Елена Ивашкова
Тюремные истории от женщины, выпавшей из времени

Пролог

Бóльшую часть своей сознательной жизни я провела в местах не столь отдалённых. Сейчас мне 56 лет и за спиной четыре срока, в разных лагерях России и Украины.

Буры. Тюрьмы. Этапы. Пересылки. Отстойники. Карцера. Стаканчики. Кормушки. Камеры. Прогулочные дворики и вагоны Столыпина. Это далеко не весь перечень слов, до боли цепляющих мою память. И, наверное, пришло время, когда я могу предложить вашему вниманию, истории из своей жизни. Имена и “погоняла” оставляю без изменений. В память о тех, кого больше нет…

1978 год

Двор. Детская площадка. На качелях, заливаясь смехом, заражает всех весельем, задорная девчонка лет двенадцати. Раскачиваясь всё выше и выше она кричит:

– Домчу до неба! Кто со мной?

Ясный, солнечный день. Рядом с качелями стоит велосипед, потом она запрыгнет на него и помчится куда глаза глядят. Сколько интересного её ещё ждёт впереди! Целая жизнь!

В детстве, несбыточные мечты, в юности необдуманные поступки, в зрелости, покаяние…

Наверное, каждому из нас хотелось бы вернуться в прошлое и исправить ошибки, сделанные по глупости, по молодости. Но там в детстве, не зная ещё чего ожидать, мы сами выбираем свой жизненный путь.

Если я сниму перстень с пальца, то можно увидеть крестик, который я наколола в четырнадцатилетнем возрасте. Это были справедливые восьмидесятые, и меня со страшной силой тянуло в блатной мир. Чем он так манил меня? Причин было множество. И первая, – порядочность, как не парадоксально это сейчас звучит.

В мире где каждый знает своё место, отвечает за свои слова и живёт по понятиям, не может быть несправедливости и беспредела. Во всяком случае, я так считала. И столкнувшись с реальностью ещё долго продолжала жить этими иллюзиями, находясь в эйфорическом состоянии. До тех пор пока не получила свой первый срок. Школа жизни преподала хороший урок, чётко обозначив мне: ты-женщина. И здесь понятий нет! Зато есть что-то другое, и это другое называется, страх.

Вот только, как бы страшно не было, жизненный путь мы выбираем себе сами. Кто-то летит, а кто-то ползёт. Кто-то поёт, а кто-то каркает. Каждому своё, и теперь невозможно уже повернуть в обратную сторону, невозможно ничего исправить. И остаются только воспоминания…

Как покаяться душе моей, среди ряженых живя людей?

Нацепивши на себя колпак, тело душу загоняет в мрак…

Как покаяться душе потом?

Когда тело бьёт её кнутом,

Изрыгая хохот ртом своим:

– Ты ж хотела? Получай экстрим!

И хотела бы душа спастись, только тело ей кнутом хлобысь! Раз, и два, и три, четыре, пять

– Буду я теперь с тобой играть.

Душу в жертву Ты приносишь мне.

Скуку любишь ты топить в вине,

Горе травкой любишь разбавлять.

Как же мне с тобой не поиграть?

Книга первая. Неволя.

Мой первый срок.

Глава первая.

Впервые на Новочеркасский централ меня привезли, с одной из моих знакомых по воле, Любкой Пипеткой, этакой пацанкой, наркоманкой, цыганской породы. В отстойнике мы с ней договорились держаться друг друга, и если вдруг, что, биться как Печенеги. Для непосвященных поясню, отстойник это как вокзал, для приезжающих и уезжающих. Некоторое время здесь дожидаются своего распределения по камерам. Дождались и мы. Нам вручили по матрасу. Шнырь сунул кружку, миску, ложку без черенка, и нас повели по лестницам и продолам. (коридорам)

Потом постовой открыл дверь в хату, и мы увидели крохотную камеру, на четыре шконки. Я шепнула Любке:

– Это кумовка.

Поясню, кумовка, это камера для раскрутки. Здесь встречают очень тепло, заботливо. Выводят на разговор, пытаясь разузнать то, чего ещё не знают органы. И, соответственно, потом докладывают куму-оперу. (Есть, конечно, кумовки пресс.хаты, там бьют, ломают людей, но не у женщин).

Встречала нас очень кучерявая, какая-то квадратная, невысокого роста девушка, лет двадцати. Вера, с чудной фамилией Сказка. После того, как за нами захлопнулась дверь, она начала хлопотно суетиться, предлагая попить чайку. Камера была такая маленькая, что между двухъярусными шконками, в проходе, надо было протискиваться бочком. Я обратила внимание на бочку. Ну, парашу. Она была выдраена до блеска. На тюрьме это заменяло не только телефон, но и средство для почты и гревов.

Сказать, что я расстроилась, после того, как нас определили в кумовку, значит ничего не сказать. Я была в отчаянии, так как знала, что потом, в общей хате, придётся объяснять, доказывая, что ты не стукачок. А с тех, кто долго сидит в кумовке, могли и спросить. У женщин частенько и по беспределу.

Первым делом я громко и смачно плюнула в бочку, а потом шепнула Пипетке на ухо:

– Не базарим. Только поём.

И мы, запрыгнув на верхние шконки, начали свой концерт.

Нашему репертуару не было границ. И Любка, и я, большие любители шансона, могли голосить бесконечно. Что и делали в течение всего вечера и ночи, не замечая присутствия этой кумушки, которая на утренней поверке отдала заявление, якобы, к стоматологу. А спустя некоторое время, после того как её вывели к врачу, нам с Любкой был дан приказ,

– С вещами на выход!

Конечно же, Сказку, вывели ни к врачу, а к оперу, кому она и рассказала о нашем бесполезном пребывании, и о том, что мы мешаем ей жить.

Следственная камера номер 117, для женщин многократок, по сравнению с кумовкой, откуда нас с Пипеткой привели, была просто огромной. Тридцать пар глаз с любопытством уставились на нас, пока мы стояли, обняв свои матрасы, возле дверей.

– Часик в радость, мир вам в хату!

Любаня видно попыталась разрядить обстановку,

– Куда матрасы можно кинуть?

Поясняю, кому интересно, в те времена не было в женских хатах никаких смотрящих и рулящих. По обыкновению, правила группа девчонок, тех кто подольше находился здесь. Называя себя семьёй, они строили порядок в камере. И соответственно в зависимости от своих причуд, создавали атмосферу. Приняли нас настороженно, зная, что этапа сегодня не было. Значит нас привели с другой камеры.

– Кто такие?

Первый вопрос прозвучал непонятно откуда.

Из опыта своей насыщенной жизни, я знала точно, как себя поставишь сразу, так потом и жить будешь. Оглядевшись по сторонам, я увидела, что пустых шконок нет, а на одной из верхних, возле решки, расположился чей-то гардероб, в виде баулов. И гримёрка, в виде зеркала, кремов и расчёски.

Поздоровавшись культурно, я ответила:

– Я, Лена, это, Люба. Чьи здесь вещи? Не могли бы вы их убрать, освободить место?

В камере стало очень тихо. Ширма, которая закрывала нижнюю шконку этого гардероба, отодвинулась и нашему взору предстала девица. Её макияж был такой вызывающий, как будто она на трассу собралась. Как оказалось в дальнейшем, это была пассия бригадира баланды в хоз. обслуге, который имел возможность свободного передвижения по тюрьме, был на короткой ноге с кумом(опером), и свидания у них были, не только через кормушку. Питаясь от него, Ольга, так её звали, не только подкармливала свою семью, дающую ей поддержку в камере, но и оставалась на тюрьме довольно продолжительное время. На зону её не этапировали. И здесь она себя чувствовала как дома.

– С каких делов я должна вещи убирать?

Тут в разговор включается Любаня:

– Нееее… Ну, если тебе нездоровится, я помогу снять баулы. Только скажи куда.

Наши матрасы брошенны на первую попавшуюся шконку, сердце бешено стучит, угрожая выпрыгнуть, колени подгибаются. Я знаю, сейчас на помощь этой девице подтянется вся её семья. И в зависимости от их количества и дерзости, зависит наша дальнейшая судьба.

Встали мы с Пипеткой в стойку, для битвы за своё место под тюремным сводом. Как, вдруг неожиданно, кормушка со стуком открылась, и Ольга, ментелем, оказалась там, чуть не сбив нас с ног своей резвостью.

– В чём дело? -думаю.

А это её любовничек, тюремный бугор хоз. обслуги пожаловал. Что уж там он ей шепнул, неизвестно. Вот только лицо её вытянулось в удивление, когда в дверях стали поворачиваться ключи. Вертухай открыл дверь и шнырь занёс три больших баула.

Когда дверь захлопнулась , Ольга вдруг резко изменившимся голосом, как будто его маслом смазали, с услужливой улыбочкой на лице прощебетала:

– Леночка, это тебе из 106 хаты передали, ждут отписку.

В 106 хате сидели авторитетные люди, смотрящие за корпусом . Понятное дело, чего она так залебезила.

И конечно же, пояснение по поводу такого внимания ко мне со стороны блатных.

Меня воспитывали достойные люди в криминальном мире. Я участвовала в движухе гревов на зоны и тюрьмы. А последний случай прославил меня совершенно.

В день рождения, одного очень близкого мне человека, который находился под следствием, я решила подогреть братву на КПЗ( камера предварительного заключения) коньячком. В то время это можно было сделать и через ментов, но смена была не наша.

Я решила не ждать пересменки, а хапануть адреналина.

Напротив камер КПЗ, с задней стены, были пристроены гаражи, куда по дереву не составило труда залезть. С собой я прихватила шланг и лейку. И, конечно, коньячок. Рассказываю процесс, как отстреливают дорогу. Есть такой способ, хлебный мякиш для груза, вместе с ниткой, выплёвывают через трубочку, просунув её в дырочку на баяне(решётка на окнах). Я, находясь на крыше, к тоненькой ниточке привязываю ниточку попрочнее, а к ниточке попрочнее, привязываю шланг, который и затягивают в камеру. Вставляю лейку, наливаю коньячок. А там только ёмкость подставляй!

Было холодно. Шел мелкий снег с дождём. Покатая крыша покрылась льдом. И когда я собралась уже слазить, неожиданно поскользнулась и поехала вниз. Остановила меня колючая проволока, натянутая сверху на запретке.

Я лежала на спине. Снизу прыгали и злобно лаяли, клацая зубами, собаки, а я думала:

– Какое счастье, что на мне одет кожаный плащ, который спасает от этих острых шипов на проволоке. Сняли меня оттуда менты. Случай ходил анекдотом по этапам. А тот самый именинник, как раз и был смотрящий за корпусом.

Когда в камере увидели, что мне идут грева от блатных, а шнырь готов по-любому моему слову, бежать разносить почту, собранную по всей хате, меня сильно зауважали. Слова мои не поддавались сомнению, а просьбы, по возможности, исполнялись.

1987 год.

Привезли меня на суд, с тюрьмы на КПЗ. Захожу в камеру, вижу женщину. Подумала, что спит. Она лежала на шконке, отвернувшись к стене лицом. Больше в хате никого не было. Прошло часа четыре. Я подошла к ней, и заглянув в лицо, и от неожиданности отшатнулась.

Её глаза были открыты. Она смотрела в пустоту каким-то стеклянным взглядом.

– Эй ты что? Не спишь?

Обратилась я к ней. В ответ тишина.

– Алле, гараж, ты что глухая? Ты меня слышишь?

Никакой реакции.

Жуткий холодок прошёлся по моей спине, она что? Мёртвая?

Я стала тарабанить в дверь:

– Постовой, подойди! Человек умер!

– Да живая она. Не верещи! Странная просто, – ответили мне с продола.

Её звали Людмила. Возраст около 50. Очень любила своего мужа, с которым прожила 30 лет в браке. И всё было хорошо. Но потом он, как это часто бывает у богатых мужиков, нашёл себе молодую любовницу. Люда знала это, сгорала от ревности и злости, но молчала. Делала вид что всё в порядке.

И вот в один день, ей попалась на глаза афиша, что к нам в город приезжает белая ведьма, и Люда поспешила к ней на встречу.

После нескольких сеансов, Людмила находит и договаривается с одним пареньком наркоманом, который соглашается ей помочь. А помощь заключается в следующем:

На окраине города дед с бабкой жили. Так вот он,– колдун. И его надо убить, так как именно с его помощью молодая приворот сделала, на мужа её. Не будет колдуна, вернётся муж любимый.

И в итоге, находят труп деда вместе с бабкой. И быть может, осталось бы это дело нераскрытым, если б Людмила не пошла на могилку, чтобы вбить осиновый кол. Там её и приняли.

Она всё время молчала, а спустя пару дней, я услышала, как она разговаривает с кем-то ночью. Тихо, шёпотом.

Как я поняла, к ней приходил убитый дед и просил секса, а она шептала, что замужем. Но спустя некоторое время, он её, походу, уболтал, потому что ночью я слышала звуки томных вздохов и стонов.

Её признали невменяемой и отправили в психушку, а мне потом ещё долго казалось, что я в хате не одна. Каззалось, что дед колдун наблюдает за мной, ожидая ночи…

С этапа завели девчонку и тот случай перестал казаться таким жутким. Тем более, что следующая история не заставила себя ждать. И даже не знаю, грустная она или смешная.

Новому человеку я очень обрадовалась. Встретила радушно, заварила чайку. И начала расспрашивать про то, про сё. Ну, чтобы получше её узнать. Выясняется, что Надюха, так она представилась, полностью раскрепощенная девушка, во всех отношениях. Любитель поговорить, она, не давая мне и рта раскрыть, начала рассказывать о своей жизни.

– Ты знаешь, меня же не одну приняли. Здесь в хате напротив муж мой сидит. Мы так друг друга любим.

Дело было летом, в камере было очень душно и, в связи с этим, кормушки были открыты. Говорила она громко. И даже не задавая ей вопросов, я услышала эту, совершенно не укладывающуюся в нормальном сознании, историю.

Уже не помню за что, муж её сидел на общем режиме. Надюха стабильно ездила к нему на свиданки, возила передачи. Дождалась. Встретила. И семейная жизнь продолжила своё нормальное существование. До тех пор, пока не освободился семьянин её мужа. Хлебник. Ну, то есть человек, с которым они кушали на зоне.

Надюхин муж, объяснив, что тому негде жить, поставил перед фактом:

– Пока поживёт у нас.

И вот однажды, вернувшись с работы раньше обычного и заглянув в спальню, откуда доносились охи и ахи, она увидела сумасшедшую картину. Её муж с сотоварищем занимались сексом.

Здесь я не удержалась и спросила:

– А кто кого?

Еле сдерживая смех, я слушала все подробности, которые без стеснения преподносила Надюха.

Я, говорит, встала растерялась. А они мне:

– Чего стоишь? Давай присоединяйся.

И она присоединилась…

Что у Надюхи в голове? Непонятно. Только продолжая всё это рассказывать, она набирает обороты, входит во вкус. Всё громче, всё быстрее тарахтит. Как будто боится, что её перебьют и не дадут всё рассказать.

Жили они так два года.

Но вот, в один день, что-то ревность мужа погубила. И он жестоко избил своего партнёра. Травмы оказались несовместимые с жизнью. Тот скончался в больнице. А семейную пару, теперь уже подельников, готовили на этап, на тюрьму.

И так уж сложилось, что и меня, осудив, везли с ними одним этапом.

В воронке, женщин и спец. изоляцию везут отдельно, в так называемых стаканчиках. Нас с Надюхой засунули вдвоём, а рядом всё время кто-то сопел и вздыхал.

Пока мы ждали возле ворот тюрьмы, конвой выпрыгнув, курил возле воронка, я не удержалась и спросила.

– Эй, кто здесь? Почему по изоляции?

И в ответ услышала:

– Спроси у этой с***, которая рядом с тобой сидит.

Вот так-то. И поехал её муж в Петушатник.

А вот я ещё долго недоумевала и думала:

– А может, Надюха, не такая уж и дурочка? А может, она специально так громко всё рассказала, чтобы наказать одного любимого за смерть другого…

Глава 2.

Дали мне тогда 3 года химии, то есть принудительные работы на стройках народного хозяйства. По приезду на тюрьму, в ожидании этапа, определили уже в другую хату, осужденку.

В камере находилось человек около сорока, и я не сразу её заметила, а увидев не смогла сдержать растеряннную улыбку. Уж очень она не по-человечески выглядела.

Совершенная копия гориллы. Длинные руки, которых у людей просто не бывает, очень вытянутое лицо. Огромные ступни ног и ладони рук, грудная клетка, при отсутствии груди, сильно выдавалась вперёд. Ну и в завершении описания её внешности добавлю глаза. Они были очень сильно выпучены и смотрели на меня. Этот взгляд невозможно передать, там была собрана вся вселенская боль.

– Пожалуйста, не найдётся у вас чего-нибудь обезболивающего? Ужасно болит голова.

Обратилась она ко мне на вы, как очень воспитанный и грамотный человек. На удивление приятным и мелодичным голосом, чего я совершенно от неё не ожидала. После того, как я дала ей таблетку, поблагодарив , она сказала:

– Знаете, а ведь буквально 2 месяца назад я была абсолютно другим человеком. В доказательство могу показать свою фотку.

Я смотрела на фотографию очень симпатичной, стройной, жизнерадостной девушки и думала о том, что, походу у Галины всё-таки проблемы с головой. И она показывает мне чью-то фотку, выдавая за свою. Но скоро мои сомнения улетучились. Оказывается, она и ещё два паренька-наркоши, отправились в Чернобыль, на добычу мака, коробки которого, по её словам, были размером с большое яблоко. Привезли домой, сварили химию. Укололись. Что было потом, не помнит. Очнулась в реанимации. Ребят, которые были с ней, нашли мёртвыми, а она ещё дышала, и осталась жить дальше. Так как она была в розыске, прямо с больницы, когда ей стало лучше, Галину этапировали на тюрьму. Последствия радиоактивного мака для неё оказались необратимыми. Её конечности стали расти.

Это происходило очень быстро, можно сказать, прямо на глазах, она из симпатичной девушки превращалась в монстра. Постоянные головные боли сводили её с ума. Координация движений с каждым днём становилась

хуже. Ступни ног у неё выросли до сорок пятого размера. Пятки с нежной кожей свисали с тапок на пол, а когда, по нашей просьбе, ребята подогнали нужный размер, она очень долго провозилась, по нескольку раз пытаясь засунуть ногу в тапок. И когда у неё это всё-таки получилось, нога была в тапке, тогда, улыбаясь она сказала мне:

– Ну вот. Я сегодня на бодрячке…

В дальнейшем зрение резко стало ухудшаться, и когда её вывозили на больничку в Ростов, она совершенно ослепла, и всё время криком кричала от боли.

Галине было 19, когда её не стало. С больнички она уже не вернулась…

Продержали меня в осужденке недолго, отправили на Украину, в город Запорожье. Вот тут-то и начинается моя тюремная эпопея.

Определили мне место в комендатуре. Распаковала я свои баулы в общежитии для химиков и пошла в курилку, обстановку разведать. Возвращаюсь, вижу девушку, которая копается в моих вещах.

Жизнь научила меня наказывать за подобные проступки, и я, резкая на подъём, разбила этой крысе голову, за что и была водворена в карцер. Потом суд. 4 года общего. И тут система дала какой-то сбой. Меня по ошибке этапируют на многократку. Из-за того, что кто-то там, что-то там, в спецчасти намудрил, везут меня этапами и транзитными тюрьмами через всю Украину. И пока разбирались с моими документами, я почти год отсидела на Западной Украине в Тернополе, с женщинами рецидивистками.

Пока я была в карантине, я думала. Как я выйду и как я буду себя вести. Потому что, когда меня выгружали из воронка, моим глазам предстала такая картина, что в зоне не только девочки, но и мальчики. Ну. Я слышала, конечно, об этом, но увидеть такого не ожидала. В то время каблы для меня ассоциировались с петухами. Я думала, что это какие-то опущенные бабёнки. А здесь увидела совершенно противоположное. Они стояли, встречая этап, прям, корольками и царьками такими. Пока меня вели на карантин, кидали реплики:

– Ой, какие ножки! Давай девочка выходи быстрей.

В общем, они меня напугали. И у меня был страх, что я выйду в зону и меня там сразу изнасилуют. Решила я тогда, что лучше уж я отсижу свой срок в камерной системе, изолированная от этих каблов. Стану отрицаловом.

Воображение моё рисовало жуткие, страшные картины, которые ожидали меня после выхода с карантина. Мне было очень страшно.

Вдруг дверь открылась, и тощая бессловесная дубачка указала пальцем куда мне следует двигаться.

– Куда идём?

Решилась я спросить. В ответ тычок в спину и я заткнулась. Всё стало ясно, когда меня завели в административное здание, в кабинет хозяина.

Закрылась дверь, и я осталась стоять посреди кабинета, один на один с маленьким толстеньким мужичком. Делая вид, что никого не видит перед собой, он перекладывал с места на место какие-то бумаги на столе.

Фамилия, статья, начало и конец срока. Этот ритуал я оттарабанила на одном дыхании, и продолжала стоять в полнейшей тишине. Молчание затянулось. А потом этот боров, так я его окрестила, поднял на меня маленькие, заплывшие глазки и уставился уничтожающим взглядом. Неожиданно очень грубым голосом он начал говорить, на непонятном мне языке. Слова из его рта вылетали так быстро, что мне показалось, он перестал дышать. Я ждала, когда же он вздохнёт и я смогу вставить слово. Увы. Его монолог длился очень долго. Мне ничего не оставалось, как ждать. А когда он замолчал, я сказала:

– Извините, я ничегошеньки не поняла из сказанного. А поскольку, я уверена, что говорили вы очень важные для меня вещи, то нельзя ли это повторить, только по-русски.

Видели бы вы ответную реакцию! Слюни летели из его рта, когда он мне на русском языке сказал:

– 10 суток изолятора. Поняла?

Да что уж тут непонятного, думала я, снимая с себя всю одежду и получая взамен халат, на спине которого белой краской, большими буквами написано ШИЗО.

Что такое изолятор? Камера, в которой на весь день шконка пристёгивается к стене, а в 22.00, по отбою, открывается. Заносится матрасик, и ты тогда вытягиваешься, кайфуешь до 6:00 утра.

Естественно, весь день, находясь в этом каменном мешке, что можно делать? Тасуешься из угла в угол, на корточках посидишь, углы посчитаешь. Вспомнишь кого…

По первому сроку я чаще всего вспоминала Ленку Москву.

Она была моя подруга. Несладкое детство с пьющими родителями и, как результат в то время, изнасилование в подростковом возрасте одноклассниками. Мало того, что они пустили её по кругу, всячески изощряясь, вдобавок ещё, убедившись в своей безнаказанности, пустили слухи среди сверстников, которые теперь везде её преследовали и могли сделать, что угодно.

Ей было 14, и когда её перевели в мою школу, про Ленкино прошлое, никто не знал. Это был восьмой класс. Сразу сдружившись с очень красивой новенькой, мы на долгое время остались подругами. Без секретов.

Как вы уже знаете, я выросла среди серьёзных людей преступного мира. Будучи совершеннолетней, я приклеилась к авторитету нашего города, Жене Пигиде, и фактически являлась его супругой. Хотя это было принято называть, подругой. Значит, я как Женина подруга, привожу к нему в гости свою подругу, Ленку Москву. Здесь компания, вино по кругу в большом красивом глиняном ковше.

Здороваемся.

– Какая красавица!

На Ленку сразу же обратили внимание, кто-то протянул ей ковш с вином.

Здесь будет небольшое отступление. Женя знал про Ленку заочно. Она очень мне помогала, когда он сидел. Ездила со мной греть тюрьму и КПЗ. И теперь, когда Женя на свободе, пришло время их познакомить.

Я, конечно же, не принимала во внимание её прошлое. И это была моя ошибка.

Я всё поняла сразу же, когда Витя Ноздря, взяв ковш с вином сказал

– Я пить не буду.

И выразительно посмотрел на мою подругу…

Ленка выходила со слезами и обидой на меня, мол, знала и привела на позор. А Женя тогда сказал:

– Никогда не забывай, что по друзьям и о тебе судят.

Я понимала, передо мной стоит выбор. Но мой путь был определён гораздо ранее. И свою дорогу я знала точно.

Женя был на 13 лет старше меня. Я была влюблена в него. Вернее будет сказать, на то время, он был кислородом моей жизни. А эта блатная движуха так затянула меня в свои сети, что я даже уже и не понимала, что такое хорошо, и что такое плохо.

Просто знала как надо и всё.

Так уж повернуло, что среди моих подростковых подруг затесалась, так сказать, одна подруга постарше. Детдомовская. Теперь моя соседка, Ольга Рыжая. Наглая, отчаянная, скандальная очень крупная деваха, с которой никто не хотел связываться. В поисках жениха, (к Жене часто приходили товарищи), она с нами сдружилась, и нередко брала в долг деньги. Детдом дал своё воспитание, она считала наш дом своим домом, всё у неё было, как-то, запросто.

Ну, потом Женю посадили, а она устроилась работать на мясокомбинат, на бойню. Неплохо зарабатывала. И я решила, что пришло время отдать долг. В нашей среде, долг платежом красен. И что вы думаете? Она мне решила их не отдавать

– Тарелку супа всегда налью, сказала,

– За долг забудь.

И что ты сделаешь?

Оля стояла подбочинившись, в два раза шире меня.

Это неправильно, твердила я, уверенная, что справедливость должна всегда побеждать. В наших кругах, за это спрашивали, вот и я решила спросить с Рыжей по-своему. Позвала на помощь Ленку Москву.

– Постой на атасе, а? Наказать кое-кого хочу.

Рыжая ушла утром на работу. Влезть в форточку для меня плёвое дело, вещи из шифоньера, всё самое дорогое, шапки, шубу, платья и туфли. Что в руки попадалось. Кидаю в окно, Ленка подбирает. Вылазию. Зажигаю. Уходим.

Покуривая у Ленки, в подвале шахтёрского барака, где она и жила. И не только она. Много людей тогда жили в подвалах. Но сейчас не об этом. Смотрю, значит, пакетик с вещами Москва прихватила.

– Зачем?– спрашиваю.

Понимаю, платье красивое, вечернее. Ленка одела, глаз нельзя оторвать.

Из-за него и спалились.

В нашем кругу не принято было заявление писать. Хоть бы что не случилось. Всегда без ментов обходилось. Но Рыжая оказалась не наших кругов и накатала заяву. У Москвы нашли платье, она указала на меня. Всё ясно как белый день. Проникновение. Кража. Поджог.

Ольга Рыжая на следствии просила не наказывать строго, И вообще хотела забрать своё заявление. Короче, я отделалась лёгким

испугом, получив 3 года химии…

От мыслей меня отвлёк какой-то непонятный шум из-за стены соседней камеры. Оказывается у меня была соседка, а в стене между камерами был кабур.

Что такое кабура? Это такая сквозная дырка в стене или в полу, или в потолке. У нас она была такого размера, что можно было с трудом протиснуть сигаретку.

Так я и познакомилась с Любой Оторвой. Видеть друг друга мы не могли, но могли разговаривать, подставляя то ухо, то рот. Люба была очень взрослой, авторитетной, особой. Это был её третий срок. Всё время она сидела за убийство. Подробности я не знаю, это осталось для меня секретом.

В разговоре я призналась, что не хочу выходить в зону, так как боюсь, что меня сразу изнасилуют, сказала, что решила отказаться от работы, и просидеть оставшейся срок в камерной системе, изолированная от этих каблов.

Оторва в ответ смеялась,

– Если что, говори, меня знаешь.

Мои сутки закончились, и по совету моей новой старшей подруги, которая обещала мне поддержку, я решилась выйти в зону. Люба, которая вышла на 3 дня раньше, пришла меня встречать. Она была не одна. С ней пришла её половина, Анжела. Парадокс жизни. Люба оказалась центровым каблом в зоне. И её мнение здесь не оспаривалось.

В том мире где нет мужчин, чувство любви и желание взаимности, не умирают. Женщины создают пары и живут в своём отдельном от всех мирке, где царят свои правила и понятия. Моё понимание, моё воспитание, мои правила и принципы жизненные, всё куда-то рушится. Трудно уложить в голове. Они же целуют друг друга везде? В наших кругах могли спросить, даже с меня, несмотря на то, что я женщина. Если бы я стала пить с ними чифир вместе, мне потом с серьёзными людьми за один стол нельзя бы было сесть. И я честно об этом сказала Оторве. Почти вдвое старше, с высоты своего жизненного опыта, я казалась ей цыплёнком, только что вылупившимся из яйца.

– Поступай как считаешь нужным, посоветовала она мне тогда.

Что такое женская любовь, трудно объяснить.

Бывали случаи когда одна из половин, освободившись раньше другой, раскручивалась на срок, чтобы быть рядом с любимой. А на моих глазах, разыгралась целая трагедия. Таня и Аня.

Слух ходил, что знакомы они ещё с воли. Я точно не знаю, но эта пара всегда привлекала моё внимание. Друг другу под стать. Симпатичные, спортивные, дерзкие. Они держались как-то особняком от всех, не завязывая ни с кем дружбу. Всегда только вдвоём. Будь то танцы, где они очень классно танцевали. Будь то игра в волейбол, или ежедневное построение. Где одна, там и другая.

Ничего не предвещало беды, пока одна из них не стала слишком часто заходить в кабинет нашей новой начальницы отряда, незамужней женщины, слегка шлюховатого поведения, возрастом приблизительно лет тридцати.

Зона – это как маленькая деревня. Три с лишним тысячи женщин, по-любому поводу обожают раздуть слухи и сплетни. А здесь такое событие. Зечка с началкой роман закрутили. Никто не знает правда это или нет, но посмаковать эту новость всем хочется. Языки чешутся.

Слово – это очень грозное оружие. Слово может вылечить, а может и убить. В этой истории всё закончилось печально. После громких выяснений, драк и скандалов, одна из них, в порыве гнева, воткнула своей подруге в глаз маникюрные ножницы. Глаз вытек…

Несмотря на то что Тернопольская зона была, как бы, строгого режима, режим там абсолютно отсутствовал. В этом лагере правили зэчки, руководили зэчки, строили зечки. Дубачки лишний раз старались вообще не касаться. Закрывали на всё глаза. Проходили мимо, видя, что мы толпой сидим бухаем. Или за углом косячок курим. И если вдруг, со стороны администрации какой беспредел, то вся зона выходила на плац. Несмотря ни на национальность, ни на статус. Все как один. Отказывались от работы, от еды, от построения и поверок. Так и добивались своего. Так и жили, пока меня не объявили на этап. Ждала меня другая зона. Куда изначально я должна была попасть. Город Одесса. Первоходка.

Глава 3.

Мое этапное путешествие пришлось на лихие девяностые, в самый разгар путча. Впереди долгая дорога в вагоне Столыпина и неизвестно сколько ещё транзитных тюрем.

Настроение и форма конвоя приводила в ужас. Спрятанные за масками лица, тела закрыты щитами.

Наш поезд двигался своим маршрутом и, вдруг, среди ночи резко затормозил. Я услышала выстрелы. Потом начали кидать, что-то тяжёлое, а зеки вдруг стали раскачивать вагон. Мне было ужасно страшно.

Я скрутилась в клубочек, забилась в уголок своего тройника. Что же будет дальше?

А дальше, устранив беспорядки там, нас вывели из вагона. Посадили в воронок и куда-то повезли. Потом уже я узнала, что это была мужская крытая тюрьма в Ивано Франковске. Так как меня просто некуда было определить, то повели туда, приказав закрыть рот, чтобы никто не слышал женского голоса.

Вот так, по стечению обстоятельств, мне пришлось побывать на крытке. Хочу вам сказать, что тюрьмы, они практически ничем не отличаются друг от друга. Все на один манер. Длинный продол, двери с кормушками. Постовой мне сказал:

– Если ты откроешь свой рот, я тебе руку по самый локоть в горло запихаю. Ты меня поняла?

И захлопнул дверь. Я огляделась по сторонам. В камере был ужасный бардак, на полу валялись бычки, было наплёвано. Как в этом кошмаре ночевать, я и представить себе не могла. Подошла и начала тарабанить в дверь крича:

– Постовой, дай мне веник!

И тут эхом по продолу:

– Бабы!Бабы! Бабы!

Видели бы вы, как этот постовой всю ночь потом на цырлах бегал. Носил мне записочки и всякие ништяки от арестантов.

На мужской крытке мне довелось провести ночь. В соседней камере начали долбить кабур. И если бы меня утром не выдернули на этап, а оставили ещё хотя бы на ночь, то в стене точно бы зияла дыра.

Следующая транзитная тюрьма в Днепре. Женская транзитка и мужская больничка находятся в одном корпусе. Буквально несколько дней назад, здесь погасили бунт. Со слов девчонок очевидцев, и будет рассказана здесь реальная история, как это было.

1990 год. Бунт на Днепровской тюрьме.

Он был запланирован. Только пока зачинщики выдвигали свои требования, взяв в заложники лепилу, (врача) и охрану, основная масса зеков, открывая подряд все двери камер, добралась до женской транзитки.

В хате было четверо. Мать, двое дочек, одной из которых, едва исполнилось 18 лет. И 26-летняя девушка, которая и поведала мне правду. Оля плакала, рассказывая:

– Я даже не знаю, кто эти, мои сокамерницы были. Мы не успели познакомиться, меня буквально только завели с этапа, когда к нам ворвалась толпа безумных мужиков. Они были совершенно неадекватные. Нажравшиеся и спирта, и каких-то медпрепаратов. Ничего не соображали, как первобытные накинулись на женщин.

Оля запрыгнула на верхнюю шконку, выхватила мойку ( лезвие), с криками:

– Не подходите, вскроюсь!

Только это никого не остановило, её за ноги стянули на пол. Оля говорит, что помнит 13, потом она потеряла сознание, а восемнадцатилетнюю девочку затрахали до смерти.

Я слушала рассказ Ольги, и в моей голове начинало что-то шевелиться. Как так? Куда начинают исчезать мои идеалы?

Здравый человек, ведущий за собой толпу, просто обязан был продумать хода бунта. Ведь он в ответе, за жизни человеческие. Как вообще мог случиться такой беспредел? Да ещё и на тюрьме?

И потом, в вагоне Столыпина, моё воображение продолжало рисовать страшные картины бунта на Днепровской тюрьме. А когда я узнала, за что сидела мать с дочерьми, тут я вообще перестала, что-либо понимать. Абсолютно неадекватные вещи.

На вокзале, приглашали жильцов на постой. Потом что-то подливали в еду. Когда человек засыпал, связывали. Лишали не только вещей и денег, но и жизни.

Голый мужчина, связанный , под смех младшенькой, извивался на полу от боли, когда она, растапливая полиэтилен, капала ему на член. Короче, эти три исчадия ада, можно сказать, получили по заслугам. На их совести был не один замученный до смерти человек, которого они потом кусками выносили на мусорник.

Сколько ещё жутких и страшных, совершенно не укладывающихся в нормальном человеческом сознании, преступлений, пройдет перед моими глазами. Сколько раз ещё мысли в моей голове будут меняться? Быть может в замыслы бунта и входило, наказать животных, а Ольга просто попала. Ни в то место, ни в то время. Так бывает. И сейчас пока, я еду в вагоне Столыпина, моя конечная остановка в городе Одесса, где я и добью свой оставшийся срок, пожалуй, расскажу, как я впервые столкнулась с необъяснимым.

1986год. Лето.

Мне было 19, когда я, скрываясь от следствия, сбежала с города и подрядилась пропалывать лук на полях, в близлежащем колхозе. Жили мы в общежитии. Спали на старых, скрипучих с прогнутыми сетками кроватях, которые казались нам вершиной роскоши, после тяжёлого трудового дня на солнцепеке.

И вот как-то ночью, я проснулась от того, что кто-то лёг со мной рядом. Кровать протяжно заскрипела.

– Ну, шутники. Задолбали, – подумала я, что кто-то решил приколоться.

Но вдруг сверху, на меня упала сеть, похожая на рыболовную. Она была как паутина и просто падала ниоткуда, сковывая мои движения. Я хотела закричать, но не могла . Всё во мне, как бы, онемело. Я не могла ни пошевелиться, ни закричать. Страх охватил меня. Ужасный, жуткий, панический страх. Я видела окно напротив, в котором уже виднелись проблески рассвета, осознавая, что это не сон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.