# Коробка в форме сердца

Джо Хилл

Стареющая эгоцентричная рок-звезда Иуда Койн питает слабость к жутким диковинкам. В его домашней коллекции имеются рисунки печально известного серийного убийцы Джона Уильяма Гейси, трепанированный в XVI веке череп, петля висельника, шахматная доска, за которой играл в детстве сам Алистер Кроули, и так далее, и когда секретарь сообщает ему о призраке, выставленном кем-то на продажу с интернет-аукциона, он немедля делает ставку и приобретает лот.

Действительно, в черной коробке в форме сердечка, доставленной Койну по почте, обнаруживается не только черный костюм мертвеца, но и дух умершего, жаждущий мести. Как выясняется, призрак – покойный приемный отец одной из его юных фанаток, покончившей с жизнью после того, как пятидесятичетырехлетний Койн бессердечно воспользовался ею и вышвырнул за порог. Задавшийся целью погубить Койна, а заодно любого, отважившегося ему помочь, неумолимый дух Крэддока Макдермотта начинает штурм разума старого рок-музыканта…

Joe Hill HEART-SHAPED BOX

Copyright © 2007 by Joe Hill Published by arrangement with William Morrow, an imprint of HarperCollins Publishers Author of the illustration and cover project: Dark Crayon Illustration was ﬁrst used on Polish edition of Heart Shaped Box, published by Albatros Publishing House, Warsaw, Poland


© Д. Старков, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *


> Папе, одному из лучших


> Откуда у мертвеца взяться цели?

> Алан Мур, «Глас огня»


## Черный пес[1]

1

Коллекцию Джуд собрал неплохую. И необычную.

На стенах студии вперемежку с платиновыми дисками висели заключенные в рамки портреты Семи Гномов, нарисованные Джоном Уэйном Гейси в тюрьме и присланные ему. Золотой век студии Диснея нравился Гейси разве что самую малость меньше насилия над детишками и разве что самую малость меньше альбомов Джуда.

Еще имелся в коллекции Джуда череп крестьянина со спиленным аж в шестнадцатом столетии теменем, чтобы изгнать прочь демонов. Теперь из круглого отверстия посреди черепной коробки торчал внушительный пучок ручек.

Была у него также трехсотлетней давности повинная за подписью самой настоящей ведьмы. «Сим презнаю что вела разгаворы с кабелем чорной масти, и сулил он мне по маей указке каров травить, а лашадей вгонять в бешенство, а на детишек хворь насылать, если душу ему за то запродам, и сказала я да, а после того давала ему грудь сосать». За этакие проделки ведьму, конечно, сожгли живьем.

Были у него и задубевшая, порядком излохмаченная веревочная петля, на которой кого-то повесили в Англии на рубеже девятнадцатого столетия, и шахматная доска, за которой ребенком играл Алистер Кроули, и снафф – фильм с настоящим, без дураков, убийством. Из всех экспонатов в коллекции Джуда этот последний внушал ему больше всего тревог. Достался фильм Джуду от одного полицейского, подрабатывавшего охранником на некоторых концертах в Лос-Анджелесе. Коп называл фильм «порченым», причем в его голосе слышался неподдельный энтузиазм. Просмотрев презент, Джуд убедился: да, так и есть. Фильм вправду производил впечатление крайне нездоровое, а еще, пусть не прямо, а косвенно, ускорил разрыв с женой, однако избавляться от него Джуд не спешил.

Многие из предметов в его собрании всевозможных жутких диковинок ему прислали фанаты. Сам-то он для коллекции редко что покупал, но когда Дэнни Вутен, его личный помощник и секретарь, сообщил, что в интернете выставлен на продажу призрак, выходец с того света, и спросил, не желает ли Джуд приобрести его, на размышления Джуду не потребовалось ни секунды. Все равно как зайдя куда-нибудь перекусить, услышишь от официанта про блюдо дня и сразу понимаешь: его-то тебе и хочется, и даже в меню заглядывать ни к чему. Бывают на свете прихоти, не требующие раздумий.

Кабинет Дэнни занимал относительно новую пристройку к северо-западной стороне Джудова дома – обширного стодесятилетнего сельского особняка. Кондиционеры, мебель из «Офис-Макс», ковролин цвета кофе со сливками – все это придавало кабинету особый холодный, безликий вид, не имеющий ничего общего с остальными комнатами. Если б не концертные плакаты в рамках из нержавейки, офис секретаря вполне мог бы сойти за приемную дантиста средней руки. На одном из плакатов красовалась стеклянная банка, битком набитая глазными яблоками с окровавленными пучками нервных волокон, торчащих сзади, – память о гастролях с программой «Каждый взгляд на тебе».

Об этой пристройке под секретарский офис Джуд пожалел сразу же по ее завершении. Конечно, всякий раз ездить по сорок минут из Пайклиффа до съемного офиса в Покипси, чтоб присматривать за делами, ему нисколько не улыбалось, однако тогда Дэнни Вутен хоть не торчал бы прямо под боком. Здесь, в доме, Дэнни и его хлопоты оказались слишком уж близко. Из кухни Джуд слышал, как в его кабинете звонят телефоны, порой оба сразу, будто с цепи сорвавшись, и раздражал их звон – словами не передать. Новых альбомов он не записывал вот уже сколько лет, и вообще почти не работал с тех самых пор, как умерли Джером с Диззи (а вместе с ними и группа), а телефоны все звонят да звонят! Казалось, его окружает со всех сторон толпа посетителей, требующих его времени, не говоря уж о неисчерпаемых скопищах юридических и профессиональных запросов, соглашений, контрактов, промоушенов, выступлений – трудов «Иуда Койн Инкорпорейтед», несть им конца, а между тем у себя дома ему хотелось бы быть не медийной персоной, не торговым знаком, самим собой!

Как правило, в другие части дома Дэнни нос не совал. При всех своих изъянах, к границам личного пространства Джуда он относился бережно, однако Джуда, забредшего в кабинет, считал своей законной добычей – а в пристройку Джуд, хоть и без особого удовольствия, заглядывал по четыре-пять раз на дню. Через секретарский офис пролегал самый короткий путь к сарайчику для собак. Конечно, Джуд мог бы избежать столкновений с Дэнни, выходя наружу через парадное крыльцо и огибая дом, но прятаться в собственном доме от какого-то Дэнни Вутена решительно не желал.

Кроме того, Джуду просто не верилось, что у Дэнни всегда отыщется с чем к нему привязаться, однако тот всякий раз что-нибудь да находил. А если дел, срочно требующих внимания, под рукой не случалось, непременно желал поболтать. Родился и рос Дэнни в Южной Калифорнии и болтать мог хоть целый день напролет. К примеру, расписывая совершенно незнакомому человеку всю пользу от употребления в пищу пророщенной пшеницы, вплоть до того, что дерьмо с нее благоухает, будто свежескошенный газон. Или – в свои-то тридцать – затеяв с парнишкой – доставщиком пиццы треп о скейтах и приставках «PlayStation», точно четырнадцатилетний. Или разоткровенничавшись насчет сестры, еще девчонкой словившей передоз героина, и о том, как сам, еще молодым, первым наткнулся на тело покончившей с собой матери перед механиком, явившимся чинить кондиционер. Смутить его хоть чем-либо не представлялось возможным. Что такое смущение, Дэнни просто не знал.

Вот и в тот раз Джуд, покормив Ангуса с Бон и возвращаясь в дом, на полпути через его сектор обстрела уже было подумал, что уйдет из офиса невредимым, но тут Дэнни окликнул его:

– Эй, шеф, глянь-ка!

Именно с этой реплики Дэнни начинал почти всякое требование внимания, и Джуду она, прелюдия к получасу впустую убитого времени, заполнения бланков и чтения факсов, неизменно внушала ужас и отвращение. Однако услышав от Дэнни «тут в интернете призрака продают», он немедля забыл обо всей к нему неприязни, обошел секретарский стол и склонился над плечом Дэнни к экрану его компьютера.

Призрака Дэнни откопал на каком-то сайте с онлайн-аукционами, одном из многочисленных закосов под «и-Бэй». Джуд заскользил взглядом по описанию лота, а Дэнни принялся читать то же самое вслух. Дэнни… позволь ему, он бы Джуду и бифштексы за столом резал. Имелась в нем этакая угодливость – черта, которую Джуд в мужиках, честно сказать, считал омерзительной.

– «Выставляю на торги призрак отчима, – читал Дэнни. – Полтора месяца тому назад скоропостижно, для всех неожиданно, скончался мой престарелый приемный отец. Жил он в это время у нас. Собственного дома отчим не имел, а ездил по родственникам: погостит месяц-другой у одних и едет к следующим. Смерть его потрясла всех, а особенно мою дочь, крепко с ним подружившуюся. Кто б мог подумать! До последней минуты отчим был бодр, полон сил. У телевизора штанов не просиживал. Каждый день выпивал по стакану апельсинового сока. Даже зубы собственные все до единого сохранил».

– Стебется кто-то, – хмыкнул Джуд. – Приколисты, мать их…

– Нет, вряд ли, – возразил Дэнни и продолжал: – «Спустя два дня после похорон моя малышка увидела его сидящим в гостевой спальне, прямо напротив ее собственной. Теперь девочка наотрез отказывается оставаться одна в своей комнате и вообще подниматься наверх. Сколько я ни втолковывала, что дедушка ей ничего дурного не сделает, она отвечает: глаза у него страшные. Черным, говорит, сплошь замазаны, и смотреть в них, в эти каляки-маляки, теперь нельзя. И потому спит теперь только со мной.

Поначалу я думала, она просто страшилок себе насочиняла, но нет, тут дела посложней. В гостевой спальне все время холодно. Я там поглядела, пошарила и заметила, что холоднее всего в шкафу, где висит его воскресный костюм. Отчим хотел, чтоб в этом костюме его и похоронили, но в похоронном бюро оказалось, что костюм неладно на нем сидит. После смерти люди слегка съеживаются, вода в них высыхает, а потому лучший костюм сделался ему слишком велик. Пришлось нам уступить уговорам служащих из похоронного бюро и купить один из тех, что они предложили. Сама не знаю, зачем их послушала.

А позапрошлой ночью проснулась я и услышала, как отчим расхаживает наверху. Кровать в его спальне, сколько ни заправляй, вечно смята, дверь в любой час то отворяется, то с маху захлопывается. Кошка наша тоже наверх больше не ходит, а иногда сидит у нижней ступеньки лестницы и смотрит на что-то, чего мне не видать. Посмотрит-посмотрит, взвоет, как будто ей хвост прищемили, и удирает прочь со всех ног.

Приемный отец всю жизнь увлекался спиритизмом и, я уверена, вернулся только за тем, чтоб объяснить моей дочери, что со смертью ничто еще не заканчивается. Но дочке всего одиннадцать, ей жить нужно нормально и спать в собственной комнате, а не в моей. Остается одно: поискать папе новый дом. Желающих верить в загробную жизнь на свете – хоть пруд пруди, а у меня и наглядное доказательство тут, под рукой.

Призрак отчима я «продам» тому, кто даст большую цену. Конечно, душу на самом деле продать невозможно, но, по-моему, он переберется к вам и останется с вами, только половичок с приглашением – «Добро пожаловать!» – выложите за порог. Как я уже говорила, у нас он гостил временно, собственного дома не имел, а значит, наверняка охотно переселится туда, где ему будут рады. Не подумайте, будто это фокус какой или розыгрыш, будто я ваши деньги заберу просто так. За свои деньги победитель торгов получит кое-что вполне осязаемое: ему достанется тот самый воскресный костюм. По-моему, если дух приемного отца к чему-нибудь и привязан, то только к нему. Больше не к чему.

Сам костюм очень милый, старомодный, от «Грейт Вестерн Тейлоринг», в тонкую серебристую полоску! – …и такой, и разэтакий, ну, это ладно… – на атласной подкладке»… – и бла-бла-бла, а вот это…

Оборвав чтение, Дэнни ткнул пальцем в экран.

– Глянь на размеры, шеф! В точности твои, как влитой сядет. Высшая ставка – восемьдесят баксов. Похоже, собственный призрак встанет тебе всего в сотню, если захочешь.

– Давай купим, – ответил Джуд.

– Серьезно? Повысить ставку до сотни?

Сощурившись, Джуд взглянул на экран чуть ниже описания лота, на кнопку с надписью: «Купить без торга: $1000». Еще чуть ниже значилось: «Нажмите здесь, и лот ваш».

Джуд, указав на кнопку, постучал ногтем по стеклу.

– Ну их, все эти ставки. Заплатим косарь, да и дело с концом, – сказал он.

Дэнни крутанулся в кресле, осклабился, высоко поднял брови. Круто изогнутыми, выразительными, точно у Джека Николсона, бровями он играл мастерски. Быть может, Дэнни ждал объяснений, однако с чего ему показалось разумным выложить тысячу долларов за старый костюм, наверняка не стоящий и двух сотен, – этого, Джуд, пожалуй, не смог бы объяснить даже себе самому. Спустя какое-то время ему пришло в голову, что внимание подобная выходка привлечет неплохо: «Иуда Койн приобрел ручное привидение»… фанаты такие истории хавают на ура. Однако эта мысль родилась уже после, а поначалу Джуду просто захотелось, чтоб призрак достался ему, и все тут.

Подумав, что надо бы подняться наверх, поглядеть, не оделась ли Джорджия, Джуд двинулся дальше. Одеваться он ей велел битых полчаса назад, но ожидал застать еще в постели. Нутром чуял, что Джорджия намерена там и остаться, пока дело не дойдет до скандала – на который она, собственно, и нарывается. Наверняка до сих пор сидит в одном исподнем, старательно красит ногти на ногах черным лаком. Или, с ноутбуком на коленях, шарит по сайтам с готскими побрякушками в поисках очередной «штанги» покрасивее, как будто мало у нее в языке, да и в прочих местах, этих треклятых железок…

И вот тут мысли о зависании в интернете заставили Джуда, задумавшись кое о чем, остановиться и обернуться к Дэнни.

– Слышь, а как ты наткнулся на эту штуку? – спросил он, кивком указав на компьютер.

– Нам о ней на и-мейл написали.

– Кто?

– Эти, с аукционного сайта. Прислали и-мейл, а там сказано: «Поскольку прежде вы приобретали нечто похожее, мы полагаем, вас заинтересует также…» Ну, как обычно.

– А мы покупали что-то похожее?

– Наверное, какие-нибудь оккультные штуки. О них и речь.

– Я в жизни ничего с этого сайта не покупал.

– Может, купил, да просто забыл. А может, это я покупал тебе что-нибудь.

– Кислота эта, мать ее… – проворчал Джуд. – Хорошая ж память когда-то была. Школьником меня даже в шахматный клуб приняли.

– Тебя – в шахматный?.. Хрена-се. Вот не подумал бы.

– Что я шахматами мог увлекаться?

– Ага. Шахматы – это же… для ботаников, мозгами повернутых.

– Верно. Только я человечьими пальцами вместо пешек играл.

Дэнни расхохотался – чуточку переигрывая, напоказ содрогаясь от смеха, утирая с глаз воображаемые слезы. Жополиз мелкий.

2

Костюм привезли в субботу утром, в самую рань, однако Джуд уже поднялся и гулял с собаками во дворе.

Едва фургончик с эмблемой «Ю-Пи-Эс» затормозил, Ангус вырвал из руки Джуда поводок, стрелой метнулся к машине, запрыгал, брызжа слюной, принялся скрестись в дверцу с водительской стороны. Водитель, как ни в чем не бывало сидевший за рулем, взглянул на пса безмятежно, но пристально, словно доктор, изучающий под микроскопом новый штамм Эболы. Подхватив поводок, Джуд – малость сильнее, резче, чем собирался, – дернул ремешок на себя. Ангус опрокинулся на бок, в пыль, но тут же извернулся, вскочил, зарычал, изготовившись к бою. Между тем Бон тоже, туго натянув поводок, рванулась к фургончику, залаяла так пронзительно, бешено, что у Джуда заныло в висках.

Тащить собак к сарайчику, в вольер, было далековато, и потому Джуд отволок отчаянно сопротивлявшихся Ангуса с Бон через двор к парадному крыльцу, с трудом запихнул их внутрь и захлопнул дверь. Собаки, захлебываясь истерическим лаем, немедля принялись рваться наружу, да так, что дверь загремела, затряслась под ударами лап. Твари безмозглые, мать их…

Нога за ногу Джуд вернулся к воротам и подошел к фургончику «Ю-Пи-Эс». В тот же миг задняя дверца машины с металлическим лязгом распахнулась, и на подъездную дорожку спрыгнул парнишка-рассыльный с длинной плоской коробкой под мышкой.

– А Оззи Осборн померанских шпицев дома держит, – сообщил парнишка из «Ю-Пи-Эс». – Я по телику видел. Маленькие такие, милые, как домашние кошки. Вам не приходило на ум парой таких же милых собачек обзавестись?

Джуд, не ответив ни словом, принял у него коробку и ушел в дом.

Добравшись до кухни, он положил коробку на стол и налил себе кофе. Вставал Джуд рано – и уродился таким, и жизнь приучила. Конечно, в разъездах или во время записи новых альбомов он попривык отправляться на боковую около пяти утра и дрыхнуть чуть не до темноты, однако естественной такая ночная жизнь ему никогда не казалась. На гастролях, проснувшись в четыре часа пополудни в дурном настроении, с раскалывающейся головой, он вечно недоумевал: куда подевалось время? В такие минуты все знакомые казались Джуду хитрыми притворщиками, бесчувственными пришельцами из космоса в резиновых костюмах и масках друзей. Чтобы они вновь показались самими собой, требовалось изрядно принять на грудь.

Вот только на гастроли он не выезжал уже три с лишним года, а дома к выпивке почти не тянуло, и чаще всего к девяти вечера Джуд был готов лечь спать. Так, в пятьдесят четыре он снова вернулся к режиму, в котором еще мальчишкой по имени Джастин Ковзински жил на свиноферме отца. Отец, козлина неотесанный, с восходом солнца обнаружив Джастина под одеялом, не задумываясь, выдернул бы его из постели за волосы. В детстве его со всех сторон окружали грязь, лай собак, колючая проволока, обветшалые сараи, визжащие свиньи с шелушащейся кожей и влажными сплюснутыми пятачками, а людей, кроме матери, целыми днями сидевшей за кухонным столом, бессмысленно, тупо, точно жертва лоботомии, таращась в окно, и отца, правившего принадлежавшими их семейству акрами свиного дерьма да развалин при помощи злобного смеха и кулаков, он, можно сказать, тогда почти и не видел.

Одним словом, поднялся Джуд уже давно, не час и не два назад, однако еще не позавтракал и начал было жарить бекон, но тут в кухню явилась Джорджия – в одних только черных трусиках, руки скрещены на белых, украшенных пирсингом грудках, черные волосы торчат над головой беспорядочной мягкой копной. На самом деле звалась она вовсе не Джорджией. И не Морфиной, хотя под этим именем два года выступала в стрип-шоу. Звали ее Мэрибет Кимболл – так просто, так незатейливо, что, рассказав об этом Джуду, она рассмеялась, будто стесняясь собственного имени.

Подружек-готок, выступавших в стриптизе либо гадавших, а то и совмещавших гадание со стриптизом, симпатичных девчонок с анхами на груди, красивших ногти черным, у Джуда перебывало великое множество, и всех их он звал не по именам – по названиям родных штатов, и этот обычай редко кому досаждал: к чему лишний раз вспоминать себя прежней, той самой, которую старательно прячешь под макияжем а-ля ходячий труп? Этой, Джорджии, недавно исполнилось двадцать три.

– Провались эти идиотские псины, – проворчала она, отпихнув пяткой с дороги одну из собак, в восторге от аромата бекона вьюнами вившихся вокруг Джудовых ног. – Поспать, блин, не дали.

По собственной воле Джорджия просыпалась самое раннее в десять.

– Так, может, вставать, блин, давно пора? Такой мысли тебе в голову не приходило?

Джорджия, не ответив, сунула голову в холодильник и потянулась за апельсиновым соком. На удивление белую задницу под глубоко впившимися в нее тесемками трусиков Джуд оглядел с удовольствием, но как только подруга принялась пить сок прямо из пакета, тут же отвел взгляд. Ну вот, еще и пакет оставила на столе – не уберешь за ней, так сок и скиснет.

Конечно, обожанию готок Джуд был рад, а сексу с ними – стройными, сильными, татуированными, всегда готовыми испробовать что-нибудь новенькое, необычное – тем более. Однако в прошлом он был женат на женщине, которая пила сок из бокала, а напившись, возвращала пакет в холодильник. За завтраком она читала утренние газеты, и как же ему теперь не хватало разговоров с ней – разговоров двух взрослых людей! В стрип-шоу она не выступала, в гадания не верила, как взрослому человеку и полагается.

Между тем Джорджия, взрезав коробку ножом для стейков, оставила на столе и нож с налипшими на него обрывками клейкой ленты.

– Что это? – спросила она.

В первой коробке обнаружилась вторая. Внутри она сидела довольно плотно, и вытащить ее Джорджии удалось не сразу. Большая, блестящая, черная, эта коробка имела форму сердечка. Бывает, в похожих продают конфеты, но не в таких же огромных – и, кстати, не в черных, а в розовых или на худой конец желтых. Такая упаковка куда больше подходит для тонкого женского белья… вот только Джуд для Джорджии ничего подобного не заказывал и озадаченно сдвинул брови. Он представления не имел, что может оказаться внутри, но в то же время чувствовал: а ведь должен, должен бы знать, так как ждет вещи, уложенной в эту чудну́ю коробку, уже не первый день.

– Это мне? – спросила Джорджия.

Сковырнув крышку, она вынула то, что лежало в коробке, расправила, подняла перед собой. Костюм… Кто-то прислал ему костюм. Черный, из тех, каких давно уж не носят… а прочих подробностей под пластиковым пакетом из химчистки не разглядеть. Взяв пиджак за плечи, Джорджия приложила его к телу, будто платье, которое собирается примерить, но вначале хочет услышать мнение Джуда – пойдет ей или как: взгляд вопросительный, бровки мило наморщены… а Джуд все никак не мог сообразить, откуда этот костюм, от кого.

Открывая рот, он собирался ответить: сам, мол, без понятия… но, к собственному удивлению, проговорил:

– Да это ж костюм мертвеца…

– Что?

– Привидение, – пояснил Джуд, по ходу дела вспомнив обо всем. – Призрака я купил. Какая-то баба вбила себе в голову, будто ее преследует умерший отчим. И потому выставила его беспокойный дух в интернет, на продажу, а я приобрел за косарь. А это его костюм. Она думает: может, в него-то дух отчима и вселился.

– Ух ты! Круто! – воскликнула Джорджия. – Носить будешь?

И снова Джуд здорово удивился себе самому: вмиг онемевшее, покрывшееся гусиной кожей его собственное тело сделалось странным, чужим, а походя поданная Джорджией мысль показалась похабной до отвращения.

– Нет, – холодно, равнодушно ответил он.

Во взгляде Джорджии мелькнуло удивление, на губах заиграла усмешка, и Джуд понял, что выглядит… нет, не испуганным, но будто слегка дрогнул сердцем.

– Размер не мой, – добавил он, хотя, судя по костюму, при жизни неупокоившийся почти не отличался от него ни ростом, ни телосложением и весил примерно столько же.

– Тогда, может, я поношу, – решила Джорджия. – Во мне самой от мятежного духа кое-что есть. И смотреться я в мужском костюме буду – просто улет.

Опять отвращение, опять мурашки по коже… Нет, нечего Джорджии в нем ходить. Перебьется. Джуду уже от того, что она шутит насчет этого, сделалось не по себе, а уж рядиться в костюм мертвеца… В эту минуту Джуд даже представить себе не мог ничего мерзопакостнее, пусть даже сам не знал почему.

А ведь все это кое-что да значило. Таких вещей, чтоб Джуда от одних мыслей о них коробило, на свете существовало не слишком-то много. Испытывать отвращение он не привык и кощунства совсем не чуждался: кощунство неплохо кормило его вот уже три десятка лет.

– Повешу где-нибудь наверху. Пусть повисит, пока не придумаю, что с ним делать, – с не слишком-то правдоподобной небрежностью сказал он.

Заинтересовавшаяся внезапным сбоем его обычного самообладания, Джорджия смерила Джуда взглядом и сдернула с костюма пластиковый пакет из химчистки. На свету пуговицы пиджака ярко блеснули серебром. Сам костюм был строг, черен, будто воронье перо, но пуговицы – каждая величиной с четвертак – придавали ему слегка простоватый, этакий деревенский вид. К нему еще галстук-ленточку, и в чем-то подобном вполне мог бы выйти на сцену, скажем, Джонни Кэш[2].

Вдруг Ангус, разразившись визгливым паническим лаем, полуприсел на задних лапах, поджал хвост и попятился от костюма прочь.

Джорджия расхохоталась.

– Похоже, в нем вправду дух мертвеца обитает!

С этими словами она взмахнула костюмом из стороны в сторону, подняла его перед собой и двинулась на Ангуса, точно матадор с плащом – на быка. Приблизившись к псу вплотную, Джорджия испустила утробный, хриплый, протяжный стон бродячего призрака, глаза ее так и заблестели от удовольствия.

Опрометью шарахнувшись от нее, Ангус врезался задом в табурет у кухонного стола, и табурет с оглушительным грохотом опрокинулся на пол. Бон, прижав уши, взирала на все это из-под старой, сплошь в пятнах запекшейся крови, плахи для рубки мяса. Взглянув на нее, Джорджия снова залилась смехом.

– Завязывай, нах, – велел Джуд.

Джорджия бросила на него мерзкий, исполненный извращенного удовольствия взгляд – взгляд мальчишки, жгущего муравьев лупой, – но тут же скривилась от боли, вскрикнула, выругалась и схватилась за правую руку, а костюм отшвырнула на кухонный стол.

О плитки пола – «кап» – звонко разбилась ярко-алая капелька крови, сорвавшаяся с подушечки ее большого пальца.

– Козлы, блин… булавок тут понатыкали, – буркнула Джорджия.

– И правильно. Не хватай, чего не просят.

Злобно сверкнув на Джуда глазами, Джорджия показала ему средний палец и двинулась к выходу. Как только она скрылась за дверью, Джуд поднялся, убрал в холодильник сок, нож бросил в раковину, потянулся за полотенцем, чтоб вытереть с пола кровь… но тут его взгляд упал на костюм, и он разом забыл, что собирался сделать.

Расправив костюм, Джуд сложил рукава пиджака на груди, осторожно ощупал ткань, но никаких булавок в ней не нашел, обо что Джорджия могла уколоться, не понял и аккуратно спрятал приобретение в коробку.

Тут в нос шибануло едкой вонью гари. Взглянув на плиту, Джуд раздраженно выругался: бекон в сковородке сгорел дочерна.

3

Коробку он запихнул в дальний угол верхней полки чулана, а всю эту историю решил выкинуть из головы.

4

Около шести вечера Джуд, возвращаясь через кухню в дом за колбасками для гриля, услышал шепот, доносящийся из офиса Дэнни.

Вздрогнув от неожиданности, Джуд разом остановился и замер. Дэнни уж больше часа как отбыл домой, а офис запер, так что внутри не должно было быть ни души. Склонив голову набок, Джуд прислушался, сосредоточился на негромком, с легким присвистом, голосе целиком… и тут же понял, в чем дело, а разгулявшийся было пульс крови в висках застучал куда медленнее.

В офисе никого не должно было быть – и не было. Говорило за дверью всего-навсего радио, это Джуд мог сказать точно. Низким ноткам явно не хватало низов, а голосу в целом – объема. Звуки ведь тоже имеют форму, да не какую-нибудь: любой звук отражает форму помещения, в котором рожден. К примеру, в голосе из колодца слышится гулкое, округлое эхо, а голос из шкафа звучит глухо, сдавленно, будто в лепешку сплюснутый. Музыка – это не только звук, но и геометрия, и сейчас Джуд слышал за дверью голос, упрятанный в ящичек. Просто Дэнни перед уходом приемник выключить позабыл.

Отворив дверь, Джуд заглянул в офис. Лампы внутри были погашены, и, как только солнце ушло за угол, кабинет заволокло синеватым сумраком. Худшая во всем доме офисная стереосистема, полный набор компонентов от «Онкио» в стеклянной стойке возле кулера, тем не менее намного превосходила качеством большинство домашних стереоустановок. Табло ее мерцало яркими, неестественно зелеными (в тот же цвет окрашивают все вокруг приборы ночного видения) огоньками, все до единого, за исключением вертикальной рубиново-красной метки индикатора частоты, на которую настроено радио. Казалось, узкая, продолговатая, точно кошачий зрачок, метка завораживающе, не мигая, таращится прямо на Джуда.

– …И насколько ж холодной нынче выдастся ночь? – донеслось из динамиков. Резкий, шершавый, будто наждак, этот голос, судя по присвисту и одышке, принадлежал обладателю изрядного брюха. – Не придется ли нам с утра спотыкаться о примерзших к тротуару бомжей?

– Твоя забота о судьбах бездомных так трогательна, – откликнулся второй голос, чуть тоньше, пронзительней первого.

Передачу вела «WFUM» – станция, славившаяся особой любовью к группам, названным в честь смертельных заболеваний (вроде «Антракс»[3]) или степеней разложения (к примеру, «Рэнсид»[4]), и диджеями, будто зацикленными на лобковых вшах, стриптизершах да унизительном глуме над неимущими, увечными и стариками. Еще она более-менее регулярно транслировала песни Джуда, отчего Дэнни и держал приемник стерео настроенным на ее волну, выказывая верность и в то же время льстя шефу. На самом деле Джуд подозревал, что музыкальных пристрастий, стойких симпатий и антипатий у Дэнни нет никаких, а радио для него просто шумовой фон, звуковой эквивалент узора на обоях. Работал бы он у Энии – с тем же самым энтузиазмом, отвечая на электронные письма и рассылая факсы, мычал бы под нос кельтские напевы.

С этими мыслями Джуд двинулся к стойке стерео, чтоб выключить приемник, однако, не сделав и пары шагов, остановился, будто придержанный собственной памятью за плечо. Около часа назад он гулял во дворе с собаками. Стоял в самом конце грунтовой петли для разворота, радуясь щиплющему щеки морозцу. Дальше по улице кто-то жег огромную кучу сухой осенней листвы, и легкий пряный дымок тоже радовал сердце.

Тут из офиса, на ходу надевая куртку, и вышел направлявшийся домой Дэнни. Перед его отъездом они поболтали пару минут – вернее сказать, Дэнни трепался без умолку, а Джуд молчал да присматривал за собаками, безуспешно стараясь настроиться на другую волну. Что-что, а нарушить приятную, безупречную тишину – это за Дэнни Вутеном не заржавеет, можно не сомневаться.

Тишину… Да, точно: из офиса за спиной Дэнни не доносилось ни звука. Воронье карканье и энергичную, многословную трескотню Дэнни Джуд помнил великолепно, а вот чтоб радио в офисе играло, не припоминал. Будь приемник включен, голоса либо музыку Джуд бы, пожалуй, услышал: слух у него до сих пор не хуже, чем в молодости. Вопреки всем испытаниям, выпавшим на долю барабанных перепонок за последние тридцать лет. В то время как Джудов ударник, Кенни Морликс (из того, звездного, состава только они двое до сих пор и живы), заработал на сцене такой жуткий тиннит[5], что жены собственной больше не слышит, хоть она надорвись, крича ему в самое ухо.

Джуд двинулся дальше, однако ему снова сделалось здорово не по себе. Отчего? Да от всего разом. Во-первых, полумрак секретарского кабинета, приемник, красным, неземным глазом таращащийся на все вокруг. Во-вторых, память, подсказывающая, что около часа назад, пока Дэнни, стоя в дверях, на пороге застегивал молнию куртки, приемник молчал. В-третьих, мысли о том, что в офис совсем недавно кто-то заглядывал, а может, все еще здесь, следит за Джудом из темного туалета – вон, и дверь слегка приоткрыта… параноидальные, нездоровые опасения, обычно Джуду не свойственные, однако ж в голове засевшие крепко. Уже не слушая диджеев, не сводя глаз с двери туалета, сам не зная, что будет делать, если дверь вдруг начнет отворяться, Джуд потянулся к кнопке питания стерео.

– …сухие заморозки, поскольку холодный фронт теснит теплый воздух на юг, – сказал из приемника синоптик, ведущий прогноза погоды. – Мертвый тянет живущего вниз. Вниз. В холод. В бездну. Где ты и умр…

Ткнув большим пальцем в кнопку питания, Джуд выключил стерео и только после этого понял суть сказанного. Изумленный, он вздрогнул, зябко поежился и снова ткнул в кнопку, чтоб вернуть голос синоптика и разобраться, что за чушь тот несет.

Однако синоптик с прогнозом уже покончил, а микрофоном в студии опять завладел тот же самый диджей:

– …все задницы тут отморозим, а Курт Кобейн греется себе в аду! Слушайте, врубайтесь!

Динамики разразились долгим гитарным запилом, пронзительным, колеблющимся стоном струн, лишенным и внятного мелодического строя, и какой-либо цели – разве что, может, до помешательства слушающих довести. «Нирвана», вступление к «Ненавижу себя и хочу умереть»[6]… Может, к ней-то синоптик и вел, толкуя о смерти?

Джуд снова щелкнул кнопкой, и в кабинете сделалось тихо.

Сделалось… но ненадолго. За спиной Джуда – да так неожиданно, резко, что пульс вновь подскочил до небес, – взорвался звонком телефон. Гадая, кто может звонить на офисную линию в такой час, Джуд бросил взгляд на стол Дэнни, обогнул стол кругом и взглянул на экранчик определителя номера. Номер звонящего начинался с 985, до боли знакомого префикса восточной Луизианы, а следом за номером всплыла строка с именем: «КОВЗИНСКИ, М.».

Вот только Джуд, даже не снимая трубки, мог точно сказать: там, на том конце линии, никакой не Ковзински, М. Творить чудес медики еще не научились. Возможно, он оставил бы звонок без ответа, но тут ему пришло в голову, что звонящим может оказаться Арлин Уэйд с известием о смерти Мартина, а в таком случае поговорить с ней рано или поздно придется, хочет Джуд того или нет.

– Алло, – откликнулся он, подняв трубку.

– Привет, Джастин, – сказала Арлин.

Жена брата матери, Джуду она доводилась теткой, а еще имела диплом фельдшерицы, однако вот уже целый год с месяцем единственным ее пациентом был Джудов отец. В гнусавом, носовом голосе тетки отчетливо слышались все шестьдесят девять прожитых ею лет. Для нее Джуд до скончания века останется Джастином Ковзински и никем другим.

– Как поживаешь, Арлин?

– Я – как обычно, сам знаешь. Скриплю помаленьку на пару с псом. Хотя встает он уже нечасто: растолстел до полного безобразия при больных-то коленях. Однако звоню я не ради рассказов о нас с псом. Звоню я насчет твоего отца.

Как будто она могла позвонить зачем-то еще…

В наушнике трубки зашуршали помехи. Однажды Джуда интервьюировал по телефону какой-то радиоведущий из Пекина, а Брайан Джонсон звонил ему аж из Австралии, и связь была чистой, будто оба звонят из ближайшего уличного автомата. А вот звонки из Мурз-Корнер, Луизиана, по какой-то причине постоянно прерывались треском «белого шума», глохли, будто сигналы аналоговой радиостанции, чуток не добивающей до приемника. Голоса в трубке то и дело подрагивали, на пару секунд становились едва слышны, а после затихали совсем. Может, до Батон-Ружа и дотянули высокоскоростной интернет, но если живешь в крохотном городишке посреди болот к северу от озера Поншартрен, а без надежной высокоскоростной связи с миром тебе никак, бросай манатки в багажник, заливай бак под пробку и вали оттуда ко всем этим самым да не оглядывайся.

– Последние пару месяцев я его с ложки кормила. Жиденьким, что не нужно жевать. Звездочки эти мелкие, «Пастина», он очень любил. И крем заварной, ванильный. Ни разу еще не видела, чтоб умирающий отказался от заварного крема, перед тем как уйти за порог…

– Странно. Сладкого он, помнится, не любил. Не ошибаешься?

– Кто тут за ним приглядывает?

– Ты.

– Ну, так, наверное, мне и виднее.

– Согласен.

– А звоню я вот почему. Не ест он больше ни крема, ни звездочек – вообще ничего. Давится всем, что ему в рот ни сунь, проглотить не может. Вчера доктор Ньюленд заезжал посмотреть его и сказал, что подозревает новое нарушение мозгового кровообращения.

– В смысле инсульт. Удар.

Пожалуй, то был не вопрос.

– Удар, но не из тех, что сразу с ног валят, и насмерть. Если б его снова такой хватил, то и вопросов бы не возникло. Смертельный исход, какие уж тут вопросы. А это – незначительное кровоизлияние, подобные не всегда и заметишь, особенно если пациент вроде твоего папаши только сидит да смотрит перед собой. Он ведь уже два с лишним месяца слова никому не сказал. И не скажет.

– Он где, в больнице?

– Нет. Здесь мы за ним ухаживаем не хуже, а то и лучше. Я живу у него, доктор Ньюленд с осмотром заглядывает каждый день. Но можем и в больницу отправить. Так оно выйдет дешевле, если тебе сэкономить нужно.

– Не нужно. Пускай в больнице сберегут койку для тех, кому это вправду на пользу пойдет.

– Вот с этим спорить не стану. В больницах и без того умирает так много людей… и если уж человеку наверняка ничем не помочь, надо бы призадуматься: а стоит ли?

– Ладно. Как быть с тем, что он не ест? Что дальше?

Ответила тетка не сразу: похоже, вопрос Джуда застал ее врасплох. Когда же она заговорила, голос ее зазвучал мягко, рассудительно, слегка виновато – таким тоном обычно растолковывают малышу суровую правду.

– Ну, Джастин… решение за тобой, не за мной. Если захочешь, доктор Ньюленд может установить ему трубку… зонд для искусственного кормления, и он еще сколько-то протянет. До следующего микроинсульта, пока дышать не разучится. А можно оставить его в покое, как есть. Поправиться он не поправится – в восемьдесят пять-то лет. Безвременной смерть его не назовешь, пожил он немало, к уходу готов… а ты готов с ним проститься?

Проститься с отцом навсегда Джуд был готов уже больше сорока лет, хотя вслух этого, разумеется, не сказал. Сколько раз воображал он себе этот момент – можно сказать, грезил о нем наяву, – однако теперь, когда долгожданный момент настал, у него отчего-то, к нешуточному его удивлению, томительно засосало под ложечкой.

Ответил он, впрочем, твердо, без дрожи в голосе:

– Окей, Арлин. Не надо никаких трубок. Если уж ты говоришь, что время пришло, я спорить не стану. Держи меня в курсе, что там да как, ладно?

Однако тетка разговора еще не закончила.

– Сам-то приедешь? – спросила она негромко, нетерпеливо хмыкнув на выдохе, через нос.

Джуд у стола Дэнни в недоумении сдвинул брови. Разговор перескакивал с одного на другое слишком уж неожиданно, будто иголка, скачущая поперек диска с бороздки на бороздку, с трека на трек.

– Зачем?

– Ты разве не хочешь повидать его перед смертью?

Нет. Отца он не видел вот уже тридцать лет и впредь видеть ничуть не желал. Ни перед смертью, ни после. И даже на похороны не собирался, хотя платить за них придется ему. Причиной тому был страх – страх перед самим собой: мало ли какие там чувства возникнут… или, наоборот, не возникнут? Хорошо, он заплатит, заплатит, сколько потребуется, но с отцом видеться – нет уж, увольте. Избавление от нежеланных встреч – одна из лучших вещей, которые можно купить за деньги.

Однако сказать об этом Арлин Уэйд он, как и признаться, что ждал смерти старика с четырнадцати лет, конечно, не мог, а потому ответил:

– А он хоть поймет, что я рядом?

– Как знать, что он понимает, а чего – нет… Что в комнате кто-то есть, осознает. Входящих и уходящих провожает взглядом. Хотя в последнее время уже мало на что реагирует, да… Такое случается, когда огонь в человеке весь выгорит.

– Приехать я не смогу. На этой неделе – уж точно, – сказал Джуд.

Прибегнув к этой простейшей из отговорок, он решил, что разговору конец, приготовился попрощаться, однако, к изрядному собственному удивлению, спросил о том, о чем даже не думал спрашивать, пока слова будто бы сами собой не сорвались с языка:

– А тяжело… это будет?

– Умирать-то ему? Не-е-е! Старики в такой стадии, если через зонд не кормить, угасают в момент. Без мучений.

– Точно?

– А что? – откликнулась тетка. – Ты, никак, разочарован?

5

Сорок минут спустя Джуд отправился в ванную парить ноги (14-й размер[7], плоскостопие – постоянный источник мучений) и обнаружил там Джорджию, склонившуюся над раковиной с большим пальцем во рту. Одета она была в футболку и пижамные штаны с милым узорчиком в виде россыпи крохотных красных сердечек (а что «сердечки» – на самом деле съежившиеся, скрюченные трупики крыс, издали не разглядишь).

Склонившись над ней, Джуд вынул ее палец изо рта, осмотрел. Подушечка вспухла, посередине вздулся белесый, мягкий с виду волдырь. Отпустив руку Джорджии, Джуд равнодушно отвернулся, сдернул со змеевика полотенце и перекинул его через плечо.

– Смажь эту штуку чем-нибудь, пока не воспалилась и не загнила, – посоветовал он. – А то стриптизершам с явными увечьями, знаешь ли, труднее работу искать.

– Чуток же ты – спасу нет, – буркнула Джорджия.

– Хочешь чуткости, вали с Джеймсом Тейлором[8] трахаться.

Джорджия устремилась к дверям, и Джуд украдкой, через плечо, оглянулся ей вслед. О словах своих он пожалел, как только они сорвались с языка, и готов был взять их назад, но извиняться не стал. Девчонкам в браслетах из кожи с множеством стальных клепок, красящимся под зомби вроде Джорджии, именно жесткость и требуется. Вечно они силятся доказать себе, что круты, что все повидали, все стерпят… оттого их и тянет к нему – не вопреки вот таким фразам да грубому обращению, как раз ради них!

Нет, Джуд совсем не хотел, чтоб хоть одна ушла разочарованной, а что любая из них рано или поздно уйдет, было ясно заранее. По крайней мере, ему… да и девчонки тоже все понимали – если не сразу, так начинали понимать какое-то время спустя.

6

Одна из собак пробралась в дом.

В три с чем-то утра Джуда разбудил шум – беспокойные шаги в коридоре, негромкий шорох, мягкий удар о стену.

Собак он перед самым заходом солнца отвел в вольер и прекрасно об этом помнил, но поначалу, проснувшись, насчет этого ничуть не встревожился. Кто-то из них каким-то образом сумел попасть в дом – с чего бы тут волноваться?

Опьяненный, одурманенный сном, Джуд сел и замер. Синеватый луч лунного света из-за окна падал на Джорджию, спавшую слева, растянувшись на животе. Обмякшее во сне, без макияжа, ее лицо казалось едва ли не детским, и Джуду, охваченному внезапной нежностью – чудно даже как-то, – сделалось малость неловко оттого, что он с ней в постели.

– Ангус? – пробормотал он. – Бон?

Джорджия не шелохнулась. Из коридора тоже больше не доносилось ни звука.

Джуд выскользнул из-под одеяла. Сырость и холод застали его врасплох. Вчерашний день выдался самым морозным за несколько месяцев, первым настоящим днем осени, и теперь в воздухе веяло липкой, студеной сыростью, а значит, снаружи было еще холодней. Может, поэтому собак и потянуло в дом? Замерзли, подкопались под сетку вольера и, спеша поскорее согреться, отыскали где-то лазейку… Да нет, чушь это все. Замерзшим, им ничто не мешало уйти из открытого вольера под крышу, в сарайчик, а там отопление.

С этими мыслями Джуд двинулся к двери, чтоб выглянуть в коридор, но у окна задержался, чуть отодвинул штору и бросил взгляд наружу.

Обе собаки обнаружились на месте, в вольере, пристроенном к стенке сарайчика. Стройный, поджарый, ловкий, Ангус, беспокойно повиливая крупом, расхаживал по соломе из стороны в сторону. Бон чинно сидела в углу. Голова ее была поднята кверху, немигающий взгляд устремлен на окно Джуда… прямиком на него. В ночной темноте глаза Бон сверкали ярким неземным зеленым огнем, да и сидела она чересчур смирно – так неподвижно, будто ее подменили статуей.

Выглянув в окно и встретившись взглядом с Бон, кто знает сколько просидевшей в углу вольера, не сводя глаз с окна в ожидании его появления, Джуд перепугался до полусмерти, однако… однако… Если собаки там, выходит, в дом пробрался и ходит по коридору, натыкаясь на стены, кто-то еще? Вот это уже совсем скверно.

Джуд перевел взгляд на пульт охранной системы возле двери в спальню. Дом и прилегающий к нему участок были нашпигованы многочисленными детекторами движения. На собак детекторы не реагируют – габариты не те, а вот взрослого человека, появившегося в поле зрения, засекут сразу, и пульт даст хозяину знать: в доме, там-то и там-то, чужой.

Однако дисплей пульта светился ровным зеленым огоньком и сообщал только о том, что система в рабочем режиме. Поневоле задумаешься, хватит ли ее чипу ума отличить пса от голого психа, на карачках ползущего по коридору с ножом в зубах…

Ствол у Джуда имелся, но хранился в домашней студии звукозаписи, в сейфе, и рука его будто сама потянулась к гитаре – к «До́бро»[9], стоявшей у стенки. Вообще-то музыкантов, разбивающих гитары на потеху фанатам, Джуд не понимал никогда. Его первую гитару в попытках избавить сына от музыкальных амбиций разбил за него отец, и повторить этого Джуд просто не мог, даже на сцене, ради пущего эффекта, даже в те времена, когда мог позволить себе хоть целую кучу любых гитар, каких пожелает. Однако воспользоваться гитарой ради самозащиты он был вполне готов. В определенном смысле гитары служили ему оружием самозащиты всю жизнь.

В коридоре скрипнула половица. И еще одна. И еще. За скрипом последовал негромкий вздох – будто кто-то усаживается поудобнее. Чувствуя, как бешено стучит пульс в висках, Джуд распахнул дверь…

Однако коридор оказался пуст. Шлепая босыми пятками по длинным прямоугольникам ледяного лунного света, падающего на пол сквозь потолочные окна, Джуд двинулся вперед. У каждой закрытой двери он останавливался, прислушивался, а после заглядывал внутрь. Свисающий со спинки кресла плед на миг показался ему уродливым карликом, встретившим его злобным взглядом. В другой комнате, сразу за дверью, обнаружился некто – высокий, изрядно тощий, и сердце Джуда замерло, сжалось в груди, а рука вскинула гитару над головой, но тут он понял, что перед ним просто пальто на вешалке, и шумно, прерывисто перевел дух.

Добравшись до студии, находившейся в самом конце коридора, он поразмыслил, не прихватить ли из сейфа револьвер, однако решил, что не стоит. Действительно, таскать его с собой не стоило, и вовсе не из-за боязни пустить ствол в дело – наоборот, оттого что Джуд не слишком-то этого опасался. На нервяках, взвинченный до предела, он вполне мог нажать на спуск, едва заметив внезапное движение в темноте, и продырявить лоб Дэнни Вутена или домработницы, хотя даже не представлял себе, зачем бы им украдкой шнырять по дому посреди глухой ночи.

Вернувшись в коридор, Джуд спустился вниз, обошел первый этаж, однако и там не обнаружил ничего, кроме мрака да тишины. Казалось бы, это должно его успокоить, но вовсе не успокоило: не из тех была эта тишина, не из безмятежных. Скорее из тех, что следуют, к примеру, сразу же за внезапным взрывом «вишенки». Под ее жутким, гнетущим натиском ныло в ушах.

Одним словом, успокоиться Джуду не удалось, однако у подножия лестницы он сделал вид, будто у него отлегло от сердца. Разыгрывая спектакль для себя самого, Джуд прислонил к стене гитару и шумно перевел дух.

– Так. Хватит ерундой маяться, – сказал он.

К тому времени нервы разыгрались настолько, что даже собственный голос заставил Джуда невольно вздрогнуть, а предплечья будто внезапно обдало холодом. Разговаривать с самим собой он отроду не привык.

Поднявшись наверх, Джуд двинулся к спальне и вдруг увидел прямо перед собой старика, сидящего к нему боком в антикварном шейкерском кресле[10] у стенки. Сердце, будто сорвавшись с цепи, застучало, забило тревогу, и Джуд поспешил отвести взгляд, сосредоточиться на двери спальни – так, чтоб следить за стариком лишь краешком глаза. Только в глаза ему не смотреть… только не подавать виду, что замечаешь его… отчего-то сейчас это казалось вопросом жизни и смерти.

«Я и не вижу его. Не вижу. Нет здесь никаких стариков», – как заведенный твердил себе Джуд на ходу.

Старик сидел, склонив книзу обнаженную голову. Снятая шляпа покоилась на колене. Короткий ежик волос поблескивал свежим инеем. Пуговицы на груди пиджака сверкали во мраке, посеребренные лунным лучом. Костюм старика Джуд узнал сразу же. Еще бы тут не узнать, когда сам недавно уложил его в черную коробку в форме сердечка, а коробку запихнул в дальний угол чулана! Глаза старика были закрыты.

Под гулкий, бешеный стук сердца в груди, с трудом переводя дух, Джуд шаг за шагом двигался к двери в спальню, устроенную в дальнем конце коридора. Проходя мимо шейкерского кресла, придвинутого к стене слева, он слегка задел ногой колено старика, и призрак поднял голову, но Джуд уже миновал его. До двери осталось – всего ничего. Только не бежать… Пускай, пускай старик таращится ему вслед сколько хочет; главное – в глаза ему не смотреть… да и вообще, нет тут никаких стариков, нет, нет и нет!

Переступив порог спальни, Джуд запер дверь на задвижку, направился прямо к кровати, забрался под одеяло, и его сразу же затрясло, да так, что береги только зубы. На миг ему захотелось придвинуться к Джорджии, прижаться к ее теплому телу, прогнать прочь озноб, но, не желая будить ее, он остался на своей половине кровати, улегся на спину и уставился в потолок.

Джорджия беспокойно заворочалась, жалобно застонала во сне.

7

Уснуть Джуд не надеялся, однако с первыми лучами солнца задремал, а проснулся по собственным меркам необычайно поздно, куда позже девяти. Джорджия лежала рядом, на боку, легонько касаясь ладошкой его груди, негромко посапывая в плечо. Отодвинувшись от нее, Джуд выскользнул из-под одеяла, вышел в коридор и спустился вниз.

«Добро» стояла, прислоненная к стенке, там, где он ее и оставил. При виде гитары сердце тревожно сжалось в груди. Джуд изо всех сил притворялся, будто ничего этакого ночью не видел, целью себе поставил выкинуть все это из головы, но «Добро»-то – вот она…

Выглянув в окно, он обнаружил у сарайчика машину Дэнни. Сказать Дэнни ему было нечего, от дел секретарских отвлекать незачем, однако Джуд вмиг оказался у дверей в кабинет. Просто поделать с собой ничего не мог. Желание оказаться рядом с другим человеком, бодрствующим, здравомыслящим, с битком набитой всевозможной рутинной чушью головой, оказалось неодолимым.

Висевший на телефоне, Дэнни над чем-то ржал, развалившись в офисном кресле. Замшевой куртки он так и не снял – и Джуд вполне понимал отчего. Он сам зябко ежился, кутаясь в домашний халат. В кабинете царил зверский холод.

Заметив Джуда в дверях, Дэнни заговорщически подмигнул. Еще одна из его подхалимских голливудских манер… хотя нынче утром Джуда она почему-то нисколько не раздражала. Приглядевшись к Джуду, Дэнни озабоченно сдвинул брови и одними губами изобразил:

– Что стряслось?

Джуд не ответил. Ответа он не знал сам.

Отделавшись от телефонного собеседника, Дэнни вместе с креслом развернулся к Джуду и смерил его встревоженным взглядом.

– Так что стряслось, шеф? Видок у тебя – просто жуть.

– Призрак здесь, – сказал Джуд.

– О как? – Просияв, Дэнни обхватил плечи ладонями, сделал вид, будто трясется от холода, и кивнул в сторону телефонного аппарата. – Этим, из теплоснабжения, я уже позвонил, а то и правда дубак у нас тут, как в склепе. Скоро приедут от них, поглядят, что стряслось с бойлером.

– Мне нужно позвонить ей.

– Кому?

– Женщине, что призрака этого нам продала.

Дэнни, приопустив одну бровь, приподнял другую: эта гримаса у него означала недоумение.

– Погоди, шеф, в каком смысле «призрак здесь»?

– Тот призрак, которого мы заказывали. Его привезли. И я хочу ей позвонить. Выяснить кое-что.

Похоже, переварить услышанное Дэнни сумел не сразу. Наполовину развернувшись к компьютеру, он взялся за телефон, однако глядел по-прежнему только на Джуда.

– С тобой точно все в порядке? – спросил он.

– Нет, – отвечал Джуд. – Пойду погляжу, как там собаки. Найди пока ее номер.

Как был, в исподнем под домашним халатом, он вышел на двор и выпустил Ангуса с Бон из вольера. Снаружи похолодало градусов до пятидесяти[11], все вокруг заволокло слоистой белесой дымкой, но на дворе оказалось куда уютнее, чем в стенах волглого, намертво выстуженного дома. Ангус лизнул Джуду руку, и от прикосновения его шершавого, горячего, такого настоящего, осязаемого языка у Джуда сладко заныло сердце. Игривым, воняющим кислой шерстью собакам он был рад всегда. Промчавшись мимо, собаки наперегонки понеслись по двору, описали круг и устремились назад. На бегу Ангус щелкнул зубами, хватая за хвост Бон.

С собаками, жившими на ферме, отец обращался гораздо лучше, чем с Джудом или с Джудовой матерью. Со временем Джуд, заразившись его примером, тоже привык относиться к собакам заботливее, чем к себе самому. Большую часть детства он даже спал вместе с ними – две по бокам, а порой и еще одна, третья, в изножье, да и днем не расставался с немытой, неотесанной блохастой сворой отцовских псов ни на минуту. Ничто не напоминало ему, кто он таков и кем родился, отчетливее, чем резкая вонь псины, и, воротившись в дом, Джуд несколько успокоился, снова почувствовал себя самим собой.

В офисе он снова застал Дэнни за разговором по телефону:

– Спасибо! Огромное вам спасибо! Минутку, будьте добры: передаю трубку мистеру Койну! – Нажав кнопку удержания вызова, он протянул трубку Джуду. – Зовут Джессикой Прайс. Живет во Флориде.

Принимая трубку, Джуд сообразил, что полное имя этой женщины слышит впервые. Согласившись заплатить за привидение без торга, он даже не подумал им поинтересоваться, а вот теперь ему показалось, что о подобных вещах забывать не стоит.

Джуд сдвинул брови. Вроде бы имя совершенно обычное… но чем-то да зацепило. Нет, прежде он его, пожалуй, не слышал, однако подобные имена забываются на раз-два, так что все может быть. Может, и слышал когда.

Приложив трубку к уху, Джуд кивнул Дэнни, и тот снова нажал на кнопку, возобновляя связь.

– Джессика? Приветствую. Иуда Койн говорит.

– Как вам понравился костюм, мистер Койн? – спросила Джессика Прайс.

В ее голосе слышались нежный, певучий южный акцент, приятная непринужденность и… и что-то еще. Ко всему этому словно бы примешивался некий милый, дразнящий намек на насмешку.

– Как он выглядел? – спросил Джуд, с детства привыкший поскорее переходить прямо к делу. – То есть ваш отчим.

– Риз, лапушка, – сказала Джессика в сторону – не Джуду, кому-то еще. – Будь добра, выключи-ка телевизор и погуляй снаружи.

Девчонка на заднем плане мрачно, капризно буркнула что-то в ответ.

– Потому что я разговариваю по телефону.

Девчонка проворчала что-то еще.

– Потому что разговор личный. Давай-давай, поживее.

В наушнике громко лязгнула затянутая сеткой дверь. Джессика с легким смущением – «ох уж эти подростки» – вздохнула и снова поднесла трубку к губам.

– Ты его видел? – спросила она. – Отчего бы тебе не рассказать, как он, по-твоему, выглядит? Если что не так, я поправлю.

Да она шутки с ним шутит? Мозги ему пудрить вздумала?

– Я отсылаю его обратно, – сказал Джуд.

– Костюм? Валяй, отсылай. Отсылай хоть сейчас. Это вовсе не значит, что вместе с костюмом уйдет и он. Проданный товар, мистер Койн, обратно не принимается и замене не подлежит.

Не сводивший глаз с Джуда Дэнни озадаченно улыбнулся, в недоумении наморщил лоб. Только тут Джуд заметил, как громко – глубоко, с хрипотцой – дышит, не находя слов, не понимая, что тут сказать.

Однако Джессика нарушила молчание первой.

– Холодно там у тебя? Наверняка холодно. И, пока он не завершит начатого, станет еще холоднее – намного, намного.

– Ты что задумала? Еще денег из меня вытянуть? Так перебьешься.

– Она вернулась домой, чтоб с собою покончить, козлина! – отчеканила Джессика Прайс из Флориды (да, имя незнакомое, но, может, не настолько незнакомое, как хотелось бы, разом утратив все показное, слегка насмешливое благодушие. – Легла в ванну и взрезала вены на запястьях, после того как ты наигрался с ней. Там наш приемный папка ее и нашел. Она ради тебя что угодно бы сделала, а ты вышвырнул ее, будто мешок мусора.

Флорида…

Флорида!

Под ложечкой засосало, желудок словно бы налился тошнотворно-холодным свинцом… однако в голове вмиг прояснилось, от паутины усталости и суеверного страха не осталось ни одной ниточки. Да, он называл ее не иначе, как Флоридой, однако на самом деле ее звали Анной Мэй Макдермотт. Гадалка, она знала толк и в таро, и в хиромантии, а научилась этому вместе со старшей сестрицей от отчима. Отчим по роду занятий числился гипнотизером, последней надеждой курильщиков и самим себе отвратительных толстух, жаждавших избавления от пристрастия к сигаретам и «Твинки»[12]. Однако по выходным приемный отец Анны оказывал всем желающим услуги лозоходца, при помощи гипнотизерского «маятника» в виде серебряной бритвы на золотой цепочке отыскивая потерянные вещи и лучшие места для бурения колодцев. Покачивая той же бритвой над телами больных, он «исцелял» их ауры и замедлял рост прожорливых раковых опухолей, а водя ею над доской Уиджа, разговаривал с духами умерших, но главным его кормильцем оставался гипноз: «Успокойтесь… расслабьтесь… закройте глаза… слушайте только меня…»

– Так вот, перед смертью, – продолжала Джессика Прайс, – отчим завещал мне разыскать тебя и отослать тебе его костюм и рассказал, что из этого выйдет. И обещал расквитаться с тобой, мерзкой бездарной скотиной, за все.

Да, Джессикой Прайс (не Макдермотт) она стала в замужестве, а после овдовела. А муж ее вроде бы был резервистом и погиб в сражении за Тикрит… точно, Анна об этом рассказывала! Новой фамилии старшей сестры, кажется, не упоминала ни разу, но однажды сказала, что Джессика по примеру отчима занялась гипнозом и делает на нем почти семьдесят тысяч долларов в год.

– Зачем же понадобилось продавать мне костюм? Могла бы просто взять да прислать, – хмыкнул Джуд, с удовольствием отметив, что держится как ни в чем не бывало – куда спокойнее, чем она.

– Если б ты не заплатил, призрак не мог бы по праву считаться твоим. Так что пришлось тебе раскошелиться. И это еще не все, ох, не все… ты еще за остальное заплатишь…

– И откуда тебе было знать, что я его куплю?

– Как откуда? Я ведь прислала тебе и-мейл. О твоей тошнотворной коллекции грязных оккультных мерзостей Анна мне все рассказала в подробностях. Я так и знала, что ты не удержишься.

– А если б его купил кто-то другой? Там и кроме моей ставки были.

– Не было никаких других ставок. Только твоя. Остальные я сама сделала, а торгов не прекратила бы, пока ставку не сделаешь ты. Как тебе нравится приобретение? Не обмануло ли надежд? О, веселья тебе предстоит немало! А на тысячу долларов, полученную от тебя за дух отчима, я закажу букет к твоим похоронам. Прекрасный, чертовски прекрасный выйдет расклад, не находишь?

«Так можно же просто уехать, – подумал Джуд. – Съехать из дома на время. А костюм мертвеца и самого мертвеца здесь оставить. Взять с собой Джорджию – и в Лос-Анджелес. Собрать пару чемоданов, и через три часа мы в воздухе. А Дэнни тут все утрясет. Дэнни – он справится…»

– Валяй, валяй, съезжай в отель, – посоветовала Джессика, точно он сказал все это вслух, и разразилась негромким злорадным смехом. – Сам увидишь, много ли из этого выйдет проку. Куда бы ты ни отправился, от него не уйдешь. Проснешься – а он на кровати, в ногах у тебя сидит. Подыхать будешь – это его ледяная рука зажмет тебе рот.

– А Анна, стало быть, у тебя жила, когда с жизнью покончила? – с прежним самообладанием, все с тем же безупречным спокойствием в голосе спросил Джуд.

Пауза. Похоже, сестрица Анны, задохнувшись от гнева, не сразу нашлась с ответом. Где-то в отдалении жужжала, шипела струйками воды поливальная установка, с улицы доносились детские крики.

– Анне не к кому больше было пойти, – ответила Джессика. – Куда ей деваться в депрессии? Да, депрессии не отпускали ее никогда, но ты все испакостил окончательно. Настолько, что ей даже в голову не пришло выйти на люди, повидаться с кем-нибудь, о помощи попросить… Это ты внушил ей ненависть к самой себе. Это ты внушил ей желание умереть.

– С чего тебе взбрело в голову, будто она из-за меня вскрылась? Может, как раз твое приятное общество ее до ручки и довело? Послушай я тебя с утра до вечера – наверное, тоже вскрыться бы захотел.

– Ну, нет, подыхать ты, – процедила Джессика, – будешь…

– Слышал уже. Придумай что-нибудь новенькое, – оборвал ее Джуд. – А пока трудишься над этим, поразмысли еще вот о чем. Я, видишь ли, тоже знаю пяток-другой гневных душ. Из тех, что ездят на «Харлеях», живут в трейлерах, варят винт, насилуют собственных детишек, стреляют в собственных жен. Для таких, как ты, они – подонки, а для меня – фанаты. Хочешь проверить, не согласится ли пара живущих в твоих краях заглянуть к тебе привет от меня передать?

– Никто тебе не поможет, – сдавленно, с дрожью ярости в голосе ответила Джессика. – Черная метка, печать смерти, которой отмечен ты, ляжет на всякого, кто за тебя вступится. Тебе не жить, и никому, помогшему тебе хоть делом, хоть словом утешения, не жить тоже. – Несмотря на возмущение, говорила она без запинки, словно репетировала эту гневную речь заранее, причем не раз и не два. – Все разбегутся от тебя, как от чумы, или погибнут с тобой заодно. Но ты будешь подыхать в одиночестве. Слышишь меня? В одиночестве!

– Как знать, как знать. Вдруг мне захочется прихватить с собой еще кого-нибудь? А не найду нигде помощи, так ведь вполне могу сам, лично, тебя навестить, – сказал Джуд и с маху хлопнул трубкой о рычаги.

8

Испепеляя взглядом черную телефонную трубку, крепко, до белизны костяшек, сжатую в кулаке, Джуд вслушивался в мерный, неторопливый, будто дробь солдатского барабана, стук собственного сердца.

– Босс… а… хре… неть… босс, – тоненько, с присвистом, без крохи веселья рассмеявшись, выдохнул Дэнни. – Что за фигня? Что бы все это значило?

Джуд мысленно велел пальцам разжаться, выпустить трубку, но рука не послушалась. Он понимал, что Дэнни задал вопрос, но вопрос его казался обрывком чужой, никак Джуда не касающейся беседы, донесшимся из-за двери в соседнюю комнату.

Мало-помалу в голове начинало укладываться: Флориды больше нет. Поначалу новость о ее самоубийстве, брошенная Джессикой Прайс Джуду в морду, будто бы не значила ровным счетом ничего – все чувства по этому поводу Джуд задавил в зародыше, но теперь деваться от них было некуда. Казалось, кровь его, отягощенная ими, загустела, сделалась непривычной, чужой.

С другой стороны, в глубине души Джуду как-то не верилось, что она могла уйти из жизни, что одна из тех, с кем он делил постель, навсегда улеглась в могилу. Ей ведь было-то всего двадцать шесть… нет, двадцать семь, а в двадцать шесть она от него ушла. Вернее сказать, он ее выставил. Двадцать шесть лет… а вопросами сыпала, будто четырехлетняя. «А ты часто рыбачил на озере Поншартрен? А каким твой лучший в жизни пес был? А как по-твоему, что с нами происходит, когда мы умираем?» Такой кучей вопросов кого угодно с ума сведешь.

Хотя она сама очень боялась, что сходит с ума. Депрессиями мучилась вечно, причем не притворными на манер некоторых готских телок – клиническими, без обмана. В последние пару месяцев жизни у Джуда совсем расклеилась: заснуть не могла, плакала без причины, забывала одеться, часами таращилась в экран телика, не потрудившись включить его, а на звонки телефона отвечала, сняв трубку, но ни слова не говоря – просто стоя с трубкой в руках, будто ей питание кто отключил.

Однако до этого было у них и немало замечательных летних деньков в сарае, пока Джуд перебирал «Мустанг». По радио передают Джона Прайна[13], все вокруг окутано ароматами сушащегося на солнце сена, и расспросы, расспросы, расспросы – пустые, бессмысленные, порой надоедливые, порой забавные, порой возбуждающие. И ее тело – белая, точно лед, кожа в татуировках, костлявые коленки, поджарые бедра стайерши. И ее дыхание, щекочущее шею.

– Эй, – напомнил о себе Дэнни, легонько коснувшись Джудова запястья. От его прикосновения пальцы Джуда разжались, словно пружинный капкан, выпустив телефонную трубку. – Тебе ничего не грозит?

– Не знаю.

– Расскажешь, что происходит?

Джуд не спеша поднял взгляд. Привставший из-за стола Дэнни побледнел лицом так, что имбирно-рыжие веснушки словно бы приподнялись, вспучились бугорками над белизной щек.

Дэнни с ней связывала дружба, безобидная, непринужденная, слегка обезличенная – точно такая же, как и со всеми другими девицами Джуда. С ними он неизменно играл роль насквозь городского, всепонимающего приятеля-гея, умеющего хранить их секреты, того, перед кем можно выговориться, с кем можно посплетничать, интимно, но без сближения. Того, кто расскажет о Джуде такое, чего тот нипочем не расскажет о себе сам.

Подсевшая на героин, сестра Дэнни словила передоз, едва он поступил в колледж. А мать их повесилась спустя каких-то полгода, и именно Дэнни посчастливилось первым обнаружить ее тело, свисавшее с единственной потолочной балки в кладовке, описывая опущенными книзу пальцами ног кружки над опрокинутой стремянкой. Тут уж не только спец в психологии – любой дурень поймет, что чуть не одновременная, дуплетом в упор, смерть сестры с матерью, не могла на излете не зацепить и Дэнни, навеки оставив его девятнадцатилетним. Конечно, ногти он черным не красил, колец в губы не продевал, однако к Джуду его влекло почти то же самое, что и Джорджию с Флоридой, и всех прочих девчонок. Всех их тянуло к Джуду, будто крыс и детишек к тому самой Гамельнскому Дудочнику. Джуд складывал песни из ненависти, из боли и извращенности, и все они вприпрыжку бежали, мчались на его музыку, надеясь, что он позволит им подпевать ей…

Одним словом, рассказывать Дэнни, что сотворила с собой Флорида, Джуду не хотелось. Его бы поберечь, промолчать… а то мало ли, как Дэнни это воспримет.

Но все-таки Джуд, пусть нехотя, заговорил:

– Анна. Анна Макдермотт. Вены вскрыла. А та, с кем я только что разговаривал, – ее сестра.

– Флорида? – Устало, будто разом лишившись всех сил, Дэнни опустился в скрипнувшее под его тяжестью кресло, прижал к животу ладони, слегка наклонился вперед, будто у него резь в желудке. – Ох, ё… Ну, как же так, мать…

В последовавшей за этим ругани слышалась такая нежность, что ни одни слова в мире не могли бы показаться еще менее непристойными.

Оба умолкли, и только тут Джуд заметил негромкое бормотание включенного радио. Трент Резнор пел о готовности расстаться со своей империей грязи. Забавно: «Найн Инч Нэйлс» по радио именно в этот момент – ведь именно на концерте Трента Резнора, за сценой, Джуд и познакомился с Флоридой… Новость о ее смерти вновь поразила его, будто совсем свежая. «А ты часто рыбачил на озере Поншартрен?» Стоило вспомнить об этом, потрясение сменилось мутным, болезненным негодованием. Самоубийство Флориды показалось Джуду такой бессмысленной, глупой, эгоистичной выходкой, что, разозлившемуся, ему отчаянно захотелось позвонить ей да разругать дуру на все корки… вот только до мертвой уже не дозвонишься, а жаль.

# Сноски

1

Названия всех четырех частей повторяют названия песен популярных рок-групп: «Black Dog» (гр. «Led Zeppelin»), «Ride On» (гр. «AC/DC»), «Hurt» (гр. «Nine Inch Nails») и «Alive» (гр. «Pearl Jam»). Сам роман также назван в честь песни группы «Nirvana», «Heart-Shaped Box». (Здесь и далее – прим. переводчика.)

2

Американский певец и композитор-песенник, один из самых известных в США XX века исполнителей кантри.

3

Сибирская язва (англ.).

4

Тухлятина (англ.).

5

Ощущение постоянного шума в ушах, часто следствие долгого воздействия слишком громкого звука.

6

«I Hate Myself and I Want to Die» (англ.).

7

Соответствует 46-му в российской размерной таблице.

8

Известный американский фолк-музыкант, автор и исполнитель песен в спокойной, задушевной манере.

9

«Dobro» (англ.) – шестиструнная акустическая гитара, отличающаяся от обычной металлическим резонатором.

10

В период расцвета трудовые коммуны «Объединенного сообщества верующих во Второе Пришествие Христа», в просторечии – шейкеров (трясунов), разработали и производили мебель особого стиля, славившуюся надежностью, функциональностью и простотой. В частности, одним из них было изобретено кресло с особым устройством задних ножек, позволявшим сидящему откинуться назад, не царапая ножками кресла пол. В наше время шейкерская мебель хранится во многих музеях и частных коллекциях.

11

По Фаренгейту – то есть примерно до +10° по шкале Цельсия.

12

Пирожные с кремовой начинкой, очень популярные в США.

13

Известный американский автор-исполнитель, работавший в жанрах кантри и фолк.