# Драконья кровь

Карина Демина

Сколько ни отворачивайся от прошлого, так просто оно тебя не отпустит. И Уне предстоит разобраться со многим. Со зловредным мальчишкой-соседом, который вдруг превратился в агента ФБР. С маньяком, что много лет держался подле. С исчезнувшим бывшим, чью голову преподнесли на блюде. Со старым другом, таким нерешительным и тихим, что само по себе подозрительно. А главное, с собой. Кто она? Девчонка-полукровка, которая боится жить? Или та, что способна говорить с драконами?

© К. Демина, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

## Глава 1

Заведение, в котором нашла приют миссис Эшби, и вправду было достойным. О том говорили и уединенность его, и кованая узорчатая ограда, окруженная другой, живой стеной. Та была аккуратно подстрижена, но кое-где сквозь плотную зелень проглядывали тонкие ниточки вьюнка.

Милдред пришлось остановиться, не доезжая до самого здания.

Здесь не пахло морем. А вот скошенной травой, солнцем и горами – даже очень. За воротами дорога продолжалась, правда, переодевшись из черного асфальта в белесый камень. Она разрезала зеленые лужайки того идеального вида, который, как представлялось Милдред, возможен лишь на картинке. Но нет.

Композиции из елей. И снова живая ограда. Статуи. Фонтан.

И голуби на крохотной площади. Старушка в инвалидном кресле. И рослая женщина за ее спиной. В руках женщины батон, куски которого она отрывает, чтобы передать старушке, а та уже крошит голубям. И те, толстые, неповоротливые, вяло толкаются, спеша урвать кусок получше.

Главный корпус лечебницы вписывался в окружающий благостный пейзаж как нельзя лучше. Колонны и те были к месту, тонкие и белые, будто сахарные.

Аромат цветов. И бронзовые тяжелые цветочницы у входа. Пол узорчатый, выложенный кругами. Печальный мужчина старательно переступает через черные плашки камня. А за ним с некой долей снисходительности наблюдает рослая женщина.

– Добрый день, – сказала Милдред, когда взгляд женщины зацепился за нее. – Я ищу мистера Пимброка. Мы договаривались о встрече.

– Туда, – ей указали на левый коридор. – По зеленой линии.

– По черной нельзя, – добавил мужчина, замирая перед очередной плашкой. – По черной ходить – смерть бередить.

Мистер Пимброк оказался невысоким человеком вида столь обыкновенного, что это казалось почти издевательством. Мягкие черты лица. Вяловатый подбородок с куцей бородкой. Округлые щеки и пухлые губы, которые казались слишком уж яркими, будто накрашенными.

– Мне звонили. – К появлению Милдред он отнесся безо всякого восторга. – Меня предупреждали о визите. Не скажу, что рад.

– Не скажу, что я рада.

Он поморщился. Он не любил красивых женщин, скорее всего потому, что они не обращали на него внимания ни раньше, ни сейчас. И даже успех его – а глава подобного рода клиники априори успешен – не способен был изменить сего печального факта.

– Но мне звонили. Мистер Эшби. Он ясно выразился… стало быть, вы хотите побеседовать с Лукрецией?

– Если можно.

– Я бы не рекомендовал.

Он обзавелся изумрудными запонками и привычкой ходить слегка вразвалку. Он позаботился о том, чтобы движения его обрели должную неторопливость. Он собрал неплохую коллекцию часов и булавок для галстука. И даже порой проводил время у любовницы, соответствующей статусу, но не вызывавшей в душе ничего, кроме раздражения.

– Что с ней?

– То же, что и со всеми… разум человеческий сложен. И непостижим. И порой в сложности своей он дает сбой, который невозможно исправить.

Он любил свою жену, столь же невзрачную и так и не научившуюся распоряжаться прислугой. Но все одно милую. А вот красивых женщин опасался.

– И все-таки.

– Вряд ли вы поймете…

– Я постараюсь.

– У нее шизофрения. – Мистер Пимброк удостоил Милдред снисходительным взглядом.

– Я знаю. А если подробнее? Когда она к вам попала? В каком состоянии? Как проходило лечение? Какие методы вы использовали? Был ли результат?

Каждый новый вопрос заставлял мистера Пимброка морщиться все сильнее и сильнее, пока он наконец не поднялся довольно-таки резко. Затем сцепил руки за спиной и сказал:

– Это врачебная тайна.

– У меня ордер имеется. – Милдред взяла его на всякий случай, искренне надеясь, что звонка Эшби будет достаточно. Но вот пригодился. – Поэтому, будьте столь любезны, распорядитесь сделать копию истории болезни…

– Двадцать лет… чуть больше. – Мистер Пимброк вернулся в свое кресло, объемное и массивное, оно должно было бы придавать солидности его фигуре, но вместо этого лишь подчеркивало неказистый вид хозяина. – Около двадцати двух или двадцати трех? Не скажу точно. Я тогда лишь появился здесь. Да, по протекции хорошего знакомого. И да, сперва всего лишь врачом. Позже… сложилось. И да, во многом стараниями мистера Эшби. Он совладелец клиники.

– Даже так?

А вот этого Милдред не знала. Интересный факт. Полезный ли? Она потом решит. И, слегка подавшись вперед, она сказала:

– Я ни в чем вас не обвиняю. Более того, я представляю, насколько нелегко вам приходится. Это непростое место. И больные тоже… специфические, не говоря уже о родственниках.

Сочувствие должно быть искренним. Странно, но люди, даже напрочь лишенные эмпатического дара, остро чувствуют фальшь.

– Вы в сложном положении. И многие хотели бы занять ваше место…

– Было бы что занимать. – Он вяло махнул рукой. – Но вы правы, да… простите, к визитам представителей власти многие испытывают некоторое… как бы это выразиться…

– Предубеждение?

– Вроде того… Но да, я прекрасно помню, как она появилась. Молодая красивая женщина, которая была совершенно безумна. Скажу так, у нас, что бы ни говорили, не прячут нормальных людей. Кто-то проходит реабилитацию. Кто-то приезжает отдохнуть. Кто-то ищет способ исправить то, что полагает недостатком. Есть пациенты, страдающие приступами гнева. Они искренне раскаиваются после и хотели бы измениться… есть и те, кто меняется, да. Есть подростки… современный мир сложен, и это не может не сказаться на детях, да… Много, конечно, если не большинство, наших пациентов поступают сюда не по собственной воле. Но редко кого привозят в смирительной рубашке.

– Как миссис Эшби?

Он вновь выполз из кресла и подошел к шкафу. Дверцы из красного дерева выглядели в достаточной мере прочными, а замки надежными, чтобы справиться с попыткой взлома, если найдется кто-то, желающий их взломать.

– Как миссис Эшби.

Ключи доктор носил на поясе. Перебрав связку, он достал один.

– Она рычала. Давилась своей слюной. Пыталась укусить сестер милосердия. Признаться, если бы не статус мистера Эшби, я бы не рискнул связываться с подобной пациенткой. Более того, несмотря на все его уверения, я приказал ее изолировать. Бешенство в наши дни встречается не так уж и редко.

– Бешенство?

– Не стоит так удивляться. По статистике, в прошлом году по штату зафиксировано тридцать пять случаев. Это среди людей.

Удивительно. И вправду удивительно.

В руках мистера Пимброка появилась пухлая папка.

– Вам сделают копию, хотя, видит Бог, не знаю, чего вы хотите от несчастной… последние двадцать лет она провела в этих стенах.

Поверхность папки была мягкой, шелковистой на ощупь.

– Я сама не знаю. – Милдред провела ладонью, наслаждаясь этим прикосновением. – Просто… предчувствие. У вас бывали предчувствия?

– Да. Я… не суеверен, поэтому предпочитаю думать, что предчувствие – это итог работы подсознания, которое анализирует факты, отвергнутые сознанием. Если рассматривать разум как нечто большее, чем наша способность к запоминанию, изучению, анализу и прочим явным, скажем так, функциям, то подсознание в нашей жизни играет важную роль.

Спорить Милдред не собиралась.

Она открыла папку. И коснулась снимка, с которого на Милдред смотрела женщина неясных лет, но определенно безумная. У нормальных женщин не бывает настолько дикого взгляда.

– Наши симпатии и антипатии, которым порой невозможно найти объяснение, есть лишь результат работы нашего подсознания и своего рода предупреждение. Жаль, что многие не готовы прислушаться. Да, я испугался ее. Для врача моего уровня это непростительно.

Растрепанные светлые волосы. Лицо с искаженными чертами. Будто женщина скалится. И желает укусить. Милдред даже палец убрала с фото.

– Но я не только врач, я еще и человек. А мое подсознание кричало, что она опасна. Но отказать мистеру Эшби? Можно было бы попрощаться не только с местом, но и с карьерой. И разум взял верх. Признаюсь, теперь я рад, да… Несколько дней она провела, привязанная к кровати. И с кляпом во рту. Не потому, что я садист, отнюдь. Мне невыносимо, когда приходится применять подобные меры… я был рядом с ней, разговаривал. Наблюдал. Я поил ее. И ставил капельницы, чтобы как-то поддержать жизнь в ее теле. Я помогал ее мыть. Смазывал воспаленные места… их было много. Полагаю, что мистер Эшби сам пробовал справиться с болезнью. Как и многие до него, он просто недооценил серьезность ситуации и сделал только хуже. Обратись он раньше, и нам бы удалось скорректировать состояние Лукреции. Есть ведь лекарства. Очень хорошие лекарства.

Скупые строки: возраст, вес, девичья фамилия.

Три беременности? Но ребенок один… Так, выкидыш на позднем сроке. И младенец, который умер сразу после родов. Могло ли это повредить хрупкую душу? Но ведь она все равно рискнула и родила Ника. Имя его здесь же. И дата рождения.

– Люди закрывают глаза, говоря себе, что маленькие странности есть у каждого, не замечая, как маленькие странности растут, превращаясь в большие, а эти большие становятся полноценным сумасшествием. С ним же справиться способен не всякий. – Вздох.

И очередная страница. Краткий анамнез. Анализы… странные анализы.

– Что у нее с кровью?

– Вы про повышенный уровень лейкоцитов? Полагаю, тому виной воспаление. Говорю, ее кожа была в ужасном состоянии. Да… а гемоглобин низкий, поскольку, как выяснилось, в последние месяцы миссис Эшби питалась крайне скудно. Мы долго приводили ее в порядок.

Страница. Список лекарств. В принципе довольно стандартный, разве что сочетание успокоительного и снотворного кажется странным.

– Понимаю. – Ему не нужно больше задавать вопросов. Мистер Пимброк готов отвечать и так.

– Но обычные дозы на нее не действовали. Мы перепробовали многое. Она получала двойную дозу карпанола, однако безрезультатно, а вот сочетание с гладифармом оказывало успокаивающее воздействие. Лукреция не засыпала, но хотя бы переставала кидаться на людей. И вредить себе.

Не засыпала?

Да половины дозы хватит, чтобы успокоить здорового мужчину вроде Луки… Который делал вид, что все как обычно и ничего-то не случилось.

Не случалось.

На другую ночь Милдред сама пришла к нему. И он впустил ее. А потом так же молча выпустил, признавая за ней право уходить на рассвете. И за это ему захотелось отвесить пощечину, потому что никто из мужчин Милдред не готов был просто взять и отпустить ее.

Наверное, поэтому она вернулась снова.

А потом испугалась, что привяжется, и ушла. Лука собирался поехать с ней. Милдред не просила, но знала – собирался, только в последний момент ему позвонили: все ли в порядке?

– Сперва она почти все время находилась под действием этих лекарств. Не разговаривала сама. Не пила. Не ела. Но и не возражала, когда ее кормили и поили. Была вялой, апатичной. Но стоило чуть снизить дозу, и просыпался зверь… очень хитрый зверь.

Первый случай, судя по записям, произошел спустя полгода после того, как миссис Эшби оказалась в стенах сего заведения.

Краткие сухие записи: нападение, нанесение телесных повреждений средней тяжести.

– Она сперва бросалась сразу, стремилась вцепиться в горло или в лицо. И к этому привыкли. Научились предугадывать, но не учли, что шизофрения – болезнь крайне неровная. Мне показалось, что ей становится лучше. Во всяком случае, поведение выровнялось. Исчезли всплески агрессии. И миссис Эшби заговорила. Она просила прощения за то, как вела себя. Правда, тут же утверждала, что не помнит подробностей, что в голове туман. И что ей тяжело. Иногда спрашивала о сыне. Это был прогресс, и немалый. И когда она попросила уменьшить дозу, я пошел навстречу. Мне и самому проще работать с человеком, чей разум не затуманен.

– Вы менталист?

– Эмпат, как и вы. Но более опытный. – Его улыбка была чистой, что весеннее небо. И немного лукавой. – Но, признаться, не ожидал и не сразу понял. Здесь я не закрываюсь. Привык. Да и легче уловить неладное. А с миссис Эшби неладного я не ощущал. Напротив, она была полна раскаяния. И очень грустила. По дому, по сыну.

– А по мужу?

– Нет. О нем она старалась не говорить. Впрочем, я, как уже упоминал, пошел ей навстречу. И дозу снизили. Первые несколько недель мы были осторожны. Мы наблюдали за ее поведением. Я лично проверял ее настроение каждый день, и не по разу. Я боялся пропустить вспышку гнева.

– Но пропустили?

Ту медсестру звали Эбони. И выписка из личного дела имелась. Вес. И рост немалый. И судя по тому, что Милдред видела, здесь работали весьма крупные женщины.

– Это не было гневом. Это было частью плана. Совершенно безумного, но в то же время довольно логичного. Шизофреники в принципе способны мыслить логично. Они удивительно последовательны в своем безумии, оттого часто это безумие и остается незамеченным. Миссис Эшби начали выпускать на прогулку. Она сумела подружиться с Эбони. Та работала уже десять лет. Очень опытная сестра… была.

– Она…

– Нет, что вы. Уволилась. Мистер Эшби выплатил ей такую компенсацию, что у Эбони просто отпала необходимость работать дальше.

– И что произошло?

– Во время прогулки миссис Эшби ударила Эбони камнем. Подобрала у клумбы. Обмотала в тряпку. Понятия не имею, где она ее нашла. Сперва она оглушила Эбони, а когда та упала, начала наносить удар за ударом по лицу. Мистеру Эшби пришлось оплачивать его восстановление. И поверьте, он нанял лучших целителей.

Еще бы. Вряд ли мистера Эшби порадовал бы скандал. Безумная жена, изуродовавшая медсестру, и сын, который тоже потенциально может оказаться безумцем.

В городе бы их не поняли.

– Она раздела Эбони. Она надеялась столкнуть тело в воду и спрятаться. У нас большая территория. И признаю, что при определенной толике везения прятаться она могла бы долго. Затем, по ее замыслу, когда тело отыскали бы, все бы решили, что миссис Эшби мертва.

– Погодите, они же не похожи.

– Да. Для вас. Для меня. Для всех прочих. Но по разумению миссис Эшби, ей было достаточно поменяться одеждой, чтобы стать Эбони. И обратите внимание. Она не собиралась притворяться Эбони. Она хотела ею стать.

Интересное уточнение. И пожалуй, важное.

– Она не учла, что я все равно оставил наблюдение. Да и маячки на территории сработали. У нас самая совершенная система контроля. Во многом стараниями мистера Эшби.

– И как он отреагировал?

– Был расстроен. Но я опасался, что он станет обвинять меня. Все-таки это был мой недосмотр. Но нет, он быстро договорился о курсе лечения для Эбони. Предложил ей компенсацию… в четверть миллиона.

Сколько? Да, пожалуй, четверть миллиона – веская причина молчать.

А медикаменты сменили.

Тазепам? Он только лет пять как получил лицензию.

– Да, мы проводим испытания… иногда… с разрешения опекунов, естественно. А тазепам показывал отличные результаты.

Что ж, мистер Пимброк хотя бы не лукавит.

Испытания и вправду проводятся. И далеко не всегда те, на ком они проводятся, знают правду.

– Лукреция очень разозлилась, когда побег не удался. И заговорила. То есть мы и до этого беседовали, но на нейтральные темы. А тут она заговорила о том, что действительно важно. Для нее. И так я узнал, что миссис Эшби ненавидит своего сына.

## Глава 2

Она изменилась. Похудела. И поблекла.

Узкое личико. И глаза, в которых пряталось безумие. Инвалидное кресло, на подлокотниках которого лежат полупрозрачные ладони. Пальцы мелко подрагивают, и смотреть на это неприятно. Но обманываться не стоит, силы в этих руках немало.

Следующую медсестру, приставленную к ней, миссис Эшби задушила.

И да, мистер Эшби выплатил семье полмиллиона. А еще столько же ушло, чтобы замять дело. Нет, расследование проводилось, и выяснилось, что покойная сама нарушала внутренние правила. Именно она научила миссис Эшби плести кашпо.

И приносила пряжу. И толстую бечевку, потому что из пряжи без крючка кашпо получались некрасивыми. Она поверила истории о жестоком муже, который запер вовсе не безумную, но надоевшую жену в сумасшедшем доме. За что и поплатилась. Однажды во время прогулки к тому самому искусственному пруду, который едва не стал последним приютом для Эбони, плетеная петля захлестнула шею уже немолодой, но все еще слишком доверчивой мисс Пулман.

– Вы ведь знаете, что это он виноват? – любезно осведомилась миссис Эшби. – Он меня заставил отнять жизнь этой несчастной… она была хорошим человеком. И я уверена, что душа ее попадет к Богу.

Сиделка, стоявшая за инвалидным креслом, была широкоплеча и мускулиста. И форменное платье бледно-розового, какого-то на редкость тусклого цвета не скрывало квадратных очертаний ее фигуры.

– Наедине мы вас не оставим, – сказал мистер Пимброк, хмурясь. – Вы ведь понимаете…

Миссис Эшби еще трижды нападала на сопровождающих, всякий раз умудряясь ранить. А мистер Эшби извинялся и доставал чековую книжку. Любил ли он жену, сказать сложно. Но обходилась она ему недешево.

– Добрый день, – сказала Милдред, пытаясь зацепить эмоции женщины, которая смотрела на нее светлым и чистым взглядом истинного безумца. Впрочем, один взмах ресниц, и в светлых глазах ее появилась печаль.

– Добрый. – Голос тихий, нежный. И трясущаяся рука касается губ. – Вы кто?

Удивление. И легчайшая настороженность. Впрочем, насквозь фальшивая. Она – оболочка, под которой прячется что-то иного толка, мутное, тревожное.

– Меня зовут Милдред. И я хотела бы поговорить с вами.

– О чем?

– О вашем сыне.

Она и вправду научилась справляться с яростью. Вспышка была короткой и на лице Лукреции не отразилась. Напротив, губы ее растянулись в улыбке.

– Вы наконец-то поняли, да?

– Что?

– Кто истинно ненормальный… Не надо, Томми, она пришла ко мне. Пришла, чтобы выслушать мою историю. Всерьез. Без того, чтобы сказать, вот сидит ненормальная, словам которой нельзя верить.

Речь миссис Эшби была спокойна.

– Не обращайте на него внимания. Он привык, что его окружают безумцы.

– А вы не безумны?

– Все мы в какой-то мере безумны, – довольно уклончиво ответила миссис Эшби. – Камилла, девочка моя, ты будешь слушать? Конечно, будешь. Камилла здесь не так давно, всего пятый год. Еще не успела очерстветь душой.

– Но она знает, на что вы способны, – с неудовольствием заметил мистер Пимброк.

– Ах, никто из нас до конца не знает, на что способен… И да, я знаю, о чем вы… те женщины собирались меня убить.

– Зачем?

– Им приказали. Я не держу на них зла. Но мне пришлось защищаться. Это ведь нормально, защищать себя, правда? Вот я и пыталась. Как умела.

Последняя сестра милосердия вынуждена была восстанавливать лицо после того, как почтенная миссис Эшби вцепилась в щеку и не разжимала зубы, пока не выдрала кусок плоти.

– Кто осудит человека, спасающего свою жизнь? – Она прижала хрупкие полупрозрачные руки к груди. И нервно дернулась, будто левую половину ее тела свело судорогой.

А платье на ней было без пуговиц.

– Расскажите мне все, – попросила Милдред. – И может, я смогу вам помочь?

– Мне уже не поможешь. Но тем девочкам, которые умирают, вполне можно… вы знаете, он показался мне чудесным человеком.

– Кто?

– Станислав. Конечно, имя странноватое, есть в нем что-то такое, плебейское до крайности. Чуждое, я бы сказала. Как можно назвать ребенка Станиславом? Или Николасом? Я хотела дочь, но родился мальчик, и его назвали Николасом. Ужасно!

– Сочувствую.

– Не сочувствуешь. Не считай меня дурой. – Эта вспышка заставила миссис Эшби привстать, и молчаливая Камилла возложила руку на худенькое плечо безумицы. – Я прекрасно вижу, что ты мне не веришь… никто никогда не верил. Господи, да я сама до последнего не верила. Скажи, вы всех нашли? Знаешь, Драконий берег – это одно огромное древнее кладбище, где люди смешались с драконами.

Бред, но…

Место не просто закрыто от мира, оно изолировано. Тогда о каких девушках идет речь? Или… место местом, а люди людьми, даже столь молчаливые с виду. Могли ли сюда проникнуть сплетни внешнего мира?

Вполне.

– Мне было двадцать пять, когда мы познакомились. Не самый приятный возраст для женщины. Да и в положении я находилась непростом. Моя семья была не из простых. Вы что-то слышали о Локвудах?

– К сожалению…

– Слишком молоды и ограниченны. Бывает. Отцы города, первые из первых… К несчастью, мой дед был неосторожен в тратах, а отец сделал несколько крайне неудачных вложений, что поставило нас на грань краха. И в одночасье из завидной невесты я превратилась в отверженную. Мне пришлось искать работу. И работать, – это миссис Эшби произнесла с немалым отвращением. – Кто бы знал… конечно, я могла бы найти и покровителя, предложения поступали. Но боже, это было еще более унизительно, чем работать.

Мистер Пимброк отошел к клумбе, на которой яркими оранжевыми шарами поднимались бархатцы.

– Мой жених разорвал помолвку. И его поняли… это ничтожество… я же осознала, что одиночество – вот мой удел.

А она любит игру. И быть в центре внимания. И ожила – на бледных щеках появился румянец, глаза заблестели.

– Я не могла выйти за того, кто ниже меня по статусу, а для равных я перестала существовать. И тут появился Станислав.

Вздох. И ладони, прижатые к щекам.

– Я слышала про Эшби, старый достойный род. Моя матушка как-то сумела связаться с ним. И предложила меня. В жены, естественно. Станислав откликнулся. Он показался мне милым. Я ему тоже понравилась, поэтому Станислав и предложил сделку.

– Значит, о любви речи не шло?

– Помилуйте, какая любовь? Люди нашего положения стоят выше этого. Вам, конечно, не понять, но что есть любовь, если разобраться? Это эмоциональная привязанность к человеку, который зачастую того не стоит. Нет, люди, действительно серьезные, никогда не станут полагаться на эмоции.

А вот губы поджаты. И уголок рта подрагивает. И не только он, левая нога тоже дергается, мелко и часто, а миссис Эшби этого будто и не замечает.

– К слову, спросите моего сына о том, что случилось с первым из Эшби. Весьма, я вам скажу, показательная история. О любви, да… мы изначально договорились, что обойдемся без чувств.

Но кто-то нарушил договоренность.

Миссис Эшби оперлась на подлокотник кресла и поднялась. Оперлась на дрожащую ногу. Поморщилась.

– Не желаете ли прогуляться? – спросила она весьма светским тоном. И от медсестры отмахнулась: – Бросьте, Камилла. Кому я способна причинить вред?

Лукавый вопрос. И взгляд из-под ресниц тоже лукавый.

– Она пришла, чтобы узнать правду. Хоть кто-то, хоть когда-то… подайте руку.

Милдред подала.

Лука бы вот не стал. Он осторожен, порой совершенно излишне. И чутьем обладает звериным. Он бы в жизни не поверил в безобидность этой хрупкой леди.

И Милдред не поверила.

Пальцы миссис Эшби впились в руку, будто желая проткнуть ее насквозь.

– Ах, простите, я совсем здесь ослабела… чем они меня травят? Ума не приложу. На меня сейчас мало что способно подействовать. Результат, так сказать, экспериментов, которые ставил супруг.

Она ступала медленно, пытаясь притвориться слабой.

– Я прошла медицинское обследование. Станислав потребовал. И да, это было несколько неприятно, но я прекрасно осознавала, что мужчине его положения нужны наследники. И он не скрывал, что именно наследники – истинная причина его женитьбы.

Газон мягко пружинил под ногами. От миссис Эшби исходил тонкий аромат духов. Смутно знакомый, но… тетины? Нет, она не снизошла бы до «Последней страсти», которые тетушка обожала, но, кажется, лишь потому, что эти духи когда-то подарил ей муж.

– Обряд был скромным. Кольцо я ожидала получше, но на свадьбу супруг преподнес мне три миллиона долларов на именном счету. Это было… очаровательно. По условиям договора, еще столько же я бы получила, родив наследника. А с ними и право вернуться в Нью-Йорк. Или переехать туда, куда мне захочется. Мне полагалось бы неплохое содержание. Взамен я бы представляла интересы семьи там, где Эшби не мог постоянно присутствовать. В то время его стремление вернуться на Драконий берег казалось мне этаким капризом.

За Милдред беззвучно следовала Камилла с инвалидным креслом, а уже за ней и добрый доктор, который был напряжен и явно ожидал подвоха.

– Захолустье это не произвело впечатления. Нет, вернее будет сказать, произвело. Самое унылое. Этакий пыльный городишко, где каждый встречный мнит себя приятелем. Они совершенно бесцеремонны, невоспитанны, наглы и понятия не имеют о чувстве такта и личном пространстве.

Это было сказано со вполне искренним возмущением.

– Я искренне не понимала, почему Станислав позволяет это панибратство? Потом, правда, осознала, что эти люди – единственные, до кого он способен дотянуться, запертый в клетке своих земель. И посочувствовала даже. До первой беременности. У меня долго не получалось зачать, хотя Станислав исправно навещал мою спальню.

Странная жизнь. Милдред так бы не смогла. А как смогла бы? Мужчины в ее жизни не задерживались. И если в первый раз ее душили обида и горечь непонимания, чем она заслужила их уход, то потом Милдред пришла к мысли, что так даже проще.

Отношения требовали слишком многого. А у нее имелась и работа.

Лука вот ничего не требовал. Сволочь.

– Три года я сидела там безвылазно. Первое время вовсе не покидала поместье, благо Станислав был совсем не против того, чтобы я занялась его благоустройством. Это был совершенно ужасный мрачный сырой дом, где просто-таки невозможно было находиться.

Она подошла к самой воде.

Искусственный пруд имел форму правильного овала. С одной стороны вдоль берега выстроились одинаковые белые лавочки. С другой его окаймляли кудрявые ивы, правда, по осеннему времени утратившие часть листвы. И желтый цвет в их гривах казался сединой.

– Через год я умоляла его отпустить меня. Обещала вернуться, но Станислав был неумолим. Нет, я могла бы уйти, но тогда пришлось бы расторгнуть брак. И деньги вернуть. Он бы оставил что-то на жизнь, но я привыкла к определенному уровню.

А еще сама мысль о необходимости работы внушала ей отвращение. Как и подозревала Милдред, мысль о разводе. Бывшая супруга того самого Эшби… в свете, кажется, разводы не приняты.

– И да, – миссис Эшби склонила голову, – развод уничтожил бы мою репутацию. Что мне оставалось делать? Заняться этим убогим городком. Я основала школу. Нашла учительницу. Знаю, мой супруг был бы рад ее трахнуть, но боялся. Он оказался суеверным засранцем. Чертовым засранцем, который жил в той истории, что не одну сотню лет разменяла. А заключая договор, он и словом не обмолвился о проклятии.

Она закусила губу и запрокинула голову. По телу ее пошла судорога, но стоило Камилле шевельнуться, как миссис Эшби вскинула руку:

– Я в порядке. Настолько, настолько вообще может быть в порядке человек, которого травили сперва драконьей кровью, а потом этой вашей… и да, иногда я понимаю, что сошла с ума, а иногда мне кажется, что это все остальные сделали меня безумной. Сложно найти грань… Второй год заставил меня нервничать. Третий… я хотела обратиться к врачам, но Станислав сказал, что они не помогут, но есть родовой рецепт. Травы… у многих Эшби были проблемы с рождением детей. И мне начали подавать утренний чай. Горький такой. Гадостный, я бы сказала. Но я пила. Я так отчаянно хотела вырваться из этого захолустья…

Судорожный всхлип потревожил стрекозу, что застыла над водной гладью.

– Я готова была на многое, если не на все… я… я забеременела почти сразу. И разозлилась на Станислава, который знал про эти чудесные травы, но молчал.

– А он?

– Обрадовался, естественно. И перевел на мой счет полмиллиона… подарил ожерелье. Чудесное ожерелье из огненных опалов. Тринадцать камней – от огромного, величиной с перепелиное яйцо, до небольших, но поразительно чистых.

Она прикрыла глаза и улыбнулась, вспоминая свое ожерелье.

– Платина… опалы не любят золото, только платину. И мелкие бриллианты… более тысячи.

Миссис Эшби вздохнула.

– Станислав сам вел эту беременность, и я не возражала. Конечно, было в этом что-то на редкость противоестественное, но меж тем я понимала, что не найду врача столь же внимательного и бережного ко мне. И да, первые несколько месяцев все было нормально. Ни дурноты, ни головокружений, ничего из тех мелких неприятностей, способных отравить жизнь беременной женщины. Разве что травы горчили чуть больше обычного. Да и уставать я стала. Помню, порой могла проспать весь день. И мне бы насторожиться, но я верила мужу. А он говорил, что так и надо. Однажды я проснулась от резкой боли в животе. Ощущение было такое, будто из меня пытается выбраться нечто… я чувствовала, как то, что я считала ребенком, ворочается, раздирая мой живот. И кричала. Прибежал Станислав.

В воде отражалась миссис Эшби, бесцветная, словно сошедшая со старого полустертого фото.

– Он сразу понял, что произошло. Я вот не знаю до сих пор, а он сразу понял. Я помню, как изменилось его лицо. Побледнело. Вытянулось. И потом… туман. А когда туман развеялся, оказалось, что я в больнице. В Тампеске. Мне сказали, что случился выкидыш, выражали сочувствие, уверяли, что я здорова и будут другие дети. Но уже тогда я понимала, что не хочу никаких детей. Я была напугана. Я понимала, что то, что было во мне, не являлось человеком.

Теперь миссис Эшби дышала часто и быстро. И ладони прижала к щекам.

– А Станислав… он начал говорить, что это просто блажь. Гормоны. И мой страх родов. Что подобное случается со всеми. Что даже при самом спокойном течении беременности выкидыши порой неизбежны. И дело не во мне. Дело в ребенке, который оказался болен. Мне даже показали его, крохотное нечто, которому дали имя… Эдвард. Неплохое имя. Во всяком случае, куда лучше, нежели Станислав. Или Николас. Но я-то знала, что мне показывают не моего ребенка. То чудовище, которое жило во мне, было на самом деле драконом.

Она произнесла это с немалой убежденностью, а когда Милдред оглянулась на мистера Пимброка, тот кивнул.

– Станислав похоронил ублюдка на семейном кладбище. Я тоже сходила. Как-то… вы спускались в их склеп? Знаете, там очень много крохотных урн, таких, детских. У Эшби и вправду проблемы с детьми. Это их ведьма прокляла. Она сильно пострадала в той истории с ненужной любовью. От любви всегда одни страдания.

– Что было дальше?

– Дальше? А что было? Ничего… мы вернулись, как я уже сказала. Я хотела бросить все. Уехать. В конце концов, жизнь дороже, а я почти не сомневалась, что вторая беременность меня убьет. Но Станислав сумел успокоить. Вы знаете, что он был менталистом? Весьма слабым, но умелым. Они немало сил тратят, развивая дар… и Николас тоже. При желании он способен убедить кого угодно и в чем угодно. Не верьте ему.

– Мы не верим.

– И хорошо… а я вот поверила. Станиславу. Он приносил мне укрепляющие отвары. Был ласков. Даже нежен. Перестал ездить к шлюхам. Что смотрите? Вас удивляет? Эшби никогда не ограничивали себя одной женщиной. Станислав как-то обмолвился, что времена слишком уж изменились и теперь ему приходится платить за то, что его предки брали по праву хозяина земель, – она фыркнула. – Впрочем, следует признать, что Станислав умел быть щедрым. К моему ожерелью добавился опаловый браслет. И я сама не заметила, как согласилась попробовать снова. Правда, пришлось отложить на год. И это был весьма неплохой год. Я занималась городом, где меня стали считать своей… Идиоты. Как вообще такое могло прийти в их головы? Будто я им ровня… Станислав меня не беспокоил. В том самом смысле не беспокоил. В других… мы обсуждали дела его семьи. Вложения. Активы. Стратегию развития. Книги. Оперу… порой мы выбирались в Тампеску. Когда год прошел, мне вновь стали подавать травы. Но вкус слегка изменился. Я спросила, а он ответил, что мне кажется. Зря. Я не люблю, когда мне врут. Да и памятью я обладаю отменной. И вкусом. Я всегда могла отличить оленину от лосятины, а ту от мяса косули. Не говоря уже о приправах. Вы знаете, что розовый перец из Нижнего Йена отличается более резким ароматом и не годится для десертов?

Милдред пожала плечами. Она в принципе слабо представляла себе десерт с перцем. Даже с розовым.

– Впрочем, это стало неважно, когда я вновь забеременела. И случилось это, к моей радости, довольно быстро. Станислав не был некрасив или эгоистичен. Но… меня утомляла эта часть супружеской жизни.

Миссис Эшби провела пальцами по щеке.

– И вновь все было хорошо… просто отлично… так, легкое головокружение или та же сонливость. Но это случается. Ко всему, скажем честно, я была не так и юна… – Вздох.

И длинные ивовые листья сминают воду, по которой разлетаются полчища водомерок. Еще немного, и пруд прихватит ледком. Водомерки исчезнут, ивы стряхнут поредевшую листву. А дом останется. Он виден – светлая громадина с узорчатыми решетками на окнах.

– Но чем дальше, тем тяжелее становилось. Даже просыпаясь, я будто продолжала пребывать во сне. Я перестала отличать его от яви. Я… проваливалась в какую-то муть, где что-то происходило и я в этом участвовала, но я не помню, что я делала. И не уверена, было ли это наяву? Время от времени сны расступались – и появлялся Станислав. Он уговаривал меня потерпеть. Поил травами и кормил мясом. Сырым. Он потом заявил, что мне показалось, но я абсолютно уверена, это была человечина.

Миссис Эшби резко развернулась и уставилась на Милдред немигающим взглядом.

– Вы уверены?

– Я же ненормальная. В чем я могу быть уверена? Хотя… пожалуй, да. Знаете, такой интересный сладковатый привкус. Необычайная мягкость. И главное, никаких приправ не надо.

Она медленно провела языком по верхней губе.

– Но этого оказалось мало. Урод родился мертвым.

– Ваш ребенок…

– Не мой. Урод, который прижился в моем теле. Я помню, что роды начались с той раздирающей боли. Я закричала. Явился Станислав. Кажется, в последние месяцы он ночевал в моих покоях. Не уверена. Помню, он положил ладонь на мой лоб. И я отключилась. А очнулась снова в больнице. В Тампеске… я ему была еще нужна, да…

– Ваш ребенок…

– Мне сказали, что он умер сразу после рождения. Выразили сочувствие. Никто так и не понял, что он снова их обманул. Не знаю, где он нашел мертвого ублюдка, но это точно был не мой ребенок. Это просто не мог быть мой ребенок, потому что я должна была родить чудовище.

Это было произнесено с абсолютной убежденностью.

– Но и для него нашлось местечко в родовом склепе. Меня же… отпустили. Посоветовали хорошо отдохнуть и не отчаиваться. Идиоты.

Тогда ли она заболела?

Шизофрения тем и опасна, что годами может протекать почти бессимптомно. И две неудачные беременности, две потери, от которых проще отрешиться, сказав себе, что не имеешь отношения к этому, нежели принять их и сопутствующее горе, дали толчок болезни.

– Станислав вновь был ласков… подарил тиару. Из опалов. Она была красивой, да… она хранится в банке, как и другие мои драгоценности, – миссис Эшби замерла, глядя в воду. Видела ли она себя нынешнюю? В этом несколько нелепом, пусть и сшитом явно на заказ платье? Оно давно вышло из моды и потому кажется смешным. – Я хотела уехать. Мне надоел и городишко этот, и все остальное. Станислав не уговаривал остаться. Я просто вдруг оказалась заперта в доме. Представляете? Он взял и… Выпускать меня стали лишь в его сопровождении. И все… все эти люди, которые служили, они подчинялись ему!

От избытка эмоций она топнула ногой, и это движение отразилось на воде рябью, будто и вправду гнев миссис Эшби был настолько силен. А ее тело вдруг изогнулось, чтобы тотчас распрямиться, избавляясь от внезапной судороги.

– Впрочем, тех, кого наняла я, он рассчитал. Оказалось, что в доме не нужно столько горничных. Приезжая сиделка? Мне необходим уход. А эта толстая старая негритянка… она что-то подсыпала в еду. Наверное, те же травы. Или другие? Я как-то выбралась в окно, но заблудилась. И вышла на берег. А там… там дракон. Вы видели драконов?

– Только издали.

– Твари, – с убеждением произнесла миссис Эшби. – На редкость уродливые твари, чье существование противно природе. Он лежал на берегу и смотрел на меня. А мой муж стоял рядом. И у него были драконьи глаза. В тот момент я поняла, что было не так с моими детьми. Я ведь человек. А разве человек способен выносить дракона?

Заперли ли ее на самом деле?

Или она сама создала вокруг себя воображаемую тюрьму, как та девчушка из Коннектикута, которая так и не поверила, что ее мучитель казнен. Она, проведшая в плену несколько лет, продолжила жить той, однажды навязанной ей жизнью, обустроив свою комнату точь-в-точь…

Родные надеялись, что Милдред поможет. Но как помочь тому, кто не желает помощи?

Или это опять же были первые звоночки приближающегося безумия? И Эшби запер жену, не желая, чтобы кому-то стала известна ее маленькая тайна.

Нет. Не похоже. Он бы не решился завести наследника от сумасшедшей.

– Он велел мне подойти. И я не осмелилась ослушаться. В его руках была чаша. И он на моих глазах наполнил ее драконьей кровью. Добавил своей. Он сказал, что я должна ее выпить. И я… я выпила эту треклятую кровь до последней капли. И меня не вывернуло.

Она демонстративно провела рукой по губам. Сплюнула. И сунула ладонь под нос Милдред:

– Смотри. Видишь?

– Нет.

– И я не вижу. А иногда она появляется. Кровь. Чем питаются драконы? Мясом. Свежим мясом. Лучше человеческим. Раньше им приносили жертвы. Прекрасных девственниц. На самом деле все проще. Девственность не так и необходима. Просто молоденькие девушки. У мужчин мясо жестче и пахнет неприятно. А женское, оно сладкое.

Миссис Эшби пристально всматривалась в лицо Милдред, надеясь увидеть отвращение. Или ужас?

– Он снова кормил вас человечиной?

Не стоит возражать человеку, уверенному, что так оно и было, что иначе и невозможно, все одно не услышит аргументов.

– Конечно! Как же еще? Его ребенок должен был появиться на свет. Любой ценой. А я… я слишком поздно поняла, что мне никогда не дадут свободы. Он приносил мне травы, смешивал их с драконьей кровью. Вы знаете, что Эшби способны разговаривать с драконами? Дар предков. Проклятое наследие. А еще он знает, как рождаются огненные опалы.

Теперь миссис Эшби походила на классическую сумасшедшую с горящими глазами, с лицом, на котором судорога меняла одну маску за другой, и готовую впиться в глотку любому, кто посмеет оспорить ее право на это вот безумие.

– Я чувствовала, как это растет во мне. День за днем… час за часом… я не имела сил сопротивляться. А Станислав говорил, что я придумываю. И что драконью кровь давно используют целители. Но я знаю правду! Я нашла дневник.

– Вашего мужа?

– Несчастной Патриции, которая вышла замуж за Гордона Эшби. Мой муж прятал его ото всех. Конечно, там ведь правда! А правда в том, что Эшби убивают! Всегда убивают! Просто раньше они покупали рабов. Много-много рабов, которые построили чудесный дом и все, что находится под домом, чтобы навсегда остаться в подземельях, – миссис Эшби вдруг успокоилась и сделала это столь же быстро, как до того впала в ярость.

Она сцепила руки. Коснулась ими лба, наклонилась, будто собираясь преклонить колени в молитве.

– Полагаю, это было естественно… он платил их жизнями за другие. За свою. За землю… раньше там ничего не росло. Пустыня подбиралась к самому морю, а над ней возвышались горы. И в горах обитали твари, способные своим дыханием обратить в пепел любой дом. От драконьего пламени нет защиты, – голос ее стал ниже, и говорила миссис Эшби напевно, притом раскачиваясь из стороны в сторону. – Айоха сумели с ними поладить… айоха отправляли к ним своих дочерей. Дочерей у них всегда хватало. И драконы кого-то ели, а кого-то слушали… но той девочке не хотелось быть съеденной, когда она перестанет приносить пользу. Она нашла белого человека и открыла ему правду. А он влюбился. Идиот! Как можно поменять все на любовь? Он взял ее в жены, хорошо, что не в церкви. Он поселил ее в доме. В том доме, который он поставил на драконьей земле. И, смешав свою кровь, породнился с крылатыми тварями. Они подарили Гордону Эшби право говорить. Но ничего не дается даром. Взамен он должен был кормить их. Плоть за силу… и души, много душ, чтобы появились новые опалы.

Она замолчала.

И Милдред молчала тоже. Безумная история? Но в каждом безумии есть своя толика истины. Надо лишь понять, где она прячется.

– Вы ведь помните сказки? Ни в одной сказке драконы не были добры. Так с чего вдруг? Я не помню, как начались роды. К этому времени я почти все время проводила в полусне. Я ела и спала. Спала и ела. Ела во сне. Я видела их, тех девочек, которых Станислав превращал в кукол. Он всем говорил, что собирает их для меня, но…

Она прижала палец к губам.

– На самом деле ему нравилось вспоминать… и нравилось убивать. Да… в этом правда. И когда он показал мне младенца, я поняла, что Ник будет таким, как его отец. Истинным Эшби.

## Глава 3

Старый приятель выглядел помятым. Он щурился, тер переносицу и мотал головой, будто мух отгоняя. Мух в забегаловке и вправду хватало. Они гудели, кружились под потолком, садились на серые от пыли окна. Ползали по липким столам.

И порой забирались в тарелки.

Впрочем, народ здесь собрался простой и к мухам привычный.

– Может, куда еще сходим? – Лука осторожно коснулся вилки, которая даже с виду была липкой.

– Снобом стал?

– Вроде того. А ты?

– А я не стал. – Дилан осклабился. – Я, мой друг, человек простой.

В мятом сером пиджаке, наброшенном поверх мятой серой рубашки. Легкая небритость. Красные глаза. И запах дорогой туалетной воды.

– Для кого представление?

– Да так… есть тут один. – Дилан смахнул муху, которая медленно ползла по гамбургеру. Тот выглядел в достаточной мере заветренным, чтобы Лука отказался от мысли перекусить. – Решил, что уж больно хорошее у меня место, самому такое надо. Вот скажи, какого хрена молодняк вечно в начальство прется? Думает, что в моем кабинете медом намазано? Да я хоть завтра… сидишь целый день, над бумажками чахнешь, голову ломаешь, какую дыру теми грошами, что нам из бюджета выделены, заткнуть. Людей не хватает. Адвокатишки у клиентов землю роют, гонорарчики отрабатывая. Ребята злятся. Прокуратура тоже лютует, мол, виноваты, если дело вернули на доследование. Судьи через одного входят в положение хороших оступившихся ребят…

Дилан махнул рукой.

– На земле как-то оно проще было, понятней, что ли…

– Зачем позвал?

– Слух пошел, что вы моего парня нашли.

– Какого?

– Вихо.

– Твоего? – Лука подобрался. И даже грязноватую тарелку поближе подвинул. Нет, есть это он не станет. Прошли те времена, когда он и сухому хлебу рад был, а в такой вот забегаловке подрабатывал.

– Официально он нам никто… то есть имелся у нас сотрудник, но имя другое. И сам понимаешь, закрытый файл. Нужен был кто-то чистый, если проверить захотят.

Дилан вздохнул. И, отломав кусок булки – а ломалась она с треском, – сунул в рот. Жевал он медленно, всецело сосредоточившись на процессе.

– Тогда, помнится, все было куда как менее прилично. Это сейчас бандюки, чуть что, за широкие адвокатские плечи прячутся, а тогда ножик в руку – и ищи потом. Жертва ограбления. Или просто пьяной драки, в которой даже если виноватого найдут, но разве оно легче станет? А кто-то вообще пропадал, и с концами, это аккурат года три назад, когда колумбийцы пришли. Безумные ребята. Но их местные хорошо проредили и к порядку призвали.

Лука приподнял булку.

Вялый лист салата, явно видавший лучшие дни. Сизый огурец, который начал расползаться. И мягкая котлета с дырой в середине, точно пальцем проткнули. Соус лежал плотными комочками и с виду был твердым.

– Да ешь уже, тоже мне… цаца.

– Цаца. – Лука потер кончик носа. Надо будет шоколадный торт купить.

Ей понравится. Она шоколад любит. Или сочтет, что Лука нарушил тот молчаливый договор, который возник между ними? Торт – это слишком уж личное.

Или нет? Приедет наверняка уставшей, выложится до капли. И вообще, не стоило отпускать ее одну. Или стоило? Милдред не из тех, кто готов подчиняться.

– Вон, видишь… в углу сидит, пытается не смотреть. Это Тедди, мелкая шестерка у «Боевых котов». Коты, мать его, бизоны, тигры… хоть бы раз назвали себя баранами, какими по сути и являются. Тедди приглядывает за мной, собирает факты.

– Какие?

– Неумеренного пьянства. Злоупотребления. Проституток вот пытались подсунуть…

– А ты?

– А я был слишком пьян, чтобы воспользоваться. – Дилан широко осклабился. – А еще я играю. И проигрываю. Много… скоро, думаю, подойдут с предложением.

– А говоришь, жизнь скучная.

– Скучная. Разве ж это веселье? Все под колпаком… помнишь, раньше? В Нью-Йорке еще? Когда нас на складах зажали. Пули свистят… – Дилан прикрыл глаза, и вид у него сделался довольный.

– Свистят. – Лука потер плечо. Одна и присвистела. Чуть бы ниже, и все. А так месяцок в больничке, полгода реабилитации, потому как нерв задет, а они и с целительским присмотром восстанавливаются туго.

– Парня мы в университете зацепили. Была там одна история… предлагали ему заняться распространением. А он к нам пришел. Сам. Толковый был…

– Ты про Вихо Саммерса? Точно?

– А то… уникум… знаешь, к этому делу ведь тоже талант нужен. А у него был. Сперва я хотел зацепить рыбешку покрупнее. Дурь и студенты – это то же самое, что булка и масло, друг без друга никак. Но одно дело, когда там травка безобидная, а другое – когда серьезные мозголомы проскакивают. И ведь явно, что кто-то из преподавательского состава крышевал, уж больно нагло себя ребятишки вели. Вот я и предложил пареньку дельце. А он и согласился.

Дилан подпер щеку кулаком и вздохнул тоскливо.

– И чисто сработал, так чисто, что стало понятно, нельзя такой талант упускать. Я и пригласил его на беседу… уговаривать собирался, да… а он с ходу. У него характер такой был. Знаешь, случается, что люди на кураже живут. Вот и он тоже… чтобы риск, чтобы по краю… сочинили легенду… мы-то университетских взяли тихо…

– Погоди, та дамочка, которая любовница?

– Не совсем чтобы любовница. Скорее куратор. А над ней человечек повыше стоял. Организовали производство на базе университетской лаборатории. Детишек прибрали. Подсадили кого на дурь, кого на легкие деньги. Мы выставили так, что Вихо вроде как не при делах. Его на допросы потягали, помурыжили. Слушок пустили, что он вроде как только в постели с нею…

– А что там со спортивной командой? – Лука судорожно вспоминал основные вехи биографии подозреваемого.

– Ничего. Передоз обычный. Заигрался паренек. И та девчонка… связалась с профессором женатым, забеременела, а когда он отказался жену оставлять и пригрозил отчислением, сиганула с крыши. Не смотри так. В том университете десять тысяч человек учились. Молодых, заметь, готовых наизнанку вывернуться ради веселья. Вот оно иногда и случалось. Вихо тогда здорово помог. Его и в штат взяли. По закрытому каналу. Потом бы под программу попал.

Лука кивнул.

Паренек в углу весь извелся, не имея возможности подслушать беседу. Взгляд его цепкий мешал сосредоточиться, порождая в душе естественное желание сломать ублюдку нос. В целях профилактики, так сказать.

– И не возражал?

Многие не желают идти под защиту. Менять имя. Биографию. Рвать сложившиеся связи. Уезжать куда-то, снова примеряя маску чужой, кем-то другим сочиненной жизни.

– Да нет. У него там с семьей, насколько я понял, не больно ладилось. Отец умер. Матери он был не нужен. А для сестры деньги копил. Номер счета у меня. Передашь?

– Передам.

Деньги, судя по тому, что Лука видел в доме, пригодятся.

– Хорошо… после выпуска перевели в Нью-Йорк. Нашли конторку, а дальше он сам зацепился. Талантливый был парень. И главное, умный. Понимал, куда можно лезть, а куда не стоит, да… – Дилан вытащил из внутреннего кармана фляжку и приложился к ней. Крякнул.

– Чаек?

– А то… горячий. Ползарплаты отдал за нее, но оно того стоит… в нашем управлении чая нормального не найти.

– Не только в вашем.

– Сперва он по мелочи работал. Выбрался в полусвет… для высшего все-таки рожей не вышел, но дамочки его любили. А он не отказывался. Но и про работу не забывал. Передавал списки, кто, и что, и как… Много пользы принесли, да… Пара видных людей в итоге согласились сотрудничать.

Фляга с остатками чая отправилась во внутренний карман.

– Потом в банду «Святые» попал. Святой Джордж редкостный был ублюдок, совсем спятил на почве собственной избранности. Но адвокатами хорошими обзавелся. И за собой прибирал тщательно. Претензий у нас много было, но все как-то без доказательств. А это, сам понимаешь…

Лука понимал.

И пытался переосмыслить услышанное. Парень, выходит, был из своих? Не верить старому приятелю нельзя, но и поверить не получается.

– Вихо и собирал базу… доказательную, чтоб ее… собрал… мы тогда их накрыли аккурат с грузом. На два миллиона дури. И деньжата. И «Крегам» досталась. «Святых» и вовсе почти под корень, остатки кой-как там воевали, но их скоренько потеснили, да…

Дилан поскреб лысину, которая проклевывалась сквозь редкие волосы, привлекая мух.

– Тогда мы решили его убрать на время. Мало ли… вроде нигде и не засветили, но, сам знаешь, случаи всякие приключаются. А у меня на паренька свои планы имелись. Мне он живой был нужен. Вот и отправили его в отпуск на пару месяцев. Домой. К мамочке. Думал, отдохнет, отсидится. Там же глушь такая, что… – не найдя слов, чтобы выразить эмоции, Дилан махнул рукой.

– Что случилось?

– А чтоб я знал… сперва он тихо сидел. Как тихо… репутацию поддерживал. Гуляка. Мот. Бабник. Несерьезный тип с полным отсутствием моральных принципов.

Удобный человек, который явно готов на все ради денег. И маска села хорошо, если никто так и не понял, что было второе дно.

– Потом он позвонил из Тампески. Сказал, что в городе неладно, что идет транзит, и, похоже, серьезный. Что айоха замешаны.

Дрянь.

На земли коренных племен без разрешения не попасть, а пускают они неохотно.

– Он передал образцы. Кокс, смешанный с чем-то, что многократно усиливало его действие.

Вдвойне дрянь.

– И делали его на землях айоха. Вроде бы. Как? Вихо не знал. Собирался выяснить. На него вышли с предложением, пока обычным, поучаствовать в продаже. Он согласился… проклятье, я уже тогда чувствовал, что это дело нам боком выйдет.

Боком сидел паренек, явно прикидывая, может ли отлучиться ненадолго или все же упустит что-то важное. Сомнения отражались на его лице, а от активной работы мысли на лбу пролегли глубокие морщины.

– Вихо считал, что в деле замешаны егеря. Кто? Так и не понял. Он редко на связь выходил. Из своего городка опасался звонить, не знал, кто еще завязан. Списывался… вроде как с бабами, которые его содержат. Ячейку снял. Письма слал. Но опять же, сам понимаешь, много не напишешь.

Лука кивнул. Понимал.

– Сперва он думал, что дело только-только затеяли, но эта дурь по всей стране всплывала. И когда мы зацепились… в общем, я просил вывести парнишку. Все же кем бы он себя ни мнил, а это другой уровень. Только ж начальство велело не вмешиваться. А с начальством разве спорят? Вихо сперва продавал. Вроде как… нам выделили неплохой бюджет, лаборатории отрава нужна была.

Переносица у Дилана мясистая, широкая и блестит, то ли сама по себе, то ли от привычки его эту переносицу щупать. Щупать и морщиться, будто от боли.

– Оказалось, что из этой дряни другую слепить можно, которая вроде как то ли от рака, то ли еще от чего… Но наши кипятком ссались, так хотели добраться до лаборатории. И приказано было не спешить. Денег опять же давали… Когда у нас такое было, чтоб денег давали по первому запросу?

Лука согласился, что никогда, что явление это, мягко говоря, удивительное. И оттого подозрительное вдвойне.

– Вот то-то же… Вихо не торопили. Все понимали, что если ошибется, то хрен им рыбий, а не патенты на эту дрянь. Я ж тоже не дурак.

Это да, Дилан мог производить впечатление не слишком далекого человека, но Луке ли не знать, насколько оно обманчиво.

– Дело мальчишки вообще убрали. Везде, где упоминался, под номером шел. А номера – это такое… вот… – он развел руками. – Года два тихо было… то есть дурь шла, конечно. И Вихо привозил, сдавал… его повысили до курьера. Удалось понять, что ее собирают тут, а после уже курьером передают айоха, где те и колдуют. Но доказать, что это они… он оставлял пакеты в условленном месте, получал свой процент и веселился изо всех сил. Со своей стороны мы цепочку выстроили, а вот там… маленький городок, все на виду. И любой чужак вызовет подозрение.

– Почему егеря?

– Мальчишка наведался к родне с той стороны. Возникло желание к истокам припасть, предков почтить и все такое. Приняли его спокойно. Подаркам порадовались. Предложили жен купить недорого, вигвам поставить пообещали. Он согласился. Время от времени наезжал, жил порой по паре недель. Становился своим. Но так и не стал. Он был уверен, что по открытой дороге никто не ездит. За этим следят. А если не дорога, то остаются горы, в которых драконы обитают. И драконы чужих не любят. Стало быть что? Стало быть, свой дурь носит. Тот, с кем и айоха разговаривать будут, и драконы пропустят. Поэтому и партии всегда были небольшими, такими, чтобы человек унести мог.

Логично. И если разобраться, то верно. Дороги к резервации небось с самого начала на контроль взяли.

– Сестра?

– Парень был уверен, что она ни при чем. Сказал, что слишком прямолинейна.

В этих словах есть своя правда. Девчонка была прямой до отвращения. С такой не особо поиграешь, но… если втемную?

Попросил кто-то из своих отнести гостинчик… Нет. Не дура. Милдред так сказала: прямая, упрямая, но не дура. Да и гостинчик отнесешь раз-другой, а потом закономерно вопросы возникнут. И что тогда?

– Их там немного служит. – Дилан вцепился зубами в мятый бок холодного гамбургера. – Он пробовал завязать отношения, но не приняли. Довольно замкнутые ребята. Старший их, Оллгрим, бывший военный. На островах служил, поймал пулю, а с ней просветление, после которого и ушел в егеря. Сомневаюсь, что он. Он не столько по горам лазит, сколько за своими приглядывает. Документацию ведет. Денежными вопросами ведает. И возраст у него не тот. Мало кто знает, что Оллгрим в больничке постоянный клиент. Проблемы с суставами. Ему пройти пару миль тяжеловато. А уж ходить туда-сюда и вовсе.

На стол посыпались крошки, а мальчишка все же решился отлучиться. В туалет? Или к телефонной кабинке, которую Лука приметил снаружи? Второе скорее. Кому звонить станет? Впрочем, кому бы ни стал, отследят. И наверняка, помимо этой самой кабинки, в округе работающих не осталось.

– С тем паразитом беседовать станут. Ему обещано, что если меня подвинет, то поспособствуют карьере. Вот скажи, откуда в людях дерьмо берется?

– От плохой еды? – предположил Лука.

– Бывала и более плохой… тогда вроде бы все замерло. И начальству, как понимаешь, не нравилось. Одно дело – разовая акция, и совсем другое – когда постоянно берешь дурь. Бюджет-то казенный. Начали давить на меня, чтобы я парнишку подтолкнул. Я отказался. Вот чуял, что не его это уровень, что надобно разрешение выбивать и лабораторию искать. Магов там подтянуть… Они мне пели, что с магами не выйдет, что там условия нестабильны. Как дурь делать, так стабильны, а как найти, так, значит, нет.

Парнишка вернулся и заполз на свое место.

Вот тот другой, который думает, что ведет Дилана, и вправду настолько туп? Или есть что-то еще, Луке не видное? Наверняка есть. Но это чужие дела. И Луке не стоит вмешиваться.

– У меня потребовали контакты. А в Тампеску поехал связной. Девушка, которую Вихо должен был представить своей невестой.

– Блондинка? – уточнил Лука.

– Да. Тогда это не казалось важным. Просто… у парня вроде как тяга к блондинкам, и Инга вписалась бы. Кроме того, она была магом, пусть и слабеньким. Я был против.

– Но тебя не послушали?

– Там всегда знают, как оно лучше и правильней.

Лука качнул ногой, соглашаясь. Нет, мистер Боумен, если разобраться, толковый начальник, лучше многих, но… Над ним свои стоят, а над теми – другие. И на всех толку не хватит.

– Девушку нашли?

– Нет. Он ее точно встретил. Увез. Познакомил с сестрой… и на этом все. Оба попали под бурю.

И Вихо Саммерс исчез в пустыне, чтобы выплыть через три года.

– Вы их искали?

– Естественно. Как раз поиск объявлен был. Наши люди и отправились в помощь. Пустыню прочесывали. И вертолеты гоняли.

– Там же драконы?

– Их егеря тоже просили. Та девочка, которая сестра Вихо. Они, к слову, не больно похожи, но… ты видел когда-нибудь дракона вблизи?

– Нет.

– А мне пришлось. Знаешь, такая вот зубастая хрень, которая тебя одним движением лапы раздавить способна. А она с этой хренью ласково щебечет. И объясняет, что дракону песок не помеха, что он иначе ищет.

Только и драконы не помогли.

– Мы тогда еще пятерых туристов в пропажу заявили. Чтоб повод был поиски развернуть… но тоже…

– А они были?

– Как ни странно, были. – Дилан запихал остатки бургера в рот и заговорил: – Аккурат пятеро… молодые идиоты. Три парня, две девчонки. На пикник рванули, к морю. Машину нашли. Одну из девчонок тоже… мертвую. Под это дело хорошо народу нагнали. И к айоха сунулись, вдруг да… потом еще ордер выбили.

– Но без толку?

– Без толку. Дурь, правда, некоторое время не появлялась. Наши даже решили, что спугнули хозяина, ан нет, всплыла через полгодика. В Нью-Йорке. Но тамошние с нами связались. И наши опять на дыбы встали. Требуют, чтобы я им лабораторию принес. Желательно со всеми, кто там работает, осознавшими свои заблуждения и готовыми сотрудничать.

У начальства порой возникали самые странные желания. Большей частью невыполнимые.

– Я сказал, что не факт, что она еще тут. Но оказывается, та дрянь, которую в кокс добавляли, драконья кровь.

– Что?

– Ага, я, как услышал, просто прифигел. И знали-то с самого начала, но молчали. Государственная тайна. Главное, что если просто намешать, то ничего не выходит, что-то там неправильно с насыщением. А что, они сами не знают. Пробовали по-всякому, только ни хрена. Иначе бы не дергались так. Начали давить, чтобы я эту девчонку зацепил. Что если егеря замешаны, то надо контакт устанавливать. Но тут уж я послал. Вихо хоть в теме был и работал сколько, а все равно попался. Сказал, что если им надо, пусть айоха трясут. Отправляют переговорщиков, торгуются со старейшинами. Те-то наверняка в курсе происходящего. Там без разрешения старейшин и чихнуть не позволят.

– И как?

– Да отстали. То ли поняли, что толку от девчонки не будет, то ли свою игру начали. Меня вообще сюда перевели на постоянку. Вроде как поднимать раскрываемость, учить работе и все такое…

Стало быть, свою игру. И не будет ли плохой парень Билли очередным скрытым агентом? Правда, если так, то непонятно, кто его с такой психикой вообще к работе допустил.

Впрочем…

Лука порадовался, что прихватил снимки.

– Знаешь?

– О, надо же… отыскалась и эта пропажа. Засранец Билл.

Прозвище было говорящим.

– Ваш?

– Стукачок, – согласился Дилан. – Правда, из мелких. Взяли как-то с двумя фунтами травки, чутка надавили… редкостный засранец.

– Это я уже понял.

– Но бабы его любили. Умел впечатление произвести. Правда, потом крышу срывало. Мозгов как у канарейки, а амбиции орлиные. Значит, его подсунули?

– Похоже.

– Идиоты. – Дилан покачал головой. – Он и простейшее дело испоганить мог, не по злому умыслу, но ввиду отсутствия мозгов и еще общей дерьмистости характера.

Парня навели на Уну? Что велели? Втереться в доверие? Очаровать? А дальше? На одном очаровании далеко не уедешь. А вот страх – дело иное. И вот бил он девчонку по приказу свыше или по собственной безголовой инициативе? А ведь продержался долго.

Что врал? Или не только врал? Не получилось ли так, что и к нему обратились с тем же предложением, что и к Вихо? И парень его принял. И Уну давил, доводя до черты, после которой она бы молча выполнила все, что он хочет, лишь бы больше не трогал.

Мерзость. Но могло сработать. Или нет? Или и вправду устроили бы засранцу несчастный случай?

– Кстати, мне, конечно, не говорят, но птички нашептали, что в последний год количество дури значительно уменьшилось… да, слушок пошел, что скоро и вовсе не станет. Запасы на исходе. А цены взлетели вчетверо…

## Глава 4

Братец за годы изменился. Куда подевался мальчишка со шрамом над бровью и кучерявыми волосами, которые его несказанно злили этой своей девчачьей кучерявостью. Как-то он, добравшись до мамкиной корзинки с рукодельем, вытащил ножницы и постригся.

Крику было. Досталось почему-то Томасу. Старший. Не уследил. А он, если подумать, всего-то на полтора года и старше. И дела свои имелись. И вообще…

– Привет, Даг, – сказал Томас и руку протянул, которую Даг принял осторожно, будто боясь раздавить. У самого-то лапы огромные, кожа задубела, покрылась сеткой черных шрамов.

– Привет, стало быть, – прогудел Даг, правда, не слишком радостно.

Когда все разладилось?

Когда Томас уехал, а Даг остался, единственный из троих, этакой последней надеждой папашки обзавестись наконец правильным наследником.

Даг был рад. Он всегда стремился вылезти вперед. И дико обижался, когда его на охоту не брали. Но ведь после отъезда Томаса должны были бы взять? Или нет?

Кудрявые волосы поредели. И лысина, проклюнувшись на макушке, расползалась этаким уродливым пятном, будто плесень, право слово. Округлое лицо утратило детскую припухлость, зато обзавелось взрослой щетиной и отвисшими щеками.

Волосатые руки. Клетчатая рубашка, будто оставшаяся с тех давних времен. Помнится, отец такие любил. Джинсы. И старый ремень.

– Неплохо выглядишь, братишка, – примиряюще сказал Томас.

Если кто и может знать, что случилось той ночью, это Даг. Он всегда любил подсматривать. Вечно следом ходил и ныл. Порой жаловался родителям. И тогда Томасу прилетало.

– И ты ничего. – Даг плюхнулся на стул. – Пить будешь?

– Воздержусь.

– Брезгуешь?

– Голова болит, – почти не соврал Томас. Голова и вправду болела. Когда сильнее, когда слабее. Сейчас вот боль отступила, превратившись в тень самое себя. Но пить ему настоятельно не рекомендовали. А прибывший из Тампески менталист сказал, что Томасу следует в церковь заглянуть. Помолиться.

И вообще, он может считать, что во второй раз родился.

В третий. Томас точно это знал, но спроси кто почему, не ответил бы. На его счастье, никто подобным вопросом не задавался.

Даг махнул рукой:

– Пива… чистюля. Совсем нас позабыл.

– Прости. Дела.

– Ага, – сказано это было так, что стало понятно: в существование этих самых абстрактных дел Даг не верит. И правильно делает. Томас и сам не мог бы сказать, отчего он столь упорно избегает появляться в городе. Даже когда случался отпуск, Томас предпочитал проводить его где угодно, только не дома. И причины находил веские, как ему казалось.

Теперь эти причины казались смешными.

– Я по делу, – задушевной беседы не получится. Но Томас должен спросить. – Помнишь Берта?

– Ага. – Даг одним глотком ополовинил бутылку.

– И ту ночь, когда… его не стало?

– Когда ты его пришиб.

– Что?

– Мамка велела молчать. – Даг вытащил из кармана отцовский портсигар и постучал им по стойке, нарочно привлекая внимание. – Но мамки нет. И папашка спился… знаешь, как он меня драл?

– Знаю, меня он тоже драл.

– Но не в пьяном угаре. Ты уехал, и все. Забыл. Будто и не жил здесь.

– Ты на это обижаешься?

– Я? – Даг откинул крышку и вытащил мятую папиросу. Курили в баре много и всегда, и сигаретный дым, собираясь под низким потолком, красил его в серый цвет. Ближе к полуночи дыма станет так много, что старенькая вентиляция окончательно им захлебнется. Он спустится к полу, прикрывая разноцветные осколки. Он поднимется и укроет раздолбанные мишени, в которых время от времени застревали дротики. Он пропитает одежду и волосы людей, здесь собравшихся.

– Я не обижаюсь. Чай, не дитё. Я говорю, что из-за тебя все разладилось. После той самой ночи…

– Я ее не помню.

– Что, совсем? – вялый интерес и недоверие.

– Совсем. Я даже не помню, что к Эшби заглядывал накануне. К ним пошел, увидел дом и поплыл. Сказали, что блок стоял.

Врать брату смысла не было, тем паче информация была не то чтобы закрытой.

– Он слез, но память порушил. И теперь я разобраться хочу, что там случилось.

– А хрен его знает, что там случилось, – меланхолично отозвался Даг. – Вы ж меня не взяли. Я просил, а вы не взяли… вечно вдвоем. Я помню.

Он допил пиво и махнул рукой, призывая новую бутылку, которая появилась в мгновение ока.

– Я хотел в окно вылезти. Даже пригрозить думал, что все расскажу, только заснул. Ждал, ждал и заснул. Случается с детьми… набегался накануне. Проснулся уже от голосов.

Из-под крышки пошла пена, которую Даг слизнул.

– Мамашка. Папаша и старик Эшби… – Его передернуло. – Я его боялся. Встретил как-то… камни в пруд кидали. С Крисом. Помнишь Криса? Он загнулся вскоре… Эшби подошел. Стал нести какую-то хрень про то, что лягушки тоже живые. И вообще… он с Крисом трепался. А я только и думал, как бы куда подеваться. Не хотел, чтоб он на меня пялился. Глазищи такие. У людей не бывает таких.

Это Даг произнес с немалой убежденностью.

– Он сказал Крису, что тот умный. И что ему надо учиться. Много учиться, и не только в школе. Предложил заглянуть в усадьбу. Крис еще хвастался, что его Эшби сам учить взялся, чтобы потом в колледж можно было поступить. Или в университет. Ага… хрен ему, а не университет.

– Погоди. То есть Эшби учил Криса?

– Так я тебе о чем толкую. И не только его. Вы тут мышей ни хрена не ловите. Он еще тем извращенцем был. Не знал?

– Откуда?

– От верблюда. – Даг пил пиво большими глотками, отфыркиваясь и кривясь, будто сам процесс этот не доставлял ему никакого удовольствия. – К нему полгорода бегало. Книжки читали. В саду играли… Джейла Макграви, помнишь такую? Она все с розами возилась. Пока не померла. Видишь, какое, мать его, совпадение?

Головная боль ожила. Она поползла змеей, охватывая голову, угрожая стиснуть ее в кольцах и раздавить. И тогда не будет Томаса, а с ним сгинет маленькая грязная тайна.

Чья?

– Он и к Берту подходил, я знаю. Только тот слушать не стал. Ему насрать на книги было.

Никто не стал бы закрывать блоком мастерскую. Необычная, но ничего ужасного Томас там не увидел. Или Эшби стеснялся своего увлечения?

Отнюдь. Он явно гордился.


– …Ночью я его одену, – сказал он, усаживая деревянного человека перед окном. – Вернее, ее. Мне нравится думать, что это – женщина. Пока, конечно, очертания тела андрогинны…


Этого слова Томас не знал. Ни тогда, ни теперь. А если так, то, исключительно логически, мог бы он выдумать его? Нет.

– Я выполз из кровати. Понял, что произошло что-то такое… нехорошее… дверь приоткрыл. Они говорили. Папашка громко. Мамаша рыдала. А Эшби… он тихий всегда. И получилось услышать не сразу. Он сказал, что твоей вины нет, что произошел несчастный случай.

– Какой?

Вины нет. На ком?


…Берег. Море. Волны. Поплавок ныряет, а рыба не ловится, хотя ночь вполне себе отличная для рыбалки. И Берт злится. Он думает, что это Томас виноват…


– Ты это… – Даг хлопнул по плечу, вырвав из воспоминания. – Туточки не загнись, лады? А то не хватало головной боли. Объясняйся потом.

– Я не помню. Ничего не помню.

– Ага. Он так и сказал. Что помнить ты ни хрена не будешь. Что он так сделал, потому что ни к чему оно. Что это только жизнь изуродует, а Берта не вернет. Что он сам свидетельство о смерти выдаст, в котором будет значиться инсульт. С детьми тоже случается. И шериф примет. Куда он денется.


…Волны теплые. За день море нагревается и потом, после заката, спешит делиться этим теплом. Берт скидывает рубашку. А Томасу страшно.