Гарри Килворт
Головоломка

Эта книга посвящается Робу, моему приятелю, который так же, как и я, любит смотреть на огонь и часто помогал мне увидеть тени в языках пламени.

Garry Kilworth

Jigsaw

Copyright © 2006 by Garry Kilworth

© Storyside. 2022

© Краснянская В. В., перевод на русский язык, 2022

© Издание. ООО Группа Компаний “РИПОЛ классик”, 2022

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2022

Зовите меня Макс – меня все так называют.

Добро пожаловать в мой блог! Я много путешествовал вместе с отцом, и я начинаю рассказ об этом, потому что хочу, чтобы вы могли прочитать о моих приключениях. Но есть и еще одна причина…

У меня есть одна тайна. Очень большая тайна. Конечно, у меня много тайн, а у кого их нет? Но это совершенно особая тайна. И пришло время рассказать о ней, потому что такие вещи рано или поздно начинают бурлить внутри тебя. Словно у тебя есть маленький зверек, который все время пытается вырваться на свободу. Я больше не могу держать ее в себе. Лучше расскажу обо всем сейчас таким образом в Интернете. Ведь рано или поздно всё равно это выйдет наружу.

Ну вот, перед вами эта история. Я взял ее из своего дневника, который вел в Иордании и на острове Кранту. Можете верить мне или не верить. Я-то все равно знаю, что все это правда.

29 апреля, остров Кранту

Рам говорил нам, что остров Кранту появился в результате извержения подводного вулкана. Это видно по камням: они все в острых, как бритвы, зазубринах. Если упадешь на них, то они запросто могут пропороть ногу насквозь. Кое-где на острове торчат странные остроконечные утесы. Наверное, когда остров покроет вода, они будут смотреться как шпили затонувших церквей. Папа говорит, что они напоминают ему готические башни.

Кранту находится довольно далеко от побережья малазийского острова Саравака. Сейчас на Кранту уже никто не живет, и вскоре он утонет в море. Или море придет и поглотит его. Я точно не знаю, как именно все произойдет. Возможно, это как-то связано с глобальным потеплением, но папа еще говорил, что причина в том, что риф постепенно крошится. Недавно над коралловыми рифами прошло цунами, после этого рифы засыпало песком. Коралловые полипы – это живые существа, и, как я полагаю, они задохнулись. В любом случае, сейчас большая часть кораллов мертва и они просто гниют. Хотя внутри рифа, в лагуне, некоторые полипы по-прежнему живы.

Сразу после приезда мы помогли папе починить сарай для вяления рыбы, который остался от местных жителей. Раньше на Кранту жили рыбаки, но им пришлось уехать с острова, когда возникла угроза его гибели. После себя они оставили что-то вроде деревни, хотя хижины совершенно непригодны для жилья. Сделанные в основном из пальмовых листьев, стены и крыши кое-где прогнили, а местами были снесены ветром. Деревню окружала изгородь из толстого бамбука, вероятно для защиты от диких кабанов, но сейчас в тех местах, где бамбук обвалился, изгородь зияет дырами.

Мы просто приехали в деревню, и она стала нашим домом. Сарай для вяления рыбы должен был стать папиной мастерской. То есть папе предстояло делить ее с Рамбутой – малазийским зоологом, который присоединился к нам в Кучинге, когда мы останавливались на Сараваке. Когда они начали работать, я понял, что буду видеть папу не очень часто. Дела поглощали все его время.

Тем не менее чинить сарай для вяления рыбы было здорово. Я научился работать разными инструментами. Мы пилили доски и заколачивали ими дыры. Было очень интересно наблюдать, как старый, сгнивший сарай превращается в строение, которое может выдержать непогоду. А когда мы делали перерыв в работе, то у нас оставалось время попинать мячик.

Рамбута – очень крутой парень. Он маленького роста и очень подвижный. Нашей футбольной площадкой был квадрат утрамбованной земли. Кстати, должен вам сказать, в том, что касается игры, Рамбута может дать фору самому высококлассному нападающему. Он потрясно владеет мячом. Он научил меня и Хасса таким штучкам, о которых я раньше просто никогда не слышал. Папа разозлился. Он сказал, что нанял Рамбуту потому, что тот имеет докторскую степень, а не потому, что он ловко управляется с мячом.

Тем не менее папа был потрясен. Он даже сам начал играть, поэтому у нас получилось две пары: я и Рамбута против папы и Хасса. Не знаю почему, но папа всегда предпочитает Хасса мне. Иногда даже кажется, что он меня не очень-то и любит. Бабушка говорит, что это из-за мамы, но это совсем несправедливо. Меня даже там не было, когда мама умерла. В любом случае, я стараюсь не ревновать папу к Хассу. Бабушка часто повторяет, что это не его вина.

Как бы там ни было, но папа вовсе не был футболистом. Рамбута мог мгновенно увести мяч прямо у него из-под носа. Из-за этого папа прямо-таки вспыхивал как огонь. Он метался по полю, стараясь отобрать мяч, и кончалось все тем, что он спотыкался и падал.

Было очень весело. Но лишь до тех пор, пока не началась серьезная работа. После этого мы редко видели папу и Рамбуту, разве только на занятиях. Они занимались тем, что делали бамбуковые рамы внутри сарая для вяления рыбы. Они не говорили зачем, да я и не очень-то интересовался.

Мы с Хассом занялись собственными делами в тропическом лесу и в лагуне.

1 мая, остров Кранту

Я наступил на колючий анемон, и нога раздулась, как воздушный шар. Рам смазал ее какой-то жгучей мазью, но зато она снова стала нормальной. Теперь я не могу ходить и мне придется сидеть на месте. Это скучно. Просто чертовски скучно.

2 мая, остров Кранту

Такое впечатление, что про меня все забыли.

Папа по уши в работе, и у него даже не хватает времени поесть как следует. Это на самом деле очень плохо. Кажется, он никогда не выйдет из своего сарая для вяления рыбы. Как всегда, происходит что-то необычное, а я даже не решаюсь спросить об этом. Папа велел мне заниматься своими делами, а когда я спрашиваю Рамбуту, он отвечает: «Я не могу ничего рассказать, Макс. Это дела твоего отца».

Ну вот так мы и живем, работы и секретов выше крыши, совсем как в Иордании, где я впервые познакомился с Хассом. Но даже там, в пустынях Кумрана, мы с Хассом весело проводили время. Наверное, сейчас, когда папа в очередной раз начинает сходить с ума из-за новой находки, самое время кое о чем рассказать.

Мой папа провел большую часть жизни в пустынях Иордании и Сирии. Он археолог, а значит, занимается поиском различных старинных вещей: оружия, горшков и тому подобного. Мама тоже была археологом, когда была жива. Вместе они сумели раскопать немало всего ценного. Большинство их находок сейчас в музеях или университетах. Я всегда очень гордился родителями, хотя и никогда не говорил об этом вслух. Я любил прихвастнуть ими в школе, даже когда был совсем маленьким. С хвастовством даже связан один смешной случай. Однажды один мальчишка из моего класса сказал, что его отец – известный исследователь пещер и что он недавно открыл новую пещеру в Бразилии. Тогда я сказал, что зато мой отец находит древнее оружие.

– Какое же? – спросил мальчишка. – Что он нашел?

Я порылся в памяти, пытаясь вспомнить хоть одно название, но в голове было пусто, что обычно и случается в такие минуты.

– Зачем тебе знать? – слабым голосом спросил я.

– Надо, – ответил мальчишка, складывая руки на груди, в то время как вокруг нас собирались другие дети. – Назови нам хотя бы одно редкое оружие, которое нашел твой отец.

– Он нашел… – У меня только что закончился урок по основам религии, и я усмехнулся, когда подумал об этом. – Он нашел апостольский топорик.

Все дети, стоящие вокруг, рассмеялись.

Апостольский топорик.

Мне самому до сих пор смешно, когда я вспоминаю об этом. Я даже когда-то рассказывал об этом папе, но он не понял, что здесь смешного, и я почти уверен, что теперь он уже и вовсе не помнит об этом случае.

Я люблю пустыню. В ней все кажется таким чистым и ясным: пространство между землей и звездами, лунные лучи на камнях, и даже пыль в пустыне кажется чище. А звуки! Дети из той школы, в которую я ходил, никогда не были в пустыне и думали, что там тихо. Это не так. Вовсе не так. Это тишина, когда можно услышать, как песок шуршит от движений ящерицы и как птицы садятся на камни. Там есть существа, переговаривающиеся друг с другом: бродячие собаки и коричневые соколы со взъерошенными крыльями. Даже слышно, как жуки пробираются сквозь песок. Там встречаются экземпляры размером с кулак, панцирь у которых твердый, как какая-нибудь железка. Эти звуки вовсе не вызывают никакого беспокойства, по крайней мере у меня. Наоборот, они даже успокаивают, как, например, успокаивают голоса родителей, копошащихся внизу, когда ты просыпаешься от ночного кошмара, или голос молочника, что будит тебя на рассвете. Это приятные звуки.

– Когда ты собираешься ложиться спать? – спросил папа однажды вечером, подняв голову от работы и словно только заметив, что я рядом. – Уже давно за полночь.

– Я знаю. Сейчас пойду, только прочитаю еще несколько страниц.

– Ну хорошо. – Он наклонился к ноутбуку со спутниковым Интернетом. – Мне надо отправить несколько писем по электронной почте, но, когда я закончу, нам уже действительно будет пора ложиться.

Мой папа – археолог. Он говорит, что он просто человек, которому посчастливилось заниматься именно тем делом, которое удается ему лучше всего. Его специализацией был Ближний Восток. Три года назад он отправился в Сирию и нашел там целую кучу старинного оружия, увидев которую все работники Британского музея чуть не свихнулись от радости. Затем отец был в Иордании, в месте Кумран. Там много wadis — высохших речных русл, где когда-то в древние времена стояли города. Мне кажется, раскопки были очень скучными. Попадались только горшки и сельскохозяйственные инструменты. Тесло – такая штука, чтобы обстругивать доски на крыше дома. И ничего больше. Никаких мечей или наконечников копий, как на раскопках в Сирии.

Я продолжал читать, надеясь, что папа забудет обо мне, углубившись в свои горшки. Но желтый свет лампы, подключенной к походному генератору, становился все тусклее, и глаза уставали. Нужно было увеличить силу тока, но, если бы я попросил об этом папу, он явно отправил бы меня в постель. В этот самый момент полог палатки поднялся, и на пороге появился один из иорданских коллег папы.

– Джеймс, – сказал профессор Ахмед, – у нас гость.

Папа приподнял брови:

– Гость в такой час?

Но лицо профессора Ахмеда оставалось серьезным, и папа резко спросил:

– Что такое?

Я точно знал, что в этот момент он подумал, что это террористы или бандиты – словом, повод для беспокойства.

Должно быть, профессор Ахмед почувствовал в голосе папы тревогу, потому что поспешил объяснить:

– Ничего страшного, Джеймс, это просто мальчик-пастух. Он сказал, что хочет видеть тебя.

– Боже ты мой! Он что, еще не спит?

Профессор Ахмед пожал плечами и улыбнулся:

– Ну он же пастух. Ему надо пасти коз.

– А, ну да. Конечно же. Приведи его сюда, хотя я даже не представляю, что… Неважно, веди его сюда.

Профессор поднял полог палатки повыше и махнул рукой куда-то в ночную пустыню.

– Taal hinna, – крикнул он кому-то в темноту, что означало «иди сюда».

В палатку вошел арабский мальчишка. Он был примерно моих лет, может быть, немного постарше.

У него было худое лицо с большими карими глазами, и он тут же окинул меня уничижительным взглядом. «Чертов нахал!» – подумал я. Как и я, мальчишка неширок в плечах. Он был худым и гибким, особенно сильно выпирали кости на запястьях и лодыжках. Его лицо, руки и босые ноги толстым слоем покрывала пыль. Мальчишке не мешало бы принять душ, но от него совсем не пахло. Это была пыль пустыни, а не грязь.

Смерив взглядом мальчишку в шортах до колен и футболке с фотографией рок-группы Arctic Monkeys, он снова повернулся к папе.

Перед нами стоял мальчик, которого нелегко смутить. У него был настолько взрослый взгляд, что он выглядел по крайней мере вдвое старше своих лет. Позже я узнал, что, в отличие от меня, он немало перенес и рано повзрослел.

В руках мальчишка держал большую урну, на вид довольно увесистую. Он поставил ее на землю и посмотрел папе в лицо, одновременно снимая рваную тряпку, которая была обмотана вокруг его головы. В этот момент кто-то крикнул профессору Ахмеду, что один из верблюдов заболел. Я был очень доволен собой: моих знаний арабского хватило для того, чтобы понять фразу. Профессор что-то проворчал себе под нос.

– Прошу прощения, Джеймс.

– Ну конечно же иди! – сказал папа. – Я поговорю с этим парнем.

Когда Ахмед вышел из палатки, пастух заговорил хриплым шепотом:

– Сэр, я принес вам кое-что очень ценное. Очень старое.

– Для пастуха ты очень хорошо говоришь по-английски, – сказал ему папа. – Где ты учил язык?

Мальчишка немного напрягся.

– Мой отец был учителем, – сказал он. – В одной школе в Аммане. Он научил меня хорошо говорить по – английски.

– Действительно, научил неплохо.

Казалось, мальчик хотел полностью прояснить этот вопрос:

– Мой отец погиб – несчастный случай. У меня нет матери – она умерла, когда я родился. Меня послали сюда, здесь живет мой дядя.

– Твоему дяде принадлежат отары овец?

– Мой дядя – богатый человек, у него большой дом. Но он не любит меня, поэтому и послал на ферму. Мне приходится работать на фермера.

– Понятно. Ну а что ты мне принес? Эту замечательную урну? Это действительно ценная штука…

По папиному тону я понял, что он сочувствует этому иорданскому мальчику. А я лично очень сомневался, не сочинил ли мальчишка всю эту слезливую историю прямо на ходу, чтобы разжалобить папу и получить побольше денег. Может, этот горшок чего-нибудь и стоил, а может, нет, но папа все равно собирался купить его. Он присел и начал изучать горшок, ощупывая его руками и проводя ногтем по узору.

– Этот орнамент… – начал он, но мальчишка его перебил:

– Не сам горшок, сэр. Там кое-что внутри.

Папа взглянул на него, изучая его лицо в тусклом свете лампы.

Я выскочил вперед, так как мне послышалось нечто похожее на стрекот сверчка.

– Змея?! – воскликнул я. – У тебя там змея?

Не знаю, почему я сказал именно про змею, но змеи всегда были для меня особыми животными. Местные жители часто ловили змей и носили их в таких горшках. Не то, чтобы я боялся змей. То есть я, конечно, немного побаиваюсь их, особенно ядовитых, но меня к ним влечет. Как они скользят в песке, двигаясь безо всяких усилий. А эти узоры на их спинах, которые сверкают в солнечном свете!

Мальчик повернулся и снова посмотрел на меня. В его взгляде читалось неприкрытое презрение.

– Змея? – переспросил он. – С чего бы мне приносить змею?

– Не знаю, – тихо ответил я, пожимая плечами. Затем окинул его презрительным взглядом, который я так хорошо натренировал в школе. – Ладно, сдаюсь. Так зачем?

– А ну-ка прекрати, Макс, – сказал папа. – Где твои манеры?

После этого они оба больше не обращали на меня внимания, мальчишка обращался только к папе.

– Пожалуйста, сэр, загляните в эту урну. Там вы найдете шкуры. Козлиные шкуры. А на них письмена. Я нашел их в пещере в горах. Там их двенадцать, сэр. Письмена выглядят очень, очень древними. Даже я, сын учителя, не смог их прочитать.

Глаза папы расширились. Но все-таки я был сыном своего отца, чтобы сразу понять, о чем он думает. Он часто повторял, что мы находимся на территории, где были найдены свитки Мертвого моря. Вот какую историю рассказывал мне папа.

Один бедуинский мальчик-пастух по имени Мухаммед-Волк (какое крутое имя! Немало отдал бы, чтобы иметь такое! Только представьте себе, как учитель вызывает ученика с таким имечком к доске!) нашел свитки Мертвого моря в пещере, где он разыскивал отбившуюся от стада овцу. Свитки находились в запечатанных глиняных горшках, всего их было семь, и они были завернуты в полотно. Кроме этих существовали еще и другие свитки (на мой взгляд, куда более интересные). Например, был некий свиток «Войны», где перечислялись различные армии, виды оружия и планы битв. Он был написан в таком духе: «Сыны света ведут яростную войну с сынами тьмы». Звучит по-настоящему круто, прямо как в каком-нибудь фильме-фэнтези.

То есть мы находились в самом подходящем месте для того, чтобы найти какие-нибудь старинные свитки. И кажется, эта история с мальчиком-пастухом повторилась.

Папа заглянул внутрь горшка.

5 мая, остров Кранту

Остров Кранту – это наш тропический рай, где мы можем играть и развлекаться практически весь день, за исключением нескольких часов школьных занятий с Рамбутой, за которые мы должны благодарить святого Фому Аквинского, покровителя образования. Нам с Хассом было по-прежнему интересно, что же происходит в сарае для вяления рыбы, но мы уже перестали спрашивать об этом. Папа ничего не говорил нам, и Рам тоже. Нам, мальчишкам, строго-настрого запретили даже близко подходить к сараю, пообещав, что если мы хотя бы приблизимся к нему, то будем немедленно отправлены домой, в Англию, и больше и ногой не ступим на остров Кранту.

Этот сарай был чем-то вроде мрачного храма, в котором мой папа исчезал каждый день. Мне он казался замком, населенным демонами и стоявшим на вершине холма, куда никак нельзя залезть. Или в чертовски глубокой пропасти, где никакой веревки не хватит, чтобы достать до дна.

Нам не разрешалось заглядывать внутрь, и от этого искушение заглянуть чуда было еще сильнее. Но мы прекрасно знали, что если сделаем это, то последует самое страшное на свете наказание. Мы будем изгнаны с острова и больше никогда не вернемся. Когда я читал об изгнании в книгах, я всегда думал, что это не так страшно, как смертная казнь, но теперь, когда появилось место, которое я по-настоящему полюбил, я изменил свое мнение.

Я выплюнул изо рта загубник трубки.

– Ты видел этого ската-хвостокола?! – крикнул я Хассу, вдыхая воздух лагуны. – Он такой огромный! Прямо с кофейный столик!

Мы ныряли с трубками и масками около кораллового рифа. В кристально чистой воде под нами плавали сотни рыб разных видов. Существа всех форм и оттенков просто слепили глаза. Смертельно опасные были самыми интересными. Львиная скорпена с ядовитым гребнем; отвратительные, покрытые наростами бородавчатки с шипами, укол которых убивает за две минуты; морские змеи, чей яд в пятьдесят раз сильнее яда королевской кобры. Все они плавали среди коралловых садов, и от этого зрелища просто захватывало дух. Кораллы-мозговики, мадрепоровые кораллы, роговые кораллы – назовите любой вид кораллов, и они нашлись бы в нашей лагуне.

– Что это там?

Хасс быстро рассекал морскую гладь, маска его была поднята на лоб, трубка болталась.

Он указывал куда-то за риф.

Я поднял маску и посмотрел в том направлении, куда Хасс указывал пальцем. Вначале я ничего не увидел. Волны разбивались о риф, взлетая на метровую высоту, и пришлось ждать затишья, чтобы что-нибудь разглядеть. Потом я заметил его – белый парус на горизонте, прыгающий на волнах вверх и вниз.

– Это всего лишь лодка, – сказал я. – Какая-то яхта.

– Она плывет сюда.

– Да нет же! Сюда запрещено причаливать. Ты же слышал, что сказал отец. Мы единственные, кому дали разрешение находиться здесь.

– А может, они в беде, а, Макс? Или у них кончилась вода?

– Кто знает? Давай лучше посмотрим на этого ската! Он поселился между двумя камнями. Ты увидишь, как из песка торчат его глаза…

Тем не менее позже, когда мы шли назад через тропический лес, снова увидели лодку. Она причаливала к рифу. Парус был спущен, и я увидел на палубе высокого мужчину.

– Отцу это не понравится, – пробормотал я, обращаясь к Хассану. – Вот увидишь!

Разумеется, папа вовсе не обрадовался.

– Что?! – закричал он, только услышав о яхте.

– Яхта. Довольно-таки большая. Сейчас причаливает прямо в лагуне.

Папа подбоченился и посмотрел в том направлении, где была лодка, как будто он мог видеть сквозь тропический лес.

– Хасс говорит, что им просто нужна вода, – сказал я. – Так ведь, Хасс?

Лицо папы слегка разгладилось.

– Да, наверное, так и есть. Конечно же. Молодец, Хассан! А я уже собирался отправиться туда и выглядел бы полным дураком. Вода. Ну конечно же им нужна вода!

Но в действительности никакая вода им нужна не была. Два часа спустя невдалеке от нашего лагеря появился тот самый высокий мужчина, которого я видел на палубе яхты. Папа только что вышел из сарая, хлопнув дверью. Мужчина приблизился к нему, приветливо протягивая руку и улыбаясь той самой улыбкой, которую мой папа называет компанейской. Такую улыбку обычно демонстрируют банковские служащие или страховые агенты.

– Грант Портер, – представился мужчина с американским акцентом. – Кажется, мы некоторое время будем соседями.

Папа не обратил никакого внимания на протянутую руку.

– Это частная собственность, – сказал он. – Вам нужно разрешение властей, чтобы причалить здесь к берегу.

Улыбка моментально исчезла с лица мужчины.

– Да что вы говорите? Ну если это действительно так, то у меня есть разрешение.

Папа подбоченился:

– Могу я поинтересоваться, кем оно выдано?

– Малазийским правительством.

– У меня на руках разрешение, выданное администрацией острова Саравак. Они уверяли меня, что здесь никто не будет нас беспокоить.

– А я получил свое разрешение в Куала-Лумпуре, в центральном правительственном офисе. Кажется, у вас разрешение всего лишь от местных властей, в то время как у меня – от центральных. Что вы на это скажете?

Теперь тон мистера Портера был очень воинственным. Я кое-что знал об американцах от детей из Соединенных Штатов, которые учились в нашей школе. Когда ты впервые встречаешься с ними, они всегда предлагают свою дружбу. Но если она хоть раз была отвергнута, они делаются просто невыносимыми. Папе следовало бы следить за собой: этот янки был по крайней мере в два раза больше его. И папа никогда не умел драться. Мозги у него были величиной с церковный купол, но, думаю, в те дни даже я бы с ним справился.

Тем не менее мистер Портер вел себя как джентльмен. Как и папа, он предпочитал решать проблемы словами, а не кулаками.

– Послушайте, что я вам скажу, – заговорил папа. – Я сейчас на середине одного очень важного эксперимента. Я не могу позволить, чтобы посторонние шатались вокруг да около и мешали мне сосредоточиться. Вам следует найти другой остров. Этот в любом случае скоро исчезнет в море, так что, что бы вы тут ни искали, вы все равно этого не получите. Скоро все исчезнет.

– Как раз по этой причине я сюда и прибыл, – сказал Портер. – И у меня нет никакого желания уезжать куда-либо еще. В моих бумагах говорится, что я могу оставаться здесь в течение шести месяцев. Как насчет этого?

С этими словами американец стремительно развернулся и пошел по тропинке, ведущей через тропический лес к лагуне.

– Чертов ублюдок! – вскричал папа, со злостью пиная ни в чем не повинное дерево. – Кем, черт побери, он себя возомнил?!

Рамбута попытался успокоить папу.

– Джеймс, – сказал он, – если у него есть разрешение, то мы ничего не сможем с этим поделать.

– Если он еще раз появится около нашего лагеря, – продолжал бушевать папа, – я сниму с него скальп!

Тут заговорил Хассан.

– Их надо убить, – бесстрастно сказал он. – Это правильно, это нужно сделать. Когда твоя семья под угрозой…

У меня, наверное, глаза от удивления стали как блюдца. Хассан говорил серьезно!

Папа же просто офонарел от слов своего пасынка. Тот, видно, зашел слишком далеко. Папа всегда говорил, что культурные традиции и воспитание значат очень много.

– Хассан, – сказал он, теперь уже спокойным тоном, – я вовсе не имел в виду, что действительно сниму с него скальп. Это всего лишь такое выражение.

Хассан неожиданно улыбнулся, и в его глазах сверкнуло удовлетворение.

– Ага, вот вы оба и попались!

Я вздохнул с облегчением и похлопал брата по плечу. Хасс просто пошутил. Но, кажется, папа совсем не понял эту шутку. Он просто продолжил излагать то, что начал:

– Если у человека есть разрешение от местных властей, то мы ничего не можем с этим поделать. Придется потерпеть. Но мы не должны поддерживать никаких отношений с этим незваным гостем. Я хочу, чтобы вы, мальчики, и близко не подходили ни к нему, ни к кому-либо еще с его яхты. Он там, кстати, один?

– Мы никого больше не видели, – ответил я.

– Ну тогда это, скорее всего, какой-то яхтсмен-одиночка. Понятно. Не подходите к нему. Избегайте его. Но, Хассан, запомни, никакого насилия. Ты понял? Как твой отец, я запрещаю тебе.

Хассан кивнул, многозначительно взглянул на меня и пожал плечами. Он не понимал, почему папа воспринял его слова так серьезно и почему его шутка не удалась. Позже я объяснил ему, что рассмешить отца очень трудно. Его чувство юмора спит где-то в глубине мозга. Чтобы его рассмешить, нужно, чтобы шутка была плоской и очевидной.

– Пойдем, – предложил я чуть позже, – посмотрим еще разок на эту яхту.

Мы побежали по тропинке к пляжу. Солнце почти зашло, но красота была необыкновенная. Мы так обкушались этими закатами, что перестали их замечать. Белый песок пляжа сверкал под мягким светом вечернего солнца. Манящие крабы выбирались из нор, как раз когда мы перепрыгивали через поваленную кокосовую пальму. Раки-отшельники выстраивались на парад в украденных раковинах. Мы побежали к линии прибоя, чтобы оттуда посмотреть на дорогущую яхту, которая мягко покачивалась на волнах в лагуне.

Мистер Портер был не один. На палубе еще находилась женщина, которая укладывала в бухту тросы и закрепляла паруса. Наверное, это его жена или подружка: примерно вдвое его меньше, пухленькая и очень милая. Как и он, она была загорелой и обветренной морским бризом. Волосы у нее слиплись. По всей видимости, из-за соленой воды. На ней были самые короткие белые шорты, какие я когда-либо видел, и мужская рубашка, завязанная узлом на животе.

Когда девушка выпрямилась, то заметила, что мы смотрим на нее. Несколько секунд она колебалась, потом улыбнулась и помахала нам.

Нисколько не задумываясь, я махнул ей в ответ.

– Предатель! – прошептал Хасс.

– Это был просто жест вежливости, – сказал я, защищаясь.

– Они враги нашего отца.

– Да нет же! – ответил я. – Они просто соседи, которых мы бы не хотели иметь. Спорим, я первый добегу до старого бревна!

Я бросился бежать вдоль пляжа по направлению к огромному побелевшему бревну, прибитому к берегу. Когда-то оно было огромным живым деревом. Даже сейчас оно возвышалось метра на два над песком: такой громадине позавидовал бы даже Моби Дик. Это был ствол гигантского тропического дерева, который прибило к нашему острову. Мы могли забраться на него, только карабкаясь по высохшим на солнце ветвям и сломанным сучьям этого дерева-призрака. Это было наше убежище, место встреч и совещаний. С его самой высокой точки открывался прекрасный вид на голубые океанские дали.

Отличная перспектива.

Прекрасное место, чтобы расслабиться и успокоиться.

Что касается мистера и миссис Портер, я был весьма раздосадован тем, что нас поймали, когда мы наблюдали за ними, а еще больше – тем, что я помахал миссис Портер в ответ. Со мной это всегда случается – я делаю многие вещи совершенно автоматически. А когда кто-нибудь наезжает на меня, я никогда быстро не могу сообразить, что ответить. Когда время проходит, я понимаю, что надо было сказать то-то и то-то, и тогда он бы заткнулся.

Почему иногда у меня реакция быстрая, но когда это действительно важно, в тех ситуациях, когда это действительно имеет значение, я не могу быстро соображать? Меня это просто достает. Просто ненавижу себя за это. Хотелось бы быть поумнее.

6 мая, остров Кранту

Папа велел весь день сидеть в лагере и читать «Вдали от обезумевшей толпы» Тома Харди. Он сказал, что это не наказание, но я чувствовал, что это именно оно и есть. Папа сказал, что это полезно для расширения кругозора, да и хватит нам уже как сумасшедшим носиться по окрестностям. Прочитал эпизод о том, как сержант Трой бросает Батшеву. Грустно, но, если бы у меня была девчонка с таким именем, я бы тоже ее бросил.

7 мая, остров Кранту

Хотя пляж – наша главная площадка для игр, мы с Хассом проводим много времени в тропическом лесу. В середине острова есть руины. Мама когда-то говорила мне, что на островах Тихого океана обитали полинезийцы, но Рам сказал, что эти руины не имеют отношения к полинезийцам. Он пояснил, что Полинезия куда дальше на восток от того места, где мы находимся сейчас. В любом случае там стоят четыре деревянные колонны с резьбой и поддерживают каменную крышу. Папа велел нам не заходить под эту крышу, потому что это могло быть опасно. Он сказал, что деревянные колонны сгнили. И это только вопрос времени, когда вся конструкция обрушится.

Тем не менее мы заходили под эту крышу. Мы подзуживали друг друга забегать туда. Тот, кто был внутри, бегал там, а оставшийся снаружи кричал ему нечто вроде этого:

– Он падает! Ты сейчас умрешь! Тебя задавит насмерть! Тебя просто сплющит!

Около храма возвышался какой-то помост. Рамбута объяснил нам, что это алтарь для человеческих жертвоприношений. Он был в черных пятнах старой засохшей крови.

– Самые, почитаемые и самые ужасающие – вот так они воспринимали богов. Они выбирали красивейших, умнейших юношей и девушек, выбирали того, кого любили больше всех, и приносили в жертву своим предкам, героям преданий и божествам, алкавшим крови, – рассказывал Рамбута. – Конечно же это было очень давно. По крайней мере сто пятьдесят лет назад.

Сто пятьдесят лет назад! Но это было вовсе не так давно!

– Почему они убивали тех, кого больше всех любили? – спросил Хассан.

– Потому что пожертвовать кем-то, кто тебе безразличен, это вовсе не жертва. Это должен быть кто-то, кто много для тебя значит.

– По-моему, это звучит несколько по-идиотски, – сказал я.

Но я тут же получил отповедь.

– Ты должен помнить, – сказал Рамбута, – что эти люди были очень суеверными. Они преодолели тысячи миль океанской глади на больших каноэ, чтобы попасть сюда. У них не было ни навигационных таблиц, ни приборов. Они ориентировались только по звездам, цвету воды, птицам, направлению движения волн и другим природным явлениям. Когда они достигали земли, преодолев шторма и бури, несмотря на голод и жажду, им необходимо было найти какую-то причину своей удачливости. Они верили в богов, которые их оберегают. Этим богам и приносили жертвы, чтобы показать, насколько люди благодарны им за то, что они подарили им такой прекрасный плодородный остров.

Боги тьмы! Да, мы вполне могли понять, что это значит. Мы даже чувствовали их присутствие в таких местах, как руины храма.

Спустя несколько дней после того, как яхта Портеров причалила к берегу, мы с Хассом играли в руинах. От жизни на острове мы слегка одичали и теперь обходились только плавками. Мы оба перепачкались и исцарапались из-за того, что спотыкались и падали, пробираясь по тропическому лесу. Мы носили ассегаи, которые папа привез из Южной Африки. Ассегаи – это зулусские копья с длинным лезвием и короткой рукояткой. Папа сказал, что они похожи на короткие римские мечи; зулусы не бросали копья, а кололи ими.

Мы с Хассом считали, что этими ассегаями очень удобно пользоваться в тропическом лесу. Мы представляли себя воинами-охотниками и оглашали окрестности боевыми кличами.

Мы охотились на диких бородатых свиней, надеясь убить одну из них на ужин. Впрочем, наши шансы были практически ничтожны. Они бегали слишком быстро для того, чтобы мы могли поймать их. Вдобавок мы боялись хряков. Они были большими, величиной с сенбернара. Длинные серые бороды на их мордах делали их похожими на странных стариков с маленькими пронзительными глазками. Рамбута говорил нам, что они могут прокусить бревно толщиной в семь сантиметров, настолько мощными были их челюсти.

– Да они запросто откусят тебе ногу! – сказал Хасс, добавив, как обычно, в своей живописной манере: – Все, что от нее останется, это кровавый обрубок.

Этим утром мы испытали их нрав на собственной шкуре.

Неподалеку от храма мы нашли место, где паслись кабаны. Молодые кабаны двигались быстро, а кабанихи – еще быстрее. Но один старый кабан больше всего напоминал старого ленивого деда. Он неуклюже передвигался с места на место, тяжело дыша и сопя. Мы знали, что зрение у этих животных очень плохое. Если подходить к ним с подветренной стороны, то они не увидят охотника, пока он не приблизится на расстояние двух-трех метров.

– Мы сделаем так, – прошептал Хасс. – Вначале я стрельну в него из пращи. А потом мы подойдем к нему и прикончим его.

– А это сработает? – с сомнением спросил я.

Хасс стоял на своем.

– Ты же знаешь, что я отличный стрелок, – сказал он. – Я засажу ему прямо в голову, и он рухнет, как подрубленное дерево.

Мое сердце быстро колотилось.

– Ну, если ты уверен…

Я представил себе, как мы притаскиваем в лагерь тушу, насаженную на длинный шест.

Вау, папа скажет: «Вы, ребята, славно поохотились, ага? Отлично! Сегодня на ужин у нас будет жаренная на углях свинина. Вы можете сами выбрать себе кусок мяса, раз это ваша добыча».

Или что-нибудь в этом роде.

Хасс зарядил рогатку камнем и стал крутить ею вокруг головы. Тихий свист насторожил кабана, и он поднял голову. Он осмотрел тропический лес крохотными, глубоко посаженными глазками. В конце концов камень, выпущенный из пращи, просвистел в воздухе. Он попал старому чертяке точнехонько в бровь. Но, вероятно, его череп был так же толст и прочен, как стена средневекового замка.

Вместо того чтобы упасть как подкошенный, кабан впал в ярость.

Он издал ужасный рык, от которого и взрослый мужчина мог застыть на месте от ужаса.

Пытаясь обнаружить, кто же его атаковал, он начал бегать кругами, которые все расширялись и расширялись.

– Бежим! – в ужасе крикнул Хасс.

Я и без него все понял. Со страшным шумом я бросился бежать сквозь тропический лес.

Мы с Хассом побежали в разные стороны. Каждый из нас надеялся, что кабан бросится в погоню за другим.

Я бросил копье и бежал к пляжу, рассчитывая броситься в воду и уплыть. Продираясь сквозь заросли, я утратил чувство направления. К своему ужасу, я не мог остановиться и подумать. Ноги сами несли меня вперед. Сердце колотилось где-то в горле. От страха я обезумел. Каждая лиана, каждый ползучий ротанг, казалось, хотели остановить меня. Они хватали меня за ноги, хлестали по лицу. Я весь исцарапался и ободрался. Все тело покрылось кровью вперемешку с грязью. Я продирался сквозь густые заросли, нисколько не заботясь о том, что ветки ранят меня.

В какой-то момент я упал прямо в подлесок. Я ударился лицом об одно из этих плотоядных растений-охотников, полное застоявшейся воды, которую покрывал плотный черный слой дохлых гниющих мух. Вонючая грязь хлынула мне в нос и в рот, облепила волосы. Я отплевывался и с остервенением тер кожу, опасаясь, что в этой вонючей жиже может таиться какая-нибудь смертельная болезнь. Затем я снова вскочил на ноги и бежал, бежал, бежал…

В конце концов я вынырнул из темного туманного мира под пологом тропического леса на залитый солнцем пляж со сверкающим песком.

Я остановился и несколько секунд просто стоял, пытаясь перевести дыхание. Яркие лучи солнца отражались от белоснежной морской пены и кораллового песка и слепили глаза. Было даже больно открыть их и посмотреть на все это сияющее великолепие. Когда глаза наконец привыкли к свету, я был потрясен, увидев человека, сидевшего на нашем бревне для совещаний.

– Привет! Тебе не мешало бы помыться. О боже, да ты весь в крови! Ты весь в ссадинах и порезах! А посмотри на свои волосы! Они грязные! Ты свалился в мангровое болото? Иди ополоснись, а то занесешь какую-нибудь заразу через царапины. От соли, конечно, будет жутко щипать, но тебе нужно срочно смыть всю эту грязь, мальчик. Ну, давай же, залезай!

Это зрелище было совершенно нереальным. Это была девчонка. Девчонка в шортах и футболке. Она смотрела на меня так, будто я очень развеселил ее.

Мой ужас тут же сменился возмущением.

– Э-э-э-э… – протянул я. У меня всегда были проблемы с подбором слов, когда я имел дело с противоположным полом. – Что?

– Ты жутко грязный.

– Это наше бревно, – сказал я. – Мы первые его нашли.

Наше бревно, выбеленное солнцем, солью и водой. Наша крепость. Наше убежище. Наш лагерь. Оно было нашим.

– Эта старая штуковина? – Она посмотрела вниз, но даже не сдвинулась с места. – Она ведь просто часть природы, а не ваша собственность.

У нее был мягкий американский акцент, который звучал почти как музыка.

– К черту природу! – невежливо сказал я. – Оно наше.

Она похлопала рукой по дереву, разглядывая его:

– Что это? Ваш корабль? Ваш галеон?

– Тебе-то чего!

Но я уже стал успокаиваться. Я вдруг представил себе, как все это выглядит со стороны. Вот стою я в старых грязных плавках. В волосах полно веток и прутьев. По всему телу царапины и синяки. Я воняю гнилой листвой и поросячьим пометом. Я испачкался с головы до ног и вспотел, как осел. На лицо налипли дохлые мухи.

А напротив меня сидит девчонка, которая выглядит как принцесса из диснеевского мультика. У нее были длинные светлые волосы, голубые глаза, отличная кожа, и ей, в отличие от меня, не требовалось отмываться по крайней мере три месяца. Если она так и будет продолжать сидеть, как сейчас, овеваемая свежим ветерком и недоступная для всего остального мира, ей вообще больше не понадобится мыться.

– Чего ты пялишься… – начала она. – О, здравствуйте, а вот и еще один!

Хассан вывалился из тропического леса. Он все еще держал в руке копье. Девчонке могло показаться, что Хасс охотится за мной. Хасс ее не увидел. С трудом переводя дыхание, он обратился ко мне:

– Я почти что его… – Он указал назад, в зеленую темень тропического леса, но, в конце концов заметив девчонку, остановился на полуслове.

– Кто она? – спросил он.

– Она – это мама слона, – сказала девчонка. – А меня зовут Джорджия. Вы, должно быть, сыновья тех двух мужчин, которые нагрубили моему отцу. Знаете, нас всех очень огорчил этот их поступок. Вашим отцам не мешало бы научиться правильно вести себя в обществе. Поведение в обществе – это то, что отличает человека от животного…

Аа-ааа-ааа-ааа-аааа-аа-аааа-ааййй-йййй-йй!

Джорджия завизжала и сразу же вскочила на ноги. Она вскарабкалась на самую высокую часть поваленного дерева, и мы тут же присоединились к ней. Сопящий злобный кабан вывалился из тропического леса, оттуда, откуда пришел Хассан. На секунду он замер. Кабаны не очень хорошо видят, но у них отлично развито обоняние. Преследователь фыркал и сопел, обходя вокруг дерева, постепенно переставая чувствовать наш запах на свежем морском ветерке. В конце концов он успокоился, некоторое время обнюхивал корни нашей крепости, а потом удалился назад в тропический лес.

– Фу! – облегченно выдохнул я, в то время как двое других рассмеялись.

Лед был растоплен, и мы решили пообщаться с Джорджией. Начали мы с наших историй. Джорджия, как она сказала, была дочерью мистера и миссис Портер. Ее отец был ювелиром, а плавание на яхте было его хобби. Он ушел в длительный отпуск, чтобы попытаться разыскать какие-то черные кораллы, очень ценные в производстве ювелирных украшений. Собирать можно было только мертвые кораллы, так как убивать кораллы противозаконно. Портеры узнали, что на острове Кранту есть как раз такие кораллы. Семья вооружилась аквалангами, чтобы проверить это предположение.

– Почему ваши отцы так грубо вели себя с моим? – спросила Джорджия. – Это создает проблемы для нас всех.

– Отцы? – переспросил я. – Да у нас один отец! Мой отец усыновил Хасса, и он теперь мой брат.

– Ой, а я подумала… – Мы оба поняли, что она имела в виду темнокожего Рамбуту.

– Нет, – отрезал Хасс. – Мы братья.

– Ну и замечательно, – вежливо сказала она.

– Хасс – мусульманин, – сказал я. – Он из Иордании.

– А Макс – неверный, – пошутил Хассан. – Он из страны неверных.

– То есть вы Хасс и Макс?

– Ну да! – сказал я.

– Хасс – это сокращенное от Хассана, – сказал брат немного натянуто, как мне показалось. Но его имя гораздо больше значит для него, чем мое – для меня.

Она улыбнулась:

– А Макс – это сокращение от…

– Лучше тебе не знать, – ответил я. – Оно в миллион раз длиннее.

На удивление, она тут же раскусила эту шутку:

– О, я знаю – Максимилиан! Знаете, он был императором Мексики в девятнадцатом веке.

Мы ошеломленно моргнули.

Мы немного помолчали, потом Джорджия спросила:

– Я говорю как ненормальная?

– Чуть-чуть, – ответил я.

– Ну это не имеет никакого значения, – сказала она, состроив мне рожу, – потому что я плаваю лучше вас обоих.

– С чего это ты взяла? – тут же возмутился Хасс.

– Я знаю, – рассмеялась она.

С этими словами девочка спрыгнула с бревна и побежала к лагуне. Через несколько секунд она прыгнула в воду и поплыла таким кролем, какого я никогда не видел. Лучше, должен признать, чем я или Хассан, хотя я никогда не сказал бы ей об этом.

– Я плаваю, как дельфин! – крикнула она. – Неплохо для ненормальной?

Я вовсе не считаю, что все девчонки ненормальные, но тогда мы дружно рассмеялись над этой фразой. Потом мы с Хассом тоже пошли купаться. Кровь и грязь на наших телах засохли, и мы смыли их. Так как воды вокруг был целый океан, это было очень просто. Я помыл волосы, презрев тот факт, что когда они высохнут, то станут кудрявыми и будут торчать во все стороны. Мы с Хассом оба уже загорели до бронзового цвета. Волосы на руках и ногах приобрели золотистый оттенок. Когда мы обдирали обгоревшую кожу, на ней оставались белые полосы. Поэтому наши тела были как бы в рисунках, напоминающих татуировки. Папа называл нас ходячими иероглифами. Мы были королями этого маленького острова и прекрасно знали об этом.

Вернувшись на пляж, я решил слегка побахвалиться перед этой чудесной девчонкой:

– Мы все время охотимся на диких кабанов. Обычно у нас получается гораздо лучше, но этот кабан был слишком большим.

– Я видела. – Она села на песке, обхватив руками коричневые колени. – Тем не менее должна тебе сказать, что я не одобряю убийство беззащитных диких животных.

– Беззащитных? – повторил я. – Да он мог перекусить нас пополам!

Остаток дня мы провели, болтая с Джорджией. Она рассказала, что приехала из Сан-Франциско, города в штате Калифорния. Ее родители разрешили ей пропустить занятия в школе, но мама занималась с ней разными предметами.

– Рамбута тоже занимается с нами, – сказал я. – Он дает нам уроки с шести до одиннадцати утра. Весь остальной день мы свободны.

– С шести утра? Это очень рано.

– Не в тропическом лесу. Ты-то спишь на яхте. Все, что ты слышишь, – это шум волн, набегающих на риф. И он всегда слышен, и всегда одинаково. А мы слышим и шум птиц, и цикад, и животных. Некоторые насекомые шумят, как циркулярные пилы, ужасно громко. Они все просыпаются с восходом и хотят увериться, что мы тоже проснулись.

Мы оба прекрасно с девочкой поладили и боролись за ее внимание, пока не начался этот разговор о тропическом лесе.

– Мой бойфренд Брэдли ходил в поход в тропические леса Таиланда, – сказала она. – А еще Брэд ходил в походы по Амазонке.

Мы с Хассом отвернулись, я посмотрел на море, а он – в джунгли. У нее был бойфренд. У этого ангела моря был бойфренд по имени Брэе).

– Брэдли – это больше похоже на фамилию, – сказал я. – А вовсе не на имя.

– Ну а его так зовут, – отрезала она, уловив насмешку в моем голосе. – Мне нравится это имя.

– Ну и отлично. Хасс, нам пора возвращаться. Пока, Джорджия! Приходи сюда проветриться, когда тебе захочется!

– Я приду, – сказала она.

Не ответив, я побежал по пляжу. Хасс последовал за мной. Его ассегай по-прежнему был с ним, а я бросил свой где-то по пути к храму. Еще было достаточно светло, чтобы попытаться отыскать его, хотя солнце в этих местах садилось ровно в шесть часов. Сумерек не было вообще, только быстрый закат. Вот еще только вокруг был дневной свет – и сразу падает темная пелена.

Когда мы добежали до храма, стало по-настоящему темно. К счастью, светила луна. Мы нашли дорогу сквозь просеку. Я заметил блеск моего ассегая в лунных лучах, которые пробивались через плотный полог листвы над головами. В том, что мы находились в заброшенном храме посреди ночи, было что-то зловещее. Хасс еще усилил это чувство, прошептав:

– Здесь даже в воздухе чувствуется запах зла.

– Заткнись! – нервно отрезал я, поднимая с земли ассегай. – У тебя что, нервы шалят?

– Ты имеешь в виду совсем другое.

– Ну, что бы я ни имел в виду, я не… – Я остановился на середине фразы и уставился на храм.

Его не было.

По крайней мере крыши.

Мы оба осторожно двинулись вперед. И в самом деле, крыша в конце концов обрушилась. Одна из колонн рухнула. При более детальном осмотре мы заметили ногу, торчавшую из-под огромного камня. На ее конце было копыто. Этого бородатого кабана просто расплющило. Должно быть, он вернулся обратно попастись и налетел на колонну. Теперь от него осталась только мокрое место под неимоверной тяжестью каменной крыши.

– Не вытащить ли нам ногу? – тихо спросил Хассан. – Или просто оставим все как есть?

– Бесполезно. Этому старому кабану было суждено умереть сегодня.

Мы оставили его там, где он лежал. Пусть муравьи объедают его плоть. Я почувствовал неприятное головокружение, когда подумал о том, что это моя нога запросто могла торчать из-под каменного свода. Я представил, как Хассан приносит мою сандалию папе и говорит, что это все, что осталось от Макса Сандерса. Позже мне даже приснился сон, что папа пытается собрать меня обратно, как головоломку, в сарае для вяления рыбы, и начинает как раз с сандалии. «Нам нужно больше деталей, – говорит он Рамбуте. – Нам нужна другая нога». Когда Рамбута сказал, что другую ногу расплющило, как камбалу, папа впал в ярость: «Ну так надуй ее обратно! Надуй! Я что, долусен сам делать абсолютно все?»

13 мая, остров Кранту

Учимся, но, по крайней мере, нам удалось задать Раму вопрос, отвлекающий от темы. Познакомившись с Рамбутой, мы очень быстро заметили, что он интересуется сказками, легендами, фольклором и другими подобными штуками. Сегодня мы проходили Древний Египет, я подмигнул Хассу и спросил Рама, откуда появился Сфинкс. Рам поморщился и спросил, что я имею в виду.

– Я имею в виду, это египтяне изобрели его?

– Есть такая теория, но есть и другие, – ответил Рам.

Он принялся объяснять, что мифические чудовища происходят из глубин подсознания: возможно, нам надо придумывать сказочных животных, чтобы жизнь была богаче и интереснее. Другая теория гласит, что эти сказочные создания когда-то действительно жили на земле, но потом вымерли или были истреблены.

– Но тогда мы бы нашли кости, – сказал Хассан. – Ведь находят же кости динозавров.

Рам пожал плечами:

– Возможно, их генетический код настолько сильно отличался от нашего, что их обмен веществ тоже был другим. Может быть, не только их плоть сгнивала, но и кости рассыпались в пыль.

Мы задели его за живое. Я понял это по тому, как изменилось выражение его лица. Он целиком погрузился в свои мысли. Хасс заговорщически кивнул мне. Да, мы затронули любимую тему Рама. Теперь он будет рассуждать, не обращая никакого внимания на нас.

– Есть одно древнее предание, – пробормотал Рам, – в котором говорится о великом существе, похожем на нынешнего мускусного быка. Огромный, живущий обособленно зверь, с громадными рогами, большими карими глазами и косичками на спине. Уникальный. Один-единственный и всегда одинокий. В предании говорится, что это существо дало жизнь всем мифологическим существам в мире: грифону, пегасу, василиску и другим. Когда этот зверь-мать умер, мифологические животные перестали появляться на свет. Они тоже умерли, потому что их было только по одному в каждом виде. Их кости обратились в пыль. А еще в предании говорится, что это существо могло восставать из праха, как феникс, и что однажды оно вернется на землю…

У Рама на лице появилось мечтательное выражение. Пока он рассказывал нам эту сказку, он смотрел куда-то вдаль, словно вспоминал что-то из своего детства.

– Где вы слышали эту историю? – спросил Хасс.

Рам неожиданно как будто пробудился ото сна.

Он улыбнулся нам с Хассом:

– О, я слышал ее очень давно, от моего дедушки, который слышал ее от своего дедушки. А тот – от своего… и так далее. Для меня эта история всегда была каким-то наваждением, хотя, возможно, наваждение – это неправильное слово. Я написал о ней работу, которую прочитал ваш отец, и частично из-за этой работы я сейчас сижу на Кранту и рассказываю вам о египтянах. Ну, а теперь проверим, чему вы научились, кроме как отвлекать меня от работы учителя.

Мы оба улыбнулись ему, поняв, что наша уловка разгадана.

– Я думаю, что многому. Ну что ж, а теперь вернемся к нашим египтянам. Хассан, ты можешь сказать, как называется самая большая пирамида?

14 мая, остров Кранту

Еще до того как появились Портеры, папа решил «немного отдохнуть от трудов праведных», как он сам об этом говорил. Они с Рамбутой, кажется, проводили все свое время в сарае для вяления рыбы. Хассу и мне по-прежнему запрещалось входить в него. Это немного напоминало то время в Иордании, когда папа занимался расшифровкой свитков. В сарае находилось много костей. Интересно, что это они делали там с ними, что это надо было держать в такой тайне? Конечно же мы пытались заглянуть в щели в стенах сарая, но там было слишком темно, чтобы что-нибудь разглядеть. Внутри горела всего лишь лампочка в двадцать пять ватт, облепленная черными телами мертвых насекомых, пригоревших к горячему стеклу. В ее свете удалось разглядеть не слишком много. Я узнал бамбуковые рамы, которые сколачивали папа и Рамбута. Они были занавешены какими-то кусками ткани. Кто знает, что они искали там, эти два странных профессора?

Мы с Хассом чувствовали легкую дрожь, когда думали об этом, но вокруг было так много всего, что у нас просто не хватало времени думать об этом слишком часто. Мы слышали, как папа и Рам спорят о том, куда же лучше всего поместить их находку: в Смитсоновский институт или в Британский музей? Но о какой находке они вели речь? О свитках? Но разве их не отослали в музей давным-давно? Может быть, папа нашел что-то, о чем было написано в свитках? Кто его знает…

Однажды вечером за ужином папа сказал Рамбуте:

– Надеюсь, Портер понимает, что сбор кораллов без лицензии – это очень серьезное правонарушение.

Рамбута недавно побывал на яхте, чтобы поговорить с мистером Портером.

– Я уверен, что у него есть лицензия, отец, – сказал Хассан, который никогда не называл отца «папой», как я. – Мистер Портер – очень уважаемый ювелир.

Лицо папы вытянулось.

– Что вы знаете об этом? – Он произнес это, с подозрением глядя на нас обоих. – Вы вступали в какие-то отношения с моим врагом, так?

– Они никакие не враги, папа, – сказал я. – Они просто люди.

– Они мешают мне работать. А вы, мальчики, понимаете, насколько она важна? И понимаете, что сейчас необходимо держать все в тайне, пока не придет время обнародовать результаты? Зачем, вы думаете, мы сидим на этом Богом забытом островке – для развлечения? – Он помолчал, затем продолжил: – Держитесь подальше от яхты Портера, ясно?

Хасс и я посмотрели друг на друга.

– Но, папа, – неожиданно проболтался я, – там ведь эта девочка…

– Девочка?

– Дочь Портера путешествует на яхте вместе с родителями, – сказал Рам.

У папы неожиданно скривилось лицо. Думаю, он старался сдержать смех.

– Понимаю, – сказал он. – Юная невеста. Искусительница.

– Вовсе она никакая не искусительница! – горячо сказаля. – Она очень милая. Она из Сан-Франциско.

– Ну хорошо, – теперь уже папа ухмылялся в открытую, – это все меняет. В какой-то момент я думал, что она из Сакраменто, что совершенно неприемлемо, не так ли?

– Твой сарказм неуместен.

Хасс сказал несколько мечтательным голосом:

– Она очень красивая девочка. И мы уже давно с ней болтаем.

– Вы двое… – начал было папа, но тут же, кажется, решил изменить свое решение. – Ну хорошо, вот и товарищ для вас. Я это одобряю. Но не смейте ничего рассказывать ей о моей работе.

– Папа, – возразил я, – но мы ничего и не знаем о твоей работе!

– А как зовут эту девочку?

– Джорджия, – хором ответили мы и посмотрели друг на друга.

– Ничего не говорите Джорджии о том, что мы делаем здесь. Работа идет хорошо, но я по-прежнему не доверяю этой семье. Поняли? – Мы кивнули. – Хорошо. Вы можете быть первыми, кто увидит, чем мы тут занимаемся. Можете зайти в сарай после ужина. Посмотреть, как далеко мы продвинулись. Думаю, вы будете впечатлены.

Он продолжал разглагольствовать еще некоторое время.

Папе всегда была нужна восхищенная публика. Профессора в этом плане даже хуже актеров. Он нуждался в одобрении. Даже если это одобрение от нас, детей. Мама однажды назвала его эгоистом. Она сказала, что все мужчины ведут себя как маленькие мальчики, но, думаю, она имела в виду именно папу. Она конечно же очень сильно любила его, да и многие другие люди тоже, но он всегда очень большое внимание уделял себе и тому, что он делает. Если бы вокруг были другие люди, он бы не надоедал нам с Хассом, но так как они отсутствовали, мы должны были стать его аудиторией.

Теперь предстояло пойти с ним в сарай и говорить нужные слова: «О, вау, вот это и вправду круто, папа! А это что такое? Правда?! Кто бы мог поверить, что это возможно?! Ты первый, кто это сделал, да, папа? Никто никогда не делал этого раньше, правда? Думаю, за это ты получишь рыцарство, когда весь мир узнает, какой ты гений…»

Ну ладно, не такую чушь, но вы понимаете, что я имею в виду.

После ужина мы с Хассом пошли в сарай. Генератор, как и всегда, был включен, но внутри сарая горели только две тусклые лампочки. Папа шел впереди нас и, кажется, собирался нас пустить, как вдруг загородил проход рукой прямо перед моим носом.

– Нет! – резко сказал он.

– Что такое?

– Вам нельзя входить. – Он снова вытолкал нас наружу, и мы даже не успели ничего разглядеть в полумраке. – Уходите, уходите скорее!

– Но, папа… – пытался протестовать я, но прервался на полуслове. Его лицо было напряженным и бледным, а глаза почти вылезли на лоб. – Папа, что случилось?!

– Ничего, ничего, – быстро сказал он, но было отлично видно, как он расстроен. Да что там, он был просто в шоке! – Быстро позовите сюда Рамбуту! Прямо сейчас!

Мы сделали, как он сказал, но вместо того, чтобы оставаться снаружи, попытались войти в сарай вслед за Рамом. Папа почти заорал на нас, велев убираться. Мы вышли, и Рам захлопнул дверь. Их голоса были громкими и встревоженными, но я не мог разобрать, о чем они говорят. Потом я понял, что они говорят на латыни. Я немного учил латинский в школе и распознал два или три окончания глаголов, но смысла слов понять не мог.

– Хасс, что ты думаешь обо всем этом? – спросил я.

Хассан пожал плечами.

– Не знаю, – ответил он. – Наш отец… Ну, кажется, он увидел что-то. Там, внутри сарая.

– Ну да, я тоже так думаю. Но не понимаю, почему он так резко преградил нам путь. Такое впечатление, что он увидел там привидение.

– Может, так и есть. Может, он и вправду увидел привидение.

Папа наконец прекратил кричать. Дверь сарая открылась. Он вышел к нам.

– Мальчики, вы не должны ничего рассказывать этой – как ее зовут? Джорджия? Ничего, вы понимаете? Если информация об этом просочится…

– О чем об этом?

– О чем-либо, связанном с моей работой. Вы не должны ничего говорить вообще никому. Я понятно объясняю?

Мы молча кивнули. Да и в любом случае, мы почти ничего и не знали. Что нам было известно? Что он и Рамбута проводят целые дни взаперти в сарае для вяления рыбы? Что там что-то происходит, что нужно держать в строжайшей тайне?

В этот момент я услышал тяжелые удары, доносящиеся из сарая. Затем какое-то сопение. И в конце концов низкий стон, похожий на гудок большого судна, идущего в тумане, но не такой громкий и не такой гулкий.

Папа посмотрел на сарай, и на его лице появилось озабоченное выражение.

– Что это? – спросил я. – Там какое-то животное?

– Идите играйте! – приказал папа. – Я… я буду занят.

Папа бросился назад в сарай, плотно захлопнув за собой дверь.

– Да ты всегда занят! – крикнул я ему вслед, не в силах больше сдерживать гнев.

– Ты не должен так разговаривать с нашим отцом, – сказал Хасс. – Уважение, Макс. Побольше уважения.

– К черту уважение! – проворчал я и потопал к морю, чтобы окунуться и охладить горячую голову.

Спускаясь по лесной тропинке, я ощущал злость и чувствовал себя обманутым. Мы опять остались в стороне, как это уже случалось в Иордании, когда отец орал, чтобы мы не путались под ногами, не мешали его работе над расшифровкой свитков, и угрожал, что больше никогда не пустит нас в свой трейлер. Была ли какая-то связь между тем разом и этим? Кто знает, когда имеешь дело с таким отцом, как мой? Он вообще со мной почти не разговаривал, если не считать за разговор приказания чего-либо не делать. И команды типа «Покорми коз!» или «Наруби дров!». В общем, ничего хорошего.

Секреты, секреты. Он просто обожал секреты.

Но когда эти секреты раскрывались, в них, в общем, не было ничего особенного. Несколько свитков? Ну и что? Все они сейчас на своем месте, в музеях. Что такого жутко секретного было в этих старых козлиных шкурах? Абсолютная ерунда, если вас интересует мое мнение. По крайней мере, ничего такого, из-за чего стоило бы орать и рычать на людей. Иногда от этих профессоров можно просто свихнуться. Они такие надутые и важные, просто ужас!

– Кем он себя считает, – пробормотал я себе под нос, – что так разговаривает с нами?

Хасс появился за моей спиной и напыщенным голосом проговорил:

– Ты всегда должен почитать отца.

– К черту! Почему это я должен?

– Потому что он твой отец.

– Но он не может быть всегда прав только потому, что он старше. И он не может знать все обо всем.

– Но он все равно твой отец. И ты должен его почитать. Я очень зол на тебя, Макс, за то, что ты ставишь под сомнение его авторитет. Ты должен повиноваться. Можно еще позволить себе пререкаться с матерью, но не с отцом.

– Чушь! – воскликнул я. – И вообще, это сексистское высказывание!

Он покачал головой:

– В твоей стране все по-другому? Почему вы не почитаете своих отцов?

– Потому что не почитаем. Не таким образом. Я почти всегда делаю, как он говорит, но иногда я думаю, что он неправ. Он… он уважает меня, когда я говорю ему, что он не прав.

– Но он не любит тебя из-за этого.

Эта фраза ударила меня в самое сердце. Я почувствовал, что глаза наполняются слезами.

– А с чего это ты взял, что он меня не любит?

– Я вижу. Зачем бы он брал себе еще одного сына, если бы у него был тот, которого он любит?

От этого стало еще больнее.

– Что?! Что ты сказал? Он усыновил тебя, потому, что хотел, чтобы у тебя был дом! Он хотел дать тебе семью. А не потому, что он меня не любит! Он пожалел тебя, а еще… еще ты оказал ему большую услугу с этими шкурами. Лучше просто заткнись насчет меня и его! Не лезь не в свое дело! – Мой голос дрожал от злости.

Хасс отвернулся:

– Извини, Макс. Я не хотел разозлить тебя. Я думал, ты знаешь то, о чем я сейчас говорю. Если тебя это задело, то я прошу извинения.

– Вовсе не задело. Это просто неправда.

– Если ты так думаешь, то пожалуйста.

Я оставил его и спустился на пляж. Сидел на коралловом песке, вокруг копошились крабы. Я уныло смотрел на блестящую воду. Как он посмел сказать, что мой отец не любит меня?! Кем он себя считает, что может врываться в чужую семью и делать такие выводы? Да он ревнует, потому что я настоящий сын, а он просто усыновлен!

Из лагуны слышался смех. Я видел яхту Портеров между пляжем и рифом. Она была залита светом и тихо покачивалась на волнах. Ночной воздух доносил до меня голоса.

Я не мог разобрать слов, но эти голоса казались счастливыми. Это было похоже на то, будто я подслушивал семейные разговоры за рождественским столом. Временами складывалось впечатление, что весь мир вокруг счастлив, за исключением меня. Я слышал голос Джорджии, затем тихий смех, который сменился звяканьем посуды. Затем кто-то поднялся наверх.

Мистер Портер. Он стоял на палубе и смотрел на Тихий океан, простирающийся за рифом. Вспыхнула спичка, и аромат сигары поплыл над лагуной. Этот запах дыма даже как-то успокаивал.

Я расслабился, надеясь увидеть Джорджию. Выходит ли она на палубу перед сном? Смотрит ли на остров, перед тем как лечь? Нравлюсь ли я ей? Нравлюсь ли я ей больше, чем Хассан? Есть ли хоть один шанс, что когда-нибудь она станет моей девчонкой? Эти вопросы кружились в голове, пока я сидел и мечтал о невозможном.

– Извини, Макс.

– Чего? – Я почти подскочил на месте.

– Макс, я неправильно поступил, что сказал тебе обо всех этих вещах.

Хассан! Хассан пришел, чтобы поговорить со мной.

– Неужели здесь нигде нельзя уединиться? – высокопарно пробормотал я. – Я пришел сюда, чтобы найти хоть немного тишины и покоя.

– Ты простишь меня, Макс?

– Если ты так хочешь, – нелюбезно пробормотал я. – Если это тебе надо.

Он сел рядом со мной:

– Ты смотришь на яхту?

– Я просто… да никуда я не смотрю! – ответил я, укладываясь на спину и глядя на яркие южные созвездия. Отец Джорджии называл их небесными украшениями. Звезда упала с ночного неба и исчезла за горизонтом. – Мне просто хотелось побыть в тишине и покое.

– О, она там и оглядывается на нас!

– Что? – Я сел и уставился на яхту. Единственный, кого я видел на палубе, был мистер Портер, кончик его сигары сиял, как алый рубин. – Где она?

Хасс рассмеялся:

– А, я обдурил тебя!

– Ты грязная крыса. Вонючий… Чего ты вообще сюда приперся?

Хасс понимающе закивал головой:

– Я знаю, зачем ты пришел сюда. Чтобы увидеть ее. Я тоже прихожу сюда один. Вчера вечером она выходила на палубу. Она была в чем-то белом, развевающемся на ветру. – Он вздохнул. – Она выглядела как дочь луны. Она помахала мне.

– Она не махала! – Я ударил его по руке.

– Помахала! – Хасс не ударил меня в ответ, поэтому я решил, что это правда.

– Ну она помахала бы и мне, если бы я был здесь.

– Может быть.

– Никаких «может быть»!

– Если ты так хочешь, то пожалуйста!

– Вон она!

Нас обоих словно током ударило.

Джорджия вышла на палубу, на ней были шорты и футболка. Она что-то сказала отцу, и они засмеялись. Затем вышла ее мама, подошла сзади и обняла дочь за плечи, положив голову ей на плечо. Они продолжали смотреть на море, и им никто не был нужен, кроме их самих. Эта сцена была до того умилительна, что мне очень захотелось нарушить ее гармонию из эгоистических побуждений.

«Посмотри сюда, – взмолился я. – Махни мне рукой!»

Но вместо этого я получил знак от Бога. На мелководье примерно в трех метрах от нас замелькали серебряные лепестки. Мое сердце громко стучало. Они нас обоих здорово напугали. Появились и исчезли, стайка маленьких рыбок, которые, возможно, спасались от какого-то хищника. Чары вечера были разрушены.

– Нам пора возвращаться, – сказал я.

– Хорошо.

Я все еще не пришел в себя. Я снова начинал ненавидеть Хассана. Он говорил такие вещи про меня и моего отца. И он претендовал на девочку, которая мне нравилась. Да почему он вообще с нами? Он должен вернуться в Иорданию, свою родную страну. Вот что я повторял про себя. Я еле сдерживался, по крайней мере пока мы шли через тропический лес. Потом гнев поутих. Очень трудно злиться, когда вокруг тебя эта первобытная темень. Начинаешь думать совсем о другом. О вещах, у которых нет названия. О вещах, не имеющих формы.

Мы тихо шли по упругой земле. От нас врассыпную бросались пауки и жуки. Где-то фыркала дикая свинья. Ночью всегда казалось, что в тропическом лесу в два раза больше тайн, чем днем. Ночью мнились правдой самые сокровенные, самые пугающие из них. То были жуткие животные-божества, и они шли рядом по тропе. Рамбута рассказывал, что он чувствует зловонный запах призраков. Он говорил, что духи предков бродят по лесу вместе с Джатой, красномордым крокодилом с телом человека. А еще был Буджанг Сембелих, демон, который выскакивает из кустов и перерезает горло тем, кто осмеливается бродить по ночам. Больших усилий стоило убедить себя, что все эти истории – полная чушь. Особенно в кромешной темноте, в сопящем и шуршащем лесу.

Когда мы вернулись в лагерь, я услышал, как папа со злобой в голосе говорит Рамбуте:

– Я избавлюсь от Портера, уж не волнуйся об этом.

15 мая, остров Кранту

Рамбута, папа, Хасс и я ходили сегодня купаться. Первый раз за все время пребывания на острове я увидел папу в плавках. Хотя его лицо, ноги и руки загорели, все остальное тело было белым, как сметана. Он немного поплескался, а потом сидел в тени и наблюдал, как мы веселимся. Ах да, когда мы все ушли из лагеря на пляж, я вспомнил, что забыл полотенце, и мне пришлось вернуться. И я увидел Гранта Портера у нас в лагере. Когда мы чуть не налетели друг на друга, он посмотрел на меня с легкой усмешкой.

– Вы ищете меня и Хасса? – спросил я, подумав, что папу хватил бы удар, если бы он увидел его около сарая для вяления рыбы.

– Да-да. Ты нигде не видел Джорджию?

– Нет, – ответил я. – Может, мне помочь вам найти ее?

Но он уже уходил из лагеря и махнул мне рукой, сказав:

– Нет, не беспокойся, я сам отыщу ее. Она, наверное, с матерью.

Я решил ничего не говорить папе.

17 мая, остров Кранту

Папе не нравится, что мы встречаемся с Портерами, но он по уши в работе и к тому же и понятия не имеет, где мы проводим половину свободного времени. Мне они нравятся. Они интересные люди, особенно Джорджия, потому что она, ну… красивая. Не просто красивая, а еще и умная. Хассан подтвердил бы это. Да и любой бы подтвердил. Джорджия… Ну это Джорджия. Ее пребывание здесь позволяет мне забыть, что в этом месте есть что-то зловещее. Здесь, в тропическом лесу, что-то есть. Это не просто ветер в листьях. Это не просто тени. Это не мрачные храмы и не гигантский варан, который плюхается на тропинку прямо перед носом, когда ты этого совсем не ожидаешь. Все это беспокоит меня, но что-то еще волнует гораздо больше. Здесь есть что-то, чего не должно было быть. Не спрашивайте меня что. Я не знаю, что это или как оно появилось. Я слышу это ночью. Краем глаза я улавливаю какие-то движения в листве деревьев.

Это очень меня тревожит, но я не могу поговорить об этом с папой.

Он слишком занят. Даже сильнее, чем был занят в Иордании. Вспоминая о том времени, я понимаю, что никто не мог работать так напряженно и длительно, как папа работал тогда. Но в Иордании папа казался счастливее. Я помню, как его лицо засветилось от счастья в тот вечер, когда Хассан принес ему свитки.

Свитки, которые нашел Хассан, оправдали самые смелые надежды папы. С одной стороны на них были древние письмена, а с другой – какие-то знаки вроде татуировок цвета индиго. Любой бы заметил, как папа рад заполучить их. Он не очень много говорил со мной, но я-то видел, как он рад. Я знаю своего папу.

Всю ту ночь он не спал и изучал документы. И половину следующего дня тоже, пока не свалился без сил от переутомления. Профессор Ахмед вместе с еще какими-то людьми, которые вызвались помочь, перенесли его на кровать в нашей палатке. Когда он проснулся, то захотел поговорить с Хассаном, мальчиком-пастухом. Кто-то поехал за ним на «Лендровере». Его привезли в наш лагерь. Тогда папа попросил Хассана показать место, где он нашел свитки. Они вместе уехали на машине.

Папа отсутствовал два дня. Когда он вернулся, Хассан все еще был с ним. Он сказал, что взял Хассана в помощники. Хассан не хотел возвращаться к фермеру, к которому послал его дядя. Он сказал, что хочет работать у нас, на раскопках.

– Я могу помочь твоему отцу с письменами, – сказал он.

– Ты же не понимаешь арамейского, – фыркнул я.

Он взглянул на меня, и в его глазах блеснула злость.

Потом он отвернулся со словами:

– Я все равно могу помочь.

Позже в тот же день я почувствовал себя виноватым, что так вел себя с Хассаном. Я нашел его и сказал, что прошу прощения. Он улыбнулся и похлопал меня по плечу.

– Да не расстраивайся, все в порядке! – сказал он. – Слушай, мне больше не придется пасти этих дурацких коз, вот и все. Здесь у меня хорошая работа на кухне и в качестве носильщика.

– Но мы не останемся здесь навсегда, – предупредил я его. – Мы здесь только на лето, потом мы должны будем вернуться домой.

Его лицо погрустнело, потом снова прояснилось.

– Неважно. А что такое «лето»?

– Вы называете это «горячим сезоном».

– А, понятно! – беззаботно сказал он. – Но лето длится много недель. Потом начинается самум, и, возможно, вы не сможете уехать во время него.

Самум – это горячий удушающий ветер, который, как говорят, сводит с ума людей и животных.

– О, у нас все будет в порядке, не беспокойся об этом!

– А за какую футбольную команду ты болеешь? – неожиданно спросил Хассан.

– «Трактор бойз», – ответил я.

Судя по его виду, это название ему ничего не говорило.

– Она из Ипсвича, – пояснил я.

– Никогда не слышал о них, – сказал он. – А я болею за «Манчестер Юнайтед».

Последние слова он произнес очень надменно.

Я скривился:

– Удивительно!

– Что, Макс?

– Это ж надо, все, кого не встречу за пределами Англии, болеют за «Манчестер Юнайтед».

– «Манчестер Юнайтед» – очень крутая команда, – сказал Хассан, надувая щеки. – Ты должен гордиться ими.

– Ну а я не горжусь. Еще куда ни шло гордиться «Арсеналом» или даже «Ливерпулем», но не «Ман Ю».

Теперь, когда мы разговорились, Хассан мне понравился. Он был такой же мальчишка, как я, с такими же интересами. На песке около нашего лагеря была натянута волейбольная сетка. Я научил Хассана играть в волейбол, и он скоро начал играть очень хорошо – почти так же хорошо, как я. Да что там, если уж говорить честно, он брал мяч лучше меня. Он прыгал вверх, как газель. Иногда он слишком сильно бил по мячу, особенно когда подавал. Но должен признать, что он очень быстро ухватил суть этой игры.

Я научил его играть в волейбол, а он показывал мне пустыню.

В это время папа работал над переводом письмен на козлиных шкурах. Там было множество очень интересных фрагментов, сказал он однажды, заглатывая завтрак, но он хотел бы разгадать этот манускрипт. Он читал их снова и снова, но, по его словам, все время что-то упускал.

– Дело вовсе не в языке, – сказал он. – Я могу перевести все, труднее найти смысл, вложенный в слова. Скрытый смысл. Вот что меня беспокоит.

Любой другой вполне удовольствовался бы тем, что перевел текст с арамейского, но не мой папа. Он хотел докопаться до правды.

Он так много работал, мой папа.

– Давай я покажу тебе пещеру, где нашел урну со свитками, – однажды сказал Хассан.

– А это далеко? – с сомнением спросил я. – У меня и так достаточно проблем с тем, чтобы отскрести карри от всех тарелок.

– Да нет, правда недалеко. Мы сможем добежать за два часа.

– Мой папа провел там два дня.

– Он оставался там, чтобы провести исследования.

– Мы огребем по полной, если не вернемся назад к вечеру.

– Я могу добраться туда и вернуться обратно до наступления ночи, – сказал Хассан. И в этой фразе нельзя было не услышать вызов.

– Ну тогда и я могу.

Мы оказались достаточно умны, чтобы взять с собой достаточное количество воды. Хассан был пастухом, и он хорошо знал, что делает. Он также взял пращу, а я – рогатку. Я всегда думал, что все эти истории про пастухов и пращи просто библейские сказания. Но они по-прежнему пользовались ими. Хасс отлично обращался с пращой. Здесь больше не было львов или медведей, зато водились ядовитые змеи. Папа говорил нам не убивать вообще никого, но кто знает, кто мог напасть на нас в диком месте? Из этой пращи Хасс мог попасть в жестянку от кока-колы с двадцати метров. Я ужасно ему завидовал.

Мы трусцой добежали до темных холмов, обрывы и обнажение пород там были как в Петре, городе, построенном из красноватого камня.

Холмы вокруг нас выглядели жутковато. На кручах громоздились огромные крошащиеся камни с зазубренными краями. Пещеры были просто дырами на поверхности скал. Они выглядели так, будто были прокопаны гигантской крысой. Хасс называл эти места «пустым местом», и совершенно справедливо: здесь было уныло, сумрачно и не было никакой жизни. Только ветер гнал с места на место пыль. Тени были такими густыми, черными и холодными, что, казалось, в них можно запросто утонуть. Не знаю, как Хасс спал в этих местах, когда присматривал за стадом. У меня от них мурашки по коже бегали. Папа говорил мне, что это древняя земля для погребений.

– Где же эта пещера? – спросил я, поеживаясь. – Они вовсе не выглядят безопасными.

– Нет-нет, Макс, мы идем в большую пещеру. Вон в том овражке.

Он привел меня на место, где каменистая насыпь уходила под уклон и вела к огромной пещере. Она выглядела лучше, чем те пещеры, которые я видел раньше, но все равно мне не понравилась.

– Там темно, а у нас нет света, – возразил я, останавливаясь у входа.

Темнота была не единственной вещью, которая меня беспокоила. Я опасался, что внутри могут быть какие-нибудь опасные животные.

Хасс перевернул большой плоский камень. Под ним оказалась дыра, в которой лежали спички.

– Я оставил их здесь, – сказал он. – Мы должны сделать это… как вы его называете? Горящую палку?

– Ты имеешь в виду факел? – Я с сомнением огляделся вокруг. – Ты уверен, что это сработает?

– Макс, я делал это много-много раз. В одиночку, – немного высокомерно сказал он.

Мое восхищение им просто взлетело до небес.

Я сломал пару веток кустарника, которые Хассан поджег спичкой. Потом мы вошли в пещеру. Внутри было по-настоящему жутко. Тени танцевали на стенах, и это заставляло меня нервничать. Языки пламени поднимались вверх, и в их неровном свете я увидел, что весь потолок пещеры покрыт летучими мышами. Я ничего не имею против летучих мышей, просто мне не нравится, что от них столько грязи. Мои сандалии с трудом отлипали от земли.

А еще в пещере были ползающие по стенам скорпионы. И пауки-верблюды с мохнатыми лапами – огромные, как суповые тарелки. Все эти насекомые еще ничего, когда имеешь с ними дело на открытом воздухе, но мне не нравилось находиться рядом с ними в пещере. У них было некоторое преимущество, если вы понимаете, что я имею в виду. Я продолжал осматриваться по сторонам и в то же время был настороже на тот случай, если кому-то из них придет в голову броситься на меня. Летучие мыши начинали шебуршать, как только я делал резкое движение.

В свете факела я увидел, что Хасс ухмыльнулся, и окинул его взглядом:

– Ну ты к этому привык, а я – нет.

Когда мы прошли в глубь пещеры, Хасс показал мне, где он нашел урну.

– Она была там, в каменной нише, – сказал он.

Я неожиданно осознал, как крупно ему повезло. Охваченный благоговением, я смотрел на это место.

– Вау, как бы мне хотелось быть на твоем месте!

– Макс, да ты бы сюда никогда один не пошел!

Это была чистая правда.

В пещере остались следы того, что кроме Хассана здесь побывали и другие люди. Хасс сказал, что это были всего лишь папа и его сотрудники. Они хотели удостовериться, что в пещере нет других урн в каких-нибудь еще каменных нишах.

– Эти ниши выглядят так, будто они сделаны людьми, – сказал я. – Для чего их использовали?

– Твой отец говорит, что на них клали тела умерших.

Я поежился:

– А где эти тела сейчас?

Хассан пожал плечами:

– Кто-то вытащил их.

Факелы прогорели почти до конца.

– Давай лучше уйдем отсюда, – сказал я.

Мы уже почти вышли из пещеры, когда горящий сучок обжег мне пальцы. Я выронил факел и вскрикнул; крик эхом отразился от стен пещер и перепугал стаю летучих мышей. Факел, догорая, шипел на земле. Хасс шел впереди меня, он завернул за угол, и свет пропал. Я споткнулся и шлепнулся в мышиный помет.

– Хасс! На помощь! – в ужасе закричал я. – Посвети мне!

Я не решался пошевелиться. Как раз перед тем как я упал, я заметил огромного паука-верблюда. Я упал прямо около него.

Хасс вернулся ко мне:

– Что ты здесь делаешь? Ты весь извозился…

– Знаю, знаю, – проговорил я, оглядываясь в поисках паука. – Просто помоги мне, ладно?

Жуткий паук заполз под выступ у основания стены пещеры. Свет факела Хасса отразился в его глазах, отчего они засверкали. Но там было что-то еще. Мы оба увидели это одновременно, когда Хасс наклонился, чтобы подать мне руку.

Резьба по камню. Сейчас я знаю, что это называется «барельеф». На камне было высечено изображение быка. Рога на голове быка торчали как две половинки кольца. Я уцепился за них, чтобы подняться. Часть стены неожиданно сдвинулась. Меня обсыпало пылью и песком. Что-то лежало там. Свернутая шкура.

– Только посмотри на это! – закричал Хассан, хватая ее. – Еще один свиток!

– Это я нашел его! – закричал я, выхватывая свиток у него из руки. – Я!

Когда мы вернулись в лагерь, вначале отец был просто очень доволен нашей находкой, но чуть позже он чуть с ума не сошел от счастья.

– Это ключевой свиток, – объяснил он нам. – Он содержит ключ ко всему коду.

Мы с Хассом были в восторге, что порадовали отца. Но я очень гордился и радовался тому, что смог привлечь к себе его внимание. Но конечно же это не могло продолжаться долго. Вскоре папа снова замкнулся в своей скорлупе. После того как он выразил восторг, он заперся в трейлере и проводил все время над свитками, так что я даже стал жалеть, что нашел этот свиток.

18 мая, остров Кранту

Мы бежали босиком по горячему белому пляжу к тому месту, где стояла яхта Портеров.

Джорджия стояла на палубе и махала нам. Мое сердце билось в груди сильнее, чем волны о коралловый риф. Джорджия! Она была такой красивой. Прекрасной и золотой. Все в ней свет и красота. Я любил ее до смерти. Да мы оба ее любили! И ее благосклонность – самая большая награда в мире.

Яхта Портеров длинная, блестящая и белая. Она двухмачтовая. Грант Портер сказал нам, что она сделана из камбоджийского тика. Кажется, он очень гордится ею. На ней везде эти веревки и всякие другие штуки, которые называются штагами и снастями. Я всегда думал, что снасть – это парус, и это действительно так, но еще снастью называют и веревки. Внизу, или на нижней палубе, как говорила Джорджия, были каюты, просто классные. Только представьте себе, четыре двухъярусные кровати, и еще остается куча свободного места! Душ, туалет, который называется «гальюн», и кухня, которую они называли «камбуз». Еще были какие-то штуки, называемые переборками, но я их так и не видел.

Я помчался по мягкому коралловому песку. Хассан прекрасно понимал, что я делаю. Он сделал рывок и пронесся мимо меня. Мы, как всегда, устроили гонку. Мы начали соревноваться друг с другом. Ничего другого не оставалось. Одному из нас предстояло победить. Джорджия должна была увидеть, кто из нас лучше. Однажды ей придется выбирать.

Когда мы поравнялись с яхтой, пришвартованной метрах в пятидесяти от берега, то нырнули в море и поплыли. Вода в лагуне была потрясающе теплой. Я плыл чертовски быстро. Гонка все еще продолжалась. Хассан прекрасно бегал, но вода не его стихия. Он яростно молотил руками по воде, надеясь догнать меня. Я скоро уже не мог видеть его в той пене, которую он взбивал. Меня же научили плавать быстро и аккуратно – австралийским кролем. Как акула, разрезающая гладь вод.

Я могу поклясться, что коснулся борта яхты первым.

– Я сделал это! Я победил! – закричал Хассан. Он посмотрел вверх на Джорджию, чтобы получить подтверждение своим словам. – Правда ведь, я его сделал?

– Да ничего подобного! – завопил я, набрав полный рот воды. – Я первым коснулся!

Джорджия рассмеялась, и ее золотистое лицо засияло.

– Эх вы, мальчишки! – воскликнула она. – Давайте вылезайте и пойдемте чего-нибудь попьем!

Она нагнулась и схватила каждого из нас за руки, чтобы помочь забраться на борт яхты. Когда она коснулась моей руки тонкими нежными пальцами, я думал, что лопну от счастья – так сильно заколотилось сердце. Но затем мы оказались на раскаленной палубе. Я сразу упал в тень. Хассан разлегся прямо на досках, чтобы восстановить дыхание. Его кожа больше привыкла к солнцу, чем моя. Миссис Портер поднялась снизу с подносом, полным различных напитков. Она улыбалась солнечной улыбкой, которая мне очень нравилась. У нее были светлые волосы, которые под тропическим солнцем стали почти белыми. Она разрешила называть себя Лоррейн, но ни в коем случае не Лори или еще как-нибудь. Портеры не из тех американцев, которым нравится сокращать имена. Они называли друг друга Джорджия, Грант и Лоррейн, и никак иначе.

– Привет, ребята! – сказала Лоррейн с мягким американским акцентом. И затем рассмеялась над тем, как Хассан громко отдувается. – Хорошая была гонка?

– Я победил – как обычно, – сказал я.

– Авотинет! – пробормотал Хассан, по-прежнему глядя в небо.

Но мы больше не обсуждали этот вопрос, так как снизу поднялся Грант Портер. Это был высокий широкоплечий мужчина с черными как смоль волосами и огромными черными усами. Несмотря на богатырскую стать, он слегка сутулился. Джорджия рассказывала нам, что ее отец повредил спину, когда в колледже играл в футбольной команде – он играл в американский футбол, а не в обыкновенный. Его спина все еще болела. Он никогда не жаловался, но несколько раз я видел, как он морщится, когда резко садится или встает. Карие глаза мистера Портера были столь проницательны, что хотелось отвернуться сразу, как только посмотришь в них. Его взгляд казался таким, будто он может читать все мысли как открытую книгу. Хасс сказал, что, должно быть, Грант украл глаза у волка. Хасс видел волков (или еще каких-то зверей, которых они в Иордании называют волками), так что он знал, о чем говорит.

– Ну вот, опять нахлебники пожаловали! – ухмыльнулся Грант, но это он так шутил.

Мы ему нравились. Ему не нравились мой папа и Рамбута, но мы, мальчишки, как раз наоборот. Думаю, это потому, что мы были отличной компанией для его дочери, которой без нас стало бы очень-очень одиноко. Да она просто чокнулась бы от скуки, если учесть, что на острове находились только мы да семья Гранта. В любом случае, нас Грант терпел, позволял нам бывать на яхте, когда нам захочется, и, кажется, вполне доверял нам. Или, вернее, он полностью доверял дочери. А это уже совсем другое дело.

– Дорогая, – обратился мистер Грант к жене, – я только что получил предупреждение по рации. В водах, через которые мы прошли по пути к этому острову, заметили пиратов. Парень, предупредивший меня, советовал не впадать в панику, они были на одном из морских путей достаточно далеко отсюда. Но вовсе не повредит держать ухо востро. Они плавают на большой китайской джонке черного цвета.

– Пираты?! – в один голос воскликнули я и Джорджия.

Грант рассмеялся:

– Ну, не слишком-то уж радуйтесь!

Хасс в конце концов сел. Я был очень рад. Он очень стеснялся того, что валяется на палубе и хватает воздух ртом, как вытащенная из воды рыба. Он увидел выражение моего лица и скривил рожу, которая должна была означать: «На себя-то посмотри, братец!» Затем он залпом выпил стакан лимонада. Сводный брат почти всегда вызывал у меня теплые чувства, хотя бывало, что я его просто ненавидел. Джорджия сказала нам, что у всех братьев складываются такие отношения, так что это нисколько не связано с тем фактом, что мы не являемся кровными братьями.

Я думаю, что мы ладим друг с другом даже получше, чем многие кровные братья.

Но я не всегда так думал… Было время, когда я ненавидел его.

После того лета в Иордании меня отправили назад в Англию, в школу в Саффолке. Хассан конечно же остался с папой. Когда я уезжал, папа был немногословен. Он сказал только, чтобы я учился прилежно и получал исключительно хорошие оценки. От этой фразы у меня просто глаза полезли на лоб: а чем я еще-то мог заниматься в школе? Тем не менее папа был так занят последним проектом, что даже не заметил моей реакции. У него под глазами появились черные крути, а его лицо по-прежнему было мучнисто-белого цвета. Вскоре, после того как я вернулся в школу, он написал мне, что много путешествует и поэтому мы некоторое время не увидимся. Я уже по горло был сыт такими разговорами, но не стал никому рассказывать об этом.

Потом в один необычайно теплый апрельский денек папа наконец-то появился в бабушкином доме. С ним был Хассан. Я очень удивился, когда снова увидел Хассана, но сначала очень обрадовался им обоим. Затем, когда мы пили чай на лужайке, папа сообщил сногсшибательную новость, которая прозвучала просто как взрыв гранаты, иначе не скажешь.

– А кстати, Макс, ты будешь очень рад узнать, что я усыновил Хассана. Теперь у тебя есть брат. Как тебе это?

Папа рассмеялся, как будто он только что преподнес мне компьютер ко дню рождения.

– У меня есть кто? – спросил я, отказываясь верить своим ушам. Куски недоеденного сандвича выпали изо рта прямо на лужайку. Я уставился на Хассана, разодетого в приличный костюм и похожего на маленького принца. – ОН – мой брат?!

У папы отвисла челюсть, и он злобно посмотрел на меня.

– Тебе же нравится Хассан, – сказал он.

Я вскочил на ноги и закричал:

– Какое это имеет отношение ко всему этому?! Ты ведь не спросил меня! Ты даже меня не спросил!

Я швырнул в папу остатки сандвича, испачкав его рубашку:

– Ты просто взял и сделал это, так ведь? Ты знала, бабушка? Нет, не знала, вижу по лицу.

Я повернулся обратно к папе, чтобы продемонстрировать свою злость.

– А что, если я не хочу, чтобы он был моим братом? Ты об этом подумал? А может, я вовсе не хочу быть твоим сыном, я ведь могу этого не хотеть! Ты ничего для меня не делаешь. Зуб даю, он совершил кругосветное путешествие вместе с тобой, так ведь?

А я просто сидел здесь и гнил в школе, пока новый сынок проводил время с тобой. Точно-точно, так все и было, черт побери!

На этой фразе я захлебнулся от гнева и уже не в силах был ничего добавить.

– Ты должен извиниться перед бабушкой за эту выходку…

Отец собирался разразиться ответной тирадой и урезонить меня, но я просто ушел. Я чувствовал себя совершенно опустошенным. Внутри я кипел от гнева, горя, негодования и еще полудюжины других чувств. Я чувствовал, что сейчас взорвусь и все эти отвратительные эмоции дождем прольются на мирное чаепитие в саду. Я совершенно не мог себя контролировать. Как он посмел сделать это! Как он посмел усыновить другого ребенка, даже не спросив меня! Сказал бы я «да»? Не знаю. Возможно, нет. Хассан был мне другом, а не братом. Если бы я хотел иметь брата, я бы об этом попросил, правда?

Я слышал, как бабушка тихим голосом выговаривает папе:

– Ты не прав, Джеймс. Очень, очень не прав. Как ты мог так поступить?

Хассан шел за мной до задней калитки сада. За ней рос сливовый сад. Я стоял посреди сливовых деревьев и по-прежнему кипел от злости. Когда Хассан догнал меня, я окинул его взглядом, полным ненависти.

– Чего ты хочешь? – злобно спросил я.

– Я пришел сказать, что прошу прощения, Макс, – сказал Хассан тихим голосом. – На твоем месте я тоже чувствовал бы себя несчастным.

Я сделал глубокий вдох:

– Это не твоя вина. Это все он.

– Но я причина всему этому.

– Да, ты.

Мы стояли там, и оба понятия не имели, что же делать дальше. Через некоторое время пришла бабушка и сказала, что Хассан должен вернуться к папе. Она села на скамейку под деревьями и сложила руки на коленях.

– Макс… – начала она.

– Он должен был спросить у меня! – выпалил я.

– Я знаю. Я знаю это, и ты знаешь это, но он… Он все время был немного не в себе с тех пор, как погибла твоя мама. Ты знаешь, что он винит себя в том, что произошло. Возможно, ты каким-то образом напоминаешь ему о ней. Ты ведь очень похож на маму, Макс.

– Это не моя вина, – с горечью сказал я.

– Я знаю, что не твоя. И он тебе не очень хороший отец, по крайней мере сейчас. Надеюсь, что все может измениться, – я все еще на это надеюсь. В один прекрасный день он увидит, как плохо ведет себя по отношению к тебе, и пожалеет об этом.

– Но это совсем обычные вещи, – начал возражать я. – Это все так естественно и понятно!

– Нет-нет, вовсе не так. Для некоторых людей, таких как твой отец, это очень трудно, почти непостижимо. Он делает некоторые вещи, совсем не думая.

Мама погибла в автомобильной аварии в Сирии, когда они оба были на раскопках. За рулем джипа был папа. Никто не знает, что точно случилось – папа сказал, что он ничего не помнит о том, как произошел несчастный случай, – но машина слетела с дороги и съехала в овраг. Папа сломал обе ноги и получил сотрясение. Мама погибла на месте. Мне тогда было девять. Даже сейчас внутри все переворачивается, когда я вспоминаю об этом. Я тогда оставался с бабушкой и дедушкой, который еще был жив, и они рассказали мне об этом. Они позвали меня в гостиную, и там мы долго плакали все вместе.

– Он должен был спросить насчет Хассана, – запинаясь, повторил я, не зная, что еще сказать. – Это было вовсе не трудно – спросить.

Бабушка посмотрела на меня:

– А ты бы сказал «да»?

– Сейчас даже не знаю, сказал бы или нет.

– Но тебе нравится Хассан?

– Он нормальный. Но в качестве брата? – Я пожал плечами. – Мне понадобится время, чтобы обдумать все произошедшее. Я имею в виду, что теперь все повернулось так, что я не единственный его сын. Я только один из двух. Мне придется делить отца с другим. Мне как-то трудно это принять. Всегда был только я…

А он не сказал, почему он сделал это. А что насчет семьи Хасса? Что они сказали?

– Они согласились.

– Кто бы не согласился? – фыркнул я. – У отца денег куры не клюют.

Все это немножко позже я сказал и папе.

– Полагаю, что-то в этом есть. Ты спрашиваешь, почему я сделал это. Я не могу тебе сказать. Я делаю многие вещи импульсивно. Думаю, я был очень благодарен ему. Хассан проложил мне дорогу к открытию, за которое любой ученый в стране – да и в мире – отдаст правую руку…

Он посмотрел мне в лицо.

– Я подумал и о тебе. Я видел, как хорошо вы ладили в лагере в Кумране. Я подумал, что, когда узнаешь, ты будешь в восторге. Мне показалось, что вы стали хорошими друзьями…

Он вытянул правую руку.

– Теперь… теперь я понимаю, что есть большая разница между тем, чтобы быть друзьями, и тем, чтобы быть братьями. Твоя бабушка объяснила мне все это, и, хочешь – верь, хочешь – нет, когда мне объясняют, я все очень хорошо понимаю. Проблема только в том, что я не понимаю эти вещи вовремя.

Мои глаза остановились на красном пятне на его рубашке, которое осталось от сандвича с джемом из черной смородины. Оно немного походило на кровь. По какой-то причине мне не хотелось смотреть на него, и я отвернулся. Наверное, мне было стыдно.

– Конечно, ты всегда будешь моим настоящим сыном, и ты прекрасно знаешь об этом, – чопорно сказал отец.

– Папа, думаю, тебе не надо говорить такие вещи. Больше не надо.

В эту минуту вернулся Хассан. Он шел по фруктовому саду, спотыкаясь на растущей пучками траве, и выглядел очень подавленным.

– Думаю, я должен вернуться домой, в Иорданию. Из-за меня тут слишком много проблем. Это твой отец, Макс. Это ваш сын, сэр. У вас чудесная семья. Вы были очень добры ко мне, но я должен вернуться домой.

– Все в порядке, Хасс, – сказал я.

– Нет-нет, это сейчас ты поговорил с отцом, а потом у тебя возникнут другие обиды, и мы начнем драться.

– Да, то, что мы будем драться, это точно! – сказал я. – Братья всегда дерутся друг с другом. Они живут как кошка с собакой. Я знаю. Уж я-то насмотрелся на братьев у нас в школе. Они дерутся хуже, чем закадычные друзья. Мы с тобой будем драться как ненормальные.

Хасс неуверенно улыбнулся мне:

– Так ты хочешь, чтобы я остался?

– Давай поборемся и решим!

Он понял, что я шучу, и ушел улыбаясь.

25 мая, остров Кранту

Очень скучная неделя. У Хасса появилось импетиго на шее и щеках. Желтые сочащиеся болячки. Фу! Надеюсь, я не заражусь от него.

1 июня, остров Кранту

Папа очень злится из-за того, что Портеры отказались покинуть остров, но он ничего не может с этим поделать, поэтому просто не обращает на них внимания.

Нас с Хассом это вовсе не раздражает. Большую часть времени мы проводим в джунглях. Там, по крайней мере, много зелени и спокойно, а иногда даже и прохладно. Конечно, там шумно – джунгли никогда не затихают надолго, – но эти звуки даже успокаивают. Мы слышим их все время. Неприятное жужжание насекомых, напоминающее скрежет пилы, стук птиц-носорогов где-то в кронах деревьев. А из-за леса доносятся крики фрегатов и белобрюхих морских орлов. Для нас эти звуки стали чем-то вроде криков жаворонков, или писка цыплят на заднем дворе, или собачьей брехни по соседству. Через некоторое время их просто перестаешь слышать. Мозг их просто не воспринимает.

На острове нет обезьян. Я даже не знаю почему. Может быть, местные жители забрали их с собой, когда узнали, что остров скоро затонет. Птицы, разумеется, могут улететь. Правда, были еще бородатые свиньи. Полагаю, их судьба не настолько заботила обитателей острова, как судьба обезьян. А еще на острове должны были быть собаки. Там, где живут люди, всегда есть собаки. И крысы. Крыс была целая куча. Папа называл их особым подвидом крыс – «крысой вездесущей». Когда я впервые услышал это слово, я даже посмотрел его значение в словаре, потому что мне казалось, что так должна называться очень злая или мерзкая крыса. Они конечно же воровали у нас продукты – в основном сахар и какао-порошок.

– Что мы будем делать, Макс? – спросил Хассан, и в его голосе слышалось желание действовать. – С тем, что наш отец полностью игнорирует мистера Портера? Как бы нам их помирить так, чтобы мы смогли жить одной большой семьей? Я бы очень хотел, чтобы мы все собирались за обедом за большим столом, болтали и смеялись вместе.

– Понятия не имею. Мы ничего не можем сделать, уж поверь мне. Когда папа настраивает себя против кого-то, его очень трудно заставить изменить мнение.

Хасс кивнул:

– Это как в моей стране, когда враждуют две семьи.

Тогда есть единственный способ заставить их помириться.

– И какой же?

– Когда приходят чужаки.

– Не понимаю.

Он начал терпеливо объяснять мне:

– Ну случается так, что много лет, а иногда и веков две семьи находятся в… Как вы называете, когда сосед все время сражается с соседом?

– Вражда?

– Ну да, кровная вражда. Затем появляется кто-то чужой, иногда из другого района, а иногда и из другой страны. Из-за него возникают проблемы, например он захватывает чужую землю или оскорбляет чью-то сестру. Тогда эти две семьи встречаются, закатывают пир и соглашаются объединиться для того, чтобы бороться с чужаком. Изгнать чужого – это для них единственный путь возобновить отношения.

– Но у нас нет никаких чужаков. Сюда никто не приплывет, – возразил я. – Не можем же мы их выдумать?

– Может, пираты приплывут?

Лучик света пробился через густые кроны тропического леса.

– Ну да, – согласился я, поразмыслив об этом. – Морские рейдеры.

Хасс таинственно улыбнулся:

– Мы можем сказать, что видели их.

Я был просто в шоке:

– Ты имеешь в виду соврать? Папе?

– И мистеру Портеру. – Хассан смотрел на меня невинными глазами. – Но это же для благого дела!

У меня закружилась голова, и я почувствовал, что весь вспотел. Не то чтобы я никогда раньше не врал. Покажите мне какого-нибудь ребенка, который говорит, что никогда этого не делал, и я покажу вам самого большого лжеца на свете. Но придумать целую историю? Это несколько отличается от того, чтобы просто сказать «да», когда кто-нибудь спрашивает тебя: «Ты съел все овощи?» Это уже значит сочинить ложь, от начала и до конца, а это уже совсем другое. Если нас поймают… ну, лучше об этом и не думать. Папа конечно же во всем обвинит меня. Он всегда так делает, даже когда Хассан виноват.

– Послушай, – сказал я, – если мы попадемся, ты обещаешь сказать, что это была твоя идея?

– Хорошо, – неуверенно ответил Хасс. – А что мы будем говорить?

И когда было решено, кто берет на себя ответственность за эту затею, я был полностью за воплощение этой идеи. Я даже почувствовал нарастающее возбуждение, когда начал придумывать, как все будет.

– Мы скажем, что были на пустынном конце.

Так мы называли восточную оконечность острова.

Остров по форме напоминал полумесяц. Деревня и лучшие участки для причаливания находились на западной оконечности. Восточные пляжи были пустынны и покрыты вынесенными на берег обломками и мусором.

– Мы скажем, что мы смотрели на море и увидели эту джонку. Она не приближалась к острову, а шла куда-то за горизонт, как будто собиралась кого-то атаковать.

– Звучит очень правдоподобно, Макс. Ты, наверное, хорошо умеешь врать.

Это меня разозлило.

– Не особенно. Просто у меня богатое воображение.

– Ну ладно, значит, это мы расскажем отцу.

И мы рассказали.

– Пираты? – Он отнесся к нашему рассказу скептически. – Откуда вы знаете?

– Мистер Портер говорил, что в этом районе были замечены пираты.

Папа фыркнул:

– Да он сам этот чертов пират, который ворует кораллы!

Я посмотрел на Хассана, надеясь, что он придет мне на помощь.

– Но, отец, – начал он, – мы должны собраться вместе, чтобы сражаться с пиратами.

Кажется, отец этого вовсе не услышал. В его глазах появился блеск, который мне очень не нравился. Он потер руки:

– Это станет для меня отличным поводом попросить прислать сюда полицейских. Я сообщу властям в Кучинге, что остров находится под угрозой. Власти Саравака хорошо знакомы с морскими рейдерами. Дайакские, малайские и китайские пираты терроризируют эти воды уже сотни лет. Первый белый правитель этой страны, раджа Брук, стал монархом только потому, что он был способен контролировать пиратов. Когда власти прибудут сюда, мы поставим изгородь из колючей проволоки и полностью изолируем Портеров в лагуне. А мы здесь будем как в крепости.

Наш план помирить между собой две семьи не сработал.

– Но, папа, а что, если власти узнают, чем ты тут занимаешься? Они могут раскрыть твой секрет. Думаю, лучше нам пойти и поговорить с Портерами, чтобы они переехали сюда. Мистер Портер может помочь вам охранять это место. Мне кажется, это самый лучший план, какой только можно придумать. А ты как думаешь, Хасс?

– Думаю, это очень хороший план, Макс. А вы так не думаете, отец?

– Я думаю, Портер должен уплыть отсюда немедленно и не искать столкновения с пиратами, – сказал папа.

– Они могут атаковать их в море, – сказал я. – Ты же не хочешь, чтобы миссис Портер и Джорджия попали в руки пиратов, правда, папа? – Я попытался найти подходящие слова: – Если ты пожертвуешь их жизнями, то станешь подельником пиратов.

– Соучастником, ты имеешь в виду? И я не буду никем жертвовать. – Глаза папы сузились. – Вы двое о чем-то сговорились. Вы точно уверены, что видели пиратов?

Я запаниковал:

– Ну, может, мы и ошиблись. Возможно, это была какая-то другая лодка, а не пиратская джонка. Может быть… – я многозначительно посмотрел на Хасса, – может, это вовсе была и не лодка. Может быть, просто тень от облака упала на поверхность океана.

– Ах, тень от облака упала на поверхность океана, – очень спокойным тоном повторил папа.

– Теперь, когда я поразмыслил, то понимаю, что так вполне могло быть.

– А может, это была подводная лодка?! – закричал папа.

– Вполне возможно, отец, – быстро сказал Хасс. – Это могла быть подводная лодка.

– Наверное, она была желтого цвета? – продолжал папа. Его лицо неожиданно засияло, будто его посетила интересная мысль. – Может, это «битлы» приплыли нас навестить?

– Нет-нет, никаких жучков там не было[1], – рассудительно ответил Хассан. – Что бы жуки делали на подводной лодке?

– Он издевается, Хасс, – сказал я. Сердце быстро колотилось в груди. – Я думаю, нам лучше во всем признаться.

Папа медленно кивнул:

– Думаю, это прекрасная идея.

– Сейчас я объясню. Видишь ли, это Хасс придумал…

Хасс заговорил быстро и без всякой тени стыда:

– О, я думаю, ты ошибаешься, Макс. Я уверен, что ты заговорил об этом первым.

В общем-то, с самого начала я знал, что так будет. Вернее, должен был знать. И я ни в чем не винил его. Хасс просто пытался спасти свою шкуру. Что значит одна маленькая неправда в этом нагромождении лжи? Скорее всего, папа склонится к мысли, что во всем виноват именно я.

– Мы беспокоились, что вы с мистером Портером в ссоре, – выпалил я. – Мы думали, что если притворимся, что видели пиратов…

Папа закончил за меня:

– Вы придумали общего врага, чтобы мы с Портером объединили усилия против него? Вы двое устроили заговор? – Ну, по крайней мере, в этот раз Хассу не удастся отсидеться в сторонке. – Я думаю, что вы поступили плохо, очень плохо. Вы оба лгали мне.

– Ну да, примерно так и есть, – согласился я, чувствуя себя очень несчастным.

– Теперь ты нас отлупишь? – спросил Хассан.

Папа выглядел совершенно пораженным, а я сказал:

– Он никогда не делает таких вещей, Хассан. Он меня ни разу пальцем не тронул, даже когда я поджег палатку с нашими запасами в Сирии, это было, когда мама еще была жива.

– Совершенно верно, – сказал папа голосом, полным боли. – Но я очень, очень разочарован в вас обоих. В высшей степени разочарован. Я не знаю, что теперь делать с вами. Отправить вас назад? Это очень неудобно с практической точки зрения, но я чувствую, что именно это и надо сделать. У вас явно слишком много свободного времени. Я скажу Рамбуте, чтобы он побольше загрузил вас уроками. Это, конечно, недостаточное наказание, но так будет лучше сейчас.

Он отвернулся от нас.

Мы с Хассом вернулись в палатку.

Для Хассана наступило время молитв. Он достал коврик, расстелил его на полу так, чтобы во время молитвы лицом находиться к Мекке. Первый раз, когда он молился здесь, он попросил у папы компас, чтобы определить правильное направление. Думаю, в те дни он нам еще полностью не доверял. Я оставил его одного, а сам сел читать книгу снаружи.

Потом мы отправились искать сетчатых питонов. Мы никогда не видели их, но Рамбута говорил, что на острове они могут быть. Поэтому мы продолжали надеяться, что когда-нибудь их найдем. Рамбута приходил в восторг от белых тропических птиц, которые летали задом наперед, но мы считали этих птиц ручными. Мы хотели найти кого-то, кого хоть немного можно было опасаться. Гигантский питон вполне для этого подходил.

– Отец нас не поколотит? – спросил Хассан, в то время как мы прощупывали землю палками. – Даже чуть-чуть?

– Нет, но мы помучаемся, даже не сомневайся в этом.

– Как? Если он не задаст нам трепку?

– Это куда хуже, – объяснил я. – Он будет все время смотреть на тебя так, будто ты задел его самое больное место, например забыл о его дне рождения или еще что-нибудь в этом роде.

– И это все?

– И его голос будет все время строгим и холодным, когда он заговорит с тобой. Вот увидишь, он будет разговаривать с Рамбутой нормальным голосом, а когда ты попытаешься с ним заговорить, он повернется к тебе с постным выражением на лице и спросит: «Ты что-то сказал, Хассан?» – хотя тебе будет понятно, что он и в первый раз слышал, что ты говоришь.

– Это все звучит не так уж плохо. Дядя меня бы поколотил. Да он колотил всех, даже любимых козочек. Я думаю, это новое наказание будет вполне сносным.

– Такие дяди, которые всех колотят, есть везде, – согласился я с ним и добавил: – Им для этого даже необязательно быть дядями.

Но на деле Хассан выяснил, что был неправ. Ему ужасно не понравилось, когда папа начал вести себя с ним холодно. И он повел себя совершенно неправильно. Он из кожи лез вон, чтобы вернуть расположение папы. А это самый худший способ поведения, потому что как раз тогда отец начинает считать, что победил. Что нужно – так это делать вид, что тебя это все не волнует. Нужно стараться вообще с ним не разговаривать, не попадаться ему на глаза, пока он не поймет, что не видел тебя уже несколько дней. А когда он увидит тебя, надо вести себя так, как будто тебя ничего не заботит. Даже когда он снова заговорит с тобой по-человечески, нужно по-прежнему держаться на расстоянии и вести себя с ним холодно, как будто это он наказан. Вскоре он начнет думать, что так оно и есть, и приложит все усилия, чтобы восстановить нормальные отношения.

Знойные дни. Душные ночи. Вечера, наполненные мошкарой и москитами. Вечера с короткими кроваво-красными закатами. Шелест леса по утрам. Дни с книгами и комиксами, наполненные скукой. Дождь. Дождь, обрушивающийся с небес как водопад. Дождь, стучащий по бамбуковым трубкам, наполняющий водяные баки, стекающий с карнизов, заполняющий сточные канавы, превращающий землю в непроходимую грязь.

И после ливня тучи лягушек, улиток и других ползучих тварей. А еще грозы. Не просто одна-две вспышки молнии, вспыхивающие одновременно. А сотни электрических разрядов, под аккомпанемент ударов грома разрывающие небеса на части. Грозы такие жестокие, что начинаешь верить в чужих темных богов. Такие оглушительные удары грома, что, кажется, сейчас весь мир расколется надвое. А потом вся земля усыпана упавшими кокосами и листьями, сломанными ветками, а еще всюду попадаются странные мертвые животные, которые не нашли укрытия во время грозы и утонули или разбились.

Во время одной такой тропической грозы мне показалось, что я снова услышал этот странный звук – замогильный вой на одной ноте, который напоминал гудок корабля, заблудившегося в тумане. Казалось, он идет откуда-то со стороны сарая для вяления рыбы, хотя вскоре его заглушил рокот грозы. Тот же самый звук, что я слышал раньше, но теперь он был намного громче и даже как-то ниже. Он звучал так, будто его издавало какое-то встревоженное животное. Возможно, оно с ума сходило от жуткого ветра и дождя, резких вспышек молний и разрывов грома, которые потрясали все небо.

От этого звука по моей коже побежали ледяные мурашки.

2 июня, остров Кранту

Наутро после грозы я проснулся очень рано.

Сердце в груди колотилось автоматными очередями. Я должен был увидеться с Джорджией. Наедине. Я не хотел, чтобы Хассан тащился за мной. У меня были на то сугубо личные причины. На самом деле я даже и не хотел этого делать, но я был должен. Что-то во мне требовало, чтобы я пошел и поговорил с ней. Я знал, что она наверняка на пляже собирает раковины после шторма. Утро после шторма – самое лучшее время, чтобы собирать раковины, которые только что погибли и выброшены волнами на коралловый песок. Я хотел поговорить с ней о странном звуке, что я слышал прошлой ночью. Но не только об этом. Кое о чем еще.

Собирать живые раковины в океане нельзя, потому что из-за этого нарушается природное равновесие (так папа говорит). Но проблема в том, что, когда моллюск внутри раковины умирает, она начинает выгорать на солнце и становится не такой блестящей. Значит, надо успеть собрать ракушки, пока солнце еще не добралось до них. Поэтому, как я уже и говорил, лучше всего собирать погибшие во время шторма ракушки рано утром, чем Джорджия всегда и занималась.

Я осторожно выбрался из палатки за загоном для скота, где мы держали двух коз и цыплят, которых привезли с собой. Оглянувшись назад, я удостоверился, что брат еще спит и даже похрапывает. Затем я отправился к хижине, что служила нам кухней, чтобы перехватить там чего-нибудь. У меня не только сердце колотилось с отчаянной скоростью, но и желудок урчал как ненормальный. Не хотелось бы, чтобы это громкое урчание раздалось, когда я буду говорить Джорджии, что думаю о ней. Это было бы просто ужасно.

Папа сидел в хижине за испачканным деревянным столом. Обычно мы чистили на этом столе рыбу, но он разложил на нем бумаги. Для него было совершенно нормально не беспокоиться о подобных вещах. Возможно, он вообще об этом не подумал.

Когда я вошел, он оторвал голову от своей писанины. Волосы его спутались, и выглядел он ужасно. Лицо его было чрезвычайно суровым, а глаза красными, совсем как у карася. Интересно, он так и просидел тут всю ночь? Возможно, он так и не смог заснуть.

С тех пор как мама умерла, у него были большие проблемы со сном.

– Привет, сынок! Рано поднялся?

– Угу.

Я постарался ответить коротко, надеясь, что он вернется к прерванному занятию. Я не видел никаких причин рассказывать о вещах, которые ему знать совсем необязательно. Но ничего не получилось. Он обратил на меня внимание:

– По какому случаю ты уже на ногах?

– А… подумал пойти и пособирать раковины.

– Ах да, ведь был шторм! Хорошая идея! А где Хассан?

– Он еще спит. Послушай, пап, я хотел бы пойти один. Хасс всегда выглядывает самые лучшие раковины первым…

– Хасс – орлиный глаз, ага? Но все-таки ты должен его подождать.

– Послушай, пап, солнце уже всходит!

Он осторожно взял лист и аккуратно прикрыл им стопку бумаг. Его взгляд снова стал таким, будто он находится очень далеко. Я привык к этому – у отца всегда были такие глаза, когда он был захвачен каким-то делом:

– Если я на этом не сделаю карьеру, то не сделаю ни на чем. Разумеется, я получу где-нибудь кафедру. В каком-нибудь хорошем месте, например в Кембридже, как я надеюсь. Конечно, это не моя область, но кто вообще может похвастаться, что это его область? Ведь это вообще новая наука! Это не зоология. Нет, в какой-то мере это зоология, но это зоология древности. Биологическая старина. Может быть, мне нужно подобрать собственное определение для этой новой науки? Возрождение жизненных форм?

Я не понял, о чем он говорил. Я тихонько прокрался к выходу, оставив его мечтать о своем. Думаю, все археологи – мечтатели. Иначе они не стали бы копаться в земле в поисках обломков разных древних вещей, правда ведь? Когда папа находил что-нибудь вроде черепка от горшка, он видел его не таким, каким вытащил из земли. Он видел его таким, каким он был тысячи лет назад. Папа видел не черепок, а целый горшок, наполненный маслом или зерном или чем-нибудь еще. Обломок ржавой старой железяки для него был сверкающим мечом, бряцающим на поле битвы. Я не раз замечал, как он на целые часы погружался в мечты. Отец просто сидел на одном месте и пялился на грязный кусок камня, выкопанный из земли. Еще чуть-чуть – и можно было услышать, как в его голове крутятся колесики. Он приходил в возбуждение от вещей, которые любой другой человек посчитал бы мусором. Если бы он не был мечтателем, он бы всего этого не делал, верно?

Но верите ли, когда я уже почти скрылся из виду, папа неожиданно появился в проеме кухонной двери и окликнул меня:

– А ты покормил и напоил скот, Макс?

Дьявол! Это была наша работа, моя и Хассана. Но брат может проснуться в любой момент. Я посмотрел на грязный загон, где содержались животные. Они уже начинали шуметь и возиться, как всегда, когда приближалось время их кормления.

– А Хассан не может сделать это? Он ведь, в конце концов, козопас.

Я содрогнулся. Ничего хорошего не выйдет. Мне не стоило говорить этого.

Поэтому поспешил добавить:

– Я кормил их вчера.

Вот это звучало лучше. Гораздо лучше. И на удивление, это была чистая правда.

– Ты и правда кормил их вчера?

– Да, папа.

– Ну хорошо, но не называй брата козопасом. Дядя заставил его выполнять эту работу. Это вовсе не было его желанием. – Последовала многозначительная тишина, потом папа добавил: – Ну и конечно же нет ничего постыдного в том, чтобы быть пастухом. Это не самое почтенное занятие, но могу тебя заверить, что оно подарило свету множество образцов прекрасной пасторальной поэзии и, возможно, несколько великих философских идей. Когда ты один на природе, то появляется много времени, чтобы поразмыслить. И конечно же есть люди, которые просто родились пастухами…

Я оставил его за этими рассуждениями, а сам побежал по тропинке, ведущей через тропический лес.

Она бродила по пляжу, наклонив голову. Полоса песка перед морем была уже не так широка, как тогда, когда мы приехали. Вода поднималась все выше к краю леса, это было заметно каждый раз, когда мы выходили на пляж. Остров постепенно исчезал. В один прекрасный день он утонет.

– Привет!

Джорджия подскочила на месте:

– Ой!

– Извини, я вовсе не хотел тебя напугать.

– А ты и не напугал!

Люди всегда так говорят, даже когда это явно неправда.

– Да нет, напутал!

– Ну и нечего надуваться от важности по этому поводу!

Все пошло не так. Когда я прокручивал наш разговор у себя в голове вчера вечером, все складывалось гораздо лучше.

– Послушай… – начал я.

– Что? Ой, смотри! – взвизгнула она, указывая на белую ракушку с оранжевым узором. – Это епископская митра.

Я знал о раковинах больше, чем Джорджия.

– Вообще-то, это митра понтифика.

– Почему вы, английские мальчишки, все время говорите «вообще-то»[2]?

– А почему вы, американские девчонки, всегда визжите?

– Английские девчонки тоже визжат. Большинство девчонок во всем мире визжат. Это то, что все мы делаем, а мальчишки находят это очаровательным. По крайней мере, большинство мальчишек. Ты явно не такой.

Все определенно пошло совсем не так. Солнце припекало все сильнее, я был босиком и вскоре уже не смог бы стоять на песке. Хассан бы смог. Его ноги закаленные, как кирпичи. Но мне и Джорджии приходилось искать тень, когда песок на пляже раскалялся.

Позади нас темно-зеленый фонический лес становился все светлее под лучами беспощадного солнца. Зеленые морские волны грохотали о риф, накатывали и разбивались клочьями белой пены. Лагуна была сморщена от всплесков волн, так как бриз гнал по воде зыбь. Из-за сияния белого песка приходилось все время щурить глаза. Я не взял с собой солнцезащитные очки и вскоре вообще не мог открыть глаза.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Игра слов. В английском языке слова Beatles (название группы «Битлз») и beetles («жуки») имеют одинаковое звучание. В данном случае папа Макса вспоминает песню группы «Битлз» «Желтая подводная лодка». – Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное

Вернуться

2

В оригинале Макс использует слово actually, употребление которого в подобном значении не характерно для американского варианта английского языка.

Вернуться