Ольга Артемова
Мотря. Украденная душа

Посвящается моей бабушке Варваре.

– Пресвятая заступница, Богородица, прости мне мои прегрешения… Сохрани и спаси моих внучек неразумных Анечку и Олечку и всех моих сродственников… И не оставь меня в трудную минуту… Из бабушкиной комнаты через приоткрытую дверь не очень разборчиво доносились слова молитвы. Мы с сестрой, как истинные дети советского времени, в бога и чёрта не верили и потихоньку посмеивались над бабушкиной привычкой иногда доставать из чемодана, стоявшего под кроватью, небольшой образок Казанской Божьей Матери и тихонечко нашёптывать ей что-то.

Наконец молитва была закончена. Послышался звук выдвигаемого чемодана, видно, бабуля убирала иконку туда, где лежало «смертное»: церковные свечи, одежда и разные другие погребальные принадлежности.Наконец она вышла из своей комнаты.

– Бабуль, ну вот зачем ты молишься? Ведь бога нет. Это учёные доказали. Помнишь, мы ж с тобой «Детскую энциклопедию» читали, там же рассказано, что человек от обезьяны произошёл. И картинки были первых обезъяно-человеков.

Бабушка вздохнула:

– Ну, кто знает, может, и от обезьяны. А ведь и это не без божьего промысла. Кто ж ту обезьяну создал, если не Господь? И кто палку ей в руку вложил? Да и старые люди (так она называла предков), чай, не глупее нас с вами были. Молились. А молитва, она не просто слова, она так придумана, что прямо в уши к Богу идет.

– Ба-а-а-аб… ну нет никакого бога, есть космос, и планеты, и звезды.

Старушка хитро прищурилась:

– И ведьм нет с колдуньями? И чертей? И домовых?

Мы призадумались. Я обожала страшные рассказы из жизни про разную нечисть. И верила, что ведьмы, домовые и всякие лешие существуют. А младшая сестра – на то она и младшая – думала так же, как и я. Но сдаваться мне не хотелось.

– А ты встречала хоть одну настоящую ведьму или колдунью в жизни? Ну хоть самую малюсенькую?

Бабушка сняла очки:

– Не только встречала, рядом со мной жила одна такая. Мотрей её звали, Матрёной, то бишь. И такая мерзкая ведьма была, что и не приведи Господь.

Я аж подпрыгнула на диване:

– Ба, расскажи!

– Расскажи! – вторила мне Анька.

– Уроки выучили?

– Да, письменные сделали, а устные потом почитаем. Ну, бабу-у-уль…

– Ну, хорошо, слушайте.

С Матрёной мы были годками, жили в соседях, росли на одной улице. Она была поздним ребенком, её родители считались по нашим деревенским меркам старыми – за сорок им обоим было. Мать Мотри была сильно набожной женщиной. В церковь часто ходила, у икон молилась, ребёночка выпрашивала. Да не слышал Господь ее молитв. У ровесниц дети женихались уж вовсю, а у кое кого и внуки народились, а Лидия все пустая ходила.

А потом пропала она. Мужа выспрашивали, мол, куда дел бабу свою? Отмахивался мужик: отстаньте, ушла жена с богомольцами в Дивеево. Ребёнка вымаливать. А спустя почти год Лидка вернулась. Худая, в черном вся. Рассказала, что шла с богомольцами много дней. Питалась тем что подадут, спала где приютят. Но добралась. И припала к святым иконам, молилась истово, просила Богородицу о беременности.

Пожалела ее игуменья Александра. Позвала на беседу, выслушала бедную женщину. И пригласила пожить с сестрами в монастыре какое-то время. Лидия с радостью согласилась и прожила несколько месяцев в обители, выполняя наравне с сёстрами всю самую тяжёлую работу и отстаивая все монастырские службы. Спустя три месяца призвала матушка Александра женщину снова к себе и сказала: «Ступай, Лидия, домой. Будет у тебя дитя. Но береги его как зеницу ока, второго шанса у тебя не будет».

Вот так и вернулась она по весне домой. А летом заметили бабы, что округлилась их соседка, живот у нее появился. Ахнули: «Ребёнка Лидка ждет! Помогли намоленные Дивеевские святыни!»

Глубокой осенью родилась у Мазаевых дочка, окрестили Матрёной. Души в ней родители не чаяли. И Лидка расцвела, прямо помолодела. Пойдет гулять с дочкой, та уж ходить начинала, и вот хохочет, любуясь, как девочка по снегу первые шажочки делает. Дохохоталась. Заболела Мотря глотошной. И не было от этой болезни тогда лекарства. Много детей умирало от этой напасти в селе. У нас в тот год в семье брат мой старший помер, Максимка. За два дня сгорел. – Бабушка замолчала и перекрестилась.

– Бабушка! Ну, дальше давай. Что там с этой Мотрей?

– А дальше совсем плохая девчонка стала, батюшка уж приходил, хотел необходимые таинства провести. А Лидка не дала. Она как с ума сошла. Выгнала попа. А сама оделась, муж лошадку запряг, и поехали они куда-то в ночь. Вроде как к знахарке в Красивое.

Через три дня вернулись, а Мотря вскоре выздоровела. Вроде всё хорошо закончилось, а только Лидка до самой смерти черное не снимала и в церкви её больше никто не видел ни разу.

Мы, ребятишки, бывало, играем на улице, и Мотря с нами. А Лида сидит на бревнышке и внимательно так за дочкой следит, как будто чего боится.

Вскоре померла она, а отец Мотри больше и не женился. Да и не молод он уже был. Как-то справлялся с дочкой сам. Не любили мы с Матрёной играть. Если кто обидит ее, толкнет или скажет не по ее, набычится и смотрит исподлобья. И обязательно с обидчиком что -то плохое случится: кто лоб расшибет, кто в яму свалится, а с кем еще какая напасть приключится. Я в школу пошла лет в 12, это уже после того было, как Николашку скинули. Четыре года отучилась, а потом папаня сказал: «Хватит. Читать-писать научилась и довольно. Ни к чему девке шибко грамотной быть. Вон твоя мать грамоты не знает и считать только на пальцах умеет. А ничего, и без этого жизнь прожила».

А Матрена так вообще в школу не ходила, в хозяйстве женская рука нужна была. Но как-то читать немного научилась и фамилию свою писать. Годы нелегкие были, мы хоть и не бедно жили, но и незажиточно, четыре девки в семье да мама пятая. Нелегко папане приходилось. У него, правда, руки золотые, он по деревням срубы ставил для изб, на весь район эти срубы славились. Мы родителям помогали как могли: табак выращивали на продажу, я шить с детства любила, пошла на курсы кройки и шитья и скоро полдеревни обшивалось у меня. Потеряла я вскоре Мотрю из виду. Помер ее отец, а сама она куда-то пропала. Дом заброшенный стоял. Окна досками забиты. Говорили, в город на заработки она подалась. А мне дела до неё особого не было, подалась и подалась. Старшие сестры замуж повыходили, младшая вовсю невестилась, а я все никак пару себе найти не могла. Сватались не раз ко мне, да не по ндраву мне женихи были. Мама ворчала: «Вековухой ты, Варька, останешься». А я ей отвечала: «Ну, значит судьба у меня такая. Буду с вами жить да старость вашу покоить».

Но не зря говорят, что судьба и за печкой найдет. Перед войной искала я мастера хорошего машинку свою ножную поправить, посоветовали в типографию сходить, мол, мастера там есть, заводские. Чего хошь починят. Я и побежала в типографию. Нашла наладчика, уговорила христом-богом прийти «Зингер» мой старенький посмотреть Пришел он, поглядел, починил. А назавтра свататься пришел. Вот так я с вашим дедом и встретилась.

– Баб, ну про ведьму-то когда?

– Не перебивайте, все по порядку. Будет вам и про ведьму. Дала я согласие на свадьбу, понравился мне Максим. Серьёзный, рукастый. А уж краси-и-ивый! Расписались мы скоренько, и ушла я к нему жить. Через полтора года мама ваша, Раечка, родилась. А в июне немец напал. Забрали моего Максимушку на фронт. А через два месяца, в августе, похоронка пришла. Такое горе было, что и не передать. Спасалась только работой да дочкой маленькой. Ради нее жила. Не дошёл до нас немец. Погнали его назад

А в сорок пятом замирились. И фронтовики потихоньку возвращаться стали. А вслед за ними и Мотря в село вернулась, да не одна, а с девочкой маленькой, с дочкой. Молчком доски от окон отодрала и стала порядок наводить. А дом ее как раз напротив нашего с Максимом стоял. Вот сижу я у окна, пинжак перелицовываю плюшевый и вижу, что шныряют к ней во двор какие-то люди. Да не в открытую, а с оглядкой. А потом слух пошел, что темными делами соседка занимается Привороты делает, от детей нежелательных избавляет, роды тайно принимает. За одно лето на селе три девки от кровотечения умерли, сроду такого не бывало. Сторониться ее стали люди, десятой дорогой обходили при встрече, а ей хоть бы что. Только теперь днем стали реже к ней гости ходить, чаще по темному прокрадывались.

Девочка ее хорошенькой росла, беленькой. Дуней ее звали. Так Мотря ее вообще почти на улицу не выпускала. И в школу бы не отдала, да комиссия к ней приходила из РОНО и пригрозила, что если сама дочь в школу не приведет – заберут Дуню в интернат. Нечего делать, отвела в первый класс, как раз и Раечка в школу пошла, попали девочки в один класс, и как прилипла Дунька к моей Раечке. Мать ваша девочкой скромной росла, доброй. Жалела всех. Вот и Дуню пожалела. Вроде подружились они. В школу вместе, из школы вместе.

Как-то по весне ушла Раечка к деду с бабкой, стук-стук – Дуня пришла. Забыла чего-то там в школе записать по урокам. Я ей говорю: «Ушла Рая, но должна вот-вот прийти. Ты через часок зайди».

А Дунечка: «Тёть Варь, можно я у вас посижу, Раю подожду. У вас так хорошо, светло, спокойно. Боженичка с иконами и лампадкой. А у нас вечно шторки задёрнуты, и икон нет. А мать вроде молится, а не пойму кому. И мне велит на печке сидеть и не подглядывать. А на днях ей Зойка Зименкова петуха черного принесла по темному. Я не спала, видела: они во дворе ему голову отрубили. А потом долго в избу не шли. Все чего-то во дворе делали. И мама Зойке пузырек потом сунула в карман. А Зойка два десятка яиц нам оставила».

Я так и похолодела. Утром баба приходила, соседка Зойкина, новость принесла: Зойка в поле родила преждевременно, а ребеночка в овражке притопила в болотце. И дальше полоть свеклу стала. А тут агроном поля на лошади объезжал, да и приспичило ему сильно. Он в овражек-то и спустился. Присел у болотца, а из трясины ручка детская торчит. У него со стразу мигом все вылетело. Выскочил наверх, а недалеко Зойка одна, вроде как полет. Ну он в район и с милиционером назад. Подхватили девку, и на следствие. Она и призналась, что вытравила ребёнка и в болоте утопила. Но кто ей зелье дал не призналась.

Онемела я, сижу, иголкой работаю. Не знаю что и говорить. Вдруг дверь хлопнула – Мотря заходит. На нас с Дуней сердито смотрит. Девочка аж побелела вся, испугалась. Тоже молчит. Я в руки себя взяла и сказала:

– Здравствуй, соседка. Проходи, присаживайся. Пока Дуня Раечку ждёт, я ей показываю, как сметывать пинжак надо. Вырастет – пригодится ей.

– Некогда мне рассиживаться, дел по горло. Домой, Дунька, быстро. Нечего тетке Варе надоедать.

Девочка мышкой в сени шмыгнула, а Матрена медлит.

–Ты, может, чего пошить у меня хочешь, Мотря?

– Нет, Варятка, всё у меня есть. Девка моя тебе тут не мешала?

– Да что ты, попросила разрешения за работой моей посмотреть.

– Ну-ну, – усмехнулась Мотря. – Косорукая она, учить ее – только время тратить. – И вышла.

У меня аж руки отнялись после этого разговора. Страх обуял, испугалась я за Раечку, кабы чего эта ведьма ей не сделала

Этим же днем померла у нас одна одинокая старуха на улице. Мы её всем миром обмыли, обрядили, а в ночь читать по ней пошли. Лежит бабушка в гробу, монашка Псалтырь читает, а мы ей помогаем, подпеваем, когда надо. На улице темнотища, новолуние. По нужде по одной боязно выходить было. Вот мы всей толпой и пошли. Не успели в огороде пописать присесть, как раздался жуткий хохот. На холмике земляного погреба стояла черная страшная собака и, оскалив зубы, хохотала. Темно кругом, только чудовище хорошо было видно. Оно как синим пламенем о было окружено. Кто-то завизжал от страха. Я осенила себя крестным знамением. Мороз прошел по коже. Тут раздалось пение псалма. Старенькая монашка дрожащим голосом выводила: «Бог богов Господь глаголя…»

Все дружно подхватили псалом: «…и призва землю от востока на запад…» Голоса наши звучали всё увереннее, и чудовищу это не понравилось. Собаку вырвало кровью и собственными кишками. Затем она вновь проглотила эту мерзость, завыла и растворилась в воздухе. Продолжая петь псалмы и беспрестанно крестясь, мы вошли в домишко покойницы и закрылись на все запоры. И только тогда заговорили между собой.

– Да что ж за бесовщина-то такая! Я на войне такого страха ни разу не испытывала! – Шурка Иваниха первая начала. Она на фронте санитаркой была. Чего только не видала.

– И-их, девка, то война, там люди, а это нечисть поганая, ведьма нас стращает. – Монашка перекрестила рот.

– Мотря это, некому больше. Давно я про нее знаю, что душу ей знахарка подменила из Красивого, к которой родители ее повезли ребенком умирающим. Да и кто знает, какого беса ей подселила та ведьма проклятая. Может, и не Мотря это вовсе, а только образ ее.

Бабы загалдели, вспоминая необъяснимые происшествия в деревне.

У одной корова пала на утро, после того, как женщина повздорила с Мотрей у колодца, у кого сад в одночасье погиб, когда Мотря на яблочки позавидовала вслух. Мотря, Мотря, Мотря… Я слушала и ужасалась: ну как я днем что не так Мотре сказала, и сделает она гадость моей Рае.

Наконец, вспомнили, зачем мы в этом доме и снова зазвучала речитативом молитва. До утра все спокойно было. Отчитали как положено и по домам разошлись.

***

Я дочку в школу отправила, подремала и за шитьё села. А мысли все вокруг ночного происшествия крутились. Раечка из школы вернулась. Говорит: «Мама, за мной собака по дороге увязалась. Страшная такая, чёрная. До порога за мной шла, а потом пропала куда то».

Ну, тут уж я не выдержала. Бросила шить, велела Рае из дома не выходить. Порог святой водой окропила и к Матрене пошла. Без стука дверь отворила. Дуня за столом в передней книжки разложила. На меня удивленно голову подняла. А Мотри не видать.

– Мать где? – спрашиваю у Дуни.

Девочка только на дверь головой кивнула.

– В горнице, – чуть слышно произнесла. – Туда нельзя, маманя ругается.

Я дверь отворила резко, а Мотря на коленях на полу сидит перед раскрытой книгой и заунывно читает что-то, не разобрать. А перед ней полукругом свечи черных горят. Меня увидела, вскочила.

– Тебя кто звал? – шипит. – Чего тебе надо?

Только мне всё равно было, пропал у меня страх.

– А я незваная явилась тебе, чертово отродье, сказать. Если ты моей Рае подлость какую сделаешь – убью. Так и знай!

Хотела Мотря что-то ответить, да осеклась. В лицо мне посмотрела, и вижу, что испугала ее моя решительность. Свечки затушила, книгу закрыла и ласково так говорит.

– Да что ты, Варя. Разве ж я могу что-то дочке твоей сделать? Она ведь Дуне моей единственная подруга. Ты иди домой и не беспокойся. Надумала невесть что.

А сама меня к двери теснит. Дуня испуганными глазёнками на нас смотрит. Пикнуть боится. Развернулась я и пошла, к двери уличной. А на пороге остановилась и снова сказала:

– Смотри! Я тебя предупредила!

Вышла и дверью хлопнула.

Больше Мотря нас не беспокоила. Да и Дуня как-то враз с Раечкой раздружилась. Да и слава богу. Чем дальше от нас – тем лучше.

***

Прошло еще несколько лет.

Рая в последнем классе уже училась. Выросла она, похорошела. Высокая, статная, волосы чёрные, волнистые. Брови вразлет. Копия моего Максимушки погибшего. Дуня у Мотри тоже видная девка стала. Уж не знаю, от кого Матрена прижила, но хороша Дуня была. Хоть и полная противоположность моей дочки. Сама беленькая, маленькая, а глазки яркие, губки алые. А уж пела как! В школьном хоре солисткой была. А как военные песни петь начнет в клубе, весь зал рыдает. Так хорошо и проникновенно у нее выходило.

И надо же было такому случиться, понравился им обеим один парнишка с нашей улицы. Чуток постарше. Ремесленное уже закончил. Красавец, конечно, по тадышним меркам. Высокий, синеглазый, чуб кудрявится пшеничный. Поди, и сейчас девки бы по такому обмирали. Только выбрал Мишка мою Раечку. Провожал из клуба до дому, стояли подолгу около двора, беседовали. Я, конечно, ликбез с дочкой провела. А Рая мне:

– Мама, ну что ты! Мишка, он такой деликатный, такой воспитанный! Мы с ним полгода встречаемся и ни разу даже не целовались.

Ну и сама вижу, парень уважительный

А Дунька-то страдала. Заплаканной ходила, учиться хуже стала. Как-то иду из сельпо с покупками, а Мотря меня возле дома поджидает.

– Здравствуй, Варвара, – говорит. – Дело у меня к тебе.

Поняла я сразу, о чем разговор будет, но отвечаю:

– Никак пошить чего хочешь себе, Мотря?

– Ты дурочкой не прикидывайся. Знаешь, зачем я пришла. Пусть твоя Райка от Мишки отстанет. Больно уж он моей Дуне люб. Не спит, не ест девка. Высохла вся от любви.

Я брови сдвинула, да и отвечаю:

– Я дочке приказать не могу. Да и парень сам ей проходу не даёт. И напомнить тебе хочу: тронешь Райку – загрызу, так и знай!

Ушла Мотря. И все осталось по-прежнему, только ненадолго. На Рождество молодежь колядовать пошла. Рая с Мишкой ушла, а вернулась одна в слезах. Гуляли парни с девками в доме одном, ребята, конечно, выпивали немного. Дуня Мишке стаканчик вина самолично поднесла и пирожок закусить. И парень сразу к ней прилип. Весь вечер Рая в углу просидела расстроенная. А уж когда Мишка на нее не взглянув, Дуньку провожать пошел, не стерпела. Догнала парочку, отвесила пощечины и ухажёру бывшему, и Дуньке-разлучнице. Всю ночь ревела Райка. А я ее утешала, говорила про то, что молодая она, другого найдет, лучше, надежнее. Только к утру забылась сном дочка. А проснулась другая: серьезная, взрослая. Говорит: «Умер для меня Мишка. Знать о нем больше ничего не хочу».

А меня мысли одолевают: ведь неспроста парень в одну минуту переменился. Видать, приворот Мотря сделала на вино, а Дуня Мишке и поднесла стакашок. Май настал. Экзамены на носу в школе, Рая зубрит с утра до ночи. А тут Мишка опять объявился. Стал дочку караулить. Избегала она его, не желала разговаривать. Так он меня подстерег.

Я сама разговор начала: – Чего ходишь, покоя девке не даешь? В селе говорят, вы с Дунькой Мазаевой расписаться хотите, как только она аттестат получит. Так чего ж ты от Раи хочешь? Чего караулишь её?

Мишка вздохнул и сказал потерянно:

– Да сам я не знаю, тетка Варя что со мной. Вроде Дуню я люблю. И к свадьбе дело идет. Да только провожу ее до дома, а ноги сами к вашей калитке несут. И стою как дурак, по три часа, в окна ваши гляжу…

– Вот что Мишка, не тревожь дочку. Она аттестат получит-и в город уедет, на учителку надумала документы подавать. Там, бог даст, и жениха найдет. Увижу тебя возле нашей калитки еще раз – кобеляс цепи спущу! Без штанов домой уйдешь.

Повесил парень голову:

– Понял я все, тетка Варя, не приду больше.

Сдают выпускники экзамен за экзаменом, а я с утра до ночи за машинкой: девкам платья выпускные шью. Это сейчас все в шелках да кримпленах, а тогда ситчику рады были. Всем на один манер шила: рукав-фонарик, юбка – колокол. Пока шью – всё в окно вижу. И что Дунька стала одна часто ходить, без жениха, и что заплаканная опять.

Грешна, радовалась, что приворот Мотрин сходить на нет стал. Ничего хорошего от приворота не бывает в жизни. Редко когда с привороженными хорошо живут. Есть, правда, в нашем селе пара стариков. Полвека вместе прожили дружно. Детей хороших вырастили .Так дед как выпьет, всегда рассказывал, что жену свою по молодости приворожил у бабки одной. Но так старался любимой понравится в первый год жизни, так жалел и баловал, что полюбила супруга его по-настоящему.

Вот как-то сижу, сметываю платье, а дверь – стук! Мотря заходит. С отрезом ситчика в руках. И медовенько так говорит:

– Я по делу к тебе, Варятка. Сшей Дунечке моей платье к свадьбе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.