# Напоминание о нем

Колин Гувер

Колин Гувер – автор, которому читатели доверяют свое сердце. Она – мировой тренд, литературный феномен нашего времени, троекратная обладательница премии Goodreads Choice Award в номинации «Любовный роман». Ее произведения переведены на десятки языков. Продажи книг Колин Гувер превысили продажи Стивена Кинга и Джорджа Мартина. Более 3 000 000 000 просмотров в TikTok.

«Напоминание о нем» – это история о том, что иногда, чтобы расправить крылья, нужно найти силы простить себя.

Птица – главный символ этой книги. Кенна – запертая в клетке птичка. Она мечтает избавиться от разрушительного прошлого, чтобы снова стать свободной. Такой же свободной, как души тех, кого уже нет рядом с нами. Именно об этом думал Лэджер, когда посмотрел в небо. Они живы, пока есть то, что нам о них напоминает.

«Может, лучший способ смириться с потерей тех, кого мы любим, – это умение видеть и находить их везде, где только возможно. И если люди, которых мы потеряли, как-то могут нас слышать, нужно просто не переставать разговаривать с ними».

Отсидев пять лет в тюрьме за трагическую ошибку, Кенна возвращается в город, надеясь воссоединиться со своей четырехлетней дочерью. Ей нужны деньги и поддержка, но как бы сильно Кенна ни старалась все исправить, сожженные мосты невозможно восстановить.

Леджер, владелец местного бара, готов принять неудобную правду о Кенне. Может, он – тот самый человек, который сделает ее счастливой? Разрываемый противоречиями, Леджер делает свой выбор.

Готовы ли герои пойти за истиной, куда бы она ни привела?

И можно ли испытывать страсть к тому, кого ненавидишь?

COLLEEN HOOVER® Registered in U.S. Patent and Trademark Office or COLLEEN HOOVER® is registered in U.S. Patent and Trademark Office

Перевод с английскогоАнны Бялко

© Бялко А., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. Издательство «Эксмо», 2023

> Посвящается Тазаре


## 1. Кенна

На краю дороги из земли торчит небольшой деревянный крест с написанной на нем датой смерти.

Скотти бы это не понравилось. Готова поспорить, крест ставила его мать.

– Можете остановиться на обочине?

Таксист притормаживает и останавливается. Я вылезаю из машины и подхожу к кресту. Раскачиваю из стороны в сторону, пока земля не поддается, а потом вытаскиваю.

Он что, умер вот на этом самом месте? Или еще на дороге?

Я не особо следила за деталями во время предварительного следствия. Услышав, что он прополз несколько метров от машины, я начала мычать, чтобы не слышать больше ничего из того, что говорил прокурор. А потом, чтобы избавиться от выслушивания всех подробностей, если дело перейдет в суд, я признала себя виновной.

Потому что технически я и была виновна.

Может, я и не убивала его своими действиями, но своим бездействием точно убила.

Скотти, я думала, что ты умер. Но мертвые не ползают.

Держа крест, я возвращаюсь к машине. Пристраиваю его рядом с собой на заднем сиденье и принимаюсь ждать, когда водитель вернется на дорогу, но он не двигается с места. Я смотрю на него в зеркальце, а он пялится на меня, подняв брови.

– Как по мне, красть придорожные памятники плохо для кармы. Вы уверены, что хотите забрать его?

Отвернувшись в сторону, я вру:

– Да. Это я тут его поставила. – Я все еще чувствую, как он пялится на меня, пока выруливает обратно на дорогу.

Моя новая квартира всего в пяти километрах отсюда, но в другую сторону от места, где я жила раньше. У меня нет машины, так что я решила найти жилье поближе к центру, чтобы ходить на работу пешком. Если я вообще найду работу. С моей историей и отсутствием опыта это будет нелегко. А если верить водителю, у меня, выходит, еще и карма плохая.

Может, кража памятника Скотти и испортит мне карму, но с другой стороны, ставить крест парню, который не раз говорил, как ненавидит придорожные памятники, тоже не самая благородная затея. Именно поэтому я и заставила водителя заехать сюда. Я знала, что Грейс наверняка поставит что-то на месте аварии, и считала, что должна убрать это ради Скотти.

– Карта или наличные? – спрашивает таксист.

Взглянув на счетчик, я вытаскиваю из сумки деньги и чаевые и, когда водитель останавливается, протягиваю ему. Потом беру чемодан и только что украденный деревянный крест, выхожу из такси и направляюсь к дому.

Моя новая квартира находится не в крупном жилом комплексе. Это отдельно стоящее здание, с одной стороны от которого заброшенная парковка, а с другой – супермаркет. Окно внизу забито фанерой, все вокруг замусорено пивными банками разной степени помятости. Я откидываю ногой с дороги одну из них, чтобы она не застряла между колесами чемодана.

Жилье выглядит еще хуже, чем на картинке в интернете, но я чего-то такого и ожидала. Хозяйка даже не спросила моего имени, когда я позвонила с вопросом, есть ли свободные квартиры. Она сказала только:

– Свободные всегда есть. Приносите наличные. Я живу в первой квартире. – И повесила трубку.

Я стучусь в первую квартиру. Дверь открывается, и в проеме появляется крошечная пожилая женщина. Она кажется раздраженной. В волосах у нее бигуди, нос измазан в помаде.

– Что бы вы ни продавали, мне ничего не надо.

Я пялюсь на помаду, на то, как она забилась в складки морщин вокруг рта.

– Я звонила вам на той неделе насчет квартиры. Вы сказали, у вас есть свободные.

На ее сморщенном лице мелькает припоминание.

Оглядев меня сверху донизу, она хмыкает:

– Не ожидала, что вы такая.

Я не понимаю, что она имеет в виду. Она отходит от двери, и в это время я оглядываю свои джинсы и футболку.

Она возвращается с небольшим кошельком на молнии.

– Пять пятьдесят в месяц. Плата за первый и последний – на месте.

Отсчитав деньги, я протягиваю их ей.

– И никакого договора?

Она смеется, убирая деньги в кошелек.

– Твоя квартира – шестая. – Она указывает пальцем вверх. – Это прямо надо мной, так что давай там потише. Я рано ложусь.

– А что включено в плату?

– Вода и мусор, электричество – за твой счет. Оно включено – у тебя три дня, чтобы перевести его на свое имя. Депозит электрической компании – 250 баксов.

Черт.У меня три дня, чтобы найти 250 баксов? Я начинаю было сомневаться в своем решении вернуться сюда так быстро, но, когда закончился период моего временного содержания, у меня оставалось два варианта – потратить все деньги, стараясь выжить в том городе, или проехать шестьсот километров и потратить их в этом.

И я предпочла оказаться в городе, где жили все люди, связанные со Скотти.

Женщина отступает в свою квартиру.

– Добро пожаловать в «Райские апартаменты». Когда устроишься, принесу тебе котенка.

Я быстро упираюсь в дверь рукой, чтобы она не закрыла ее.

– Погодите. Что? Котенка?

– Ну да,котенка. Это как кошка, только меньше.

Я отступаю на шаг, как будто это может спасти меня от того, что она говорит.

– Нет, спасибо. Я не хочу котенка.

– У меня лишние.

– Я не хочу котенка, – повторяю я.

– Кто может не хотеть котенка?

–Я.

Она фыркает, как будто услышала нечто совершенно нелепое.

– Сделаем так, – говорит она. – Я оставлю на себе электричество еще на две недели, если возьмешь котенка. –Что за чертовщина тут происходит? –Так и быть, – говорит она, восприняв мое молчание как своего рода тактику в переговорах. – Месяц. Ты берешь котенка, а я оставляю на себе электричество на целый месяц. – Она удаляется в квартиру, но оставляет дверь открытой.

Я вообще не хочу котенка, но возможность сэкономить 250 долларов на плате за электричество в этом месяце стоит даже нескольких котят.

Она появляется снова с мелким черно-рыжим котенком в руках. И сует его мне.

– Вот он. Если что надо, меня зовут Рут, но лучше, чтобы тебе ничего не понадобилось. – И снова пытается закрыть дверь.

– Погодите. Подскажите, а где можно найти телефон-автомат?

Она хмыкает:

– Ну, где-то в 2005 году. – И захлопывает дверь.

Котенок мяукает, что звучит совсем не мило, а скорее напоминает крик о помощи.

– Полностью поддерживаю, – бормочу я.

Я бреду к лестнице со своим чемоданом и своим… котенком. Может, надо было все же подождать несколько месяцев, прежде чем возвращаться сюда. Я сумела скопить чуть больше двух тысяч, но большая часть ушла на переезд. Что, если я не смогу сразу найти работу?

А теперь мне еще навязали ответственность за котенка.

Моя жизнь стала вдесятеро труднее, чем вчера.

Я поднимаюсь в квартиру. Котенок цепляется за мою футболку. Вставив ключ в замок, я с трудом проворачиваю его и налегаю на дверь, чтобы она открылась. Когда дверь в мою новую квартиру распахивается, я задерживаю дыхание, боясь, чем оттуда пахнёт.

Повернув выключатель, я оглядываюсь, медленно выдыхая. Никаких особых запахов не чувствуется. Это и хорошо, и плохо.

В гостиной стоит диван и больше практически ничего нет. Небольшая гостиная, кухонька еще меньше, никакой столовой. Никакой спальни. Квартира без излишеств, со шкафом и крошечной ванной комнатой, где унитаз касается самой ванны.

Настоящая дыра. Пятидесятиметровая дыра, но для меня и она – шаг вперед. Я прошла от житья с соседкой в десятиметровой камере ко временному содержанию с шестью соседками, а теперь у меня своя собственная пятидесятиметровая квартира.

Мне двадцать шесть лет, и я впервые официально живу где-то совсем одна. Это освобождает и пугает одновременно.

Не знаю, смогу ли я через месяц все еще позволить себе такое жилье, но я буду стараться. Даже если для этого придется искать работу в каждом месте, мимо которого я буду проходить.

Собственная квартира может помочь мне, когда я буду ходатайствовать перед Ландри. Это покажет, что я теперь независима. Даже если за эту независимость мне предстоит бороться.

Котенок хочет на пол, и я отпускаю его в гостиной. Он бредет по квартире, плача о том, что оставил там, внизу. Мне становится до боли жалко его, когда я смотрю, как он тычется по углам в поисках выхода. Ищет, как попасть домой. К матери и братьям с сестрами.

Со своей черно-оранжевой пятнистой шкуркой он походит на шмеля или на что-то, оставшееся после Хеллоуина.

– Как же нам тебя назвать?

Я знаю, что, скорее всего, ему придется провести без имени несколько дней, пока я буду размышлять. Я очень серьезно подхожу к выбору имен. Когда я в последний раз должна была кого-то назвать, я подошла к этому серьезнее, чем ко всему на свете до того. Может, потому, что всю свою беременность я просидела в камере, где было больше нечего делать, кроме как выбирать имя для ребенка.

Я выбрала имя Диэм, потому что знала – как только меня выпустят, я вернусь и сделаю все, что в моих силах, чтобы найти ее.

И вот я здесь.

Carpe Diem.

## 2. Леджер

Я паркую свой грузовик на стоянке позади бара и только сейчас замечаю яркий лак на ногтях своей правой руки.Вот черт.Я и забыл, что вчера вечером играл в переодевания с четырехлеткой.

Ну, по крайней мере, бордовый цвет подходит к моей рабочей рубашке.

Когда я вылезаю из кабины, Роман как раз выкидывает в помойку мешки с мусором. Увидев у меня в руках подарочный пакет, он понимает, что это для него, и протягивает руку.

– Дай угадаю. Это кофейная кружка? – Он заглядывает внутрь.

Это кружка. Как всегда.

Он не благодарит. Как всегда.

Мы никогда не обсуждаем, что эти кружки символизируют трезвость, но я каждую пятницу покупаю ему еще одну. И это уже девяносто шестая кружка.

Наверное, мне пора бы перестать, потому что у него этих кружек уже полным-полно, но мне уже поздно сдаваться. Он не пьет уже без малого сто недель, и я уже некоторое время присматриваюсь к сотой, знаменательной кружке. Это будет кружка с «Денвер Бронко». Его самой нелюбимой командой.

Роман указывает на заднюю дверь бара.

– Там пара человек донимает остальных клиентов. Пригляди за ними.

Это странно. Обычно в такое раннее время не приходится иметь дело с беспорядками. Еще и шести-то нет.

– Где они сидят?

– Возле музыкального автомата. – Он смотрит на мою руку. – Отличный маникюр, дружище.

– Скажи? – Я вытягиваю ладонь и шевелю пальцами. – Для четырехлетки у нее неплохо получилось.

Я открываю заднюю дверь, и на меня обрушиваются звуки моей любимой песни, которую орут из динамиков Ugly Kid Joe.

Да не может быть.

Я прохожу в бар через кухню и тут же вижу их, склонившихся над автоматом. Я тихо подхожу сзади и смотрю, как она снова и снова нажимает те же четыре цифры. Они хихикают, как непослушные дети, а я гляжу поверх их голов на экран. «Кошка в колыбели» стоит в очереди на проигрывание тридцать шесть раз подряд.

Я откашливаюсь.

– Думаете, это смешно? Заставлять меня слушать одну и ту же песню шесть часов кряду?

Услышав мой голос, отец поворачивается ко мне.

– Леджер! – Он притягивает меня, чтобы обнять. От него пахнет пивом и машинным маслом. И, кажется, лаймом?Они что, напились?

Моя мать отступает от автомата.

– Мы не нарочно. Мы пытались его починить.

– Ну конечно. – Я обнимаю ее.

Они никогда не предупреждают, что собираются приехать. Просто появляются, остаются на день, два или три и снова уезжают на своем трейлере.

Но то, что они пьяные, – это что-то новое. Обернувшись через плечо, я вижу Романа за стойкой бара и указываю на родителей.

– Это твоих рук дело или они уже такими пришли?

Он пожимает плечами.

– И так, и этак.

– У нас годовщина, – говорит мать. – Мы празднуем.

– Я только надеюсь, вы не за рулем.

– Нет, – говорит отец. – Наша машина в мастерской на техобслуживании, так что нас подвезли. – И хлопает меня по щеке. – Мы хотели повидать тебя, но тебя не было больше двух часов, и мы уже уходим, потому что проголодались.

– Именно поэтому стоит предупреждать меня до того, как приедете. У меня своя жизнь.

– А ты вспомнил про нашу годовщину? – спрашивает отец.

– Вылетело из головы. Прости.

– Я тебе говорил, – говорит он матери. – Давай, Робин, плати.

Мать лезет в карман и вручает ему десятку.

Они держат пари на все. На мою личную жизнь. Какие даты я помню. На каждую футбольную игру с моим участием. Но я почти уверен, что все эти годы они просто передают друг другу все ту же самую десятку.

Отец поднимает пустой стакан и размахивает им.

– Бармен, налей нам еще.

Я забираю у него стакан.

– Как насчет воды со льдом? – Оставив их у автомата, я иду за стойку.

Я наливаю в стаканы воды, когда в бар входит девушка с каким-то потерянным видом. Она оглядывает зал так, словно никогда не бывала тут, и, заметив пустой угол в дальнем конце стойки, сразу же направляется туда.

Я смотрю на нее все время, пока она идет через бар. Смотрю так внимательно, что вода переливается через край стакана и оказывается повсюду. Схватив полотенце, я принимаюсь вытирать ее. Когда я оглядываюсь на свою мать, она смотрит на девушку. Потом переводит взгляд на меня. Потом опять на нее.

Черт.Последнее, что мне нужно, – чтобы она начала сводить меня с клиенткой. Она и трезвой-то всегда пытается меня сватать, так что страшно представить, что она может устроить выпившей. Надо выдворять их отсюда.

Я приношу им воды и протягиваю матери свою кредитку.

– Пойдите в «Стейкхауз Джейка» и пообедайте за мой счет. Идите пешком, как раз по дороге протрезвеете.

– Какой ты милый. – Она драматически прижимает руки к груди и глядит на отца. – Бенджи, какой мальчик у нас вырос. Пошли, отпразднуем это с его кредиткой.

– У нас отлично получилось, – соглашается отец. – Надо было завести побольше детей.

– Да, все климакс, милый. Помнишь, как я целый год на тебя бросалась? – Мать подхватывает свою сумку, и они забирают стаканы воды с собой.

– Раз уж он платит, закажем антрекоты, – бормочет отец.

Облегченно выдохнув, я возвращаюсь за стойку. Девушка тихо сидит в уголке и что-то пишет в блокноте. Романа за стойкой нет, и я решаю, что никто не взял у нее заказ.

Я с радостью это исправлю.

– Что вам принести? – спрашиваю я.

– Воды и колы без сахара, пожалуйста. – Она не поднимает на меня глаз, и я иду выполнять заказ. Когда я возвращаюсь с напитками, она все еще строчит в своем блокноте. Я пытаюсь взглянуть, что она там пишет, но она закрывает блокнот и поднимает взгляд. – Спаси… – Она делает паузу посреди слова, которое, как я полагаю, было попыткой сказатьСпасибо.Пробормотав бо,она сует в рот соломинку.

Она кажется взволнованной.

Мне хочется поговорить с ней, спросить, как ее зовут и откуда она, но за годы владения этим баром я усвоил, что вопросы, заданные одиноким людям, часто приводят к разговорам, от которых потом не отделаешься.

Хотя большинство тех, кто приходил сюда, не привлекали моего внимания настолько, как эта девушка.

Указав на ее два стакана, я спрашиваю:

– Вы кого-то ждете?

Она пододвигает оба стакана к себе.

– Нет. Просто хочу пить. – Отведя взгляд, она откидывается на спинку кресла, снова берет блокнот и погружается в него.

Я понимаю намеки. Я удаляюсь в дальний конец бара, чтобы оставить ее в покое.

Роман возвращается из кухни и мотает в ее сторону головой.

– Кто это?

– Не знаю, но у нее нет обручального кольца, так что она не в твоем вкусе.

– Очень смешно.

## 3. Кенна

Скотти, милый.

Представляешь, они открыли бар в старом книжном. Вот такая фигня…

Интересно, что они сделали с тем диваном, на котором мы сидели по воскресеньям?

Клянусь, все это похоже на то, как если бы весь город был большой доской для игры в «Монополию», а после твоей смерти кто-то взял доску и смешал все карточки.

Все стало другим. Все кажется незнакомым. Последние пару часов я бродила по центру и жадно разглядывала все вокруг. Я шла в продуктовый, а потом отвлеклась, увидев скамейку, на которой мы ели мороженое. Я села и какое-то время наблюдала за прохожими.

В этом городе все кажутся такими беззаботными. Люди просто идут по улице, как будто в их мире все правильно, как будто они не могут в любой момент упасть с тротуара и оказаться на небесах. Они просто переходят из одного момента в другой и знать не знают о матерях, которые бродят вокруг, потерявшие своих дочерей.

Наверное, мне не стоило идти в бар, особенно в первый же вечер по возвращении. Не то чтобы у меня проблемы с алкоголем, та ужасная ночь была исключением. Но последнее, чего я хочу, так это чтобы твои родители узнали, что я зашла в бар раньше, чем зашла к ним.

Но я-то думала, что там все еще книжный, а в книжных обычно продают кофе. И я так расстроилась, что зашла внутрь, потому что день был долгий, я ехала сюда на автобусе, а потом на такси. И рассчитывала на большее количество кофеина, чем то, что есть в диетической коле.

Может, в этом баре и кофе есть. Я пока не спрашивала.

Может, мне не стоит тебе говорить, но я обещаю, что к концу письма станет понятно, зачем я это делаю – я однажды поцеловала охранника в тюрьме.

Нас застукали, и его перевели в другое место, и я переживала, что из-за нашего поцелуя у него возникли неприятности. Но он разговаривал со мной как с человеком, а не с номером, и, хотя он мне даже не нравился, я знала, что нравилась ему, так что, когда он поцеловал меня, я ответила. Таким способом я поблагодарила его. И, думаю, он это понял, и его это устраивало. Прошло уже два года с тех пор, как ты касался меня, так что, когда он прижал меня к стене и обхватил за талию, я думала, что почувствую что-то большее.

И я грустила из-за того, что не почувствовала.

Я говорю тебе все это потому, что он был на вкус, как кофе, но кофе лучше, чем тот, что давали в тюрьме заключенным. Это был дорогой кофе за восемь долларов из «Старбакса», с карамелью, взбитыми сливками и вишней. Вот почему я целовалась с ним. Не потому, что мне нравился поцелуй, или он сам, или его руки на моей талии, но потому, что я так соскучилась по дорогому ароматному кофе.

И по тебе. Я скучаю по дорогому кофе и по тебе.

С любовью, Кенна.

* * *

– Вам долить? – спрашивает бармен. Его руки покрывают татуировки, уходящие вверх под рукава рубашки. А рубашка на нем темно-бордовая, такой цвет нечасто увидишь в тюрьме.

Я как-то не задумывалась об этом, когда была там, но тюрьма такая бесцветная и монотонная, что какое-то время спустя ты начинаешь забывать, как могут выглядеть деревья осенью.

– А у вас есть кофе? – спрашиваю я.

– Конечно. Сливки и сахар?

– А карамель у вас есть? И взбитые сливки?

Он закидывает полотенце на плечо.

– Ну да. Соевые, обезжиренные, миндальные или цельные?

– Цельные.

Бармен смеется.

– Я пошутил. Это же бар – у меня есть кувшин кофе, заваренного четыре часа назад, и вы можете выбрать – пить его со сливками, с сахаром, и с тем, и с другим или вообще без ничего.

Цвет его рубашки и то, как она идет к цвету его кожи, сразу теряют привлекательность.Придурок.

– Просто принесите хоть что-нибудь, – буркаю я.

Бармен уходит, чтобы принести мне обычный тюремный кофе. Я вижу, как он поднимает кофейник и подносит к носу, чтобы понюхать. Морщится и выливает все в раковину. Наполняет его водой, одновременно подливая кому-то пива, и принимается варить новый кофе, одновременно рассчитываясь с кем-то, еще и улыбаясь – достаточно в меру, но не слишком.

Я никогда не видела, чтобы кто-то двигался так плавно и ловко, как будто у него семь рук и три мозга и все работают одновременно. Когда смотришь на то, как кто-то хорошо делает свое дело, тебя буквально завораживает.

А я не знаю, что я делаю хорошо. Не знаю, есть ли в этом мире хоть что-нибудь, что я могла бы делать так, словно это не требует усилий.

Есть вещи, которые яхотела бы делать хорошо. Я хотела быть хорошей матерью. Всем своим будущим детям, но особенно дочке, той, что я уже принесла в этот мир. Я бы хотела сад, чтобы сажать в нем всякое. То, что росло бы и не умирало. Я хотела бы научиться говорить с людьми так, чтобы не жалеть тут же о каждом сказанном слове. Хотела бы что-то чувствовать, когда парень обнимает меня за талию. Хотела бы жить хорошо. Хотела бы, чтобы это получалось у меня легко и без усилий, но до сих пор мне удалось только усложнить свою жизнь настолько, что с ней с трудом выходило управляться.

Закончив приготовление, бармен подходит ко мне. Пока он наливает кофе в кружку, я смотрю на него, наконец по-настоящему оценивая, что же вижу. Он красив в том смысле, что девушка, которая пытается вернуть себе опеку над своей дочерью, должна держаться от такого подальше. Его глаза явно кое-что повидали, а руки наверняка кое-кому да врезали.

Волосы у него такие же текучие, как и движения. Длинные темные пряди, спадающие на глаза и двигающиеся вместе с ним. Он не коснулся своих волос ни разу за все время, что я тут сидела. Он позволял им делать, что хотят, и только иногда слегка встряхивал головой – такое мимолетное движение, – и волосы ложились так, как он хотел. Такие густые ладные пряди, волосы-в-которые-хочется-запустить-руки.

Моя кружка уже наполнена, но он поднимает палец и говорит: «Секунду». Разворачивается, открывает маленький холодильник, вынимает пакет цельного молока и наливает немного мне в кофе. Ставит пакет обратно, открывает другой холодильник –сюрприз,взбитые сливки. Тянет руку куда-то назад и достает вишенку, которую осторожно водружает поверх моего напитка. Двигает кружку поближе ко мне и делает руками пассы, словно колдуя.

– Карамели нет, – говорит он. – Это лучшее, что я могу соорудить, учитывая, что у нас тут не кофешоп.

Наверное, он думал, что просто готовит навороченный напиток для избалованной девицы, привыкшей каждый день пить кофе за восемь долларов. Он даже не представляет, как давно я не пила приличного кофе. Даже в те месяцы, что я провела на временном содержании, нам давали тюремный кофе для тюремных девиц с тюремным прошлым.

Я готова расплакаться.

Я поддаюсь этому желанию.

Как только он отходит в другой конец бара, я делаю глоток своего кофе, закрываю глаза и плачу, потому что жизнь может быть очень жестокой и несправедливой, и я уже много раз хотела покончить с ней, но вот такие моменты напоминают мне, что счастье – не какая-то постоянная штука, которой мы все хотим добиться, а нечто мимолетное, что появляется то здесь, то там, иногда крошечными дозами, и даже этого бывает вполне достаточно, чтобы продолжать бороться.

## 4. Леджер

Я знаю, что делать, когда плачет ребенок, но что делать с плачущей взрослой женщиной, не в курсе. Так что я стараюсь держаться как можно дальше от нее, пока она пьет свой кофе.

С тех пор как она вошла сюда час назад, я узнал про нее немного, но одну вещь понял наверняка – она пришла не для того, чтобы с кем-то встретиться. Она пришла ради одиночества. За этот час к ней попытались подойти три человека, и она спровадила их, даже не поднимая на них взгляда.

Она молча допивает кофе. Только семь вечера, так что она вполне может перейти к крепким напиткам. Но я почему-то надеюсь, что она не станет. Я заинтригован, почему она пришла в бар и заказала то, что мы редко тут подаем, а потом отказала мужчинам, даже не взглянув на них.

Мы с Романом работаем тут вдвоем, пока не придут Мэри Энн и Рейзи. Бар понемногу наполняется, и я не могу уделять ей столько внимания, сколько хотел бы, то естьвсе. И я стараюсь быть везде и повсюду настолько, чтобы ей не показалось, что я постоянно кручусь рядом с ней.

Едва она допивает кофе, мне хочется спросить, что еще ей принести, но я заставляю ее просидеть над пустой чашкой добрых минут десять. А может, и все пятнадцать, до того как снова подхожу к ней.

Занимаясь своими делами, я исподтишка посматриваю на нее. Ее лицо кажется настоящим произведением искусства. Мне бы хотелось, чтобы ее портрет висел на стене где-нибудь в музее и я мог бы стоять и смотреть на него столько, сколько хочу. Но вместо этого я украдкой поглядываю в ее сторону, восхищаясь тем, насколько те же самые черты, что составляют все лица в мире, на ее лице выглядят гораздо лучше.

Люди редко приходят в бар в начале выходных так небрежно одетыми, но она совершенно не принарядилась. На ней выцветшая футболка и джинсы, но зеленый цвет настолько безупречно подчеркивает зелень ее глаз, словно она долго подыскивала футболку подходящего оттенка, хотя я совершенно уверен, что она вообще об этом не думала. Ее волосы темно-рыжие. Ровного, яркого цвета. Одной длины, точно до подбородка. Она то и дело запускает в них руку, и всякий раз, как это происходит, кажется, что она сейчас сложится пополам. И от этого мне хочется выйти из-за стойки, поднять ее со стула и обнять.

Что с ней?

Я не хочу знать.

Мне не нужно знать.

Я не встречаюсь с девушками, которые приходят в мой бар. Я дважды нарушал это правило, и дважды от этого получался один только геморрой.

Кроме того, есть в этой девушке нечто пугающее. Я не могу определить, что именно, но, когда я разговаривал с ней, слова застревали у меня в глотке. И не потому, что она так уж потрясла меня, нет, я ощущал нечто неуловимое, как будто мой мозг предупреждал меня не связываться с ней.

Красный флаг! Опасность! Отставить!

Но почему?

Когда я протягиваю руку за ее кружкой, мы встречаемся взглядами. Она сегодня больше ни на кого не посмотрела. Только на меня. Я должен бы быть польщен, но меня это пугает.

Я профессионально играю в футбол и владею баром, но меня испугал взгляд хорошенькой девушки. Это достойно описания в «Тиндере».Играет за «Бронко».

Владеет баром. Боится зрительных контактов.

– Что-нибудь еще? – спрашиваю я.

– Вина. Белого.

Не так легко владеть баром и оставаться трезвым. Я бы хотел, чтобы все были трезвыми, но мне нужны клиенты. Я наливаю бокал вина и ставлю перед ней.

Я остаюсь неподалеку, притворяясь, что вытираю стаканы, но они сухие, причем со вчерашнего дня. Я замечаю, как она медленно сглатывает, глядя на бокал, как будто ощущает неуверенность. Этого краткого мига колебания или сожаления хватает, чтобы я подумал, что у нее, наверное, проблемы с алкоголем. Я всегда могу сказать, что люди борются за трезвость, по тому, как они смотрят на свой стакан.

Алкоголикам трудно пить.

Но она не притрагивается к вину. Она понемногу пьет колу, пока та не заканчивается. Я протягиваю руку за пустым стаканом одновременно с ней.

Когда наши пальцы соприкасаются, я чувствую, будто у меня в груди застряло еще что-то, помимо слов. То ли несколько ударов сердца. То ли начинающееся извержение вулкана.

Она отдергивает свои пальцы от моих и опускает руки на колени. Я забираю у нее пустой стакан из-под колы и полный бокал вина, а она даже не поднимает взгляда, не спрашивает зачем. Только вздыхает, словно испытывает облегчение, что я убрал вино. Зачем тогда она его заказала?

Я снова наливаю ей колы и, пока она не смотрит, выливаю вино в раковину и споласкиваю бокал.

Она отпивает колы, но больше не поднимает на меня взгляда. Может, я огорчил ее.

Роман замечает, как я смотрю на нее, опирается локтем о стойку и спрашивает:

– Развод или смерть?

Роман любит угадывать, почему люди приходят в одиночестве и выглядят так, словно они не на своем месте. Но непохоже, что эта девушка пришла сюда из-за развода. Обычно женщины отмечают его, приходя в бар с толпой подруг, обмотанных лентами с надписью: «Бывшая жена».

Девушка выглядит печальной, но не настолько, чтобы это можно было назвать скорбью.

– Думаю, все же развод, – говорит Роман.

Я не отвечаю. Мне кажется неправильным угадывать причину ее печали, я надеюсь, что это не развод, не смерть и даже не неудачный день. Мне хочется ей только хорошего, потому что, кажется, ничего хорошего у нее давным-давно не бывало.

Занявшись другими посетителями, я перестаю смотреть на нее. Я делаю это, чтобы не мешать ей, но она пользуется этой возможностью, чтобы оставить на стойке деньги и ускользнуть.

Я несколько секунд смотрю на пустой барный стул и десятку чаевых. Она ушла, а я не знаю ее имени, ее истории, не знаю, увижу ли ее снова, и вот он я – бросаюсь через весь бар, насквозь, в главный выход, через который она только что вышла.

Когда я выбегаю на улицу, небо полыхает. Я прикрываю глаза ладонью, забыв, каким ярким бывает свет, если выйти из бара до наступления темноты.

Когда я замечаю ее, она оборачивается. Она стоит метрах в пяти от меня. Она не заслоняет глаз, потому что солнце светит за ее спиной, освещая ее голову, точно нимбом.

– Я оставила деньги на стойке, – говорит она.

– Знаю.

Мы молча смотрим друг на друга. Я не знаю, что сказать. Просто стою, как дурак.

– Тогда что?

– Ничего, – говорю я. Но тут же жалею, что не сказал:Все.

Она смотрит на меня. Я никогда так не делаю,я не должен так делать,но я знаю, что если дам ей уйти, то не смогу перестать думать о печальной девушке, оставившей мне десятку, хотя мне казалось, что она вообще не может позволить себе чаевые.

– Вы должны вернуться сюда в одиннадцать.

Я не даю ей шанса отказать мне, объяснить, почему она не сможет этого сделать. Я возвращаюсь в бар, надеясь, что мое требование заинтересует ее достаточно для того, чтобы она вернулась вечером.

## 5. Кенна

Я сижу на надувном матрасе, держа своего безымянного котенка и прокручивая в голове все те причины, по которым не должна возвращаться в тот бар.

Я вернулась в этот город не для того, чтобы встречаться с парнями. Даже такими красивыми, как этот бармен. Я тут ради своей дочери – и все.

Завтра важный день. Завтра мне нужно быть сильной, как Геркулес, но этот бармен, убрав мое вино, невольно заставил меня ощутить слабость. Уж не знаю, что такое он разглядел в моем лице, что заставило его забрать мой бокал. Я не собиралась пить вино. Я заказала его, только чтобы посмотреть на него и ощутить аромат, а потом уйти, чувствуя себя сильнее, чем в ту минуту, когда я пришла.

А теперь я нервничаю, потому что он заметил, как я смотрела на вино, и по тому, как он забрал бокал, было понятно – он решил, что у меня проблемы с алкоголем.

Но нет. Я много лет не притрагивалась к спиртному, потому что всего за один вечер выпивка, смешанная с трагедией, разрушила последние пять лет моей жизни, и эти годы привели меня обратно в этот город. А здесь мне не по себе, и успокоить себя я могу единственным способом – постараться вести себя так, чтобы чувствовать, что все еще контролирую свою жизнь и свои поступки.

Вот почему я не собиралась пить это вино, черт побери.

Теперь я буду плохо спать ночью. Как я могу считать, что контролирую происходящее, если он заставил меня почувствовать себя ровно наоборот? Если я хочу хорошо выспаться, мне нужно снова отказаться от чего-то, чего мне хочется.

Иликого-то.

Я очень-очень давно никого не хотела. С тех пор, как встретила Скотти. Но бармен был довольно горяч, и у него отличная улыбка, и он cварил прекрасный кофе, и он уже пригласил меня вернуться, так что будет очень даже просто прийти – и отказать ему.

И тогда я хорошо высплюсь и буду готова утром встать и встретить самый важный день в своей жизни.

Я жалею, что не могу взять с собой котенка. Поддержка мне не помешала бы, но котик спит на новой подушке, которую я купила ему в магазине.

Купила я не так много всего. Надувной матрас, пару подушек и простыней, сыр и крекеры, корм и наполнитель для котенка. Я решила, что пока мой горизонт планирования в этом городе – два дня. Пока я не буду знать, что принесет завтра, нет смысла тратить деньги, которые я зарабатывала и копила целых полгода. У меня и так уже осталось немного, и поэтому я решаю не вызывать такси.

Я выхожу из квартиры, чтобы пойти в бар пешком, но на сей раз не беру с собой ни сумку, ни блокнот. Мне понадобятся только права и ключ от квартиры. От нее до бара километра три, но дорога хорошо освещена, а погода хорошая.

Я немного беспокоюсь, что кто-нибудь сможет узнать меня в баре или даже по дороге туда, но я выгляжу совершенно не так, как пять лет назад. Раньше я сильнее беспокоилась о своей внешности, но пять лет тюрьмы научили меня не переживать из-за краски для волос, накладных ресниц и искусственных ногтей.

Я не прожила в этом городе достаточно времени, чтобы подружиться с кем-нибудь, кроме Скотти, так что навряд ли меня могут тут узнать много людей. Конечно, они знают,кто я, но, когда по тебе никто не скучал, трудно ожидать, чтобы тебя узнавали на улице.

Конечно, Патрик и Грейс могли бы узнать меня, если бы увидели, но я встречалась с ними только один раз до того, как попасть в тюрьму.

Тюрьма.Я никогда не привыкну к этому слову. Его так трудно произносить вслух. Когда пишешь буквы одну за другой на бумаге, они не выглядят так ужасно. Но когда произносишь вслух «тюрьма», это звучит чертовски сурово.

Когда я думаю о том, где провела последние пять лет, про себя я предпочитаю произносить– заведение. А когда я думаю об этом времени, то выражаюсь – Когда меня тут не было– как-то так. Я никогда не привыкну говорить: «Когда я была в тюрьме».

Но на этой неделе, когда я стану искать работу, мне придется произнести эти слова. Меня спросят: «Вас когда-нибудь осуждали за преступления?» И мне придется ответить: «Да, я провела пять лет в тюрьме за непредумышленное убийство».

И меня либо наймут на работу, либо нет. Скорее всего, нет.

Для женщин даже там, за решеткой, существуют двойные стандарты. Когда женщина говорит, что сидела в тюрьме, люди сразу думают:дрянь, шлюха, наркоманка, воровка. А когда мужчина говорит, что был в тюрьме, к этим отрицательным качествам сразу добавляются какие-то символы крутизны – типа дрянь, но крутой,наркоман, но классный, вор, но впечатляющий.

Да, на мужчинах тоже остается стигма, но женщине никогда не удается обрестиистигму, и символ крутизны.

Судя по часам на здании ратуши, я возвращаюсь в центр города в одиннадцать тридцать. Надеюсь, он еще на месте, хоть я и опоздала на полчаса.

Днем я не обратила внимания на название бара, возможно, потому что было светло, и я удивилась, что это больше не книжный. Но там, над дверью, висит небольшая неоновая вывеска «У Уарда».

Я медлю, прежде чем зайти. Мое возвращение так или иначе подаст этому парню сигнал. А я вовсе не уверена, что хочу его подавать. Но альтернатива-то одна: возвращаться обратно в квартиру и оставаться наедине со своими мыслями.

А я за последние пять лет провела с ними наедине достаточно времени. Я тосковала по людям, и шуму, и всему тому, чего у меня не было, и моя квартира немного напоминает мне тюрьму. Там тоже тихо и одиноко.

Я открываю дверь бара. Внутри громче, темнее и накурено больше, чем раньше. Пустых мест не оказывается, так что я проталкиваюсь сквозь толпу, нахожу туалет, жду в коридоре, жду снаружи, еще немного толкаюсь. Наконец, один из столиков освобождается. Я пересекаю зал и сажусь за него одна.

Я смотрю, как бармен скользит за стойкой. Мне нравится, каким он кажется беззаботным. Двое парней затевают драку, но он нисколько не беспокоится – просто указывает им на дверь, и те выходят. Он часто так делает. Просто указывает на что-то, и люди делают то, что он им указывал.

Глядя на другого бармена, он указывает на двух посетителей. Бармен подходит и рассчитывается с ними.

Он указывает на пустую полку, одна из официанток кивает, и через несколько минут полка заполнена.

Он указывает на пол, и второй бармен исчезает за дверью, появляется со шваброй и вытирает пролитое.

Он указывает на крючок на стене, и другая официантка, беременная, беззвучно проговаривает «спасибо»,вешает туда фартук и уходит домой.

Он указывает, и люди делают, и вот наконец приходит время закрытия. Люди принимаются уходить. Никто больше не заходит.

Он не взглянул на меня. Ни разу.

Я начинаю сомневаться, стоило ли приходить. Он кажется занятым, и, может быть, я его не так поняла. Я просто решила, что, когда он сказал мне вернуться, он что-то имел в виду, но, может быть, он говорит так всем посетителям.

Я поднимаюсь, думая, что мне, вероятно, тоже стоит уйти, но он, уловив мое движение, указывает мне. Простой взмах пальца, показывающий, чтобы я села, – и я сажусь.

Я радуюсь, что интуиция меня не подвела, но чем меньше народу остается в баре, тем больше я нервничаю. Он считает, что я взрослая женщина, но я не чувствую себя взрослой. Я – двадцатишестилетний подросток, неопытный, начинающий все сначала.

Я не уверена, что поступила правильно, вернувшись сюда. Думала, просто приду, пофлиртую с ним и потом уйду, но он больший соблазн, чем самый навороченный кофе. Я пришла, чтобы отказать ему, но представления не имела, что он будет указывать тут весь вечер и что он будет указывать мне.Я не знала, что это так сексуально.

Интересно, пять лет назад я бы тоже так подумала или теперь любой мужчина может настолько легко мне понравиться?

К полуночи остаемся лишь мы вдвоем. Все остальные ушли, дверь заперта, он несет на кухню поднос с пустыми стаканами.

Я подтягиваю к себе коленки и обхватываю их руками. Я нервничаю. Я приехала в этот город не затем, чтобы с кем-то познакомиться. У меня гораздо более важная цель. А он, похоже, может сбить меня с пути, только лишь указав пальцем.

Но я же всего лишь человек. Людям нужна компания, и, хоть я и вернулась в этот город не ради знакомств с новыми людьми, на этого парня трудно не обратить внимания.

Он выходит из-за двери уже по-другому одетый. На нем больше не бордовая рубаха с воротником и закатанными рукавами, как на других работниках. Он переоделся в белую футболку. Так просто – и так сложно.

Он улыбается, подойдя ко мне, и я чувствую, как от этой улыбки мне становится тепло, словно меня укрыли тяжелым одеялом.

– Ты вернулась.

Я стараюсь казаться невозмутимой.

– Ну, ты же просил.

– Хочешь чего-нибудь выпить?

– Нет, спасибо.

Он проводит рукой по волосам, откидывая их назад и глядя на меня. Он выглядит довольно воинственно, подходит ко мне и садится рядом.Совсемрядом. Мое сердце заходится частым стуком, оно бьется даже чаще, чем когда Скотти много лет назад подошел к моей кассе в четвертый раз подряд.

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

Я не хочу, чтобы он знал мое имя. С виду ему столько же лет, сколько могло бы исполниться Скотти, будь он жив. Это означает, что он может узнать мое имя или меня или помнить, что тогда случилось. Я не хочу, чтобы меня кто-то узнал, или вспомнил, или предупредил Ландри, что я приехала сюда.

Это не маленький, но и не такой уж огромный город. Мое присутствие недолго останется незамеченным. Но мне нужно пробыть незамеченнойдостаточно долго, так что я немного вру и называюсь ему своим средним именем.

– Николь.

Я не спрашиваю, как зовут его, потому что мне все равно. Мне это знание не понадобится. Я никогда больше сюда не вернусь.

Нервничая от такой близости к кому-то другому, я принимаюсь теребить прядь своих волос. Мне кажется, я совсем забыла, что надо делать, и у меня вырывается то, что я пришла сказать:

– Я не собиралась его пить.

Он наклоняет голову, не понимая, о чем я, и я объясняю:

– Вино. Иногда я… – я мотаю головой. – Это глупо, но я так делаю, специально заказываю спиртное, чтобы не пить его. У меня нет проблемы с алкоголем. Наверное, это больше про контроль. Так я чувствую себя менее слабой.

Он скользит взглядом по моему лицу и слегка улыбается.

– Это я уважаю, – говорит он. – Я и сам редко пью по схожим причинам. Я каждый вечер среди пьющих людей, и чем больше я нахожусь с ними, тем меньше мне этого хочется.

– Бармен, который не пьет? Это редкость, верно? Я думала, бармены склонны к алкоголизму больше других. Легкий доступ.

– Это на самом деле строители. Что тоже не добавляет мне очков. Я уже несколько лет строю дом.

– Да, ты, похоже, саботируешь сам себя.

Он улыбается.

– Похоже на то. – Он глубже откидывается на спинку скамьи. – А чем ты занимаешься, Николь?

В этот момент я и должна уйти. Прежде чем он спросит еще о чем-то, до того, как я скажу что-то лишнее. Но мне нравится его голос и он сам, и мне кажется, что здесь я отвлекаюсь, а мне так нужно отвлечься. Я просто не хочу разговаривать. Разговоры в этом городе не доведут меня до добра.

– Ты действительно хочешь знать, чем я занимаюсь? – Я уверена, что он предпочел бы просто запустить руку мне под юбку, чем слушать, что там девушка может ответить на подобный вопрос. И поскольку я не хочу признаваться в том, что не работаю, потому что пять лет просидела в тюрьме, то скольжу ему на колени.

Он удивляется, как будто и в самом деле собирался сидеть тут и болтать со мной целый час подряд.

Потом выражение его лица сменяется с легкого шока на принятие. Его руки ложатся мне на бедра, и он сжимает их. По всему моему телу пробегает дрожь.

Он притягивает меня поближе, я ощущаю его сквозь джинсы и вдруг сомневаюсь, что смогу уйти, как считала всего пять минут назад. Я думала, что смогу поцеловать его, а потом пожелать ему доброй ночи и гордо отправиться домой. Я просто хотела почувствовать себя немного сильнее перед завтрашним днем, но теперь, когда он проводит пальцами по коже у меня на талии, это делает меня все слабее и слабее и, черт, совершеннобездумной.Не бездумной, словно мне плевать, а бездумной, как будто у меня в голове пустота, а в груди растет ощущение, словно во мне разгорается огненный шар.

Его правая рука скользит по моей спине, и я ахаю, потому что чувствую, как от его прикосновения по телу разливается ток. Теперь он прикасается к моему лицу, водит пальцем по скулам, легонько трогает губы кончиками пальцев. И смотрит на меня, как будто пытается сообразить, откуда он меня знает.

А может, это все моя паранойя.

– Кто же ты? – шепчет он.

Я уже говорила ему, но все равно повторяю мое среднее имя:

– Николь.

Он начинает было улыбаться, но потом, перестав, отвечает:

– Я знаю твое имя. Но откуда ты? Почему мы никогда раньше не встречались?

Мне не хочется этих расспросов. У меня нет честных ответов на них. Я подвигаюсь ближе к его губам.

– А ктоты?

– Леджер, – отвечает он и тут же разрывает надвое мое прошлое, вытаскивает то, что еще оставалось от моего сердца, бросает на пол и целует меня.

* * *

Говорят: «упасть в любовь», но, если подумать,упасть –такое грустное слово. Падать плохо. Можно упасть на пол, упасть духом, упасть с небес на землю.

Кто бы ни был тот первый человек, сказавший «упасть в любовь», он, должно быть, уже из нее выпал. Иначе бы он назвал это как-нибудь получше.

Скотти сказал мне, что любит меня, где-то посередине наших отношений. В тот вечер я должна была в первый раз встретить его лучшего друга. Я уже познакомилась с его родителями, и он был в восторге, но не в таком, как в тот момент, когда он собирался представить меня своему лучшему другу, которого считал братом.

Но эта встреча так и не состоялась, я уже и не помню почему. Это было давно. Его друг не смог прийти, и Скотти огорчился, так что я испекла ему печенье, мы выкурили косяк, и я отсосала ему. Я была лучшей на свете девушкой.

Пока не убила его.

Но это было за три месяца до его смерти, и в тот вечер он, хоть и грустил, был очень даже живым. У него билось сердце, стучал пульс, вздымалась грудь, а в глазах стояли слезы, когда он сказал:Черт, Кенна, я люблю тебя. Люблю больше, чем кого-либо на этом свете. Я всегда скучаю по тебе, даже когда мы вместе.

Эти слова запали мне в душу.Я всегда скучаю по тебе, даже когда мы вместе.

Я думала, этоединственное, что я запомнила из того вечера, но я ошибалась. Я запомнила кое-что еще. Имя.

Леджер.

Лучший друг, который так и не пришел. Лучший друг, которого я так и не встретила.

Лучший друг, который только что засунул язык мне в рот, руку мне под футболку и свое имя мне в грудь.

## 6. Леджер

Я не понимаю, как устроено влечение.

Что, что привлекает людей друг в друге? Почему десятки женщин еженедельно входят в двери этого бара и мне не хочется даже взглянуть на них лишний раз? Но потом появляется эта девушка, и я не могу оторвать от нее своих чертовых глаз.

А теперь и губ не могу оторвать.

Не знаю, почему и для чего я нарушил свое же собственное правило «никаких шашней с клиентами». Но что-то в ней говорило, что у меня единственный шанс. Я почувствовал, что она в городе проездом либо не собирается возвращаться сюда. А сегодняшний вечер стал исключением из ее привычного образа жизни, и если я упущу сейчас возможность, то буду жалеть об этом до самой старости.

Она казалась тихоней, но не из тех стеснительных тихонь. Она была тихой, как пламя, как шторм, что подбирается к тебе, а ты не замечаешь этого до тех пор, пока не начнешь до костей дрожать от грома.

Она была молчаливой, но все равно сказала достаточно, чтобы мне захотелось услышать остальное. На вкус она как яблоки, хоть раньше и пила кофе, а яблоки – мои любимые фрукты. А теперь вообще, наверное, моя любимая пища.Точка.

Мы целуемся уже несколько секунд, и, несмотря на то что она сделала первый шаг, она все еще кажется изумленной тем, что мои губы касаются ее губ.

Может, она хотела, чтобы я подождал с этим немного дольше, а может, не ожидала, что это окажется вот так –надеюсь, она чувствует то же самое, –в любом случае вряд ли она тихонько ахнула перед нашим поцелуем потому, что не хотела целоваться.

Она немного неуверенно отстраняется, но потом, кажется, что-то решает и снова подается ко мне и целует опять, с большей решимостью.

Но эта решимость тоже исчезает. Слишком быстро. Она снова отстраняется, и на сей раз у нее в глазах читается сожаление. Она быстро мотает головой и упирается руками мне в грудь. Я накрываю ее ладони своими, и она шепчет: «Прости».

Соскользнув с меня так, что ее бедро задевает мою ширинку – отчего я твердею еще сильнее, – она выходит из-за столика. Я ловлю ее за руку, но ее пальцы выскальзывают из моих, и она отходит еще дальше.

– Я не должна была приходить.

Она отворачивается от меня и направляется к двери. Я теряюсь.

Я не успел запомнить ее лицо, и мне вовсе не нравится, что она уходит до того, как я успеваю как следует запечатлеть в памяти форму этих губ, которые только что касались моих.

Я выхожу из-за столика и иду за ней.

Она не может открыть дверь. Дергает ручку и толкает ее, как будто хочет убежать от меня как можно быстрее. Я хочу умолять ее остаться, но и хочу помочь ей уйти, так что открываю верхний замок и толкаю ногой дверь, откинув защелку нижнего. Дверь распахивается, и она вылетает наружу.

Глубоко вздохнув, она поворачивается и смотрит на меня. Я впиваюсь глазами в ее рот, жалея, что не обладаю фотографической памятью.

Ее глаза больше не цвета ее футболки. Теперь они стали светлее, потому что наполнились слезами. И снова я не знаю, что делать. Я никогда не встречал девушки, в которой сменялось так много эмоций за такое непродолжительное время, и при этом они не казались вымученными или мелодраматичными. Кажется, что каждое свое движение, каждое чувство ей хочется схватить и спрятать обратно.

Она кажется смущенной.

Она тяжело дышит, пытаясь вытереть слезы, собирающиеся у нее в глазах, и поскольку я не знаю, что надо сказать, то просто обнимаю ее.

Ну что я еще могу поделать?

Я прижимаю ее к себе, и она на секунду замирает, но потом, почти сразу, выдыхает и расслабляется.

Мы стоим вдвоем, только мы и никого больше. Уже перевалило за полночь, все остальные спят по домам, смотрят кино, занимаются любовью. А я стою на главной улице города, прижимаю к себе очень грустную девушку, гадаю, почему же она так печальна, и желаю, чтобы она не казалась мне такой прекрасной.

Ее лицо жмется к моей груди, руки крепко обнимают меня за талию. Ее лоб приходится как раз на высоту моих губ, но она наклоняет голову, и я касаюсь подбородком ее макушки.

Я глажу ее руки.

Мой грузовик стоит за углом. Я всегда паркуюсь там, в проезде, но она расстроена, и мне не хочется вести ее за собой, когда она плачет. Я прислоняюсь к столбу навеса и привлекаю ее к себе.

Проходит минуты две, может, три. Она не отпускает меня. Она прижимается ко мне, впитывая то утешение, которое даруют ей мои руки, и грудь, и плечи. Я глажу ее по спине вверх и вниз, все слова застревают в глотке.

С ней что-то не то, что-то не так. Я даже не уверен, хочу ли знать что. Но я не могу просто бросить ее на улице и уехать прочь.

Кажется, она больше не плачет, когда говорит:

– Мне надо домой.

– Я подвезу тебя.

Она мотает головой и отстраняется от меня. Я придерживаю руками ее за плечи и замечаю, что она, сложив руки на груди, двумя пальцами касается моей правой кисти. Очень быстрое движение, но неслучайное, словно она хотела еще раз дотронуться до меня на прощание.

– Я живу недалеко. Я пройдусь.

Если она думает, что пойдет домой пешком, она ненормальная.

– Слишком поздно, чтобы ходить одной. – Я указываю в проезд. – Мой грузовик тут в пяти метрах.

По понятным причинам она немного медлит, но потом, взяв мою протянутую руку, идет со мной за угол. Увидев мой грузовик, она останавливается. Я оборачиваюсь – она озабоченно смотрит на него.

– Если хочешь, могу вызвать тебе такси. Но клянусь, я просто хочу подвезти тебя домой. Никаких ожиданий.

Она смотрит куда-то себе под ноги, но идет за мной в сторону грузовика. Я открываю ей пассажирскую дверь. Забравшись в кабину, она не глядит вперед. Она продолжает смотреть на меня, а ее ноги мешают мне закрыть дверцу. Она смотрит так, словно что-то разрывает ее изнутри. Ее брови изломаны. Не думаю, что когда-нибудь видел кого-то в такой печали.

– Ты в порядке?

Откинув голову на спинку сиденья, она не сводит с меня взгляда.

– Буду в порядке, – тихо говорит она. – Завтра у меня важный день. Я просто волнуюсь.

– А что будет завтра? – спрашиваю я.

– У меня будет важный день.

Она явно не собирается откровенничать, и я киваю, уважая ее личное пространство.

Она сосредотачивается на моей руке. Касается края моего рукава, и я кладу руку ей на колено, потому что мне хочется дотронуться до нее, и колено кажется наиболее безопасным местом, пока она не даст мне понять, где именно она хочет почувствовать мою ладонь.

Я не понимаю, что ей нужно. Большая часть людей приходит в бар, ясно обозначая свои намерения. Сразу можно сказать, кто пришел, чтобы завязать знакомство, а кто – чтобы нажраться в хлам.