёвых полных губ слове «королём» она сделала ударным первый слог. Вкупе с её грассирующем «р» всё слово таким образом прозвучало необыкновенно загадочно.

– Кем-кем? – переспросила мама, полагая, что она ослышалась.

– Королем, – всё с тем же ударением на первом слоге уверенно повторила Ташуша и одарила слушающих своей изумительной белоснежной улыбкой.

Зита и Гита, две близняшки шимпанзе, сосредоточенно разглядывали неожиданного посетителя сквозь прутья своей тесноватой клетки. Похоже было, что он произвёл на них вполне благоприятное впечатление, судя по тому, что сёстры в конце концов удовлетворённо вернулись к прерванному было его внезапным появлением любимому занятию – ловле блох.

Посетителем был Саня. Он возбуждённо расхаживал по закулисному пространству, размахивая руками и мешая ответственному Тоше осуществлять возложенную на него важную обязанность – кормление дрессированных животных.

– Я чего-то не понял, дед, – в конце концов сказал Тоша, устав от Саниного многословия. – К чему ты мне это всё рассказываешь? Ты чего, жениться на ней решил, что ли?

Саня оторопело уставился на него. С такой откровенностью он пока ещё этот вопрос не рассматривал.

А в самом деле, почему бы и не жениться?! Она образованна, богата, хороша. А уж в постели просто сказка! А потом неплохо в конце концов унаследовать королевство.

– Ага, – кивнул он, – решил.

– Вот как? – с интересом разглядывая друга, вопросил Тоша. – И где же вы жить будете?

– Ну… в Париже, – неуверенно сообщил Саня.

– А-а… – поправив очки, протянул Тоша. – А что, папаша её, тесть твой, на это согласен?

– Ну, мы это ещё не обсуждали…

– А может, он хочет, чтобы наследница рядышком жила, ты не думаешь?

– Возможно, конечно, – озаботился Саня.

– Ну и чего тогда?

– Тогда, может, там поживём, в Лесото, – беззаботно ответил жених.

– Среди негров? – уточнил Тоша.

– Ну да, – кивнул Саня.

– А они тебя не съедят, ты уверен?

– Не смешно, – обиделся будущий член королевской семьи.

– Ну хорошо, – миролюбиво продолжил Тоша, переходя к следующей клетке – удаву Ване, – а дети у вас будут?

– Конечно, – уверенно ответил Саня. – Ясное дело.

– Тоже негры, – педантично уточнил Тоша, бросая в клетку к Ване десятка два разбегающихся белых мышей.

– Почему обязательно негры? – запротестовал будущий отец.

– Гены, дед! – со знанием дела ответил ему верный друг. – Гены у негритянской расы намного сильнее чем у белой. Так что ты тут даже не сомневайся. Дети у тебя будут негры.

– Ну и что? – после долгой паузы продолжил Саня. – Подумаешь. Ты что, расист?

– Я? Нет.

– Так чего ты тогда пристал с этими грёбаными генами!

– Я? Ничего. Просто чтоб ты знал. Чтоб у тебя потом неожиданности не было, когда в роддом придёшь.

– Спасибо за заботу.

– Пожалуйста, пожалуйста.

Тоша понаблюдал за Ваней, который начал медленно разворачиваться, что свидетельствовало о том, что мышами он заинтересовался, и направился к следующей клетке – свинье Параске. Внезапно приунывший Саня молча тащился за ним.

– А будущий тесть не хочет тебе, например, чего-нибудь хорошее подарить? – неожиданно поинтересовался Тоша.

– Свадебный подарок? – оживился Саня. – Типа приданое?

– Ну да. Типа там «мерседес» какой-нибудь. А то стыдно, без пяти минут зять пешком ходит. Несолидно.

– А как же! Конечно, – уверенно заявил Саня. – Ещё как подарит. Самолёт или отель.

Тоша повернулся и внимательно посмотрел на друга сквозь стёкла своих круглых очков.

– Отель – это круто, – в конце концов заключил он.

Глава одиннадцатая
Театр абсурда

Слишком много разговоров,
Пересудов, перекоров,
Бесконечных рассуждений,
Полувзглядов, полумнений…

С. Чёрный

В зале зажёгся свет. Виктор, волнуясь, искоса огляделся. Сегодня народу на просмотре было вдвое меньше. Не было Стрельцова, снимавшего рекламу где-то за городом, по неизвестной причине отсутствовал Марк Рыскин, не пришёл Юра, объяснивший, что инвестор вызывает у него такую идиосинкразию, что он за себя не ручается, поэтому лучше ему посидеть дома. Что же касается самого Аптекарева, то он, опоздав на полчаса, появился на этот раз без громилы имиджмейкера, а всего лишь в сопровождении «консультанта по культуре» Ирины, весь просмотр не снимавшей широкополой, не совсем по сезону чёрной шляпы, олицетворявшей, очевидно, ту самую, пресловутую культуру.

Тишина, проступившая в зале, не сулила ничего хорошего. Виктор по опыту знал, что когда материал нравился, то, наоборот, тут же возникало оживление, все ёрзали, переговаривались, рвались в бой. На этот раз ничего подобного не происходило.

– Позвольте мне, Сергей Иваныч? – прервал молчание деловитый голос консультанта по культуре.

– Давай! – милостиво разрешил инвестор.

– Я бы хотела задать вопрос режиссёру, – неспешно начала консультантша, усиленно напирая на два «с» в слове «режиссёр». – Как я понимаю, каждый фильм предполагается снимать в некоем определённом жанре. Так вот что, собственно, за жанр такой в данном случае, я что-то никак не могу уловить. Вся эта история с принцессой, это ведь не всерьёз, я полагаю, так это что, комедия? Если это комедия, то должны быть, извините меня, какие-то гэги специфические, юмор соответственный. А тут я никаких гэгов что-то не уловила…

– Кого ты не уловила? – перебил Аптекарев.

– Гэгов. Ну, в смысле, трюков каких-то специальных, комедийных эффектов…

– Ага, – кивнул головой инвестор.

Кивок при этом вышел у него какой-то неопределённый. Трудно было сказать, соглашается ли инвестор со своим консультантом или, напротив, не одобряет услышанное.

– Вы фильм «Римские каникулы» никогда не видели? Классическая картина. С Грегори Пеком и Одри Хепберн? – воспользовавшись паузой, спросил Гордин.

– Нет, ваших классических «Римских каникул» я не смотрела, – почему-то обиделась консультантша. – Я, извините, Виктор Борисович, того, что необходимо, не успеваю смотреть. А сейчас я с вашего разрешения хотела бы продолжить. Дело в том, что я исхожу, разумеется, прежде всего из коммерческих соображений. Мы ведь обязаны проводить определённый маркетинг, не так ли? Так вот, хотелось бы понять, на какую, собственно, аудиторию рассчитан фильм. И какова, так сказать, его сверхзадача. Не знаю, в курсе ли вы, но Сергей Иванович в своей депутатской программе всячески проводил национальную идею, и, соответственно, хотелось бы, чтобы картина, выходящая при его непосредственном участии, эту идею каким-то образом несла бы на себе. А я, простите, не совсем понимаю, какое чувство патриотизма будет воспитывать фильм, где герой влюбляется и вступает в интимные отношения с какой-то африканской принцессой…

– А кто её играет? – снова перебил несколько заскучавший депутат. – Где это вы нашли такую черномазенькую?

– Московская студентка, Сергей Иванович, – услужливо подхватил Речевский. – Мэри Нэйл. В МГУ учится, на третьем курсе. Очаровательная, правда?

– А как она по-русски, нормально?

– Вполне. Есть лёгкий акцентик, но, конечно, не такой, как на экране. Это она специально.

– Так что она, способная, значит, артистка? – повернулся к Виктору Аптекарев.

– Мне кажется, весьма, – несколько недоумевая, ответил Гордин. – Она очень естественна. Вы же сами видите.

– Ну да… – глубокомысленно произнёс инвестор. – Вообще-то хотелось бы понять её, так сказать, актёрские возможности получше. Изучить, так сказать, вопрос. Как-то можно на неё выйти?

– Разумеется, – улыбнулся Речевский. – У нас есть все координаты Мэри. Если хотите, Сергей Иванович, мы с ней незамедлительно свяжемся, и она вам позвонит?

– Давайте, это самое правильное, – деловито кивнул Аптекарев. – Всё-таки роль большая, очень важная, надо к вопросу подойти серьёзно. Опять-таки политкорректность надо соблюсти… С этим, сами понимаете, надо быть очень осторожным сейчас. Сами знаете, что в мире творится. Терроризм сплошной…

– Понимаю вас, – засуетился Речевский. – Вы абсолютно правы…

– Давайте, пусть позвонит, и поскорее, не затягивает с этим, – значительно произнёс инвестор. – Нам тоже надо определяться. Лучше всего завтра, с двенадцати до часу…

Гордину показалось, что он сходит с ума. Он уже ничего не понимал в происходящем. О какой политкорректности шла речь? При чём тут терроризм? О чём собирался говорить Аптекарев с очаровательной юной англичанкой Мэри Нейл? Почему такую важность вдруг обрела эта роль, далеко не самая главная в картине? Тем более что роль практически сыграна, остался один маленький эпизодик!..

Он покосился на консультанта по культуре, на вопросы которой он так и не ответил, поскольку выступления её и пространных комментариев как будто и не было. О них уже никто не вспоминал, и раздосадованная Ирина давно скрылась под широкими полями шляпы.

Виктор незаметно усмехнулся. Театр абсурда, в котором он пребывал все последние годы, упорно развивался по своим внутренним законам, и временами, когда у него хватало выдержки переводить себя из участников в зрители, он получал массу удовольствия от лицезрения основных персонажей в действии.

– Ещё там какой-то материал остался? – донёсся до него голос инвестора.

– Как, Витя? Что-нибудь ещё покажешь? – повернулся к нему директор.

– Материала вообще много, но сегодня ничего больше нет, – решительно покачал головой Гордин. – Есть ряд полуготовых сцен, но они пока даже не смонтированы. Только успел дубли отобрать.

– Ну, хорошо, – миролюбиво заключил Аптекарев. – Давайте ещё разок увидимся. Давайте через недельку соберёмся, посмотрим всё, что там осталось, и окончательно всё решим. А я за это время пообщаюсь с этой вашей черномазенькой, пойму, чем она дышит и чем это нам грозит!… Хе-хе-хе!…

Он разразился громким жизнерадостным ржаньем. Речевский заулыбался ответно.

Что же касалось Виктора, то он никакого участия в спонтанном веселии не принял.

– Ну чего, Ира, тронулись? – резко оборвав смех, депутат встал и хрустко потянулся всей своей мощной фигурой. – Значится, про всё договорились?

Не дожидаясь ответа, он пожал руки Гордину и Речевскому и бодро удалился. Консультант по культуре, пробормотав что-то невнятное, помахивая, как крылышками, полями шляпы, заторопилась за ним.

– Найди Марка, пусть срочно со мной свяжется, – сказал директор, глядя вслед удалившимся гостям. – Куй железо, пока горячо!

– «Куй» – это повелительная форма от слова «ковать», – раздумчиво произнёс Виктор. – А «хуй», стало быть, это повелительная форма от слова «ховать», то бишь «прятать».

– Это ты к чему, Вить? – удивился Речевский.

– Так, – продолжая пребывать в задумчивости, сказал Гордин. – К слову. Я вот тут для тебя набросал список сцен для следующего просмотра. Хуй их в карман, Володя!

В фойе студии Гордина ждал сюрприз. Радостно блестя чёрными арабскими глазами, навстречу к нему рванулся внук Борька. Вслед за ним шагнула улыбающаяся Алла в элегантном чёрном кашемировом пальто.

– Ну, как прошло? – спросила она, целуя Виктора и окутывая его сладким облаком терпких духов, арабских или французских, это уже он не разобрал.

– Да вроде ничего, нормально, – ответил Гордин, с подозрением разглядывая импозантную дочь. – Пока окончательно ничего не решилось. Передай Юре, что через неделю будет ещё один просмотр. У тебя что-нибудь случилось?

– Да ничего не случилось, – рассмеялась Алла. – Нас с Юрой в гости позвали. К моей подруге Ларисе. Внезапно. А Борьку девать некуда. Мама не может – у неё запись. Ну вот, мы и решили заехать, тебя перехватить. Возьмёшь его на вечер?

– Возьму, – согласился Виктор. – А Юра где?

– В машине, где же! На улице ждёт. Мы торопимся очень, опаздываем. Спасибо, папа. Я позвоню попозже. Если не сильно поздно будет, я его сегодня заберу, а нет, так завтра утром. Хорошо?

И Алла, не дожидаясь ответа, ловко устремилась к выходу.

– Хорошо, – машинально кивнул Гордин, с интересом глядя ей вслед.

Когда Алла вот так решительно и прямо двигалась, она очень напоминала ему Людмилу.

– Скажи Юре, мне с ним поговорить надо, – запоздало спохватился он.

Но Аллы уже не было. Фраза повисла в воздухе и медленно, с тихим шорохом осыпалась на грязный, уложенный мраморной плиткой, пол.

Виктор перевёл взгляд на Борьку, который с собачьей преданной готовностью заглядывал ему в глаза.

– Ну чего, двинули? – спросил он у него.

– Двинули! – обрадовался внук.

Войдя в подъезд, они нос к носу столкнулись с Надеждой Павловной, объёмистой соседкой Гординых по площадке, Женщиной, как называл её Юра Федорин, Крупных Форм.

– Здравствуйте, Витенька, – утробным голосом поздоровалась соседка.

Гордин сдержанно поприветствовал крупногабаритную даму.

– Вы что же, я вижу, опять в одиночестве пребываете? – строго вопросила она, скептически оглядев их обоих.

– Почему же, мы вдвоём, – попробовал было уйти от разговора Виктор.

– Я имею в виду другое, вашу супругу, – со значением пояснила Надежда Павловна, не двигаясь с места.

– Да, Люба сейчас в отъезде, – несколько сконфуженно подтвердил Гордин.

– Нехорошо это, – неодобрительно покачала головой Женщина Крупных Форм. – Неправильно. Слишком часто она у вас уезжает. Я считаю, что мужчин одних надолго оставлять нельзя. Вы меня понимаете?

Виктор уклончиво пожал плечами.

– Вот именно! Это, знаете ли, всё чревато! – туманно объявила соседка, не обратив ни малейшего внимания на эту слабую попытку возразить ей. – Мужчины к самостоятельной жизни не приучены. Я лично Виталия Эдуардовича никогда не оставляла и одного никуда не отпускала. Я ведь всё понимаю!.. – Она неожиданно помягчела. – Вы, Витенька, если что надо, не стесняйтесь, заходите запросто, по-соседски.

Произнеся это, Надежда Павловна старательно изобразила улыбку и торжественно удалилась, величественно пронеся мимо поражённого Борьки свою монументальную фигуру.

– Эта тётя мне не ндравится! – сообщил внук, глядя вслед крупногабаритной соседке.

– Мне, честно говоря, тоже, – согласился Гордин. – Бог с ней, Борь. Мы вот сейчас ужинать будем. Настя нам что-нибудь вкусненькое сварганит. Она знаешь какая умелица!..

Однако, мечтам этим осуществиться в нынешний вечер было явно не суждено. Настя спешно собиралась в модный клуб «Кабана», где она договорилась встретиться с какой-то своей новой подружкой, а потому от готовки и обслуживания решительно уклонилась.

– Сами, сами, сами! – пропела Настя. – Вы же вдвоём, вам скучно не будет.

Она чмокнула Виктора в щёку, Борьку в нос и весело порхнула к двери.

– Мама не звонила? – успел выкрикнуть Гордин ей вслед.

– Звонила, – выскальзывая в дверь, отвечала Настя, – она там ещё на неделю застряла, на этих Сейшелах. Всё, пока, я опаздываю.

Дверь захлопнулась.

Виктор переглянулся с внуком.

– Ну что ж, сами так сами, – вздохнул он и полез в холодильник.

Спустя полчаса они сидели вокруг стола и с аппетитом уплетали фирменное Гординское блюдо – яичницу с сосисками. Несмотря на присутствие внука, безусловно вносившего определённое оживление в тихую атмосферу квартиры, наглухо отрезанной от внешнего мира новомодными стеклопакетами на окнах, Виктор никак не мог отделаться от тягостного, давящего изнутри ощущения полной никчёмности своего существования.

Нельзя сказать, чтобы ощущение это было чем-то новым в его жизни. Оно возникало периодически, во время его нередких вынужденных простоев, заполненных безнадёжными поисками финансирования и бесконечными пустыми переговорами с весьма далёкими от искусства людьми типа Аптекарева. Рано или поздно в такой период наступал момент, когда Виктору физически не хватало воздуха, аптекаревы двоились и множились перед его уставшими глазами, а театр абсурда, в котором он поневоле участвовал, принимал всё более масштабный вид, заполоняя собою все видимые уголки мироздания.

В подобный момент его не радовало уже ничто – ни новый выпуск на кассетах и DVD «Любви второгодника», ни внезапный показ «Белого утра» по Первому каналу, ни ретроспектива его фильмов в центре Москвы, в Доме Ханжонкова. Скорей, наоборот, его донельзя раздражало любое упоминание старых картин, поскольку он давно уже жил только новым своим фильмом, и ничто, кроме этого, его по большому счёту не волновало.

Виктор был прежде всего человеком процесса, результат как таковой интересовал его намного меньше. То есть, конечно, ничто людское было ему не чуждо, и он, разумеется, не без любопытства смотрел на то, как его детище выходит в свет, нервничал, ожидая реакции публики, особенно на первом показе, но все эти переживания на самом деле были жалким отголоском тех высоких эмоций, которые он переживал во время работы, когда только он один и был высшим судьёй собственного творения, мучаясь и становясь временами бесконечно несчастным, поскольку не находил единственного верного решения в движении ли актёров, в композиции ли кадра, в создаваемой ли им атмосфере сцены, а потом вдруг ощущая прилив невероятного счастья оттого, что всё же нужное решение находилось, и всё внезапно складывалось, и было понятно, что это оно и есть то искомое и лучше уже быть не может.

Ради этого ощущения и жил на свете Виктор Гордин, именно это и составляло смысл его существования. И каким бы ни казалось выпендрёжем или, говоря иначе, определённым кокетством его якобы напускное равнодушие к судьбе своих готовых картин, тем не менее это и было одним из его секретов, его тайной правдой, которая состояла в том, что он с трудом помнил свои прошлые работы, редко, как правило, нечаянно и без всякого интереса читал попавшиеся ему в руки рецензии, с искренним удивлением пересматривал свои фильмы, когда вдруг выдавался случай, всякий раз при этом поражаясь каким-то собственным открытиям и удачам или же, напротив, отчаянно страдая от внезапно замеченных им просчётов.

Но даже эти страдания были на самом деле достаточно поверхностными, он забывал о них очень быстро, поскольку все его помыслы были связаны с той работой, с тем фильмом, которым он жил сейчас, всё последнее время. И уж если этот фильм по каким-то причинам не шёл, то бишь не двигался вперёд от творческого ли тупика, в который он, Виктор, неожиданно для себя попадал, или же, вдруг, как нынче, картина зависала в пространстве из-за каких-то внешних обстоятельств, (неизвестно, кстати, что было хуже!), то вот тогда-то и наваливалась на него чёрная, беспросветная тоска, с которой ему по мере мужания (или уже старения?..) всё тяжелее становилось справляться.

Чем тщательнее разыгрывал он отведённую ему роль в театре абсурда, тем меньше понимал, зачем, собственно, он вообще участвует в этом нелепом представлении под названием «Жизнь и судьба В. Б. Гордина». Спектакль этот, как при сильной рапидной съёмке, шёл всё медленнее и медленнее, пока не замирал окончательно на некоей безнадёжной безумной сцене, тянувшейся бесконечно.

Люба, за несколько лет их совместной жизни привыкшая ко всему и безмолвно всё понимавшая, как-то ухитрялась в такие моменты многое брать на себя, своей абсолютной незыблемой верой в него помогала продраться сквозь сплошную, окружавшую его черноту, впереди внезапно обнаруживался какой-то просвет, и понемножку всё вставало на свои места, приходило в движение, обретало смысл и вновь начинало двигаться.

Но Любы нынче, как назло, не было, она пропадала на каких-то мифических далёких островах в Индийском океане, что же касается внука Борьки или верного попугайчика Вовы, то ни тот, ни другой ни в малейшей степени не могли понять, а тем паче разделить его теперешнее состояние.

Ах, Люба, Люба…

А ещё называется жена!..

На редкость бездушные создания эти женщины! Просто удивительно, как она не чувствует, что она так нужна ему сейчас, что её место здесь, потому что на самом деле то, что происходит с ним, неизмеримо важнее идиотских неурядиц с тупыми туристами, срывающимися с поводка сразу после пересечения границы…

Виктор вздрогнул, с удивлением глядя на что-то вопящего и активно жестикулирующего Борьку. В уши резко ворвался назойливый дверной звонок.

– Кто бы это мог быть?

Он успокаивающе улыбнулся взволнованному ребёнку, подмигнул ему и отправился открывать.

На пороге стоял Гена, держа в руках починенный видеомагнитофон.

– Здоров, Борисыч! – осклабясь, затараторил телемастер. – А я мимо ехал, дай, думаю, заскочу, может, ты дома. У меня в мобиле батарейка села, звонить неоткуда. Ну, видишь, всё нормально, застал, значит. Я это… всё сделал, почистил, посмотришь, как работает. На, держи, я заходить не буду, тороплюсь, клиентка одна ждёт, сам понимаешь!

Он лукаво подмигнул и коротко хохотнул, блеснув золотой фиксой.

– Сколько с меня? – усмехнулся неуёмности мастера Виктор.

– Потом сочтёмся, я на днях забегу. Ты, главное, проверь, как работает. А ты чего, болеешь, что ли? – вдруг озаботился Гена.

– Да нет, всё в порядке.

– Ну смотри, а то чё-то вид у тебя смурной. Ты, кстати, в салон-то звонил?

– Нет пока, – покачал головой Виктор.

– Вот это зря! – огорчился мастер. – Ты это дело не откладывай! Я тебе говорю, Борисыч, такой кайф словишь, про все свои проблемы забудешь! Главное в жизни – не зацикливаться, правильно? Я вот вчера в одном месте был, первый раз, кстати, такой улёт!.. В общем, потом как-нибудь расскажу подробно, а то спешу сильно. Но это место, то, что я тебе телефон дал, тоже хорошее, так что ты позвони, не тяни! Спасибо мне потом скажешь!

– Ладно, позвоню, – пообещал Виктор, понимая, что иначе разговор будет длиться бесконечно.

– Ну вот это другое дело! – одобрил Гена. – Ладно, Борисыч, я побёг, а то клиентка заждалась. Потом расскажешь!

И всё с тем же довольным хохотком жизнерадостный телемастер, прыгая через две ступени, ринулся вниз по лестнице.

Виктор вернулся в комнату. Борька за столом и Вова на жёрдочке, одинаково наклонив головы, выжидательно смотрели на него.

Виктор дёрнул левым плечом, хмыкнул что-то невнятное, с полминуты бесцельно и, всё более раздражаясь, послонялся по квартире, затем сообразил, что причиной этого раздражения был несчастный видик, который он таскал в руках, с облегчением избавился от него, сунув на какую-то полку, плюхнулся в своё любимое кресло, кончиками пальцев нащупал провалившийся глубоко за сиденье пульт, обдирая о какие-то железяки и пружины тыльную сторону ладони, исхитрился извлечь этот чёртов пульт наружу и, завершив в конце концов эту замысловатую операцию, со вздохом откинулся на мягкую спинку и включил телевизор.

Впрочем, тут же и подался вперёд, так как на экране, сочно улыбаясь, так, как это умела только она одна, возникла Нонна Поглазова. Улыбка у неё была такая, как будто, рассказывая гурманам о достоинствах кулебяки, она на самом деле намекала на куда более изощрённые удовольствия, чем простые кулинарные радости.

– А вот эта тётя мне ндравится! – заметил тихо подошедший сзади Борька.

Виктор покосился на вперившегося в телевизор внука.

– Вкус у тебя неплохой! – одобрил он.

На самом деле очередное явление Нонны Поглазовой было последней каплей в переполненной сегодняшним абсурдом чаше. В этом королевстве кривых зеркал, в котором он бессмысленно проживал свою единственную драгоценную жизнь, не оставалось ни малейшей надежды на сколько-нибудь адекватное отражение, всё искажалось, преломлялось, теряло правильные очертания. Было физически больно чувствовать, как минутка за минуткой отрывалось и растворялось в этом искажённом зеркальном пространстве его бесславное жалкое существование.

Виктор почувствовал, что ещё совсем немного, и он точно не выдержит, сам вслед за этими частичками-минутками шагнёт куда-то туда, в безумное зазеркалье, откуда нет, да и не может быть возврата, потому что любая привычная, пусть даже иллюзорная норма теряла там свою подлинную суть навсегда.

Отчаянно пытаясь удержаться от этого манящего шага, он осмотрелся по сторонам и разглядел справа от себя по-прежнему прилипшего к телеэкрану внука, который никак не мог ему помочь, но зато слева вдруг обнаружился любвеобильный телемастер Гена, с радостным хохотком протягивающий ему свою здоровенную ручищу.

– Звони, не тяни, Борисыч! – орал при этом Гена. – Все проблемы забудешь! Сплошной улёт! Спасибо скажешь!

Вот оно!

Виктора неожиданно осенило. Стало совершенно ясно, где стоило искать выход. Напряжение, разрывавшее его изнутри, постепенно ослабло. Пол под ногами внезапно обрёл знакомую твёрдость, зыбкость пространства вокруг него перестала быть таковой.

Виктор выдернул назад свою больно сжатую по-прежнему что-то выкрикивающим Геной руку и, нисколько не удивясь его немедленному при этом исчезновению, уверенно направился к телефону.

Одновременно он извлёк из кармана бумажник, порывшись в нём, нашёл записку с номером и, внимательно изучая её, поморщившись, потёр больную руку.

Трубку сняли практически сразу, после первого же гудка.

– Вас слушают, – бодро объявил вполне приятный женский голос.

– Можно Таню? – несколько подувял Виктор.

– Это Таня! – столь же бодро сообщил голос. – Кто говорит? Уверенность, с которой Виктор набирал номер, испарилась совершенно бесследно.

– Меня зовут Виктор, – залепетал он, испытывая смешанное чувство ненависти и презрения к самому себе как за сам факт звонка, так и за то как именно осуществлялся этот треклятый звонок. – Я к вам от Гены. Он, собственно, и дал мне номер…

– Виктор Борисович, – вдруг необыкновенно оживился голос, – как же, Геночка нам говорил. Мы вас давно ждём. Вы к нам когда собираетесь?

– А когда можно? – окончательно растерялся Виктор.

– Одну минуточку, я сейчас взгляну на расписание. Вам когда удобно, с утра, днём или к вечеру?

– А что, в любое время можно? – чувствуя себя полнейшим идиотом, спросил он.

– Конечно, – улыбнулась на другом конце провода незнакомая Таня. – У нас всё как удобно клиенту. В любое время. Так вам когда лучше?

– Лучше попозже, – буркнул Виктор. – Часов в девять. Возможно?

– Естественно, – любезно откликнулась Таня. – Сегодня, к сожалению, это время уже занято. Давайте завтра.

– Завтра? – внезапно испугался он. – Нет, завтра я никак не могу.

– Ну тогда давайте послезавтра, в четверг, – нисколько не смутилась Таня. – Годится?

– Годится, – упавшим эхом откликнулся он.

Почему в четверг? После дождичка, что ли?

– Ну вот и отлично! – несказанно обрадовалась неунывающая Таня. – Записывайте адрес.

– Я запомню, – отчего-то заговорщицки ответил Виктор. – Говорите.

Положив трубку, он перевёл дух и оглянулся на Борьку. Тот по-прежнему, наморщив лоб, стоял напротив телевизора, сосредоточенно внимая гастрономическим призывам влажно улыбающейся Нонны Поглазовой.

Может, стоит всё-таки записать адрес?

С другой стороны, если его записать, то никакого выхода уже не будет, придётся ехать, никуда не денешься, а так, глядишь, к четвергу адрес и забудется, тогда само собой всё и рассосётся. Куда он попрётся без адреса-то…

К тому же, может, и дождичка не будет. Точно, записывать ничего не надо, лучше, чтобы вообще никаких записок не было. Мало ли что. В общем, будь что будет. Доживём до четверга.

Глава двенадцатая
Фильм «Нескончаемые поиски любви». Леди-скульптор

Та музычка, мотивчик тот,
За мною бегавший весь год,
Отстал – и сразу тихо стало!
К чему бы это? Хвать-похвать,
А где любовь? А не слыхать!
Вчера была и вдруг – пропала.

А. Кушнер

Саня метался по маленькой кухоньке, размахивая руками и периодически поглядывая на Марину, дабы убедиться, что она по-прежнему преисполнена сочувственного внимания.

– Понимаешь, Мань, – горячился он, – я как подумал, какого цвета у нас дети будут, то тут у меня полный ступор наступил. Ну, не могу я себе представить, что у меня какие-то шоколадные дети растут, не могу, и всё, понимаешь?!

– Понимаю, – вздохнула Марина, с материнским беспокойством разглядывая осунувшегося за последнюю неделю Саню. – Сядь, поешь спокойно.

– А-а!.. – раздосадовано отмахнулся он. – Может, ты скажешь, что это бзик у меня, что это никакой роли не играет, но я ничего с этим сделать не могу! Для меня играет! При том, что я, как ты понимаешь, совсем не расист. Даже наоборот. Но вот на детях я обломался, честно тебе скажу. Поэтому, когда наступил этот критический момент, то есть когда надо было что-то решать, я ей правду сказал, я сказал, что ничего сейчас решать не могу, что слишком всё это быстро, что надо всё это обдумать, и ей тоже, кстати, надо обдумать. Понимаешь, и так всё очень сложно, папаня её на меня волком смотрит, как будто я на его корону зарюсь, мне его корона, честное слово, до жопы, очень мне надо в этом сраном Лесото себя заживо хоронить, чего я там не видел, ты чего улыбаешься, ты чего, мне не веришь?!

– Да успокойся ты, – рассмеялась Марина, – верю, конечно. Ты, главное, не переживай так, вон как похудел, до чего себя довёл, я тебя не за этим на фестиваль отправляла. Я думала, отвлечёшься, развеешься плюс подзаработаешь немножко.

– Развеялся, спасибо. Теперь вообще не знаю, чего делать.

– А ничего делать и не надо. Всё скоро станет на свои места. Причём намного быстрей чем ты думаешь.

– Чего это ты так уверена? – нахмурился Саня.

– Да так, есть основания. Я кое-что в этом понимаю.

– В чём?

– В тебе! – снова заулыбалась она. – Сядь, поешь наконец, хватит метаться.

Саня послушно опустился на табуретку.

– Она ведь небось ждёт, что я сейчас вдогонку брошусь письма писать, трезвонить начну, ну, и тому подобное. Она знаешь как ревела, когда улетала?!

– Ещё бы! – кивнула Марина, пододвигая к Сане тарелку с его любимым салатом оливье. – Тут любая заревела бы на её месте. Такие парни на дороге не валяются. Ещё раз говорю тебе, во-первых, успокойся, а во-вторых, ничего не предпринимай, пусти всё на самотёк, поговорим об этой истории через пару недель, хорошо? Возьми хлеб.

Саня с тяжёлым вздохом понуро ковырнул вилкой салат и тут же замер с открытым ртом. Длинными очередями зажужжал дверной звонок.

– Ты что, ждёшь кого-то? – огорчённо насторожился Саня, рассчитывавший ещё по крайней мере часа полтора-два выслушивать Маринины утешения в ответ на свои горестные излияния.

– Это хороший гость, не волнуйся, – усмехнулась Марина, прекрасно распознававшая любые нюансы в Санином голосе. – Это моя подружка, Леди-Скульптор.

– Кто-кто? – Удивился Саня.

– Леди-Скульптор. Я её так называю.

– Это почему?

– Не знаю. Так уж повелось. Так она мне видится. На самом деле её Лена зовут. Но она действительно скульптор, не сомневайся.

Марина вышла в прихожую, откуда вскоре раздались радостные голоса, внезапно перешедшие на шёпот, после чего вообще наступила небольшая пауза, во время которой Саня тщетно пытался понять, чем же занимаются подружки в маленькой передней, и наконец в проёме двери возникла рослая статная девушка с высокой грудью и тяжёлой копной льняных волос.

Саня в изумлении уставился на неё. Девушка нисколько не была похожа на скульптора, по крайней мере в его представлении… Скорей, наоборот, она куда более сама походила на ожившую античную статую.

– Знакомься, это Лена, моя подруга, – произнесла Марина, бросив на Саню внимательный взгляд.

Саня неловко вылез из-за стола, пожал протянутую ему крепкую руку, невольно отметив про себя, что они оказались одного роста с этой удивительной Леди-Скульптор.

– Это, правда, что вы скульптор? – не придумав ничего лучшего, спросил он.

– Правда, – улыбнулась девушка. Голос у неё оказался звучный, вальяжный, очень подходивший к её классическим царственным формам. – Но ещё не совсем, если честно, – уже более серьёзно добавила она. – Я пока только учусь. Я на третьем курсе.

– Интересно, – протянул Саня. – Было бы любопытно посмотреть, что вы делаете.

– Саня – журналист, – пояснила Марина. – Ему всё любопытно.

– Приезжайте в мастерскую, я вам там всё и покажу, – спокойно сказала Леди-Скульптор, оценивающе глядя на Саню. – Может, заодно попозируете? А то у меня вечная проблема с натурщиками.

– Вы что, серьёзно? – поразился он. – Занятно. Я никогда в жизни никому не позировал.

– Ну вот и попробуете, – снова улыбнулась Лена. – Всё когда-то в жизни делается в первый раз.

В мастерской было на редкость тихо, уличные шумы еле доносились до высокого восьмого этажа. Единственное, что нарушало эту непривычную тишину, были лёгкие, но уверенные прикосновения к влажной глине быстрых Лениных рук.

Саня сидел на постаменте абсолютно голый в достаточно нелепой, с его точки зрения позе, уныло разглядывая увлечённую работой девушку и проклиная себя на чём свет стоит за то, что попался в эту ловко расставленную, как он был теперь уверен, ловушку. Он-то считал, что все эти разговоры о позировании просто повод, на поверку же его просто обвели вокруг пальца. Леди-Скульптор получила бесплатного натурщика, а он, Саня, самым нелепым образом свалял дурака. Вон сколько этих ню обоих полов у неё развешено по стенам и расставлено вокруг! Теперь и он, Саня, займёт здесь подобающее ему место!..

Причём ясно было, что ничего, кроме чашки чая, в благодарность за это издевательство ему здесь не светит. Более идиотического времяпрепровождения он не мог припомнить за всю свою разнообразную жизнь.

Тело его мучительно затекло от этой корявой неподвижности, кожа покрылась мурашками, и вообще ему было холодно, неуютно и крайне тоскливо. Ни о каком стеснении уже давно и речи не было, Саня забыл о нём после первых же десяти минут.

Собственно, винить было некого, никто его не заставлял сюда приезжать, сам нарвался. Хуже всего было, что Леди-Скульптор, судя по всему, было абсолютно начихать на его страдания. По тому, как она, прищурившись, поглядывала на него, похоже было, что она вообще забыла, что он живой человек!..

Саня чуть ли не с ненавистью покосился на свою мучительницу. При всём при том он не мог не отдать её должное. Хозяйка мастерской была на редкость привлекательной особой.

На ней был свободный льняной балахон голубого цвета, оставлявший обнажёнными руки. Пышные волосы были собраны в подобие короны и заколоты сверху. Светлые глаза смотрели чрезвычайно серьёзно. Периодически Леди-Скульптор замирала, в задумчивости прикусывая губу, и тогда тишина в мастерской становилась просто нестерпимой.

Саня решил, что ещё немного, и он просто замертво свалится с этого грёбаного постамента.

– Ну что, замёрз? – раздался вдруг звучный голос, заставивший его вздрогнуть от неожиданности.

Леди-Скульптор неспешно выпрямилась, сделала несколько шагов по направлении к нему, взяла откуда-то белую чистую тряпку и тщательно вытерла руки. Движения у неё были широкие, плавные. Саня вынужден был признаться, что придуманное Мариной имя как нельзя более подходило ей.

Всё с той же величественной грацией Леди-Скульптор поднесла руки к завязкам своего бесформенного балахона и уверенно потянула их в стороны. Балахон легко соскользнул с её мраморных плеч и голубой пеной осел у ног.

Саня с изумлением уставился на оказавшуюся совершенно нагой девушку. Сходство с античной статуей было теперь просто невероятным.

– Я вижу, что замёрз, – улыбнулась статуя. – Ну, иди ко мне, я тебя согрею.

Глава тринадцатая
Сомнения

Вдруг на бегу остановиться.
Так, будто пропасть на пути.
«Меня не будет…» – удивиться.
И по слогам произнести:
«Меня не будет…»

Р. Рождественский

Монтажёр Люся ловко нажала на какие-то мудрёные кнопки, и на экране монитора, сменив улыбающееся лицо Леди-Скульптор, возникла и застыла изумлённая Санина физиономия.

– Это ответный крупешник, – сказала Люся, – но, мне кажется, он не нужен, лучше закончить на её плане.

– Пожалуй, – кивнул Гордин. – Это лишнее, ты права.

– Ну, а вообще чего? – покосилась на него Люся.

– Вообще-то ничего, неплохо, – задумчиво протянул он. – Но ты знаешь, что я думаю…

Люся настороженно подняла бровь. Такая прелюдия по её опыту не сулила ничего хорошего.

Прошло несколько секунд.

Она не ошиблась.

– Может быть, первая сцена вообще не нужна, – резко рубанул Гордин.

– Да ты что, Витя! – Люся резко повернулась к нему всем своим грузным телом. – Как это так «не нужна»?! Это же сцена знакомства.

– Ну и что, что знакомство… Что она даёт?! Чисто информативная сцена. Ничего в ней особо интересного не происходит. Эмоционально всё плоско. Ну, познакомились, и что из этого? Где тут неожиданность? Аттракцион в чём?

– При чём здесь аттракцион! – закипятилась Люся. – А как мы перейдём от принцессы к Леди-Скульптор? У нас после прощания с Ташушей ничего нет.

– Вот именно, что прощание есть, и этого достаточно, пересказывать его совершенно ни к чему, мы его уже видели, это только всё роняет, гасится эмоциональный хвост…

– Не знаю, какой там хвост гасится, только зритель ничего не поймёт, как это он вдруг одномоментно в мастерской оказался!

– Ты, Люся, зрителя недооцениваешь, это уже не тот зритель. Они на клипах воспитаны, им ничего разжёвывать не надо. Как раз встык и пойдёт – прощание, слёзы, и тут же он сидит голый. Намного лучше будет, поверь мне.

– А как же Марина? – не сдавалась монтажёр. – Выпадет важный момент в их отношениях, развития не будет.

– Будет развитие. Марины ещё в картине навалом. И это, кстати, далеко не лучшая её сцена. Здесь ей фактически и делать-то нечего. Она только слушает и дверь открывает. Эта сцена на самом деле нужна только для появления Леди-Скульптор, больше не для чего. А без появления этого можно обойтись, только интересней будет.

– Зачем, спрашивается, вы её тогда снимали эту сцену? – вконец расстроилась Люся. – Зачем я здесь столько дней сижу, корплю?!

– Зачем снимали? – задумался Гордин. – Это вообще-то правильный вопрос. Может быть, для того и снимали, чтобы понять, что она не нужна. Сценарий мы ведь всё ещё по старинке писали, пытались какую-то последовательность выстроить, а ведь в жизни часто никакой последовательности нету. Разве с тобой такое не бывает – вдруг обнаруживаешь себя в какой-то совершенно новой, абсолютно незапрограммированной ситуации, и всё вдруг начинает происходить совсем иначе. Помимо твоей воли… Ну, вот как с Саней…

– Со мной не бывает! – решительно заявила Люся.

– А со мной случается, – отчего-то опечалился он. – Сегодня, кстати, какой день?

– Четверг, – язвительно заметила Люся. – Полвосьмого вечера.

Вот оно что, четверг. Именно что четверг.

Значит, сегодня. Вот что не давало ему покоя с самого раннего утра!..

Искусственно сдерживаемое мощным усилием воли подсознание резко освободилось и радостно рванулось наружу.

Сегодня наконец это произойдёт.

Может, прав злоебучий Гена, может, именно в этом во всём и выход, может, освободится он в результате от этого постоянно гнетущего ощущения полной своей никчёмности?..

В конце-то концов, только одна жизнь ему дана. Только одна! Одна очень короткая, очень конечная жизнь. И что же он вспомнит под занавес?

Адрес! Я же не записал адрес. И забыл его, разумеется. Стало быть, ехать некуда. Вопрос закрыт.

Но вопрос, однако, тут же и открылся. Вот он адрес, без всяких усилий всплыл в памяти, весь он тут, буковка к буковке, как будто типографски изданный. И во всех подробностях, как пройти, проехать, переулочек прямо напротив Курского вокзала, из подворотни направо, третий подъезд, домофон, пароль: «Я по записи».

Не поеду я, пропади оно пропадом! Никогда ни во что подобное в жизни не лез и сейчас тем более не полезу.

Но ведь хотелось тебе всегда, ещё с юности хотелось чего-то такого запретного, загадочного, порочного, разве нет? Ведь живём однова, так, кажется, это звучит…

Мало ли что кому хотелось. Не юноша уже давно. Проехали!

Это правда, далеко не юноша. Прожил изрядно. И ни разу за всю эту свою долгую жизнь на сторону не ходил, даже в худшие времена, когда ссоры с Людмилой просто не прекращались… Зато ушёл окончательно, как только возникла вся эта история с Нонной Поглазовой. Двойной жизнью никогда не жил.

Тем более с какой стати сейчас начинать?..

Но ведь ни о какой двойной жизни и речи нет. Просто маленькое одноразовое приключение, которое, возможно, придаст ему новых сил для борьбы. Что, страшно? Испугался?

Если честно, то, конечно, страшновато.

И чего же ты боишься? Что тебя так страшит? Миллионы людей занимаются этим ежедневно, изменяют друг другу без всяких угрызений совести. Так устроен мир.

Именно, что изменяют. Слово уж больно мерзкое – измена.

Да какая же это измена! Он ведь искренно любит жену, тоскует по ней. И ничто не может на это повлиять. Просто сейчас ему необходимо какое-то отвлечение, иначе он совсем спятит. Как говорит Гена, нельзя зацикливаться!

Мало ли чем это может кончиться…

Глупость какая! Ничем это не может кончиться. Подумаешь, один вечер! Вон испанцы, как ему рассказали в Сан-Себастьяне, в период жениховства продолжают усердно посещать публичные дома, и так бывает годами, пока денег не наберут на женитьбу. И невесты их это знают и терпеливо ждут.

При чём тут испанцы?! Бред какой-то…

– Может, переспишь с этой идеей, Витя? – спросила Люся. – Жалко всё же. Вдруг передумаешь?

Переспать…

Было бы с кем, может, и переспал бы. А с идеей не получится. С идеей сплошная бессонница…

Насти небось опять дома нет. Придётся опять возвращаться и маяться в пустой квартире. Хоть криком там кричи, никто, кроме попугая Вовы, не услышит.

– Отдохнёшь, а завтра на свежую голову встретимся, – ласково говорила Люся. – Утро вечера мудренее, это однозначно.

Отдохнёшь!..

Издевается она, что ли! В этой бесконечной мучительно-одинокой ночи, которая его ждёт, можно разве что спятить, а уж об отдохнуть и речи быть не может. Какой там отдых! Утром встаёшь совершенно измочаленный, еле собираешься с силами, чтобы снова с головой окунуться в долгий серый безрадостный день.

Он невесело усмехнулся.

– Нет, Люся, я не передумаю, выкидывай эту сцену к едрене фене. Чем неожиданней, тем лучше. Предсказуемость всегда скучна.

– В кино или в жизни? – уточнила Люся.

– И там, и там. Никакой разницы. Ладно, на сегодня хватит. Пошли по домам.

Надо же, какие фокусы выкидывает память! Бывает, и хочешь – и никак не запомнишь, двадцать раз запишешь – и всё равно ничего не отложится, а тут вот он, весь адресок со всеми детальками, прямо маячит у него перед глазами, как назло…

В конце концов раз в жизни можно себе дать поблажку. Что он, не заслужил, что ли?! А то ведь недолго уже и осталось на самом-то деле, так хоть будет что вспомнить… Тем более никто никогда об этом не узнает.

Нет, не поеду! Очень мне нужно искать приключений на свою жопу! Только-только жизнь стала как-то налаживаться!..

Ничего себе налаживаться. Это кого же он пытается обмануть! Никакой жизни у него нет, одно сплошное существование…

И что он на самом деле здесь делает, на этой чёртовой земле, зачем он вылупился на свет божий?! Чтоб вот так вот прозябать в безнадёжной зависимости от самодовольных аптекаревых?!

Видимо, для этого. Для того, чтобы каждый набитый деньгами ублюдок мог решать его судьбу, судьбу его картины…

Притом что никто из них ничегошеньки в этом не понимает! Ну что тут поделаешь!…

КАК ЖЕ СО ВСЕМ ЭТИМ БЫТЬ?!

Гординский «форд» выехал из ворот студии, замер на секунду как бы в задумчивости, а затем резко, с визгом тормозов свернул налево и помчался по пустой тёмной улице по направлению к Курскому вокзалу.

Глава четырнадцатая
Салон

Мы заняты делом отличным,
Нас тешит и греет оно,
И ангел на доме публичном
Завистливо смотрит в окно.

И. Губерман

Гордина ждали. Приветливая администраторша Таня, лица которой он так потом и не вспомнил, как ни старался, широко распахнула дверь, впуская его в небольшую переднюю вполне обыкновенной с виду московской квартиры.

– Я в первый раз, – застенчиво сообщил ей Виктор, переступив порог, – какая здесь у вас процедура?

– Всё очень просто, Виктор Борисович, – заворковала администраторша, – я вас сейчас проведу в гостиную к девочкам, вы там с ними пообщаетесь немножко. Можете выбрать двух девушек, они вами и будут заниматься.

– В каком смысле заниматься? – с дурацкой улыбкой уточнил он.

– Да в самом прямом. Сначала они вас помоют вон там, в ванной, а затем вон в той комнате сделают массаж. Потом немножко отдохнёте и поедете домой. Годится?

– Ага, – согласился Виктор, вдруг ощутивший острое желание унести отсюда ноги куда подальше.

Любезная администраторша, словно почувствовав это, тут же ловко зашла ему за спину, отрезая тем самым всяческий путь к отступлению, и загремела там невероятным количеством всевозможных замков, вроде бы, с одной стороны, превращая квартиру в неприступную крепость на случай появления непрошеных гостей, с другой же – на самом деле лишая уже попавших сюда всяческой надежды выбраться обратно.

Все эти манипуляции она, к ужасу Виктора, проделала всё с той же милой улыбкой, а по завершении таковых изобразила даже какое-то не совсем внятное движение наподобие старинного книксена.

– И сколько это продолжается… удовольствие? – полюбопытствовал он, с каждой секундой всё больше теряя надежду на благоприятное завершение этой авантюрной затеи.

– Полтора часа, – медовым голосом ответствовала Таня. – С вас тысяча четыреста рублей. Вы извините, мы плату берём вперёд. Такие у нас правила.

– Да, да, конечно, – тревожно засуетился Виктор, доставая бумажник. – Вот, пожалуйста.

Администраторша профессионально пересчитала деньги, после чего сделала почти элегантный пригласительный жест рукой.

– Ну что ж, пойдёмте, Виктор Борисович, – со значением произнесла она, – девочки ждут.

– Да, конечно, – тупо кивнул Виктор и уныло поплёлся в указанном направлении.

Он вошёл в довольно просторную полутёмную комнату, призванную, судя по всему, выполнять функции гостиной. Прямо напротив него рядком сидела дюжина девушек, немедленно прекративших оживлённую беседу и с любопытством уставившихся на него.

Виктор почувствовал себя этаким петухом, оказавшимся в курятнике, где на насесте расположились ожидающие его гаремные курочки. Он вновь выдавил из себя улыбку, которая в связи с полумраком, скорей всего, прошла незамеченной, и сделал какое-то судорожное, истинно петушиное движение головой вперёд, понимая, что выглядит он при этом полнейшим идиотом.

К счастью, вовремя выручила воистину чудесная Таня.

– Вот, девочки, – с той же медовостью в голосе сообщила она, – смотрите кто к нам пришёл, Виктор Борисович Гордин, известный наш кинорежиссёр. «Любовь второгодника» смотрели? А «Поиски любви»?

Виктор, только что готовый искренно полюбить, тут же – и уже окончательно – возненавидел проклятущую администраторшу. Такой гадости и предательства он никак не мог ожидать. Он по наивности был уверен, что сохранит своё полнейшее инкогнито, в противном случае, разумеется, ноги бы его здесь не было!..

Девочки же после администраторского сообщения снова раскудахтались, проявляя как бы повышенный интерес к важному гостю. При этом они все курили, почти синхронно, как по команде, затягиваясь, отчего у Виктора, скоро полностью окутавшегося голубоватым дымком, с непривычки закружилась голова.

Ненавистная же Таня куда-то тем временем незаметно испарилась, и ему ничего не оставалось делать, как только опуститься на стул, щурясь от евшего глаза дыма, и стараться разглядеть сквозь него кудахтающих напротив барышень.

– Ну и что же, ваши поиски любви увенчались успехом? – насмешливо спросила одна из них, невысокого роста изящная блондинка в чёрном узком открытом платье, чудом державшемся на двух тоненьких бретельках.

Виктор с удивлением оглядел девушку. Всё в ней, начиная от ироничного тона и кончая вызывающим взглядом ярких голубых глаз, отчётливо сиявших даже сквозь это дымное марево, никоим образом не соответствовало его умозрительному представлению о несчастных жрицах любви, с некоторой застенчивостью готовящихся к исполнению своих нелёгких обязанностей. Эта барышня явно знала себе цену, да и весь облик её – от маленьких ног в прозрачных туфельках на невероятной высоты каблучках до тонких, привлекательных черт лица – был весьма далёк от того вульгарного образа, который всегда рисовался его воображению.

– В некотором смысле да, безусловно, – не сразу нашёлся он. – Но вообще-то это процесс нескончаемый…

– Вот как? – хмыкнула барышня. – А мы-то грешным делом думали, что как найдёшь, так поиски и заканчиваются. На поверку получается, что ничего подобного? Промашка, стало быть, вышла? Выходит, не так всё просто? – лукаво улыбнулась она.

– Совсем не просто, – подтвердил Виктор, с каждой секундой всё с большим интересом разглядывающий свою собеседницу, демонстрировавшую неожиданное в этом месте превосходное владение русским языком, что он, разумеется, будучи его большим ценителем, просто не мог не отметить.

Хотя дым по-прежнему стоял столбом, в голове вдруг всё прояснилось, он понял, что девушка ещё очень молода, почти юна, что за этой вызывающей бравадой стоит на самом деле то же смущение, что и у него, и это, как ему показалось, подспудно очень сближало их, несмотря на значительную (должно быть, просто гигантскую?!) разницу в возрасте.

Острое желание оказаться как можно дальше отсюда внезапно потеряло свою остроту, а потом и вовсе сошло на нет. Что-то он ещё говорил, на что-то отвечал, даже небезуспешно пошутил пару раз, быстро входя во вкус этой двусмысленной и столь неожиданной для него беседы. В разговор вступали и другие обитательницы салона, но их, собственно, он даже и не пытался разглядеть, отвечал скорей машинально, поскольку всё внимание его теперь было поглощено лукавой блондинкой с хорошо подвешенным языком.

Затем рядом вдруг обнаружилась всё та же никак не запоминающаяся Таня, вкрадчиво поинтересовавшаяся, хватило ли Виктору времени, чтобы сделать выбор. На этот вопрос он ответил решительным кивком головы, предназначавшимся развеять все возможные Танины сомнения на это счёт.

– И кого же вы выбрали? – заговорщически спросила она.

– Вон та блондинка в углу, слева, – понизив голос, ответил он, стараясь при этом не смотреть в указанный угол.

– Это Олеся. Хорошая девушка, – одобрила его выбор администраторша. – Она у нас новенькая. Совсем недавно. А кто вторая?

– Вторая? – смутился Виктор.

Про вторую он совсем и забыл. На самом деле не очень-то было и понятно, зачем она нужна, вторая. С его точки зрения, одной этой, острой на язык, голубоглазой блондинки было более чем достаточно. Но с другой стороны, если таковы правила, то не будет же он их нарушать. К тому же, может, он чего и не понимает. Опыта в этом деле у него никакого. Это тебе не кино снимать.

И Виктор, уже не медля, показал на первую попавшуюся высокую, темноволосую, вполне миловидную с виду девушку.

– Это Лора, – уточнила администраторша. – У вас прекрасный вкус.

После чего Таня повернулась к тут же прекратившим кудахтанье барышням.

– Олеся и Лора, – негромко произнесла она. – Остальные на сегодня свободны.

Комната почти мгновенно опустела. Остались только медленно расползающиеся кольца сизого сигаретного дыма, из которого, проявляясь, шагнули к нему названные девушки.

– Ну что ж, пойдёмте, – ласково сказала высокая Лора.

– Куда? – растерялся Виктор.

Его вдруг снова стали одолевать настойчивые сомнения в правильности всего происходящего.

– Вон туда, – показала Лора, мягко подталкивая его к какой-то сомнительной двери с левой стороны.

За дверью оказалась небольшая комната, посреди которой возвышалось нечто среднее между спальным ложем и обеденным столом, то бишь «станок», как тут же мысленно определил это сооружение Виктор, используя принятую когда-то в их юношеской компании терминологию. Станок этот был покрыт чем-то мягким и застелен чистым белым бельём.

Ещё комнату отличало то, что одну из стен её практически полностью закрывало огромное зеркало.

– Раздевайтесь, – скомандовала Лора.

– Совсем? – робко полюбопытствовал Виктор.

– Конечно, – энергично ответила девушка. – Вот полотенце, можете прикрыться.

Виктор безропотно подчинился. Его весьма интересовало, куда вдруг исчезла Олеся и почему они с Лорой остались вдвоём, но спросить об этом он так и не решился.

Принципиально не глядя на собственное отражение, он, быстро раздевшись, обмотал чресла полотенцем и, вновь чувствуя себя совершеннейшим кретином, отправился в ванную, по-прежнему повинуясь указаниям высокой брюнетки.

В ванной он был усажен в пенную воду, в которой и был оставлен на некоторое время.

Сидючи в тёплой мыльной жидкости, Виктор уныло разглядывал ванную комнату, не произведшую на него ни малейшего впечатления. Его собственная ванная, в которой он весьма тщательно помылся всего несколько часов назад, была оборудована куда более уютно и выглядела поопрятней. Он представил себе бесконечное количество грязных и отвратительных мужиков, сидевших до него в этой самой ванной, возможно, даже совсем недавно, и его слегка замутило.

Выручило возвращение Лоры, которое он воспринял с некоторым облегчением. Она обтёрла его мягкой губкой, затем попросила встать, ополоснула душевой водой, на чём, собственно, процедура омовения и закончилась, не вызвав у него ровным счётом ни малейших эмоций, если не считать, разумеется, чувства брезгливости и растущего раздражения на самого себя.

Снова обернувшись в полотенце, он сунул ноги в поданные тапки и, внутренне поёжившись при мысли о том, сколько вонючих ног шлёпало до него в этих самых тапках, мужественно прошагал обратно в массажную комнату.

Олеся на этот раз была уже там, что его искренне обрадовало.

– Надо же, какие красивые мужчины к нам приходят! – объявила она, окинув оценивающим взглядом всю его обнажённую фигуру.

Виктор самодовольно приосанился. Он в принципе знал про себя, что выглядит неплохо, моложаво, что фигуру он сохранил, несмотря на возраст, что женщины всегда реагируют на него с интересом, но вот так, впрямую, услышать про свою мужскую красоту ему не доводилось ещё никогда, тем более из уст юной девушки, явно имеющей определённый опыт в этой области.

Ликование это, правда, на секунду омрачила коварная мысль, что, может быть, фраза эта являет собой всего лишь соблюдение стандартного ритуала по отношению к новым клиентам, но всерьёз поразмышлять на эту тему ему не удалось, так как в этот момент ему было предложено возлечь на пресловутый станок, после чего сеанс эротического массажа наконец начался.

Лора сняла лифчик и вроде бы невзначай (а может, и вправду случайно?!), чуть касаясь его кончиками больших грудей, стала намазывать каким-то душистым кремом. Что же касается Олеси, то она отошла в глубину комнаты, включила магнитофон, из которого полилась негромкая, явно не отечественного происхождения музыка, затем встала так, чтобы лежащий на подушке Виктор мог хорошо её рассмотреть, и начала ритмично двигать бёдрами. Одновременно она медленно сдёрнула тоненькие бретельки с плечиков и, извиваясь, стала выскальзывать из своего узкого чёрного платья.

До сих пор Виктор видел стриптиз всего дважды, причём оба раза в течение своего первого пребывания на Западе. У него осталось ощущение разочарования и лёгкой тоски от довольно однообразного зрелища двигающихся вокруг шеста на подиуме обнажённых барышень, с равнодушным видом старающихся принять сладострастные позы.

Однако Олесин стриптиз не имел практически ничего общего с известным ему танцем. Никакого равнодушия в её глазах не было и в помине. Напротив, они ярко и, как ему казалось, насмешливо блестели всякий раз, когда она взглядывала на него.

К тому же и никаких особых поз девушка тоже не принимала. Оставшись нагой, она просто продолжала танцевать, то забывая, то вроде бы снова вспоминая о своём единственном зрителе.

В очередной раз наткнувшись на его прикованный к ней взгляд, она резким движением головы отбросила прилипшую ко лбу светлую чёлку и с лёгкой картавостью доверительно сообщила ему:

– Я вся мокрая.

Виктор напрягся было, не зная, как отреагировать на это признание, но Олеся не дала ему долго раздумывать.

– Вам нравятся мокрые девушки? – лукаво поинтересовалась она.

Виктор, вконец растерявшись, пробурчал в ответ что-то не совсем членораздельное, из чего следовало, что в принципе ему мокрые девушки нравятся.

На самом деле он над этим вопросом никогда не задумывался, и сейчас, пожалуй, если бы отвечать на него честно, следовало бы сказать, что ему нравятся не столько мокрые девушки вообще, сколько сама Олеся в частности, причём если уж быть совсем честным, то надо было бы в дополнение признаться, что сухая она или мокрая – это не столь уж и важно, и что сухая, в общем-то, даже и лучше.

Пока он надо всем этим размышлял, произошла ротация, то бишь Лора отошла в глубь комнаты, где также начала движение бёдрами в такт музыке, а Олеся заняла её место, продолжая лёгкими движениями массировать его.

В отличие от Лоры грудки у неё были маленькие, курносые и никак его не касались при всех её наклонах, но зато, массируя, она, как бы ненароком (здесь «как бы» уж точно имело место, сомнений не было!), задевала своими тонкими пальчиками его интимные места, отчего он вскоре пришёл в давно забытое состояние невероятного возбуждения. Единственное, что отвлекало и даже вносило некую неловкость во весь этот физиоэротический процесс, была Лора, по-прежнему зачем-то постоянно маячившая где-то на самой периферии его зрения.

– А мы никак не можем остаться вдвоём? – улучив момент, прошептал Виктор прямо в ушко наклонившейся над ним Олесе.

– Отчего же, – задорно улыбнулась девушка, вновь блеснув золотым зубом, – конечно, можем. Желание клиента у нас закон. Но если я правильно понимаю, чего вы хотите, то это стоит дополнительных денег. Такие у нас правила, – понизив голос, отчего-то виновато объяснила она и со значением покосилась на зеркальную стену.

Он понял, что за зеркалом этим, как в американских полицейских фильмах, кто-то за ними наблюдает. Но ему уже было всё равно.

– Хорошо, – хрипло выговорил он. – Я согласен.

Олеся подошла к Лоре, что-то шепнула ей, и та тут же исчезла, радостно попрощавшись при этом.

Виктор напряжённо ждал.

Олеся приблизилась. Глаза её по-прежнему сияли, но никакой насмешливости в них уже не было. Они смотрели серьёзно, даже с некоторым удивлением.

Виктор приподнялся на локте ей навстречу и, уже больше ни о чём не думая, поцеловал её прямо в губы бесконечным, сводящим с ума поцелуем.

Часом позже он, со всё ещё кружащейся головой, стоял в дверях, отсчитывая названную Олесей сумму.

– Тебя подвезти? – негромко спросил он. – Или тебя кто-нибудь ждёт?

Она покачала головой:

– Нет, меня никто не ждёт. Но я далеко живу.

– Это ничего, – всё так же тихо сказал он. – Я отвезу.

– Придётся подождать, – шепнула Олеся, окинув его недоверчивым взглядом. – Я смогу выйти только минут через пятнадцать.

– Это ничего, – ответил он. – Я подожду.

Сидя в «форде», Виктор закурил, чего не делал уже очень давно, и попытался осмыслить происходящее. Это не очень у него получилось. Как-то всё это не осмысливалось. То есть именно смысла в произошедшем на самом деле обнаружить было невозможно, как он ни старался.

Ничего общего между ним, в общем-то, пожилым уже, известным кинорежиссёром, и этой молоденькой девушкой, которая, как выяснилось, всего неделю как поступила в данное заведение, не было. Да и не могло быть. Их разделяло всё – возраст, положение, семейный статус, воспитание, взгляды на жизнь и тому подобное, список длинный.

Уж не говоря о Любе. Не будет же он ставить под удар такую нечаянно найденную драгоценность, как Люба! Один раз, можно сказать, повезло в жизни, так он теперь будет рисковать всем своим благополучием?..

Да ни за что!…

За каким же чёртом, спрашивается, он сидит здесь и ждёт её? Получил своё и езжай домой. Во всяком случае, тысячи мужчин поступили бы именно так. Им и в голову не пришло бы размышлять о своём семейном статусе или о каком-то предположительном пресловутом риске в подобной ситуации!..

А ведь прав был чёртов телемастер – все предыдущие проблемы и впрямь ушли куда-то на задний план. Так чего, спрашивается, ещё нужно?

В том-то и дело, что он не Гена.

Он впервые в жизни заплатил деньги за то, чтобы женщина провела с ним время. И он ждёт её, эту женщину, потому что не хочет, чтобы это время так и осталось оплаченным деньгами. Он хочет, чтобы она увидела, что он относится к ней с уважением, несмотря на то что знакомство их произошло весьма своеобразным образом…

Ну, а потом, надо уж себе признаться, что барышня произвела на него впечатление. Даже, можно сказать, весьма сильное впечатление.

Очень, прямо скажем, необычная барышня.

Да что он себя обманывает, в конце-то концов! Что уж в ней такого необычного… Просто сексом давно не занимался, вот и всё. Вот тебе и всё объяснение необычности…

Да нет, пожалуй, что дело не только в сексе…

А в чём же тогда ещё?..

Наверное, в том, как она спросила, увенчались ли успехом его поиски любви… В этой её насмешливой интонации. И ещё в том, как она поинтересовалась, нравятся ли ему мокрые девушки…

Да, чёрт возьми, нравятся, уж признайся!..

А всё-таки замечательно, когда есть возможность придумывать себе жизнь!.. Сама по себе жизнь – не бог весть что, другое дело, как ты её придумываешь. Это умение, собственно, и отличает одного человека от другого…

Всё это, конечно, хорошо, пока не зашло слишком далеко. На самом деле лучше было бы сейчас уехать. И никогда сюда не возвращаться. И забыть про всё это приключение. Вычеркнуть из памяти.

И никто об этом никогда не узнает!

Да, это, пожалуй, будет лучше всего. То есть лучше ли, неизвестно, но уж правильней всего, это точно.

А она не обидится. Она на самом-то деле и не поверила, что он будет её ждать. Ей небось все обещают. И никто не ждёт. И ему тоже не нужно. Ни к чему хорошему это не приведёт. Так что давай заведём мотор и потихонечку тронемся…

Стоп. Поздно. Никуда уже ты не поедешь. Вон она идёт.

Интересно, как она прямо держит спину. И ножки на своих высоких каблучках ставит каким-то особым, грациозным манером. Любопытно, откуда это в ней. Что-то она говорила, из какой-то она появилась казахской глухомани… Никак не вспомнить название…

Как это там у Мольера в «Дон Жуане»: «…кто бы мог подумать, что в этакой глуши водятся столь прелестные создания!..»

Какая же чушь лезет в голову!..

Что-то она больно бледная, наверное, это от фонаря такой свет… Прямо как покойница… И вообще что-то она изменилась, и так-то молоденькая, а теперь совсем девочкой выглядит в этих своих джинсиках и курточке…

Вдруг его осенило. Это она, очевидно, умылась, краску стёрла, они же наверняка там специально чересчур ярко красятся, чтобы в полутьме было видно.

Олеся подошла к «форду», с несвойственной ей робостью открыла дверцу и несколько неловко юркнула внутрь.

– А я думала, ты пошутил, – сказала она, усевшись.

– Ну и зря, – ответил он, – я вовсе не шутил.

«Форд» мягко тронулся с места и, набирая скорость, понёсся по опустевшей Москве.

Глава пятнадцатая
Возвращение

Ночь. Мои мысли полны одной
женщиной, чудной внутри и в профиль.
То, что творится сейчас со мной,
ниже небес, но превыше кровель.

И. Бродский

Около двух часов ночи Виктор наконец подъехал к своему дому. Было такое чувство, что он уехал из него чёрт знает когда, давным-давно, так давно, что даже забыл какие-то привычные глазу детали экстерьера, и сейчас он с некоторым удивлением узнавал столь хорошо когда-то изученный им подъезд.

Он уже с полчаса сидел в машине, но по-прежнему медлил с выходом, подспудно понимая, что как только он шагнёт через этот родной порог, так всё снова встанет на свои места и то, что коснулось, нет, не так, то, что обожгло его нынешним вечером, возможно, исчезнет безвозвратно, и больше он уже ничего подобного никогда не испытает. Вот этого-то он и страшился, а потому сидел сейчас неподвижно, тупо уставившись на знакомое до мелочей парадное и вспоминая, как Олеся, забавно картавя, рассказывала ему свою горемычную историю.

Собственно, ничего в этом рассказе не было необычного, нормальная заурядная история о том, как провинциальная девушка оказывается на столичной панели. И какое, скажите на милость, это всё имеет отношение к нему, Виктору Гордину, жизнь которого проходит на высоком восьмом этаже, неизмеримо далёком от этой самой панели.

Но-но, не зарывайтесь, господин Гордин, не так уж всё это безумно далеко друг от друга.

Да вон Люба тоже ведь казалось существом с другой планеты… Там, где ещё первобытно-общинный строй в разгаре. А получилось в конечном счёте, что ближе человека у него нет.

Скажешь тоже, Люба! Ты ещё маму вспомни!..

Что это он, действительно, приплёл сюда Любу. Люба – это совсем другая история, это, как говорят в Одессе, чего-то особенного…

Стукнула дверь подъезда, оттуда вывалилась парочка – молодой человек в модном длиннополом пальто и девушка в незастёгнутом плаще. Они о чём-то оживлённо говорили, а потом вдруг, даже не закончив фразы, как по команде, начали целоваться.

Виктор вдруг с изумлением узнал Настю. Лучше бы он уже давно вылез из машины, по крайней мере, не оказался бы в такой дурацкой ситуации – сейчас и выходить было некстати, и продолжать сидеть на месте было совсем неловко, вроде как он разыгрывал из себя частного детектива, шпионил за своей собственной дочкой.

По счастью, поцелуй продолжался не так уж долго. Молодой человек оторвался от Насти, отступил на пару шагов, прощально помахал ей рукой и направился к стоящему у тротуара, чуть впереди гординского «форда», блестящему, серебристому, последнего выпуска «мерседесу».

Он уселся в машину и, издав прощальный короткий гудок, умчался.

Оба – и Виктор, и Настя, – смотрели ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Затем они повернули головы, и их взгляды встретились.

Деваться теперь было некуда. Виктор пристыженно полез вон из машины.

– Папа! – удивилась Настя. – Ты что, давно тут стоишь?

– Да нет, только подъехал, – соврал он. – Минуты три.

– А чего ты домой не идёшь?

– Так, задумался чего-то… А кто это был?

Настя молчала.

– Давай-давай рассказывай! – настаивал Виктор. – Что это за птица такая на шестисотом «мерседесе»? С виду типичный новый русский.

– Он совсем не типичный, – с обидой в голосе возразила Настя. – Если хочешь знать, это Павел Ряжский.

– Банкир? – поразился Виктор.

Про Павла Ряжского он, конечно, слышал, причём довольно давно. Ряжский сделал молниеносную карьеру за последние два года и на сегодняшний день возглавлял одну из самых больших банковских структур в городе.

Настя молча кивнула.

– Сколько же ему лет? – с удивлением спросил он.

Знаменитый банкир показался ему совсем мальчиком.

– Двадцать семь, – не сразу ответила Настя.

– Он что, не женат?

На этот раз пауза оказалась длиннее. Виктор спокойно ждал.

– Женат, – наконец выдавила из себя девушка, – у него семья.

– Та-а-ак, – пробурчал он, с каждой секундой чувствуя себя всё более мерзко.

Пока он тут развлекался на полную катушку, занят был собственными переживаниями, он пропустил Настю. Неизвестно, как далеко всё это зашло. Бедная девочка!

– Как же вы познакомились? – стараясь не выдать тревоги, почти небрежно спросил он.

– В «Доллз», в ночном клубе. Мы там с подружкой были…

Виктор внезапно остро почувствовал, что на самом деле Насте очень хочется поделиться, излить душу… Ему стало ещё жальче девочку. Он обнял её за плечи, прижал к себе:

– Ладно, чего мы, собственно, здесь стоим, на улице. Пойдём домой, ты мне всё расскажешь.

И они зашли в подъезд.

Глава шестнадцатая
Жёны и любовницы

В ревю танцовщица раздевается, дуря.
Реву, или режут мне глаза прожектора?
Шаль срывает, шарф срывает, мишуру,
Как срывают с апельсина кожуру.
А в глазах тоска такая, как у птиц.
Этот танец называется «стриптиз».

А. Вознесенский

Темпераментная музыка, гремевшая в зрительном зале, неожиданно стихла, сменившись на что-то медленное, томительное, щекочущее нервы. Гордин зябко повёл плечами, быстро огляделся.

Лысоватый сосед слева, сильно похожий на актёра Джона Малковича, облизнул тонкие губы и, покосившись на Виктора, загадочно улыбнулся, а потом вдруг неожиданно вульгарно подмигнул ему. Гордина перекосило. Никак не отреагировав, он отвернулся к соседу справа.

Им оказался плотный человечек, практически лишённый шеи, но зато с большими усами, от которых пахло чем-то напоминающим индийские благовония. Человечек этот не обратил на Виктора ни малейшего внимания. Взгляд его чёрных глаз был неотрывно устремлён вперёд, на сцену, на покамест закрытый, но всё более волнительно колыхавшийся занавес.

Музыка зазвучала ещё тише, ещё мучительней, будто зависая в пространстве и готовясь к чему-то, и вдруг, снова резко ломая ритм, взорвалась каскадом бешеных звуков, перелившихся во что-то танговое и страстное. Занавес распахнулся, и в ослепительном, режущем глаза свете узкого луча, прыгнувшего на сцену, появилась женская фигура, стоявшая спиной к публике. Что-то в очертаниях этой фигуры показалось Гордину странно знакомым, близким, как трудно уловимое воспоминание детства.

Ощущение это усилилось ещё больше, когда женщина повернулась, начиная танец, и по залу прошелестел восторженный сластолюбивый шепоток. Что-то в повадке танцовщицы, в её притягивающих движениях было невероятно родное, но в то же время и отталкивающее, дистанция между ним, сидящим в темноте зала, и ею, выхваченной цепким лучом, казалась непреодолимой.

По спине внезапно пополз противный холодок. Он по-прежнему не мог поверить. Он всматривался в неё до боли в глазах и наконец, не выдержав, вскочил с места и побежал вперёд, к сцене, потом в ужасе резко остановился, всё ещё не веря…

Танцовщица вывернулась из обволакивающих её лёгких одежд и, оставшись полуобнажённой, начала неспешно расстёгивать бюстгальтер.

Гордин, оцепенев, неотрывно следил за нею. Ошибки быть не могло, это была она, его законная жена Люба…

Тысячи вопросов роились у него в голове. Как она попала сюда, как преодолела природную свою застенчивость, как решилась выставить себя напоказ перед десятками сладострастных мужиков, почему ничего не сказала ему, никак не предупредила?..

Впрочем, какое это всё имело значение, что он мог теперь сделать, разве в силах он был изменить, остановить это безумное раздевание, за которым с жадностью следили сотни глаз.

Люба переступила ногами в высоких прозрачных туфлях через сползшие на пол трусики и встала, совершенно нагая, посреди огромной пустой сцены, густой темнотой обступившей высвеченное лучом пространство. Ослеплённые этим лучом глаза её невидяще шарили по залу и вдруг остановились на нём.

Это было невероятно, невозможно, он стоял за полосой света, и она просто никак не могла его видеть, и тем не менее Люба пристально смотрела именно на него, это было совершенно очевидно.

Виктор хотел бежать, он просто не мог вынести этого настойчивого, призывного взгляда, но тут же обнаружил, что нет никакой возможности сдвинуться с места – ноги его словно намертво приросли к полу. В ту же секунду произошло нечто совершенно ужасное и непредсказуемое – Люба, по-прежнему неотрывно глядя на него, вдруг отступила чуть назад и широко улыбнулась.

– Какие красивые мужчины к нам нынче приходят! – почти беззвучно прошептала она, но Виктор услышал, вернее, угадал по губам, что она произносит, и от этого пришёл в состояние полного отчаяния.

Она ни в коем случае не могла, не должна была это говорить.

Он протянул к ней похолодевшие руки, словно пытаясь этим жестом остановить её, но Люба напрочь проигнорировала это движение.

– Я вся мокрая! – торжествующе сказала она уже громко, на весь зал. И, неприятно усмехнувшись, вопросила: – Тебе нравятся мокрые женщины?

– Не-е-е-ет! – неимоверным усилием воли заставил себя выкрикнуть Виктор, поскольку всё его существо стремилось ответить «Да!».

– Нет, не нравятся! – убеждая сам себя, уже твёрже повторил он и проснулся.

За окном было ещё темно. Виктор поворочался некоторое время, но сон уже не шёл. Он раздражённо вылез из постели, отправился на кухню, приготовил себе кофе и сел ждать рассвета.

Спустя два часа Гордин шёл по длинному студийному коридору, направляясь в монтажную. Он не выспался, встал очень рано, ночной кошмар всё ещё сидел у него в подсознании, зудя какой-то бесконечной, раздражающей нотой, как невидимый комарик. От этого всё окружающее он воспринимал сегодня с дополнительной остротой, боковым зрением выхватывая на ходу детали, на которые в обычном состоянии он не обратил бы никакого внимания. Покосившаяся табличка на двери, скрипучая дверь туалета, полная окурков жестяная банка из-под плёнки, оставленная на подоконнике лестничного пролёта, – всё вызывало в нём резкое отвращение, и если бы не Люся, уже полтора часа ждущая его в монтажной, Гордин, скорей всего, повернул бы назад.

В конце коридора возник силуэт, становящийся по мере приближения всё более знакомым. Собственно, ещё до того, как он разглядел фигуру, а потом и лицо, он ещё издали уловил походку. Так переступать ногами, плавно поводя бёдрами, могла только одна женщина, с которой как раз он хотел бы сейчас встретиться меньше всего, – Нонна Поглазова.

Виктор внутренне заметался, но деваться было некуда – все спасительные ответвления километрового коридора он уже миновал.

– Виктор Борисович! Какая встреча! – насмешливо сказала Нонна Поглазова своим хрипловатым голосом.

– Привет! – буркнул Виктор.

За прошедшие со времён несостоявшегося фильма о Екатерине Великой годы он многократно видел её во всевозможных телевизионных передачах, они не раз могли случайно встретиться на студии, в Доме кино или в каком-то другом публичном месте, но судьба как-то постоянно разводила их, так что нос к носу они с тех пор столкнулись впервые.

Гордин заметил, что время безусловно изменило Нонну По-глазову – из неё окончательно ушло всё девичье, непосредственное, что когда-то так подкупало его, она превратилась в женщину в расцвете лет, главной заботой которой становилось теперь стремление любым путём продержаться в этом качестве как можно дольше.

– Как жизнь, Витя? – поинтересовалась бывшая возлюбленная, чуть щуря свои, тщательно подкрашенные глаза болотного цвета.

Виктор знал, что на самом деле глаза у Нонны Поглазовой были маленькие, то есть намного меньше, чем ей бы хотелось, и оттого на макияж у неё уходило не менее полутора часов. Он повёл плечами, что означало, что жизнь у него идёт нормально, хотя могло бы быть и лучше.

– Я слышала, ты опять в запуске?

– Угу, – односложно ответил Гордин, не очень желая влезать в подробности работы над картиной.

– Ну что ж, поздравляю, – задумчиво сказала Нонна Поглазова, не выражая при этом ни малейшего поползновения продолжить движение в своём направлении. – Хоть денег заработаешь.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил Виктор.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

How would you say “that’s beautiful” in Russian? – Как ты скажешь по-русски «это красиво»?

Вернуться

2

What are you looking at? What’s wrong? – На что ты смотришь? Что-то не так?

Вернуться

3

What are you sorry about? – О чём ты сожалеешь?

Вернуться

4

May I ask you something? – Могу я кое о чём у тебя спросить?

Вернуться

5

Sure. – Конечно.

Вернуться

6

Can I do the something, that I have been thinking about the whole day long? – Могу я сделать кое-что, о чём я думаю целый день?

Вернуться

7

Of course. Go ahead! – Разумеется. Давай!

Вернуться