Таисия Алексеева
Я пою, а значит, я живу

«Открывается занавес. Я выхожу на сцену. Я начинаю петь. И в этом моя жизнь…»

Заслуженный артист России Александр АЛЕКСЕЕВ

Слово об артисте.

Искусство и жизнь, разумеется, не одно и то же, но для настоящего, наделенного уникальным талантом артиста, оно должно стать единым, в единстве его ответственности. Ведь в основании всякого серьёзного искусства всегда лежит страстная мысль о ЖИЗНИ, она – непременное условие искусства. В творческой судьбе заслуженного артиста России, солиста-вокалиста камерно-оперного жанра Орловской государственной филармонии эти два понятия слились воедино, ибо по большому счету в его исполнении музыкальных произведений разных жанров ощущается биение внутренней мысли о жизни. Ницше сказал: «Искусство нам дано, чтобы не умереть от истины»… Так, действительно, проще. Но кому дано её познать? И кто стремится к этому – философы, писатели, художники, музыканты, артисты… Всего лишь небольшая категория творчески мыслящих людей, где каждый живёт в своем виде искусства и становясь публичной личностью, идёт по своей стезе служения своему идолу, стремясь наполненность своей души посредством своего таланта выплеснуть на аудиторию, зрителя, на ЧЕЛОВЕКА. Это очень тяжелый труд – служить искусству, но и самый радостный, когда хрупкая частичка внутреннего «Я» артиста воспринимается публикой, как её душевное состояние.

Итак, поёт Александр Алексеев… И зрительный зал то замирает, слушая его голос, то взрывается аплодисментами. Но главное – всегда сопереживает, задумываясь, восхищаясь. На его концертах всегда возникает удивительная атмосфера общения певца и публики.

В Орле артиста называют «нашим Шаляпиным» и любят так, как он любит свой город, свой край, своего зрителя.

6 июля 2006 года начал свой отсчет 35-й сезон работы А. Алексеева в Орловской филармонии, 16 ноября ему исполнится 60 лет со дня рождения, юбилей совпадет с 45-летием творческой деятельности.

Алексеев за свой достаточно солидный жизненный и творческий путь перешагнул определенный профессионально-вокальный рубикон и стал певцом, великолепно владеющим не только своим голосом, но и актерским мастерством. Ему удалось сделать то, что под силу немногим: самому без вмешательства режиссеров создать свой театр одного камерно-оперного певца. Значит, говоря о каждом исполняемом им произведении, надо суметь настроиться на волну другой жизни, отталкиваясь от увиденного к услышанного…

Кто-то может задать вопрос – почему Алексеев? И оправдан ли этически выход в свет его книги? Думается, что – да. Басы – единичное явление в истории русской музыки, их можно всех перечесть по пальцам. В данном случае внимания заслуживает ещё и тот факт, что на орловской земле, в последние века впервые родился человек с мощным, богатейшего тембра и диапазона басом, яркой сценической внешностью. И именно ему было суждено в последствии своим голосом, сценическим обаянием и артистизмом, восхищать и потрясать зрителей не только многих городов России, но и публику крупнейших концертных залов Западной Европы. Открыв для себя почти весь мир, он продолжает работать только в одной филармонии, удивительно преданно и с любовью служа своему родному краю, орловскому слушателю. Но поскольку ему приходилось работать рука об руку с замечательными музыкантами, интереснейшими людьми, в том числе и в орловской филармонии, то в этих воспоминаниях предстанет рассказ и о них, а значит, в какой-то степени и о некоторых моментах деятельности Орловской филармонии.

Узелки человеческой судьбы.

Рассказ об одной жизни яркой, необычной способен заинтересовать любого человека, и как полагается, должен иметь свою предысторию. Ведь жизнь состоит из узелков разной степени неразрывности. А узелки человеческих и творческих взаимоотношений завязывались с детства.

Александр Иванович – человек наблюдательный, памятливый и благодарный. Он легко идёт на воспоминания, и с радостью говорит о людях, встречавшихся на его пути, потому что ему «не просто везло на хороших людей», они окружали его всю его жизнь, которая измеряется не десятками прожитых лет от юбилея до юбилея. А радостью встреч с необыкновенными людьми, счастьем познания окружающего природного мира, от буйного цветения яблонь в родительском саду, до непередаваемых заходов и восходов солнца на разных морских побережьях земного шара. От упоения первой прочитанной книжки, приведшей к величайшей мировой литературе. От узнавания первой ноты до партитур сложнейших музыкальных произведений.

Душе человека, любящего жизнь, способной жадно впитывать в себя все лучшее от мира сего, пользуясь его огромной духовной кладовой, свойственно особое вдохновенное мировоззрение.

Александр Алексеев никогда не был баловнем судьбы, и многое в жизни ему давалось не легко. Он с детства знал цену куска хлеба, заработанного родительским трудом, его самого приучили трудиться, и очень рано судьба ребенка, рожденного в тяжелое послевоенное время первым в многодетной семье, наделила его «интернатским» детством…

В процессе работы над воспоминаниями, сложилась и их форма. Поэтому в книге в основном ведется рассказ от первого лица. И это, наверное, один из самых интересных вариантов.

Семья.

Мама – Александра Савельевна, папа – Иван Фёдорович. 1957 год

Так получилось, что после войны в 1945 году встретились два одиночества, мои мама Александра Савельевна Суковатая и отец Иван Фёдорович Алексеев – оба инвалиды Великой Отечественной войны, мать первой группы, отец второй. Сошлись не потому, что жить надо было как-то, а по любви. Отец на 13 лет был старше мамы и самозабвенно её любил. Мне кажется, что их супружеский союз был заключён не без участия небес. 16 ноября 1946 года в городе Ливны, родился я. Правда, жили мы там совсем недолго. Через несколько месяцев перебрались в Орёл, сняли комнатку на Выгонке, потом родителям там же выделили участок, и родители начали строить дом своими руками. После меня родилось ещё двое детей – брат и сестра. Отец, до войны машинист паровоза, устроился работать на железную дорогу. Мама – до войны учительница, занималась хозяйством. Жили очень трудно, и очень много работали. Обладали сильными характерами, трудолюбием, огромным желанием жить не хуже здоровых людей, а лучше. Гордыми очень были и, наверное, талантливыми в жизни. По национальности мать – чистокровная украинка, отец – задонский казак. Все выстояли и выдержали и на войне, и в послевоенное время.

Я помню себя с полутора лет, когда, уйдя со съёмной квартиры и начав строительство дома, мы жили в настоящей землянке, с входом под землю, накатами, крытыми толью (пропитанный асфальтовой смесью картон). Рядом находилось закуты для свиней и прочей домашней живности. Кормиться-то надо было и строиться. Выручал ещё огород, где у мамы всё было ухожено и великолепно росло. Отец посадил молодой сад. Я многое помню, в том числе и рождение брата в 1948 году. Отец, хромой, вёз маму на санках в железнодорожную больницу, а меня двухлетнего, нёс на руках, потому что нельзя было оставить одного дома. Зима, метель, мне было очень страшно. Этот страх и непогоду я помню до сих пор.

Фото из архива. Слева направо: Василий, Галина, Александр и Александра Савельевна. 1960-е годы

Родители старались жить интересно. Когда напряженный труд сменялся праздниками, на «огонёк» их нового дома приходили многочисленные родственники отца. У папы была очень большая семья: четыре брата и сестра. Собирались застолья, выпивали достаточно мало, по теперешним российским понятиям 3-5 стопок. Это почти ничего, но всегда было много еды. И после этого начиналось пение, причем пение не в один голос. Мама, обладая красивым высоким голосом, чаще всего солировала. В основном, пели, конечно папины братья. У отца тоже был врожденный музыкальный дар, развитию которого, возможно, помешала война или ещё какие-то жизненные события.

Когда я уже учился в консерватории, ради интереса спросил у папы, что ты всю жизнь «втором» поёшь? И вдруг по радио зазвучала какая-то оперная ария и папка без слов, а капелльно, пошёл «вторым» за совершенно неизвестной мелодией, причем, предчувствуя гармонический ход.

Я должен сказать ещё об одном важном факторе в моем духовном воспитании. Один из братьев отца – дядя Митя, Дмитрий Фёдорович, (царство ему небесное, так рано умер в 1967 году) работал в Международной книге, сам знал 6 иностранных языков). Он привозил уникальные издания, шедшие на экспорт. Каждый его приезд сопровождался подарками в виде великолепных книг. Читать я начал в 4 года, сначала сказки, а потом пошло и другое более серьёзное чтение. В результате стал не просто начитанным, а занимался, возможно, не вполне осознанно своеобразным методом познания особенностей художественных произведений. В 60-е годы 14-летним мальчишкой, я приходил в библиотеку, брал книги Шекспира в переводах различных авторов: Щепкиной-Куперник, Пастернака, Морозова и Маршака и сравнивал их. На вопрос, зачем я это делаю, отвечал: «Хочу узнать, почему по радио я слышу один и тот же монолог, но с разными словами». Как теперь я понимаю, такой сравнительный анализ был внутренней потребностью не просто в образовании как таковом, а в сравнении лучшего с лучшим. Возможно, этот метод в моей артистической судьбе развил критическую самооценку своего труда: лучший я или не лучший. Мной руководило не тщеславное стремление быть лучшим, а желание трудом добиваться чего-то большего. И если были неудачи в моей творческой судьбе, а они были, как и у многих артистов, это только подстёгивало меня подняться на более высокую ступень в своём деле.

Петь мне хотелось с детства.

Но возвратимся к временам, когда я жадно вслушивался в песенный репертуар нашей семьи. В основном это были русские народные и украинские песни. Лет с пяти, а может быть, даже и раньше, я начал подпевать, но в основном я слушал, вникал в музыку. Я до сих пор помню все эти песни, среди них «Из-за острова на стрежень», «Степь да степь кругом», «Вот мчится тройка» почтовая», запрещённая тогда «Баллада о двенадцати разбойниках». Моё первое знакомство с бытовым романсом относится к тем же временам. Тогда эти произведения были как бы запрещёнными, считалось, что это признак буржуазности. Но в нашей семье они звучали. Аккомпанируя себе на мандолине, дядя Коля, муж тёти Наты, своим небольшим голоском, но с чувством исполнял «Хризантемы», «Калитку» и другие. Таким образом, воспитывался вкус, а возможно и творческое мировоззрение. Знание народной музыки и огромная любовь к ней – это все привилось родителями, их родственниками. А петь мне хотелось всю жизнь». Я не учился в музыкальной школе. Зная о том, что у меня есть музыкальный слух и голос, родители не заставляли меня петь. Мне в этом отношении повезло. Возможно, времена были не те… Я не сторонник ранней, скажем так, эксплуатации педагогами детских мальчишеских голосов и знаю, что мальчики, которые прекрасно, фантастически и много пели в детстве, никогда не превращались вообще в певцов. А уж высокого класса – тем более.

Если вообще говорить о подготовке певческих кадров с позиций сегодняшнего дня, то приходишь к выводу, что отставание уровня вокального мастерства молодых певцов, воспитывавшихся в моё время, по сравнению с мастерством инструменталистов имеет свои причины. До сих пор количество студентов, не ставших профессиональными певцами, составляет большой процент от общей массы студентов-вокалистов, оканчивающих консерватории. И одной из причин является то, что педагогам-вокалистам приходится иметь дело со студентами, ранее неправильно музыкально-подготовленными и имеющими много вокальных недостатков.

Я твердо убеждён в том, что в системе учебных заведений для детей должна проводится ОХРАНА ГОЛОСОВ. Если, благодаря имеющимся в учебных заведениях хорам, педагоги в первую очередь не станут заниматься воспитанием солистов, которое приводит к крику в пении, вызывающему в детском организме спазмы диафрагмы, гортанных мышц и другие порочные явления, то в музыкальные училища и консерватории начнет приходить молодёжь с неиспорченными голосами.

А от педагогов ВУЗов отойдет много забот, как по развитию музыкальности, так и по линии борьбы с вокальными недостатками, нажитыми в результате бесконечного пения и подражания любимым певцам.

Я пел в интернате, но совсем не много. Тогда слушали Робертино Лоретти, меня с ним сравнивали. И знаменитую песню «Родина слышит, Родина знает», которую пел мальчик, известный на всю страну, (фамилию его я сейчас не помню) я тоже пел. Слышавшие меня музыканты и зрители говорили, что у меня она получается лучше, чем у него.

Дело в том, что с этим мальчиком я потом встретился в консерватории, (он был старше меня курса на четыре) и учился только для получения диплома. Мы с ним как-то разговорились, и он поведал печальную историю о том, что в детстве его таскали по всем городам и весям: как же, как же, голос, звучащий на радио! И, как модно было тогда говорить, чуть ли не из каждого электрического утюга! А потом он превратился в ничто и спился в конце концов, потому что голос исчез как таковой.

Я же до мутации почти не пел. Занимался в драматическом, кукольном, ещё в каких-то кружках, которые не были связаны с пением. Мутация голоса произошла у меня очень странно, в одну ночь. Я заснул, скажем, сопрано, а проснулся нижайшим басом. Когда я рассказывал об этом врачам, они говорили, что это явление невероятное, потому что процесс мутации длителен, иногда затягивается на месяцы. Такое спонтанное, мгновенное, превращение мальчика в мужчину в 13 с половиной лет – это явление уникальное.

Орловские зори, 1981г

Интернат.

Я учился в железнодорожной школе-интернате. Вот мне почему, наверное, ещё повезло. Хор там было очень трудно собрать. На воскресенье орловские ребята уходили домой, и можно было взять кого-нибудь с собой из числа иногородних или сирот. Были и такие. Мои родители тепло встречали моих друзей. В интернате училась разноплеменная публика: ребята из Курска, из Москвы, Орла, Тулы, из деревень, но все были детьми железнодорожников.

Наше учебное заведение выглядело как маленькая копия-макет суворовского училища, потому что, если быть честными, условия там были суровые. Трижды или раз пять меня выгоняли оттуда за «хороший» характер. Теперь это смешно.

Был громадный интернатский сад, залез на дерево. Нарушил дисциплину, на неделю стал приходящим. Это называлось «выгнали». Не лишали обучения, но лишали еды. Наказывали родителей, а не нас, им кормить надо было ребенка.

Мне каждый день приходилось ходить через станцию «Орёл-3» из интерната на Выгонку, а потом рано утром бежать на занятия.

Родители серьёзно занимались нашим воспитанием. Ко мне, как старшему, были более строги. Да и влекло меня на всякие шалости и мальчишеские подвиги больше сестры и брата. Конечно, за это наказывали, но, когда наказывали младших, я всегда выступал в роли заступника. В основном, нами занималась мама, дисциплина и послушание были обязательны.

Но будни сочетались с праздниками. К Новому Году мама шила маскарадные костюмы, разыгрывались домашние представления.

Выгонка тогда была большой деревней, где все знали друг друга и семьями общались. Помнятся и колядки, в которых принимали участие взрослые; пикники с нами, детьми, на природе.

Прогулка на лыжах. 1960-е годы

Я рано ушёл из семьи в интернат и, возможно, слишком рано пришлось повзрослеть, но тот короткий миг детства был интересным и счастливым.

50-е годы характерны многими жизненными трудностями, но мы были сыты, обуты, одеты и, главное, не обделены родительским теплом.

У нас часто появлялись обновки, сшитые умелой маминой рукой. Да-да, одной рукой, потому что левая у неё была перебита в локтевом суставе при обороне Сталинграда и не разгибалась, так и была буквой «Г». Мама ухитрялась шить нарядные вещи и соседям. По нужде открылся в ней дар швеи, модистки, как тогда было принято говорить.

Отец – великолепный столяр-краснодеревщик, не только построил дом, но и смастерил своими руками всю мебель: массивный дубовый сервант украшал нашу гостиную полвека. На зеркала, шифоньеры, трельяжи приходили полюбоваться соседи.

Мы катались на лыжах и санках, которые искусно изобретал для нас отец. И ни у кого на Выгонке не было таких прочных и удобных лыж.

В интернате я начал заниматься биатлоном и с успехом продолжил это увлечение в консерватории, став одним из лучших биатлонистов Московских художественных ВУЗов.

Рос я пронзительно быстро. И в 11 лет носил 43-й размер обуви. В интернате нам выдавали одежду, но мне всегда были коротки то рукава, то брюки. С этим мама ещё как-то могла справиться, надшивая и перешивая вещи, а обувь всегда оставалась серьёзной проблемой, моего размера просто не было. Купить в магазине не за что, и я плакал, когда мне в интернате доставалась обувь на размер меньше. Всерьёз просил маму отвести к врачу и отрезать пальцы ног. В школьной, да и училищной юности я выглядел выросшим из своей одежды, худым, длинным с вечно торчащими руками из рукавов. Первое пальто мне родители купили, когда я поступил в консерваторию. А с первой моей зарплаты купили маме ножную швейную машинку, которая пережила моих родителей и сейчас жена сына шьёт на ней обновки моим внукам.

Музыкальное училище.

Уже в интернате я решил, что буду петь. И по окончании семи классов пошёл поступать в музыкальное училище.

Теперь, по прошествии огромного количества лет, это кажется смешным. Представьте себе: приходит к директору длинный, худющий, как неизвестно что, «вьюнош» и заявляет: «Я хочу петь». Директор Гулянов, бывший вокалист, хорошо знающий специфику развития мужского голоса, с удивлением посмотрел на меня: рост-то длинный, а разговор, абсолютно детский и высочайший тембр. Поэтому в ответ на моё желание я получил: «Так ты ещё детёныш! У тебя ещё не прошла мутация, я не имею права тебя брать на вокальное отделение. Единственное, что могу тебе предложить – заниматься на балалайке. Ты получишь, хоть какое-то начальное музыкальное образование». Родители не возражали, даже купили мне дешёвенький инструмент рублей за 15. Он долго потом висел на стене нашего дома в кладовой, хранился как память, пока под воздействием времени не обнаружилось, что инструмент изготовлен из плотного картона и был, скорее всего, сувенирным. Но год я проходил в училище на народное отделение в класс балалайки. Балалаечника, конечно же, из меня не вышло по многим причинам. Во-первых, потому что в те времена педагога по балалайке не было, и вёл этот предмет домрист, который не владел этим инструментом. А мне было не до балалайки. Я петь мечтал! Однако год, проведенный в училище, позволил мне освоить музыкальную грамоту. Кроме того, педагоги были молодыми людьми, всего где-то на порядок старше меня. А я очень рано стал взрослым. Мои учителя общались со мной на равных, и первыми из них были Владимир Анатольевич Пикуль, композитор, который учился в заочной аспирантуре в Московской консерватории и Евгений Георгиевич Петров, певец, барион, очень чуткий вокалист. Он-то и принял меня на вокальное отделение, когда прошла мутация и я оставил занятия балалайкой. И здесь мне очень крупно повезло. Евгений Георгиевич, послушав меня, сразу же сказал: «Саша, у тебя от природы богатейший голос, я не могу заниматься с тобой как с обычным студентом, тебе надо в Москву. Единственное, что мы можем попробовать с тобой сделать, это потихоньку осваивать классический репертуар». И мы это делали. Кроме того, я был принят в среду молодых профессиональных музыкантов, где в основном разговоры велись о музыке, об искусстве, литературе. Пикуль рассказывал о композиторах, о разных позициях композиторов, о гармониях, о том, чем отличается одно произведение от другого. Они учили меня жизни и музыке, минуя жестко поставленные рамки музыкального образования. Мы разговаривали о конкретных вещах, подробно, глубоко, а не «галопом по Европам», согласно учебной программе. Мне всю жизнь везло на достаточно умных людей, и первыми из них были Петров и Пикуль, которые вкладывали в достаточно неопытную голову и житейские, и в то же время какие-то философские мысли, понятие о жизненных ценностях.

В училище я проучился всего два года, но оно стало для меня своего рода трамплином, необходимым для поступления в консерваторию. В теперешнем своем творческом и человеческом состоянии я считаю, что певец должен обладать кроме голоса ещё и огромным интеллектом.

Судьба вела меня по избранному пути, одаривая встречами и знакомствами с замечательными людьми, о которых я расскажу чуть позже. А интуиция подсказывала, что постоянно надо учиться и наполнять знаниями свою голову, а душу чувствами.

Этим я занимаюсь по сей день. Некоторые спрашивают: «Зачем это тебе?» Но ведь, прежде, чем петь, надо осмыслить, понять, о чём ты поёшь. Вот только тогда ты станешь певцом. А спеть голые ноты может любой.

В музыкальных кругах существует такая шутка-притча: идёт вокалист по консерватории с гордо поднятой головой, к нему подходит скрипач и говорит: «Вася, ну ты же дурак-дураком, с чего такая напыщенность?». Вася отвечает: «А голос»? Вот, собственно, показатель вокалиста: голос есть, а больше ничего не надо. Раз Бог дал голос, значит, все можно спеть. Черта лысого можешь спеть всё! Спеть можно, но кто будет это слушать?

На отдыхе, 1972г

ПТУ, ансамбль профтехобразования, хоровая капелла.

Итак, после импровизированного путешествия из далекого прошлого в настоящее и размышления о своей профессии, которые преследуют каждого творческого человека постоянно, чтобы продолжить рассказ о начале певческого пути и окончании орловского периода юности, мне необходимо вернуться в 1960 год.

Проучившись год у Петрова, настоятельно советовавшего ехать в Москву, передо мной, юношей из многодетной семьи с более чем скромным бюджетом, не было другого выбора, как подождать до совершеннолетия, которое позволило бы поступать к Консерваторию, а в это время получить какую-то рабочую специальность и среднее образование. Выбор пал на профессионально-техническое училище № 1 по специальности слесарь-инструментальщик и вечернюю школу. Оставалось огромное желание петь, но у меня тогда уже был бас, и на него обратили внимание многие руководители музыкальных коллективов города Орла.

Однажды в училище пришли руководители ансамбля песни и танца Управления профессионального технического образования и спросили: «Что можешь делать – петь или плясать?» Я, не сомневаясь, вякнул: «Петь!». Начальником УПТО был Малахов – ярчайший фанат ансамбля, уникальная личность. Он мечтал не много – не мало, как создать хор, по минимуму равный хору Пятницкого, по максимуму – хору Александрова.

Оказалось, что я пою хорошо, чисто и внятно. Вот тогда я стал нарасхват, все хотели иметь меня у себя солистом. Получалось так: пел в ансамбле профтехобразования, в хоровой капелле Петросяна, у Макиенко в народном хоре ДК профсоюзов. С 1961 года начинаются мои сольные выступления с различными коллективами. Поэтому отсюда я веду отсчет своей творческой деятельности.

Заканчиваю ПТУ, работаю на заводе «Текмаш», потихоньку взрослею. Кстати, на «Текмаше», как и на всех заводах, тоже имелся хор. К чести того времени надо сказать, что самодеятельности, развитию народной культуры властью уделялось огромное внимание. И всё это было на достаточно профессиональном уровне, то есть руководителями и концертмейстерами работали профессиональные музыканты.

Что касается «текмашевского» хора, то его курировал начальник отдела кадров Хасанов Борис Фёдорович, большой фанат пения. Он сам посещал занятия, становился в хор просто попеть для души, не обладая ни слухом, ни голосом. Тогда у нас занятия сокращались на час. Репетировать при его участии было невозможно. Зачастую люди, не имеющие ни слуха, ни голоса очень любят петь.

Кроме того, во время обеденного перерыва по местному заводскому радио постоянно транслировались передачи: «В рабочий полдень». И приспособил меня Хасанов петь чуть ли не каждый перерыв. Я постоянно оставался без обеда, начал худеть, дело доходило до голодных обмороков. Но пришла мама и запретила заставлять ребёнка петь во время обеда.

С заводскими историями связана и потеря указательного пальца правой руки. Палец, попав в станок, сломался в суставе и получился кривым, которым очень удобно было играть на контрабасе на танцах в городском саду. А в жизни он доставлял некоторые неудобства. Я попросил хирурга удалить один сустав. Так я на всю жизнь остался с купированным указательным пальцем. У некоторых артистов, а они встречались и в театре, и на эстраде, потеря половины пальца превращалась в комплекс, влекла за собой скованность в движениях, зажатость, и у меня по юности нечто подобное случалось. Я заставил себя забыть об этом. Всегда чувствовал себя на сцене свободно, комфортно, правая рука моя делала то же, что и левая, я просто не замечал этой маленькой физической ущербности, а вместе со мной её не замечали и зрители. Как любитель розыгрышей и приколов, я порой использовал свои указательные полпальца и в «корыстных целях». Если в кругу друзей появлялся новичок, я спорил на то, что засуну палец в нос. Многие подавались на это, а я выигрывал.

Дальше все начало потихонечку образовываться. Но работа на заводе с 8 утра до 17 почти не оставляла времени для занятий в ансамбле. Так вот Малахов, однажды вызвал меня к себе и спросил, какая у меня зарплата. «60 рублей в месяц» – ответил я. По тем временам всё-таки солидное подспорье для семейного бюджета. Он предложил мне стипендию в размере 45 рублей, чтобы я пел в ансамбле. Родители согласились. И так, я учился в вечерней школе и занимался в ансамбле песни и танца в профтехобразования за деньги, и ещё в нескольких коллективах, но бесплатно, за творческие поездки, за радость попеть. Однако классика мне всё-таки больше нравилась, чем народное пение, поэтому я посещал ансамбль, чем хоровую капеллу.

Моя мама, сохраняя Почётные грамоты, дипломы, которыми меня награждали и в Орле, и в Москве, как бы вела свою материнскую летопись моего творчества. Она даже выписывала из газет строчки, где шло упоминание обо мне. Сейчас, забыв уже многое, перелистывая пожелтевшие от времени странички, я вспоминаю, что на выпускном вечере ПТУ № 5 пел даже такие песни, как «И мы в то время будем жить», (муз. Долухахяна, сл. Лисянского) и «Моя страна» (муз. Аверкиева, сл. Дремина).

Первой почётной грамотой меня наградили в 1961 году за участие в областном смотре художественной самодеятельности. Диплом первой степени я получил за участие в областном фестивале художественной самодеятельности в июне 1962 года.

Для мамы эти события были радостными, для меня они звучание как признание меня лучшим молодым солистом Орла. Это поддерживало меня на пути к профессиональному пению.

Хоровая капелла, под руководством Петросяна, была уникальнейшим коллективом, где исполнялись и классические произведения: хоры из опер, литургии Гайдна, Генделя. Концертмейстерами в капелле работали профессиональные пианисты. Параллельно шло эстетическое образование, то есть проводились лекции. А участниками капеллы были почти все студенты вокального отделения Орловского музыкального училища. В хорах я не пел нигде, я был солистом. Будем говорить – запевалой. Огромное количество песен требовало сольного пения, а припев пел хор или капелла. Петросян так назвал свой коллектив, потому что очень много произведений мы исполняли без сопровождения. И это развивало мои слуховые ощущения чистоту интонаций.

Поступление в консерваторию.

Поступление в консерваторию – уникальный случай, о котором я могу рассказывать очень долго, хотя это произошло в течение двух с половиной часов.

Как сейчас помню, в начале июня 1964 года ведущие хоровые коллективы Орла, в том числе и хоровая капелла, были приглашены в Москву с концертами. Коллектив сформировался огромный, мы поехали на трех автобусах, возглавляли культурную делегацию руководители области и города. По дороге в Москву Володя Пикуль мне сказал: «Ты обязательно зайди в консерваторию. С таким голосом тебя обязательно возьмут. Только сразу иди к заведующему кафедрой вокального отделения Гуго Ионатановичу Тицу». И Женя Петров его совет поддержал. Мы друг друга звали на «ты» за стенами училища. Как я говорил, они общались со мной на равных. Петров замечательный был человек, великолепный вокалист. Жаль, что, как и многих талантливых русских людей, водка его сгубила. А Пикуль в последствии стал достаточно известным композитором, его судьба сложилась. А в это время в капелле пела девушка Галя Ющенко, выпускница музыкального училища по классу вокала у Петрова. Она мне предложила пойти вместе в консерваторию. Москвы-то я совсем не знал. Итак, мы отработали концерты, до отъезда в Орёл оставалось часа три, и всем участникам разрешили погулять по столице. Автобусы ждали нас на Красной Площади.

Мы с Галей договорились встретиться у памятника Чайковскому в 12 часов дня. Я успел к этому времени. Сел и сижу на солнцепеке, жду. А она просто забыла о нашем разговоре и не пришла. Прождав Галю около часа, я подумал: «А чего я сижу, что я сам войти не могу»? Прошу заметить, что в этот момент мне было ровно семнадцать с половиной лет. Но, несмотря на достаточно юный возраст, за моими плечами была достаточно солидная жизненная школа: заводская практика на нескольких предприятиях, работа на заводе «Текмаш». Я был знаком со всем производством. Пел во всех орловских ансамблях и хорах, имел огромный вокальный репертуар. Таким образом, с 1960го по 1964-й год я прошёл такую жизненную школу, которую, вряд ли, юноши проходят сейчас. Бездарно потратив время, в ожидании Ющенко, я подумал, почему бы мне одному не попытать счастья? Вошёл в консерваторию, узнал, где вокальное отделение, увидел вывеску: «Декан факультета Гуго Ионатонович Тиц». Заглядываю в дверь со словами: «Здрасьте! Можно мне к вам?» Вижу, в классе, полном студентов, сидит с абсолютно седой гривой волос, с внушительных размеров носом, горбатый человек. Когда появился фильм «Место встречи изменить нельзя», Горбатый в исполнении Джигарханяна мне напомнил постановку плечей Тица.

Как я потом узнал, это был второй человек после Левитана, входивший в круг ненавистных врагов Гитлера, которого Гитлер приказал при взятии Москвы повесить. Первым – Левитана за дикторскую деятельность и антигитлеровскую пропаганду, вторым – Гуго Тица, за исполнение патриотических песен. По национальности он был чистокровным немцем.

«Чего ты хочешь, молодой человек?» – спросил декан. Отвечаю: «Да, я бы хотел, чтобы вы меня прослушали». Он на меня посмотрел и говорит: «Ну, вы разве не видите табличку на двери, где черным по белому написано, что я принимаю по вторникам и четвергам, а сегодня понедельник, не приёмный день? Сегодня я вас не могу прослушать». Я пытаюсь объяснить: «Вы знаете…» В ответ: «Всё, всё, всё…»

Я даже не смог сказать, что я от Пикуля. А класс на меня с удивлением посмотрел. Одет я был в пиджачок с короткими рукавами. Весь мокрый, как мышь, после длительного сидения на солнцепеке.

Видимо, Гуго Ионатонович сжалился надо мной и посоветовал зайти в класс народной артистки СССР Измайловой. Бедная женщина, бывшая солистка Большого театра, и педагог по вокалу в консерватории, из-за мизерной пенсии в 76 лет, прослушивала по 35 – 40 человек в день будущих или не будущих вокалистов. Но иногда после первых нот говорила: «Спасибо, молодой человек, вы свободны, вы нам не подходите».

В 1964 году из поступающих было 800 претендентов на одно место. Подобного конкурса не было ни в одном институте, это был рекорд. Он, по-моему, держится и по сию пору. Не знаю почему, но все хотят петь. Это уникальное явление. Ни черта не платят теперь. А чтобы достичь высот класса Хворостовского, например, так уехать на Запад надо. Всё равно консерватории забиты претендентами на то, чтобы поступить в консерваторию и научиться петь.

Вхожу в кабинет к Измайловой. «Здравствуйте!»

«Здравствуйте. Представьтесь, пожалуйста, кто вы и чего хотите». Отвечаю, что был сейчас у Гуго Ионатановича Тица и он мне сказал, что вы прослушиваете».

«Что вы поёте»?

Сначала я спел немецкую песню, затем арию Зарастра на немецком языке. Мы с Петровым решили, поскольку Гуго Ионатонович – немец, ему это должно понравиться. Над произношением долго работали. За низкий голос в Орле меня прозвали Робсоном. Поэтому следующим произведением, которое я спел, была песня из репертуара Поля Робсона «Водонос». В памяти осталась до сих пор. Песня – чисто негритянский спиричуэле, обработанная каким-то композитором и переведенная на русский язык во время одного из гастрольных приездов Робсона, коммуниста и лучшего друга СССР, в Москву. Удивляюсь, как его в Америке не посадили? Голос-то у него был мощнейший, нижайший бас. И вот как раз там была такая штука: песня заканчивалась дикой нотой: ми бемоль внизу. После «Водоноса» педагог спросила: «Скажите, сколько вам всё-таки лет?»

Отвечаю: «16 ноября исполнится восемнадцать».

Со словами: «Подождите одну секундочку», педагог вышла из класса и через несколько минут вернулась с Гуго Ионатановичем.

Я немножко опешил: горбатый человек с седой гривой оказался очень высоким, где-то под 1 метр 90 см. Он обратился ко мне: «Ну-ка, спой, что ты пел. Робсона, да»? Я «на бис» повторил этого «Водоноса».

Он на меня посмотрел, посмотрел и говорит: «Да… Лет тебе сколько? Мне сказали восемнадцать. Музыкальную грамоту знаешь»? Я нагло отвечаю: «Знаю».

Спрашивает: «Знаешь, сколько знаков в до мажоре?» Я нагло заявляю: «Конечно, знаю». Он переглядывается с Измайловой и говорит: «А сколько»? Я гордо отвечаю: «Ни одного»!

И слышу: «Молодец! Правильно. Приезжай на экзамены. А кстати, документы ты оформил»?

Отвечаю «Нет».

Войдя в консерваторию, я осмотрелся и увидел человек 60 склонившихся над анкетами. А у меня времени было в обрез, попытайся сказать, что я опаздываю на автобус в Орёл, так никто бы мне и не поверил, без очереди бы не пропустили. Так и пошёл без документов к декану.

Тиц приказал мне выдать анкету. Быстренько её заполнив, возвращаюсь в кабинет Гуго Ионатоновича. Сидит его класс. «Ну что тебе»? (А меня предупредили, что две буквы к отчеству «Ио» он очень не любил по одной простой причине, потому что в порыве злости кто-то его из высшего руководства назвал Гуго, исполняющий обязанности Натановича). Говорю: «Знаете в чем дело, Гуго Натанович, мама-то моя не поверит, что я могу приехать». «А кто твои родители»?

«Мама и отец инвалиды войны. Двое детей ещё моложе меня. И мама просто не даст мне денег на дорогу». «Да? А как зовут твоих родителей?»

«Мама – Александра Савельевна, папа – Иван Фёдорович». «Хорошо».

Берёт лист бумаги и пишет: «Уважаемые Александра Савельевна и Иван Фёдорович! Убедительная просьба: отпустите вашего сына Сашу для поступления в Московскую государственную консерватории. Декан Гуго Тиц». «Спасибо, Гуго Натанович. Я уже на час задержался. Наши, наверное, уже и уехали». «Куда? Кто?»

«Да мы с капеллой тут стоим. Приехали на автобусах, а я уже на час опоздал». «Беги быстрее». Когда я вышел от Тица с этой запиской, полкласса вылетело за мной: «Ну, мужик, ну ты даешь! Ты знаешь, что ты уже студент консерватории?»

Спрашиваю: «Каким образом?»

«Да мы пять лет учимся и впервые видим, что Тиц, написал подобную записку»

Мне надо срочно «лететь» к автобусам. Благо, консерватория с Красной Площадью-то рядышком, только Манеж перебежать. И всё-таки, на час опоздаю. Они уже чуть не уехали. Однако ждут, сидят в автобусах, артисты «водку пьянствуют».

Многим, кто пел в капелла, было лет за тридцать, а я хотя и солист, а всё же «засранец», семнадцатилетний мальчишка.

Что за наглость – заставил себя ждать таких людей. Это же величины: из обкома партии, начальник управления культуры Александр Дмитриевич Сопов. Выбегают из автобусов Сопов, Петросян. Отборный мат несётся по всей Красной Площади. «Что такое, почему опоздал, где ты был»?

Во-первых, никому не пришло в голову, что я элементарно заблудиться мог. Я делюсь с ними радостью, что в консерваторию, почти поступил. Мат затихает, над местом стоянки повисает изумленное: «Как»?! Показываю им записку Тица на официальном бланке. Долгое молчание… И Петросян кричит: «Я ж говорил, я ж говорил!!!»

Сел в автобус, все поздравили, налили кружку, «люменевую», выпили за успех моего дела. Приехали домой. Телефона у нас соответственно не было. Сопов на прощание сказал, когда прийти к нему. Маме с папой показал эту записку. Они обрадовались. Поплакали. Сели и решили: раз такое дело, надо поступать. Они были людьми достаточно умными и образованными. Мама была до войны учителем русского языка. И отпустили меня на учёбу в консерваторию. Сопов дал денег на дорогу, так что первое время я там не бедствовал. Поступил сразу. Кроме специальности пришлось сдавать все экзамены, писать сочинение. Но как потом оказалось, все эти экзамены были сплошной профанацией. Кого не надо, хапали за руку и выгоняли со словами: «Вы здесь не будете учиться». У экзаменаторов был список уже, ранее составленный, кого надо отсеивать, а кого оставить и на списывание внимания не обращать.

Экзамены я сдал легко. Помогли знания, полученные в школе (я достаточно хорошо учился), беседы с моими первыми учителями в музыкальном училище и моя способность схватывать всё на лету. Ну, а дальше началась проза учёбы…

Нашу консерваторию, да и, скорее всего, все остальные ВУЗы искусств тоже в полушутку – в полусерьёз называли физкультурно-политическими ВУЗами с музыкальным уклоном. Потому что за «неуд» по физкультуре лишали стипендии. Это абсолютно серьёзно. Тебе могли простить незнание каких-то других предметов, но с физкультурой был напряг дикий. Начав в интернате заниматься стрельбой и лыжами, успешно продолжил эти занятия в консерватории, став одним из лучших биатлонистов среди ВУЗов искусств. Была у нас и неплохая секция биатлонистов. Консерватория –специфическое музыкальное заведение, где нельзя в полной мере заниматься, допустим, баскетболом, волейболом: музыкантам нужно беречь руки и пальцы. Но я до сих пор с удовольствием вспоминаю, как ставший впоследствии знаменитым скрипачом Андрей, или как мы его называли Кеша Корсаков, самозабвенно играл в волейбол, и Бог его миловал, ничего себе не ломал.

Первые творческие поездки.

Пожалуй, одним из ярчайших и радостных воспоминанием студенческой жизни для меня стали творческие поездки по пограничным заставам во время летних и зимних каникул. ЦК ВЛКСМ организовывались концертные бригады из числа студентов музыкальных и театральных вузов. Я знаю только свой коллектив, а так только от консерватории ездило бригад пять. Собирались команды, к примеру: консерватория-школа-студия МХАТ, институт им. Гнесиных, Щепкинское училище и т. д. Кстати, в Москве у нас с театральным училищем им. Щукина была одна и та же учебная площадка с профессионально оборудованной сценой и залом мест на 350-400. Она находилась за театром Вахтангова. Между двумя нашими ВУЗами она делилась по дням: один день наша учебная площадка, другой – их. Это уже предполагало общение музыкантов с театралами, возможно, как-то даже обогащало наше интеллектуальное развитие. Но, если говорить о творческих бригадах, я вошёл в состав очень интересного коллектива консерватория – школа-студия МХАТ, с которым мы объехали в течение трёх лет почти всю советско-китайскую границу. Люди в ней были постоянные. Мой друг Валера Хлевинский работает в «Современнике», по-моему, с 1970-го года. Татьяна Васильева – теперь очень известная актриса театра и кино, Толя Васильев – её первый муж, великолепный актёр и режиссер. Я их помню всех по старым фамилиям Яцикович, Коцельник… Хорошая команда была. Это было достаточно интересно и весело. Никто из нас и не помышлял о каком-то там заработке. Это же было за счастье бесплатно попасть в те места, где не ступала нога обыкновенного человека. Мы и селений там не видели. Стояли заставы, которые в то время усиливались. Время было напряженное с Китаем.

Все поездки были наполнены романтикой открытия новых мест, часы отдыха чередовались с концертной деятельностью, своего рода выработкой профессионализма. Те произведения, которые мы учили с педагогами, проходили проверку на зрителе во время летних и зимних поездок. Несмотря на то, что в течение всей моей жизни мне довелось много поездить по свету, много чего, повидать, зимний Памир я до сих пор забыть не могу. Это явление уникальное. Перевал был 4500 метров над уровнем моря. Девочки остались внизу, потому что из-за особенностей женского организма начались проблемы со здоровьем. Они просто элементарно не вынесли высоты. И пришлось отдуваться пацанам.

И хотя наша программа была предназначена только для обслуживания пограничников, если местные власти гражданских селений нас приглашали, мы выступал в других местах. Например, в Киргизии мы пару раз работали в исправительно-трудовых колониях. Причем в их колониях сидели русские. Мы спрашивали: «А куда же вы своих киргизов сажаете?». Нам отвечали, что киргизов отсылают к нам, в Россию, чтобы они здесь не чувствовали дом родной. На высоте двух с половиной километров была детская колония. Мы посмотрели на заключенных, там были (такие!) отпетые 15-16летние уголовнички! Но концерты проходили «на ура». Белые люди к белым людям приехали и куда, к чертям, в Киргизию!

Это было интересно. Наша команда состояла из 14 человек, а заставы максимально из 21 военнослужащего. 7 – на дежурстве, 6 спят после дежурства и 6 человек в зале. Нас в два раза больше было на сцене, но мы же не одновременно выходили.

Было очень интересно. Вспоминаются гонки на лошадях, тогда я на них научился ездить по-настоящему. Был по-настоящему физически здоров, силища во мне была почти богатырская. Мне предложили поучаствовать в гонках на лошадях и дали командирского коня. Конь оказался породистым, норовистым, слушающимся только командира и всегда привыкший быть первым. Командир пересел на другого коня. Взнуздали мне солдатики этого красавца, посматривая в мою сторону и ехидненько ухмыляясь. Думаю, что-то здесь не так, какой-то подвох. Слез с коня, проверил подпругу, затянул покрепче ремешки. Кто-то подсказал мне раньше, что, седлая лошадь, надо дать ей сапогом по животу, так как наиболее хитрые из них при этой неприятной для них процедуре раздувают живот, в результате чего, потом подпруга ослабевает и при езде в гору седло вместе с наездником соскакивает. Я последовал совету: врезал коню ботинком по пузу. Поехали по местности, предназначенной для обучения солдат верховой езде. Поначалу она была ровной и вдруг из-за поворота внезапно выросла отвесная гряда. Конь пытался «понести» меня ещё на ровной местности, в отместку я ему губы удилами порвал до крови, а когда надо было взбираться в бешеном темпе на гору, отпустил удила и предоставил ему действовать самому: конь-то отлично знал маршрут и вынес меня. После горы мы ещё преодолели с ним барьер. Пришли раньше командира. Пограничники меня зауважали, а я узнал, что такое настоящий конь.

Валера Хлевинский до школы-студии МХАТ служил в РПК. Как-то один из пограничников начал демонстрировать нам приёмы владения боевым оружием. Куражился солдатик перед артистами. Валера посмотрел на это дело и спокойненько так говорит: «Дай-ка ружьишко посмотреть». Тот дал. Хлевинский продемонстрировал все парадные приёмы с разворотами и поворотами, как во время встречи высокого начальства. У солдат от удивления глаза выскочили из орбит, как телескопы. Слух о его мастерстве разнесся по окрестным заставам.

Иногда даже просили показать эти приёмы.

Крутые пограничники принимали нас просто за артистов, а мы оказались и здесь на высоте. Это приятно.

«Демьянова уха» и купание в Амуре.

Одним из самых захватывающих и интересных приключений была поездка летом 1967 года по реке Уссури, от Тихого океана до Хабаровска с двух заездов. Нас завезли на катерах километров за 150 или за 200, и мы потом опять вниз к Тихому океану сплавлялись потихонечку, чтобы там сесть на самолёт и перелететь в Хабаровск. Снова нас переслали где-то километров на 200 вперёд, и мы на катерах возвращались в Хабаровск.

Так вот, во время работы на заставах, расположенных вдоль реки Уссури, мы испытали на себе три варианта «демьяновой ухи». Приехали на первую заставу, а повар для дорогих москвичей приготовил шикарную уху. Мы его за это очень похвалили. Приезжаем на вторую заставу, там тоже уха, на третьей – уха. Мы взмолились, что, кроме ухи, у вас больше нечего приготовить? Нам в ответ: «Наоборот, уха в условиях заставы – довольно проблематична по многим причинам. Но нам позвонили с первой заставы и сказали, что это блюдо вам очень понравилось. Поэтому мы потихонечку ловили рыбу и варили её для вас». Ну, в общем, разобрались, потом всё было хорошо с едой.

В Хабаровске протекает коварная река Амур. В нём я ухитрился чуть не утонуть. А случилось это так. В Хабаровске была большая остановка при перелёте во Владивосток. Остановились мы у дяди Валеры Хлевинского, попросив предварительно разрешения уйти с аэродрома. Дядька обрадовался нежданной встрече с племянником и всей нашей командой: как же, артисты приехали! Дело было летом. Нас встретили великолепно, соответственно угостили, как следует. В полночь мы пошли смотреть на ночной Амур и Китай, расположенный на другом берегу. Амур широк в Хабаровске, зашли на пристань. В крови моей заиграли весёлость и бесшабашность. Кроме того, стояло очень тёплое лето. Из одежды на мне – штаны, сандалии да рубашка. Я быстренько всё сбрасываю с себя – и в воду! Нет, бы спросить, что там. А в Амуре течение такое, что корабли сносило. Поэтому стоят они у берега на четырёх якорях. И понесло меня, бедолагу, Бог его знает куда. Хорошо, бакен находился метрах в восьмистах. Как я за него уцепился, до сих пор не представляю. Но, благодаря «слабенькому» голосочку, меня, по-моему, не только хабаровцы, но и китайцы услыхали. Наши быстренько спустили катерок, выловили меня, обозвали всячески и сказали: «Чудак, у нас тут не купаются, тут же сносит мгновенно, да и вода-то холодная».

Приключения – это частности, а с профессиональной точки зрения – такие гастроли – хороший практикум, привыкание к сцене, привыкание к работе в любых условиях. К неожиданностям, которые происходят на погранзаставах, в виде «ЧП», боевой тревоги, всегда были готовы. Возвращались мы в Москву, награждённые дипломами и грамотами, их было приятно предъявить в деканате в доказательство того, что ты честно отработал там, куда тебя послал комсомол.

Перелистываю почётные грамоты, вспоминаю все, и кажется, что это было совсем недавно.

«ЦК ЛКСМ Киргизии награждает настоящей грамотой Алексеева А.И., студента второго курса вокального факультета Московской дважды ордена Ленина государственной консерватории им. П.И. Чайковского – члена агиткультбригады ЦК ВЛКСМ – за активное участие в эстетическом воспитании молодёжи Киргизии. Февраль 1967 г. город Фрунзе».

«Алексеев А.И. награждается за высокое исполнительское мастерство, большую творческую работу по обслуживанию шефскими концертами воинов-пограничников.

Выражаем твёрдую уверенность, что шефские дружеские связи молодых артистов столицы с пограничниками-уссурийцами, будут крепить дружбу народов. Желаем вам новых успехов, доброго здоровья и большого счастья.

Начальник политотдела В/Ч 2488 полковник Ланцов, г. Иман 23 июля 1967 года».

«Петропавловский городской комитет комсомола награждает Алексеева А.И. – студента Московской консерватории за большую работу по пропаганде искусства среди молодёжи города. Г. Петропавловск-Камчатский. Секретарь ГК ЛКСМ. Даутов. 1971 год».

Размышления о московской вокальной школе.

Когда речь заходит о профессиональной вокальной школе известных исполнителей, я отвечаю на этот вопрос весьма неоднозначно:

Это, для меня, пожалуй, один из самых страшных, самых ключевых и самых главных жизненных вопросов. Престиж московской дважды ордена Ленина консерватории им. Чайковского очевиден.

К счастью, моя вокальная школа не ограничивается стенами консерватории. Я, занимался у нескольких педагогов, профессоров.

Первым моим педагогом был народный артист РСФСР Шушлин, бывший солист Большого театра, который пел ещё с Фёдором Ивановичем Шаляпиным, ему было крепенько за 80. И поэтому все у него было в далеком прошлом, и интерес к нам, студентам, был невелик.

Что же касается студентов, поступивших в 1964 году, то возрастная разница между ними была просто дикой: от меня, неполных восемнадцати лет, до тридцатидвухлетних и даже тридцати восьмилетних… Те же знаменитейшие певцы, которые работали в театрах – Большом или Станиславского и Немировича-Данченко, не преподавали в консерватории. У них хватало работы на театре.

Я не проучился, а проходил к Шушлину на занятия год, потом меня перевели в класс народного артиста СССР, солиста Большого театра Александра Иосифовича Рейзена. Большой артист, активно занятый в репертуаре театра, хотя и являлся профессором консерватории, всё-таки больше занят своим творчеством, чем воспитанием студентов.

Я написал заявление на имя Гуго Натановича Тица с просьбой перевести меня в класс профессора Батурина. Александр Иосифович Батурин, народный артист РСФСР, в силу политических обстоятельств и возраста всюду «бывший»: солист Большого театра и директор Шанхайской консерватории, лично знавший Ф.И. Шаляпина, после всех жизненных и творческих сложностей, смог стать одним из величайших педагогов… Для меня этот человек в искусстве – отец родной. Я полтора года у него занимался. А занятия были достаточно интересные, приходили первый-пятый курсы. Александр Иосифович говорил: «Начнем распевку. Так, ты прекращай, ты прекращай, а ты продолжай, продолжай». И начиналось такое своеобразное хоровое пение. Может быть, он это делал для облегчения собственной жизни, может быть ещё для чего. Уж слишком юн я тогда был, многого не понимал. А потом он вдруг начал со мной заниматься индивидуально, выделил из общей массы… Месяца через полтора сказал: «Сынок, а чему я тебя буду учить? Голос у тебя и так есть, поставлен. Давай с тобой набивать ноги и горло на произведения. Возникнут затруднения – обращайся. Помогу в интонации. Интонации не вокальной, а как сделать произведение. В этом я тебе могу помочь».

Если вспомнить о моём детстве, то музыкальная домашняя обстановка как нельзя более полно способствовала развитию слуха, который, вероятно, и стал организатором всей моей голосовой функции. Голос формировался в сфере народно-песенной интонации и развивался, как инструмент, чуткий к пению в ладах, к различению звукового строя русской музыки. Александр Иосифович Батурин сразу почувствовал, что я пришёл к нему готовым певцом, поэтому он помогал мне создавать камерный и оперный репертуар. Своему учителю я очень благодарен я очень благодарен. Его уроки были очень ценной школой человека, понимающего, с кем он имеет дело, знающего цену голоса.

У нас с ним, кроме занятий по профессии, шли разговоры просто о жизни. Александр Иосифович очень много рассказывал о том, как он пел, с кем он пел. Он был блестящим баритоном, спел почти весь баритоновый репертуар Большого театра. И это тоже давало огромную пищу для размышлений. Та доверительность общения помнится и ценится до сих пор. По возрасту я ему в правнуки тогда годился по существу, но он со мной держался на равных, уважая во мне мои потенциальные возможности. Я не уверен, что он со многими вёл такие разговоры… Для меня это было школой жизни и одновременно школой вхождения в само искусство пения». Легкость и гибкость голоса без труда позволили мне справляться в студенческие годы с такими вещами как «Рассказ старика» из оперы «Алеко» С. В. Рахманинова, Умберто в «Служанке- госпоже» Перголези, Пимена и Варлаама в «Борисе Годунове» М. Мусорского, исполняемыми со второго курса на концертных площадках консерватории.

Через много лет, в 2001 году, когда я получил Диплом лауреата 1 степени, на Межрегиональном фестивале филармонических исполнителей «Муза в военной шинели», проходившем в городе Туле, председатель жюри, народная артистка СССР, профессор Московской консерватории Валентина Левко сказала: «Большое впечатление произвел бас из Орла, спевший громадную программу и: пятнадцати сложнейших оперных арий – целый сольный концерт. Хотя поначалу надо было привыкнуть к его своеобразному тембру. В Москве таких удивительных голосов нет». А ведь я – воспитанник Московской консерватории».

Весь парадокс заключается в том, что Московской консерваторией воспитано очень много певиц с мировыми именами, певцов – очень мало. И здесь кажется необычным то, что музыкально-педагогический институт им. Гнесиных и ГИТИС, имеющий отделение оперетты и не имеющий отделения сольного пения дали в Большой театр Владислава Пьевко, и, кроме того, человек 5 или 6 из величайших исполнителей.

А если обращаться к известным эстрадным исполнителям, то и Лев Лещенко, и Владимир Винокур – воспитанники ГИТИСа.

Получается какая-то странная ситуация. Видимо, тот самый вариант профессуры профессионального вокализма имел не только положительную, но и отрицательную стороны. Не давал развернуться студентам. Огромное количество голосов было элементарно загублено разными прибамбасами, разными масками и прочими, прочими делами. Люди приходили с приличными голосами, а потом их начинали переделывать. Я, к счастью, этого избежал. Вот и возникает мысль о том, что великие певцы очень редко становятся великими педагогами. Почему? – Очевидно потому, что педагог сольного пения в своей работе должен сочетать одновременно науку и искусство. В основе научной деятельности должно лежать изучение и использование в практическое работе достижений современной физиологии речи и пения, современной акустики, лингвистики и педагогического исполнительства. Педагог должен не только правильно применять научные данные смежных наук, но и уметь обобщать наблюдаемые в практической педагогике факты, делать из них выводы, сопоставлять и объяснять с точки зрения современной науки. Педагогика – это искусство, искусство слуха педагога может различить верный, отвечающий вокальной эстетике певческий звук, от звука неверного, хотя и красивого, мощного, благодаря его молодости.

Чуткость уха, бесконечное терпение и доброжелательство, осторожность в сочетании с глубокими знаниями теории и методики преподавания пения, умение учитывать индивидуальность ученика – необходимые качествам хорошего педагога. Этому надо посвятить всю жизнь. Таким педагогом смог стать А.И. Батурин, педагогами высочайшего класса располагал и Государственный музыкально-педагогический институт имени Гнесиных. Долгое время шли споры между Петербургской и Московской театральными и музыкальными школами. Особенно острыми они были в середине и последующие десятилетия двадцатого века. С начала 90-х годов и в настоящее время в связи с концептуальными изменениями во всех сферах жизни государства, так и не сумев или не имея на то желания поднять престиж русского исполнительского искусства реальными конкретными делами, правительство предоставило творческим людям, артистам, учёным полную свободу выезда за границу. Они уезжали на Запад, где их ценили, предоставляли певцам и музыкантам лучшие залы мира, давали возможность строить более достойную жизнь в творческом и материальном отношении. России потребуется ещё очень долгое время, чтобы повернуться лицом к искусству, прекратить утечку мозгов и талантов на Запад.

Оперная студия.

При консерватории была оперная студия, в том самом здании за театром Вахтангова, сцену которого мы делили со «щукинцами». Заведовал оперной студией народный артист СССР, профессор консерватории Сергей Яковлевич Лемешев.

Именно здесь я на себе испытал, что такое, пусть с малым количеством действующих лиц, оперные спектакли, испытал на своей шкуре специфику оперного певца. И это произошло очень рано. Пожалуй, впервые за долгие годы существования консерватории единственный студент-второкурсник спел старика Умберто в буффонной опере «Служанка-госпожа» Перголези. Хитрая опера, всего для двух действующих лиц, написанная для антракта в большой четырехчасовой опере-сериа.

Пели в сопровождении оркестра. Были дирижеры и очень интересные режиссеры, которые учили нас играть свои роли чисто по-театральному.

Серпину пела студентка 5-го курса. Я пел 6 арий и несколько дуэтов. Это был полновесный оперный спектакль в одном действии, шедший по времени час двадцать минут.

На спектакли оперной студии собиралась московская публика, продавались билеты. В этом зале исполнялись и большие оперы. Мусоргского ставили, пели старшекурсники.

Год я пел «Служанку-госпожу». Режиссер разрешал нам экспериментировать. Мы работали в костюмах, декорациях, в гриме, из 20-летнего пацана делали 60-летнего, нос такой широкий, лысый парик… Смешно. Самое печальное, что грим снимался вазелином, а воды горячей – в студии не было. Ледяная вода из-под крана в туалете. Бежали к кому-нибудь в гости, где можно было помыться горячей водой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.