Лариса Порхун
Одно солнце на всех

На все четыре стороны…

– Я не хочу их видеть! – даже не сказал, прорычал в телефон он, и бросил трубку. И долго ещё потом не мог успокоиться, хотя и прекрасно понимал, что сестра, с которой он только что разговаривал, здесь совершенно не причём. Но ничего с собой поделать не мог. Он всегда приходил в такое состояние, когда речь шла об их родителях, которые к их обоюдному ужасу, снова затевали что-то сообща.

К тому же, отец звонил несколько дней назад и тоже притворно-таинственным голосом предлагал встретиться «всем вместе, как в старые добрые времена».

Ха-ха-ха! Эти старые добрые времена ему прекрасно известны. Точно так же, как и его сестре-двойняшке Дине. Хотя они оба, он уверен, дорого бы заплатили за то, чтобы всё это забыть.

Всё дело в том, что вплоть до двенадцатилетнего возраста, родители изводили себя и своих детей постоянными скандалами и бесконечными разборками.

Они страшно ругались, изменяли, поливали друг друга грязью, шумно, до поздней ночи выясняли отношения и устраивали из собственной жизни и жизни своих детей, – настоящий ад.

То к матери почти в открытую приходили «друзья» и «коллеги» исключительно мужского пола, то к отцу звонили и просили позвать его к телефону какие-то женщины. Однажды прямо к ним домой заявилась девушка с маленьким ребёнком и громко, на радость соседям, потребовала у отца оставить семью, а у матери дать ему свободу.

После такого, как правило, начинались разборки. Долго и шумно. С криками, слезами, взаимными обвинениями, непременным рукоприкладством, страшными оскорблениями и ужасными проклятиями, от которых у него лично до сих пор мороз по коже.

Затем родители постепенно успокаивались, весьма оживлённо мирились, а затем выходили из спальни пристыженные, умиротворённые и почти счастливые… Чтобы через несколько дней всё началось сначала. Если кто-то вдруг подумает, что хотя бы в эти несколько дней в доме воцарялись мир и тишина, он сильно ошибётся. Всё было совсем не так. Нет… Папе и маме необходимо было закрепить достигнутое таким трудом хроменькое взаимопонимание и отпраздновать шаткое перемирие. Что они с превеликим удовольствием регулярно и делали, организовывая разномасштабные вечеринки.

Причём для них не имело значения, закатить пирушку человек на двадцать или, если финансовое положение семьи плакало горючими слезами, только для них двоих. Эмоциональный взрыв и накал страстей присутствовали в любом случае. На таких мероприятиях, сразу после них или даже на этапе подготовки, чаще всего и происходили новые скандалы и разбор полётов. Потому что кто-то из предков начинал ревновать, предъявлять претензии или перебрав со спиртным, вспоминал прошлые обиды и тогда всё начиналось по новой…

После одного из таких разудалых гулянок, когда папаша с искажённым злобой и ненавистью лицом, начал душить мать прямо посреди валяющихся на полу бутылок, разбитой посуды и остатков еды, его сестра – двенадцатилетняя Динка, рывком распахнула окно и ступила босой ногой на карниз девятого этажа. Он и сейчас помнит её заполошный крик, многоэтажным эхом прокатившийся в предрассветном, холодном воздухе:

– Отпусти её или я прыгну… Ненавижу вас! Господи, как же я ненавижу вас!

Он хорошо помнит, как у него перехватило дыхание, и он был уверен, что сейчас задохнётся. Он хотел позвать сестру, но не смог даже разлепить губ. И молчал почти месяц после этого случая. Тогда это случилось впервые. Но осталось с ним на всю жизнь. В особенно сложные периоды, в случае нервного перенапряжения у него как будто останавливается дыхание, и он теряет речь.

Для его сестры этот опыт жизни с родителями тоже не прошёл бесследно. Она может быть им «благодарна» за то, что к своим двадцати семи годам так и не смогла построить нормальных отношений ни с одним мужчиной. Потому что уверена, что ей непременно изменят или предадут.

После того её демарша, когда она, тоненькая, с горящими от какой-то внутренней решимости глазами, в развевающейся сорочке стояла на карнизе девятого этажа, они выдвинули родителям ультиматум – либо те разводятся, либо они обращаются в опеку с требованием лишить отца с матерью родительских прав. Говорила Дина за них двоих. Он лишь молча присутствовал и крепко держал сестрёнку за руку.

– Вас лишат, не сомневайтесь! – громко озвучила Дина их обоюдное требование, – Все соседи, все родственники подтвердят, что вы за родители такие… Особенно, если мы приложим выписку из Денискиной карты, что онемел он в результате сильнейшего нервного потрясения, спровоцированного вашими попойками, драками и скотским поведением в целом…

Это возымело действие. Динка говорила горячо, убедительно, не зря впоследствии стала юристом по семейному праву. Родители несколько поутихли и вскоре развелись.

И вот теперь, спустя пятнадцать лет, поступает это идиотское приглашение на семейный ужин в ресторан. Дина говорит о том, что нужно пойти. И встретиться, наконец, всем вместе. Особенно в свете предстоящих событий. Он был категорически против, хоть и признавал в глубине души справедливость её слов.

Но что-то недоброе, тёмное и желчное не давало набрать номер сестры и сказать, что он согласен. То, что когда-то в детстве не давало ему уснуть, когда он и под толстым стёганым одеялом слышал грохот музыки или очередную матерную очередь из комнаты родителей. То, что заставляло замедлять шаг, подходя к дому, задирать голову и прислушиваться к долетающим из окон звукам. То, что со всей силы ударило его однажды под дых, заперло дыхание и отобрало речь, когда он увидел свою сестру в белой сорочке на карнизе девятого этажа, которая кричала родителям о своей ненависти…

Он знал, что Динка, единственный близкий человек, здесь совсем не причём… Не стоило орать на неё и швырять трубку… Но…

Дело в том, что невыносимы родители были только в своём разрушительно-увеселительном тандеме. Поодиночке мириться с их присутствием было вполне по силам.

Когда после развода они с сестрой остались с матерью, он даже не может вспомнить ни одного мало-мальски запоминающегося потрясения. А если они приезжали к отцу, который женился чуть ли не на следующий день после развода, всё было тоже вполне пристойно. Не просто терпимо, а мило и славно, даже до приторности. Он подозревал, что мать с отцом и здесь соревнуются друг с другом, кто окажется родителем года на этот раз.

Он взял в руки телефон, чтобы позвонить сестре. Напрасно он её обидел. Вот уж кому доставлять неприятности ему хотелось бы меньше всего. Рука безвольно повисла. Что за чёрт,– думал он… Ну неужели сестра не понимает к чему весь этот китайский цирк. Опять какие-нибудь дурацкие, нереальные планы, которые умница Динка называет прожектами. Что-нибудь неосуществимо грандиозное, многозатратное и настолько же абсурдное.

И самое главное, что они вынесли из своего детства: их родителям нельзя находиться рядом друг с другом. И боже их упаси вступать в какое-либо взаимодействие! Ни под каким видом и никогда! А может, они знают об отъезде и хотят собраться семьёй? Нет, нет… Будь это так, Дина ему обязательно бы сказала.

Он вздрогнул, когда вдруг в его руке завибрировал телефон и секундой позже раздался звонок… Он не смог сдержать улыбки: Динка, сестрёнка… Вот что значит родная кровь… У них и направленность мысли, и чувственная сфера, и побудительная сила мотива взаимосвязаны и идентичны.

… В маленьком, второсортном ресторанчике, который по всем параметрам как бы ни старался, никак не мог перешагнуть планку провинциального кафе, играла бравурная музычка и сильно пахло жареной рыбой. Они сидели за прямоугольным столиком напротив друг друга: папа, мама и их двадцатисемилетние сын и дочь. Все молчали и натужно улыбались друг другу.

Лично он терпеть не мог этих театральных пауз. Он покосился на Дину. Она тянула коктейль через соломинку и сосредоточенно изучала геометрический рисунок на скатерти. Он почувствовал, что начал заводиться.

Денис наперечёт знал все эти штучки. Сейчас родители будут сидеть тужиться, загадочно улыбаться и перемигиваться друг с другом, как парочка влюблённых девятиклассников из коррекционного класса, а потом, стоит заговорить одному, второй тут же начнёт перебивать, спорить и доказывать что-то своё, а там и до скандала рукой подать… А ведь им обоим, он быстро прикинул в уме, уже скоро по пятьдесят… И как их самих не тошнит от всего этого? Он показательно и протяжно вздохнул, давая понять, что пора бы и приступить к сути. Отец откашлялся, сделал большой глоток вина из бокала и заговорил, без конца поглядывая на мать:

– В общем, это, – хрипло начал он, – мы с матерью решили…

– Ну что ты мямлишь, ей-богу, – зарумянилась мать, – мы, дети, решили снова пожениться…

– Ты прямо, как обухом, – покачал головой отец и допил вино в два длинных глотка.

Дина закашлялась и потянулась за салфеткой. Её брат сначала застыл на месте, а затем стал беззвучно смеяться, вздрагивая плечами и вопросительно глядя на родителей.

– Серьёзно?! – сумел сквозь душивший его смех выдавить он.

– Ну а чё, – нахмурив брови, отозвался отец, – мы уж, как говорится, покуролесили достаточно, нагулялись оба точно… Он с неудовольствием посмотрел сначала на сына, заходящегося в безмолвном, и от этого особенно обидном хохоте, а затем на всё ещё странно покашливающую дочь. Что-то шло не совсем так, как он себе представлял, а что именно сказать было трудно. Но не запретишь же собственным детям кашлять или смеяться, тем более что они сами так настаивали на встрече.

– Ничего не хотите сказать? – хмуро поинтересовалась мать через пару напряжённых минут.

Он переглянулся с Диной, заметил её смеющийся взгляд, тут же успокоился и глубоко выдохнул:

– У нас тоже есть для вас новость, – произнёс он, – через месяц мы уезжаем в Канаду… Моя компания открывает в Торонто филиал и я, как торговый представитель, беру Дину в качестве юрисконсульта.

Больше он ничего не сказал. Хотя очень хотел. Например, добавить: «А вы, придурки, можете валить на все четыре стороны и делать со своей жизнью всё, что вам угодно… Но только уже без нас…»

Он посмотрел на сестру и понял, что она думает то же самое. Его это ничуть не удивило. Так было всегда. И, пожалуй, только это и имело сейчас значение. Это было то, что не просто помогало жить. Это было то, что помогло им выжить…

Никто больше не нужен

Он готовился к смерти жены загодя. Целенаправленно и обстоятельно. Сомнений в том, что умрёт она гораздо раньше, чем он, у Никиты Львовича Волкова не было совершенно. Во-первых, это было довольно очевидно. Его Варвара Петровна крепким здоровьем и в молодости-то не слишком отличалась. Во-вторых, Никита Львович, кандидат наук и доцент кафедры прикладной экологии биологического факультета, что ни говори, а кое-что понимал в хрупкой природе живого организма. А в-третьих, он слишком долго и упорно шёл к этому, чтобы вот так вот вдруг, когда слишком много поставлено на карту, взять и сойти с дистанции перед самым финишем.

Ему даже было точно известно, когда именно начался этот отсчёт времени. А с тех самых пор, как сначала на целый год слегла, а затем и тихо убралась тёща, жена, очень на неё похожая, по его взвешенному и авторитетному разумению, которое базировалось на основательном, психофизиологическом и биогенетическом фундаменте, просто не могла не пойти этим же путём. Это было у неё, что называется, на роду написано. А по-другому просто и быть не может, считал Никита Львович. Ведь должна же быть хоть какая-то, пусть самая элементарная справедливость.

Он был уверен, что заслужил это. Даже с небольшим уточнением: хотя бы это. И то сказать, больше двадцати лет он всё ещё остаётся практически идеальным семьянином. Он был терпеливым, воспитанным зятем. Он – внимательный муж и заботливый отец. Его родные ни в чём никогда не нуждались. То, что жена работает, так это её личное дело. Никита Львович, по крайней мере, никогда её к этому не принуждал. Он всегда был центром притяжения семьи, её реальной, движущей силой, её вдохновляющим смыслом и обаятельным рычагом.

Так уж получилось, что супруга его, женщина, безусловно, заслуживающая уважения, представляла собой довольно мелкую и, говоря откровенно, маловыразительную личность. Что ж поделать, так случается. Но он никогда не ставил ей это в вину. Каждому, как говорится, своё. Кому летать, а кому, извините, и ползать.

Кроме того, у него была уже несколько лет отдушина на стороне. Такой, скажем, глоток свежего воздуха. Некая Лилечка. Полненькая в нужных местах, аппетитная блондиночка с ямочками на щеках, очень нежная и женственная, из тех, что всегда нравятся мужчинам. Он добился её перевода из каких-то университетских, библиотечных недр в лабораторию, расположенную у них на биофаке и даже выбил ей место в аспирантуре.

В его глазах Лилечка воплощала идеал женщины. Мягкая, чуткая, улыбчивая, с тёплыми, пухлыми губками, томным взглядом голубых глаз и соблазнительными формами она, к тому же, являлась полной противоположностью законной супруги.

Находящаяся теперь в шаговой доступности, Лилечка была к его услугам в рабочее и не только время. Когда появлялась такая возможность, они ездили на семинары и конференции, где очень здорово проводили время.

Что называется с чувством, толком и расстановкой. Помимо этого, доцент Волков снимал квартиру посуточно, в которой тоже чувствовал себя весьма комфортно, находясь в обществе миловидной и приятной на ощупь Лилечки. Ему импонировало, как умело она совмещала в себе сразу несколько образов. Она была одновременно и восторженной поклонницей его таланта, и умелой искусительницей, и наивной простушкой и роковой женщиной, которая однако, признаёт превосходство мужчины и отдаёт должное его власти и силе. Словом, за те несколько лет, что длился их роман, острота чувств и свежесть восприятия друг другом нисколько не утратилась. Правда, все выходные и праздники, он проводил в семье. Так было нужно. Дети на него смотрели, равнялись и брали пример. Никита Львович ни за что не допустил бы, что б его авторитет и репутация пошатнулись. Поэтому никаких левых закидонов, приходов под утро и боже упаси, шумных разборок. Это всё для тех, кто там, внизу. И хотя он не слишком представлял о чём ему говорить со своей законной супругой, видимость идеальной семьи и нерушимого брака, сохранялась из года в год в первозданной целостности.

Слава богу, что у жены, кажется, хватало ума понять это и нечасто навязывать своё общество. Варвара Петровна в свои сорок три года, действительно напоминала забытый на даче и постепенно засыхающий без воды цветок в пыльном и треснутом вазоне. Бледная, худая, и словно слегка вылинявшая, она с первых лет супружества считала себя недостойной своего блистательного мужа. Ну, кто она рядом с ним? Он представительный, статный эрудит с благообразной, интеллигентной внешностью, источающий аромат дорогого парфюма, купающийся в волнах собственного обаяния и остроумия. И рядом с ним она: бледная, худая и совершенно неинтересная школьная учительница, похоронившая недавно тяжело и долго болевшую мать. Сама с тремя, как минимум, хроническими заболеваниями, заезженная нервной работой, детьми с непростыми характерами и домашними обязанностями, которые лежали исключительно на её, всегда уже опущенных и не то, чтобы худых, а скорее костлявых плечах.

Несмотря на загруженность в школе и то, что там не вмещалось и приносилось домой, – написание планов, несколько партий тетрадей, требующих проверки, – в доме у них всегда было чисто, уютно и сытно. Ни муж, ни дети особенно не задумывались, каким же образом удаётся Варваре Петровне, их жене и матери совмещать на первый взгляд несовместимое. Адскую нагрузку (36 часов в неделю, это ни много, ни мало – две рабочие ставки в школе), плюс ежедневный обед из трёх блюд, плюс проверка итоговых сочинений да двух часов ночи, плюс вымытые накануне окна с развевающимися на них только что ею собственноручно подшитыми новенькими занавесками, плюс ухоженные и развитые дети, занимающиеся с ранних лет языками, плаванием и музыкой, плюс свежеприготовленный ужин для любимого мужа и так далее до бесконечности и с множественными вариациями.

Хотя обвинять детей или того же Никиту Львовича в том, что они этого не замечали, вряд ли стоит. Не замечали, потому что это было всегда. Изначально. Ведь не слишком часто обращает внимание человек на воздух, которым дышит. Потому что он есть, он такой удобный и неприметный. Другое дело, если бы он вдруг исчез, то тогда, наверное, это было бы труднее не заметить.

Варвара считала, что это то малое, что она может сделать для своего выдающегося мужа и замечательных детей, так сильно на него похожих и имеющих такие искромётные задатки, которых у неё, например, никогда не было и в помине.

Хотя учителем она была, что называется, по призванию. Преподавала этот противный и сложнейший русский язык легко и интересно, а о поэтах серебряного века, о Бунине или Лескове рассказывала так, что хотелось немедленно найти их произведения и не просто прочитать, а попытаться увидеть и услышать то, что видела и слышала в них она.

У неё уже учились дети её бывших учеников, которым она тоже читала стихи и у многих, особенно чувствительных, щемило сердце. А ей так нравилось, когда современные дети интересовались и начинали читать, что-то понимать и даже спорить. Хотя да, они были другие, не хуже и не лучше, просто другие и это в них тоже было симпатично и даже привлекало, может быть, сильнее и больше, чем в прежних.

Ученики, окончив школу, её не забывали, поздравляли с праздниками, забегали в школу, и иногда даже домой, но только, когда Никиты Львовича не было, потому что он этого не понимал и не приветствовал. И она ставила на плиту сразу два чайника, нарезала нежнейшую, приготовленную на скорую руку шарлотку, доставала пряники и конфеты, и они говорили обо всём. Взрослые дети рассказывали о том, что у кого происходит, делились сомнениями и планами, пока кто-нибудь не спохватывался, заметив свет фонарей за окном, и за ним не поднимались остальные.

Надо сказать, что муж её, светским, благородным львом выглядел большей частью на публике. Там да, он блистал, сыпал остротами и делал иногда двусмысленные, но отлично принимаемые комплименты дамам. А дома, рядом с женой, был, в основном, молчалив и холодно сдержан. Она знала, что скучна ему и мучилась от осознания несоответствия, собственного несовершенства и постоянного чувства вины.

Конечно, рядом с её Никитой должна быть совсем другая женщина. Яркая, смелая, красивая… Она это понимала. И её единственным оправданием для самой себя в этом случае была любовь к нему. Всепоглощающая, безусловная, не признающая разумных доводов. И это притом, что с детьми своими она была строга и требовательна.

В отличие от неё, Никита Львович детей баловал, часто разрешая то, что запрещала она. Любил их лёгкой, не слишком обременительной любовью, в радости и в здравии. Детских болезней, повышенных температур, школьных проблем и слёз, равно как и женских истерик не выносил и всегда от этого дистанцировался. В своём снисходительно-великодушном общении с собственным сыном и дочкой напоминал доброго барина, не видящего ничего дурного в том, чтобы снизойти иногда с высоты своего положения и пообщаться запросто с простым народом, сдабривая свою лаконичную и безукоризненно правильную речь хорошей порцией шуток, прибауток и забавных примеров из насыщенной и цветистой биографии. Своей собственной или многочисленных знакомых.

Гости любили приходить в их дом, а ему нравилось сидеть во главе стола, быть весёлым и остроумным, знающим толк и в хорошем вине, и в отличной шутке, и в женской красоте. Варвара Петровна готовила виртуозно, и люди отдавали должное её кулинарным талантам и превосходным человеческим качествам. Из которых в первую очередь называлась скромность. Его жена действительно в основном, готовила, накрывала и убирала, а в остальное время сидела тихо и не сильно отсвечивала. Одета была хоть и аккуратно, но в самое неброское, дешёвое и откровенно старомодное. Не то, чтобы он запрещал тратить на себя, а просто это как-то не приходило ей в голову. Как всегда экономила на себе. В их кругу это называлось «одеваться скромно и со вкусом».

Он никогда не стеснялся её. Боже упаси. За все двадцать с лишним лет их брака, он и голоса-то на неё не повысил ни разу. А просто, как-то с самого начала повелось – он король, а она… просто жена, хранительница очага, который горит и греет благодаря ему. Она всегда не то чтобы рядом, и уж точно не вместе, но где-то недалеко.

Дети как-то незаметно переняли этот немного покровительственный и снисходительный тон в отношении матери. Хотя это были хорошие дети, умные, разносторонние, отлично воспитанные. И уже почти взрослые. Но всё же иногда, совсем немного, нет-нет и проскакивало, когда она, бывало, что-то уточняла или переспрашивала: «Ой, мам, да тебе это неинтересно будет», «Я лучше папу дождусь, ладно?», «Прости, мамочка, я не думала, что ты тоже захочешь пойти с нами».

И вот с тех пор, как похоронил тёщу, Никита Львович стал ждать ухода жены. Не ухода из дома, понятное дело. Он бы этого не допустил, это не просто сломало бы, а до неузнаваемости исковеркало идеальную картинку его жизни, выстроенную с таким трудом. По этой же причине он не стал бы никогда разводиться. Его не поняли бы, наверное, даже собственные дети, и в их глазах, и в глазах окружающих он тут же слетел бы с высокого пьедестала, воздвигнутого собственными руками.

– А, – если бы не сказали, так подумали те, кто его знал, – так ты, дружок, никакой не особенный, ты такой же, как мы, ты – такой же, как все!

Поэтому он просто ждал, когда жены не станет, и он спустя положенное время сможет привести Лилечку, уютную, ласковую, тёплую Лилечку и представить её детям, которые всё равно, не сегодня-завтра покинут гнездо. И они поймут, и примут, и обрадуются даже. Потому что Лилечку с её ямочками и мягкой улыбкой невозможно не полюбить. Он в это верил и просто ждал. Как будто хотел, чтобы эта черновая, ненастоящая жизнь поскорее закончилась и началась другая, сверкающая, праздничная, полная любви и взаимного обожания.

Тем более что и Лилечка уже слегка утомилась и стала проявлять некоторые признаки неудовольствия. Ей надоело встречаться на чужих квартирах с обтрёпанными диванами и прокуренными кухнями. А полноценную ночь с любимым человеком проводить только в командировках. Ей хотелось семьи, домашнего уюта и какой-никакой стабильности. Она пространно намекала своему доценту о настойчивых ухаживаниях некоего поклонника, о своём приближающемся тридцатилетнем рубеже, за которым постепенно начнёт исчезать молодость и красота, об отсутствии детей, и всём остальном, о чём говорят женщины, находящиеся в таком же положении.

Так прошёл ещё один год или около того. Никита Львович надежды и уверенности не терял. Что такое сорок пять лет для мужчины! Был он всё так же остроумен, находчив и великолепен. И только если присмотреться чуть более внимательно, можно было заметить, что сверкающий лоск его личности несколько потускнел и поистёрся, и сыпался, как перхоть с поредевшей, некогда роскошной гривы старого льва.

Но эти две женщины всё также любили его. Законная жена – Варвара Петровна, самозабвенно и болезненно, по-прежнему принижая себя и возвеличивая мужа и Лилечка, отказавшая молодому человеку, безнадёжно влюблённому и не однажды просившему её руки. Первая – молчаливо и безропотно, а вторая – со злыми слезами, оттираемыми пухлой ладошкой и требованием решиться уже на что-нибудь, в конце концов.

Он принимал всю эту любовь, не то, чтобы как должное, а со спокойной уверенностью в том, что по-другому и быть не может, собственно. Это естественно. Потому что вот он такой, как есть. Умный, красивый, благородный и великодушный. Он принимал любовь большими порциями, отдавал куда меньше, не потому, что ему было жалко, а просто больше не было. Успокаивал, обещал и строил планы.

Однажды ранней весной почти произошло то, чего он так долго ждал. И на что не переставал надеяться. У Варвары Петровны случился инсульт. Прямо в школе, на шестом уроке. Дети заметили, что у учительницы рот вдруг взял и сместился на сторону, а речь стала труднораспознаваемой. Это было дико интересно, но довольно страшно. Скорая подъехала прямо к школе. И Варвару Петровну положили на носилки, потому что идти сама она уже не могла, просто сидела на стуле и время от времени подёргивалась всем телом, как от холода. Когда её понесли, завуч быстро поправила на Варваре Петровне задравшуюся юбку, но многие всё равно заметили несколько аккуратно зашитых дорожек на давно ношеных капроновых колготках.

Первые сутки Никита Львович ещё ничего не понял. Доходить до него стало не сразу, а постепенно, день за днём, небольшими порциями. И дело было даже не в отсутствии каждодневного обеда из трёх блюд, и свежеприготовленного ужина. С этим как раз он неожиданно легко смирился. Тем более что аппетита всё равно не было. Дело было в… ней. В его жене. Вернее в том, что её не было здесь, в этом доме, который он так любил и который стал чужим и холодным без неё. Словно душа его покинула вместе с той, кого он почти не замечал. Он смотрел на своих взрослых детей, приехавших заботиться о нём в это чёрное время и понимал, что такими их вырастила именно она. Это не он своими байками и сытым красноречием, а она воспитала в них сознание того, что он, отец – единственный глава семьи, тот герой, на которого стоит равняться и чей авторитет непререкаем.

Ещё он вдруг понял, что если и горел огонь в их очаге, то благодаря её усилиям. Она и была тем центром притяжения, той самой планетой вокруг которой всё и кружилось, и жило…

Какой пустой и смехотворной показалось ему всё то о чём он думал, о чём мечтал, на что надеялся до этого страшного дня, разделившего их жизнь на до и после. Он сидел оглушённый и придавленный грузом невероятных открытий, которые то и дело сыпались на него.

Лилечка, как выяснилось очень скоро, была такой притягательной и недосягаемо желанной лишь при наличии пусть не рядом, не вместе, но где-то недалеко Варвары Петровны. Вари… Его Вареньки… Та, что жила для того, чтобы быть максимально удобной и незаметной. Чтобы сделать его жизнь комфортной и безопасной средой обитания.

Боже, как же он был слеп, как безнадёжно туп и жалок. Он закрыл глаза и вспомнил это бледное, ещё более исхудавшее лицо и вытянутые поверх больничного покрывала руки, на которые смотрел сегодня в больнице. Сколько же силы было в этой маленькой женщине, если она столько лет всё делала для того, чтобы он считал себя непередаваемо значимой и исключительно важной персоной. Лучшим на свете мужем, прекрасным отцом, блестящим учёным, отличным другом, любимцем женщин, душой компании и бог его знает кем ещё… Но как же он не видел этого?! Как не замечал? Нет ответа… И наверное уже не будет…

За всю жизнь он так и не сказал ей, что любит её. Ни единого раза. Только кивал с достоинством своей красивой, благородной головой в ответ на её смущённые признания, мол, я знаю, милая, спасибо… Ещё гордился этим, ну как же, порядочный человек не может позволить себе обманывать женщину!

Его такая нарядная, такая праздничная, как выходной костюм любовь к Лилечке почти на глазах сдулась, съёжилась и превратилась в надуманный, показной фарс, точно также напоминающий чистое, искреннее чувство, как напоминает небрежно намалёванная Эйфелева башня на наспех сколоченных, дешёвых декорациях настоящий Париж.

Варвара Петровна вернулась домой сухонькой, почти прозрачной старушкой. Она всё время улыбалась левой стороной рта и подрагивала на весу левой, истончившейся, как птичья лапка ручкой. Наверное, ей было непривычно и неловко, что все вокруг неё так суетятся. Она пыталась что-то сказать, но из кривого рта вылетали только гласные.

Вечером, когда они остались одни, Никита Львович взял худую, желтоватую ладонь жены и поднёс к губам:

– Я люблю тебя, Варя, слышишь? Мне никто больше не нужен в целом свете, моя родная, моя любимая…

Из правого глаза женщины выкатилась большая и прозрачная слеза, оставив мокрый след на тонкой, сухой коже. Она улыбнулась одной стороной рта, мелко закивала и её пальцы в руке мужа слабо шевельнулись.

Она меня слышит! – сердце Никиты Львовича радостно забилось.

Вообще-то после того, что случилось, такое происходило с ней довольно часто. Один глаз Варвары Петровны регулярно наполнялся слезами, голова вместе с рукой мелко тряслись, а левый угол рта постоянно «улыбался». Но её муж был уверен в другом.

Он гладил её за подрагивающие плечи, говорил о своей любви и не замечал, как на сплетённые руки капают их тёплые слёзы искреннего раскаяния, разливающейся нежности и всепрощающе-необъятной, такой чистой и настоящей, хотя и сильно запоздавшей любви.

Сквозь призму нищеты

Рита привыкла к экономии. Во всём и с самого детства. Её с братом так воспитывали. И было это естественно и даже в порядке вещей. Возможно, ещё и поэтому долгое время она вполне себе спокойно жила и ни о чём таком не задумывалась. А с чего ей об этом размышлять? Практически все так жили.

Берегли, экономили, растягивали, ужимались. Одежду латали, перекраивали и донашивали. Обувь ремонтировали и раз в сезон меняли набойки. Под капотом и под днищем своих «копеек», «шестёрок» или «москвичей» проводили треть жизни. Если, конечно выпадало семье это редкое счастье – личный автомобиль. За шкафом обоев, разумеется, не клеили. А зачем? Там же всё равно не видно, а значит полрулона точно можно сэкономить…

Ритина семья жила точно также. Они с братом ходили в вывязываемых матерью с неукротимой настойчивостью свитерах и безрукавках. Справедливости ради следует заметить, что одевались они вполне сносно и даже более того, потому что шила мама очень хорошо. Но азы экономии, в первую очередь на себе, Рита впитала, видимо, с тем самым пресловутым молоком матери, имея перед глазами в её лице живое, практическое руководство.

Рита и сейчас, например, с некоторым напряжением выбрасывает ручки, в которых закончилась паста. Её же мама, более сорока лет проработавшая школьным учителем, до сих пор меняет лишь стержни. Иногда Рита думает, что хуже всего то, что ей это всё ещё не кажется чем-то странным или нелогичным. Хотя её и привели в некоторое замешательство найденные недавно в квартире у матери несколько объёмных коробок со старыми карандашами и наполовину сломанными авторучками с давно пересохшими чернилами.

Конечно, такая бережливость и экономия вполне объяснима ещё и с точки зрения тотального дефицита, в котором жили тогда все гомо советикус, но нельзя же во всём винить только этот факт? Да, её детство пришлось на семидесятые, а юность и молодость, соответственно на восьмидесятые и девяностые, когда последовательно, меняя октябрятскую звёздочку на пионерский галстук и комсомольский значок, она вместе с многомиллионной армией таких же свято верующих в нерушимый союз и линию партии стала свидетелем падения старого строя и рождения нового. И это тоже, конечно, не могло не оставить своего следа.

Но ведь с тех пор, как канула в лету вместе со страной советов эпоха двухканального телевидения и югославских сапог, которые носились лет десять – пятнадцать, прошло довольно много времени. Но Ритин воз и ныне там. Он плотно застрял в том времени, когда круглые батарейки укладывались на тёплый радиатор с целью продления срока их службы. Когда одноразовые пакеты неизменно становились многоразовыми, а женские гигиенические средства изготавливались самостоятельно при помощи старых тряпок, а если повезёт, то марли и ваты. А появившееся в семье мясо, перед отправкой в морозилку обязательно разделывалось и раскладывалось по трём, а то и четырём пакетикам. Это на суп, это будет жаркое на завтра и послезавтра, а в выходные – плов, виртуозно исполненный матерью в скороварке.

А какие котлеты получаются из куриных спинок! Вкусно, просто и дешево. При добавлении овсяных хлопьев, размоченного хлеба, тёртой картошки и лука – десять – двенадцать штук выходит всего из пяти-шести спинок!

Рите было уже за тридцать, когда она, будучи в гостях у своей тётки с удивлением наблюдала, как та сварила огромную курицу с домашней лапшой и затем выложила её всю на тарелку – ешьте! Целая курица на один обед, это ведь настоящее расточительство! Рита подобным образом поступала лишь по большим праздникам. Например, на Новый год или 8 марта. Вот тогда можно приготовить буженину или запечь утку. Це-ли-ком! Но в обычной жизни? Ей такое сложно представить…

Колготки и носки она, конечно, в отличие от матери не штопала, но только потому, что ни в малейшей степени её талантами в этой области не обладала. Предательская стрела на капроне останавливалась Ритой с помощью бесцветного лака для ногтей или клея ПВА. Но такая она была далеко не одна. Вспомнилась приятельница, с которой они когда-то стояли на рынке, продавая чай и кофе. Тогда их лаборатория в середине девяностых билась в предсмертной агонии перед полнейшей своей ликвидацией.

Однажды вздохнув, коллега доверительно шепнула ей:

– Нужно колготки срочно купить… А то вдруг в обморок хлопнусь, который день голова кружится, заберут в больницу, а у меня там… мама дорогая… Ритка тогда, поправляя завитые на сахарной воде кудельки, понимающе кивнула головой.

Но тогда все так жили… Иной раз ей казалось, что они всей страной пьют, не просыхая, и торгуют, чем только можно. После проданных с грехом пополам за полдня пары-тройки банок с паршивым, растворимым кофе, Рита плелась домой с большой челночной сумкой. Она оттягивала руки и била по ногам не проданными чайными коробками и жестяными банками. В «хороший» день она могла купить для маленькой дочки молока и что-нибудь из самых простых и дешёвых продуктов.

Но с тем периодом в её жизни и жизни страны, которой уже не было, всё более или менее понятно. А вот что Рите хотелось бы знать сегодня: почему у неё в этом отношении если что-то и меняется, то лишь по форме, но никак не по материальному содержанию?

Когда у неё вообще не было работы по разным причинам, когда у неё было две – три работы в течение нескольких лет, когда была одна, но стабильная – результат был практически одним и тем же: она всё время была без денег. У неё уже появились внуки, но финансово ей всё так же помогают родители, как и в то время, когда она бесконечно училась, сидела в декрете, защищалась, разводилась, переезжала в другой регион, покупала мебель в рассрочку, снова искала работу, а заодно и себя…

Она получила второе высшее образование, защитила кандидатскую диссертацию, всё время работала, но у неё никогда не было и так и не появилось сбережений или какой-либо, более-менее ощутимой финансовой подушки. Зато регулярно возникали новые кредиты, долги и тяжёлые вздохи о материально неподъёмном, но таком желанном: новом ремонте, приятном отдыхе на хорошем курорте, каких-то дорогих вещах, не являющихся предметами первой необходимости и многом другом. При этом она совсем не была транжирой. Хотя вполне могла бы стать ею, даже из одного только духа противоречия, который был ей совсем не чужд, учитывая те условия, в которых она росла и формировалась, как личность.

Она стала часто анализировать сложившуюся ситуацию. Почему так? Да, получает она, университетский преподаватель, совсем немного, но если не брать в расчёт Москву, то зарплата её ничуть не меньше, чем у её коллег в остальных регионах. А денег всё равно нет… Точно так же, как и в двадцать с небольшим лет, когда она стояла перед своим жалким товаром, разложенном прямо на картонке у пыльной дороги.

Может, всё дело в ней самой? Это с ней что-то не так?! Потому что при всём остальном относительном благополучии: хорошие дети, привлекательность, нормальное здоровье, уютный дом и машина, достойная работа, живые родители, есть интересы и увлечения, – в материальном отношении она не просто несостоятельна, она беспомощна. Каким-то непостижимым образом у неё всю жизнь словно заморожена финансовая сторона…

Боже мой, думает Рита, ей пятьдесят, а на «чёрный» день так же, как в двадцать восемь и сорок пять – ничего! Даже машина, на которой она ездит, куплена ею в кредит и оплачивается её родителями!

Вуз и дисциплина, которую она преподаёт, взяток не предусматривают, а вести себя так, чтобы «несли», она не умеет. После того, как её муж не смог выплыть из бурного моря девяностых, надёжного мужчины рядом так и не появилось. Зарабатывать же каким-либо иным способом, у неё не получается, хотя она не раз пробовала. Открывала частный кабинет, пробовала себя в роли коуча, после окончания соответствующих курсов пыталась подрабатывать массажистом, писала дипломные работы и одно время даже была внештатным сотрудником газеты «Новое время».

Тем не менее, денег по-прежнему не было. Почти никогда. Невеликая заработная плата почти мгновенно уходила на погашение кредитов, весьма сдержанный набор продуктов, квартплату и бензин. Если бы не прекращающаяся поддержка уже довольно пожилых родителей, а в последнее время и взрослой дочери, пришлось бы совсем туго.

И это при том, что она по-прежнему экономила, как могла. Ей и сейчас не комфортно в дорогом магазине. Когда накануне собственного юбилея Маргарита Петровна, хорошо одетая, представительная дама зашла в ювелирный салон, почему-то подумала, что к ней навстречу выйдет сейчас кто-то из сотрудников магазина и спросит:

– А вам, простите, что здесь нужно?

Она не представляет, как можно покупать сапоги за пятнадцать, а женскую сумку за шесть с половиной тысяч, будь они хоть трижды кожаные! Она так же, как и её мать считает, что к мясу или рыбе непременно полагается гарнир. Обязательно… А иначе, что это ещё за барство?!

Однажды, когда подруга со смехом рассказала, как её зять съел в один присест целую сковородку котлет, она всерьёз посоветовала той обратить внимание на его психическое состояние.

Почему, – снова и снова спрашивает себя Рита? Что это? Давным-давно сформированная и прочно устоявшаяся нищенская психология?! Или она сама раз и навсегда определила собственную себестоимость, и выше отмеченной планки подняться просто боится? А может родители своей многолетней материальной помощью просто-напросто заблокировали её денежные потоки? Или в глубине души её всё устраивает и вообще она знает, что в самом критическом случае помощь непременно придёт? Вопросы, вопросы, а ответов нет… Хотя может и есть, да только она их почему-то не видит…

На сегодня интернет и один кредит оплачены. Какое-то время можно не переживать. Но это ненадолго. Скоро снова нужны будут деньги, которых у Риты пока нет. А до аванса далеко, как до Меркурия. Она много думает об этом и даже расстраивается. И признаётся с горечью, что устала считать копейки… Но всё равно вскоре успокаивается. Наверное, потому что знает, что безвыходных ситуаций не бывает, а может уже просто привыкла…

Несколько коротких воспоминаний, подсвеченных лучами уходящего солнца

Было это в середине августа, много лет назад, но сейчас вот отчего-то вспомнилось. Мы с моим младшим братом шли в капониры… Стоп, здесь вынуждена сама себя ненадолго остановить, чтобы попытаться в нескольких словах пояснить, что это собственно такое и где мы тогда жили.

Нет, я ничуть не сомневаюсь, что многим известно, что капониры – это такие военные, оборонительные сооружения, но для нас, в нашем детстве, они представляли нечто особенное.

Вообще, это был какой-то отдельный, совершенно автономный мир. При всём при том, что объективно говоря, чего-то действительно сколько-нибудь примечательного там было мало.

Ну вот представьте себе относительно небольшую, довольно холмистую территорию, обильно поросшую густой растительностью с кое-где встречающимися бетонированными лазами, (собственно, они-то и есть капониры), которые из-за буйства травы, даже не всегда удавалось разглядеть. И ещё росли там во множестве, как бог на душу положит, яблоневые деревья. Вот, в сущности, и все капониры. Но поди ж ты, тянуло нас туда неумолимо и я бы даже сказала со страшной силой.

Что это было? Отсутствие альтернативы? Ведь жили мы в военном городке, где не то что в развлечениях, а даже в сверстниках ощущался значительный дефицит. Например, в ближайшую школу нас, пять или шесть детей разного возраста возили на автобусе за несколько километров.

Или всё-таки было там нечто особенное, что манило и притягивало? А может мы с братом, просто, что называется, совпали с этим местом в каком-то ментальном смысле? Ведь других людей мы встречали там нечасто. Кто знает…

Но если позволяла погода и имелось свободное время, мы почти неизменно шли туда. А учитывая, что воинская часть располагалась на территории одной из наших южных республик, а значит, солнечных дней в году было предостаточно (трава в капонирах стояла зелёной до середины ноября), да и нехватку свободного времени мы как-то особенно не ощущали, то можно предположить, что проводили мы там время довольно часто.

Что мы там делали? Как и у многих, у нас этот процесс именовался очень просто: гуляли. А заодно ловили бабочек, стрекоз и ящериц, которых было там превеликое множество. Таскали домой в стеклянных банках из огромных луж головастиков, пытаясь поэтапно отследить весь процесс превращения маленького, шустрого и странного существа в зелёного, пучеглазого лягушонка. Забирались на самый высокий стог сена, который заготавливали местные мужики из ближайшего села и мечтали. И ещё говорили, делились планами по поводу того, что будем делать, когда покинем это место. И смеялись… Боже мой, как же мы смеялись тогда… До коликов в животе, до слёз, беззаботно, неудержимо и взахлёб. Кстати, я не так давно заметила, что хохотать, как тогда, открыто, широко с участием всего спектра чувств, всем своим юным, искренним естеством, не обременённым заботами и тревогами будущего и не томимыми призраками прошлого, со временем случалось всё реже. А жаль, иногда этого очень не хватает…

Удивительно, ведь нельзя было сказать, что бы мы были так уж дружны с моим братом. Характеры у обоих, ни приведи господи, да и разница в шесть лет, что ни говори, тоже давала себя знать. Поэтому бывало у нас всякое. И споры до хрипоты, и взаимные обвинения, и даже, чего скрывать, драки до первой крови. Но вот ведь странное дело, в капонирах мы не ссорились никогда. По крайней мере, я такого совершенно не помню.

Разумеется, в нас изначально было что-то объединяющее, что-то общее, что роднило даже не по крови, по духу, но часто, в повседневной суете, оно пряталось за наносным, мелким и поверхностным, а вот в капонирах почему-то приподнималось, отряхивалось от повседневной шелухи, крепло и являло себя во всей красе. Мне кажется, что сама атмосфера той местности этому способствовала.

С правой стороны от капонир, находящихся на некотором возвышении, убегало вниз лимонно-салатное, рапсовое поле, а с левой – дышало и волновалось кукурузное море.

Капониры даже в бытность существования нашей воинской части не использовались по их прямому назначению. Это было что угодно: альпийский луг, яблоневый сад, затерянный мир, одна из любимейших книг моего детства, однако мир не Конан Дойла, а наш собственный, неповторимый и таинственный. Но только не то, для чего эта площадь, собственно, была предназначена изначально. Тем не менее, название «капониры» прикипело основательно и осталось за этим местом, я уверена, по сей день.

Так вот в тот день мама занималась заготовками. И на жаркой кухне вовсю кипела работа. Оттуда доносились пряные ароматы томлёных овощей, там на пару при помощи чайника, а вернее его носика, по очереди стерилизовались банки, а на плите в эмалированной миске в третий раз «подходило» бесподобное мамино айвовое варенье с полупрозрачными, желейными дольками. С тех пор, мне доводилось есть много чего. Даже подчас весьма экзотического. Но нигде и никогда больше я не пробовала и близко такого варенья из айвы, что готовила наша мама.

Так что ужин в этот день ожидался позже. И мы с братом, дожёвывая на ходу бутерброды с маслом и сахаром, направились в капониры.

Я, в полном согласии со своим холерическим темпераментом, жестикулируя и горячась, вдохновенно рассказывала о том, как буду жить, когда окончу школу и уеду, наконец, из этой глуши.

– Стану зоологом и буду жить в джунглях, изучая животных, как Джой Адамс, – захлёбывалась я от восторга. В то время, я с полным основанием полагала, что единственная жизнь, мало-мальски заслуживающая уважения, эта та, что целиком и полностью посвящена братьям нашим меньшим.

Андрей, смышленый и вдумчивый не по годам, шагал рядом и внимательно слушал, иногда вставляя несколько слов, но, в основном, молча, но одобрительно поддерживая. Иногда я думаю, как же мне не хватает сейчас этого. Вот этого спокойного и осознанного понимания и соучастия. Сопереживания… Когда тебя принимают, не потому что ты говоришь что-то необычайно умное или успела добиться в жизни каких-то выдающихся результатов, нет… А просто потому что ты, это ты. Вот такая долговязая, конопатая и несуразная. Строящая легчайшие и громоздкие замки, наполненная термоядерной смесью из Джерома, Чехова и Даррелла и несущая иной раз, полную околесицу…

И рядом твой младший брат, которому не нужно ничего доказывать, с которым вы любите друг друга несмотря ни на что. Не взирая ни на какие разногласия и конфликты, не обращая внимания на полное противоречие интересов и взглядов, и даже с учётом кардинальных отличительных признаков по полу, темпераменту и возрасту, вы самые, что ни на есть, родные. В самом высоком значении этого слова.

В то время о котором идёт речь, я в самом деле считала тогда это место чем-то вроде тюрьмы, которая застит свет моих необузданных мечтаний, перекрывает воздух свободы и мешает выйти на широкую, праздничную дорогу насыщенной, взрослой жизни. Я мечтала уехать далеко-далеко… И зажить своей невозможно пленительной, настоящей жизнью.

Брат, разумеется, был посвящён в это до мельчайших подробностей, поскольку с раннего детства был тайным поверенным почти всех моих секретов. Помню, как жаловалась ему на отсутствие подруг, даже не подозревая, что самый искренний, честный и преданный друг всегда был рядом со мной.

В тот вечер мы бродили в капонирах час или около того, и перед самым уходом, не сговариваясь, поднялись на самый дальний холм. И замерли в немом изумлении от открывшейся перед нами, изумительной картины. Огромное, предзакатное солнце лило мягкое, ласковое золото своих прощальных лучей на рапсовое поле, сливаясь с ним у горизонта в заключительном, бархатно-жёлтом поцелуе. В самом низу, под нами, зрелая, густо-зелёная трава шёлковой волной укрывала от вечерней прохлады богатейшее, полевое многоцветье. И на самой границе между этим оранжевым и разноцветно-зелёным беспредельем паслась тёмно-коричневая лошадь с длинноногим жеребёнком, невозмутимо прядая ушами и неспешно пощипывая траву. Они стояли в лучах заходящего солнца, окутанные тончайшей, золотистой дымкой словно ореолом.

Картина эта была столь неописуема прекрасна, что я помню, как у меня захватило дух. Мне даже кажется, что какое-то время мне было трудно дышать. Вот именно от созерцания подобной красоты, рождаются величайшие произведения искусства. Мне не терпелось тогда сказать что-то подобное, но у меня не нашлось слов. Я помню, что в какой-то момент мне вдруг захотелось заплакать…

Брат стоял неподвижно и молча. И хотя он с самого детства был человеком малоразговорчивым и совсем не сентиментальным, я лучше всех знала, что мы одинаково сильно переживаем это.

Жара отступила и здесь на вершине совсем небольшого холма, под которым струились, как растрёпанные косы деревенской красавицы травянистые пряди, нас приобнимал за плечи и обдувал лица свежий ветерок, напоённый ароматом полевых цветов, душистого сена и яблок. Это был запах, который я до самой последней нотки помню до сих пор.

Так же как и эту волшебную картину: желтое поле, зелёный луг, а на границе между ними стоит изумительной красоты лошадь со смешным своим жеребёнком освещённые багряными солнечными лучами, а над всем этим разносится упоительный, яблочно-медовый аромат…

Почему я так хорошо помню этот бархатный, августовский вечер в лучах уходящего солнца? Ведь ничего на самом деле выдающегося или исключительного в нём не было. Капониры в вечерний час мы видели и раньше много раз. Кроме того, ни лошадьми, ни коровами, не прочей домашней живностью нас было не удивить, так что же в нём такого потрясающего?

У меня нет точного ответа, да и вряд ли он вообще существует. Но можно предположить, и идея эта мне очень близка по ощущениям, что некоторые мгновения преподносятся нам и остаются в памяти навсегда, как некий дар. Волшебный и бескорыстный. Чтобы помнили, чтоб оценили, пусть и не сразу, хотя бы потом, когда-нибудь… Чтобы можно было вздохнуть украдкой однажды и сказать самой себе, что это было… И вот это тоже… Бесценное, чистое, самое настоящее…

Возвращаясь тогда к дому, мы почти не разговаривали. Мне кажется, мы в тот день вернулись немного другими. Притихшими и чуть более возвышенными, словно сумели понять что-то и прикоснуться к чему-то настолько удивительному и прекрасному, что боялись потерять, расплескать это пустой болтовнёй и ничего не значащими замечаниями. И тогда оно быстро обмелеет, растает, испарится навсегда.

На облитой закатным солнцем веранде красовался новый ряд нарядных, ещё тёплых банок. В доме стоял лёгкий фруктовый запах, приправленный чем-то неуловимо пикантным. Румяная, улыбающаяся мама накрывала стол к ужину…

Драгоценные, счастливые минуты, мы их не всегда замечаем, и лишь через много лет понимаем, что это были именно они. Освещённые закатным, бархатным светом луг и поле. Поросший зелёный травой холм, по которому молча спускаются серьёзный, темноволосый мальчик и худенькая, длинноногая девочка, сама очень похожая на того смешного, неуклюжего жеребёнка… А над ними летит неизбывный, как закат и рассвет, густой, кружащий голову яблочный аромат… Как же хорошо, господи…

Солнечная веранда, совсем молодая, улыбающаяся мама и живой брат Андрюшка рядом…

По имени Любовь

Не раз убеждался на собственном опыте, как причудлива и избирательна наша человеческая память. Очень часто некоторые вещи, не столь уж и малозначительные, довольно быстро бледнеют, теряют свои очертания, яркость красок и буйство запахов. Они оставляют в душе лишь слабый намёк, робкий контур, похожий на рыхлый, неизменно растворяющийся в небе инверсионный след от самолёта.

И ещё бывают события, от которых не остаётся не то что вялого следа, а даже намёка. И несмотря на то, что ты был их участником, они выпали из твоей жизни, не оставив после себя ни единого отклика или воспоминания, словно ничего этого с тобой никогда и не происходило вовсе.

А есть то, что помнится так, словно происходило с тобой вчера. Не взирая на то, что минуло с тех пор более двадцати лет…

Та давняя моя история с Любой – как раз из таких.

В то время, в самом конце девяностых, мне было девятнадцать лет и я был только что отчислен из института. Нельзя сказать, чтобы этот факт так уж сильно расстраивал меня. В аграрный я поступил, не чувствуя ни к землепользованию, ни к сельскому хозяйству никакого интереса или призвания. Произошло это под не очевидным давлением родителей, в частности отца, который благополучно окончил его в своё время.

Мне же, по большому счёту, было всё равно.

Думаю, данное обстоятельство определённым образом характеризует меня. Вернее то, что я собой представлял в то смутное время. Говоря откровенно, мне даже было лень спорить с предками. Ведь это значило бы обосновывать свою позицию, выдвигать контраргументы. Надо ли пояснять, что ни того, ни другого у меня не было и близко?

С гораздо большим удовольствием я вообще бы никуда не пошёл, но данный вариант, хоть и весьма для меня желанный, был попросту неприемлем. В моей добропорядочной, благополучной семье просто бы не поняли и никогда бы не допустили подобного. Да и во всём нашем обозримом и не очень окружении тоже. Как это молодой, здоровый парень нигде не учится и не работает?! Я смотрю сейчас на своих двух взрослых детей и понимаю, что и в наше время в этом отношении, пожалуй, мало что изменилось.

Так вот, я очень быстро понял, что ошибся. Это было не моё, от слова «совсем». На лекциях мне было не просто скучно, мне было тоскливо до такой степени, что иногда нестерпимо хотелось завыть. Может, конечно, я и не специально завалил первую же сессию, но скажем так, не сильно препятствовал этому, хоть и понимал, что теперь моим родителям снова придётся думать, куда меня девать, как минимум, до следующих вступительных экзаменов, но только уже, разумеется, в другой вуз.

После того как меня отчислили, я устроился сторожем на склад, расположенный на самой окраине города, в промзоне. Работа моя была совсем несложная и заключалась, в основном в том, чтобы с шести вечера до шести утра находиться на своём рабочем месте в маленькой каптёрке, да пару раз за ночь делать небольшой обход территории. Я слушал радио, довольно много читал, листал старую, потрёпанную подшивку «Крокодила» за 198 какой-то год или смотрел телевизор, где работал только один канал до тех пор, пока диктор не желал спокойной ночи. Причём слово «смотрел», я употребляю здесь в самом, что ни на есть, буквальном смысле. У чёрно-белого телека попросту не работал звук.

Работа моя, спокойная и размеренная, мне даже нравилась. Если не считать проживающих на территории двух пожилых собак, я был совершенно один, защищённый покровом ночи и тишины. А такая обстановка вполне благоприятствовала экзистенциальным размышлениям, самоанализу и отчасти стихосложению. Чем, собственно, время от времени, я и занимался.

Так прошло две или три недели, перед тем, как появилась она. Я в тот день только заступил на смену и, докуривая, увидел статную, симпатичную женщину, которой очень шла её полнота. Внимательно глядя на меня, она улыбнулась и остановилась рядом.

Мы немного поговорили. Оказалось, что она работает в организации, которой принадлежал склад. И недавно видела меня мельком в отделе кадров, когда я устраивался. А сегодня задержалась на работе, шла мимо и вот…

Была она, наверное, лет на десять старше меня. Впрочем, это мои предположения, потому как точно я этого так никогда и не узнал. Так же, как и её телефон, фамилию, где она живёт и кто она такая вообще. Даже то, что она работала в той же организации, было весьма сомнительно. Поскольку головное учреждение находилось ближе к центру города, а вовсе не на окраине, где располагались склады и где, насколько мне было известно, женщины не работали. Я не сказал ей об этом. Ни разу за те два месяца, что она приходила ко мне в каптёрку в мою смену. Я боялся, что иначе она уйдёт. Она лишь сказала, что зовут её Люба, и каждый раз, когда я в разговоре намеренно или случайно задавал ей какие-то уточняющие или личные вопросы, она замыкалась, тускнела и говорила о том, что ей нужно идти.

И потом, не всё ли равно, ведь мы очень скоро стали близки… Она нравилась мне до помутнения в глазах. Она и сейчас, спустя столько лет стоит передо мной, как живая. Милая, обаятельная, женственная… С ямочками на щеках и добрым взглядом искрящихся, карих глаз. Она говорила мало, больше слушала и мягко улыбалась… Одними губами. Мягкими, полными и нежными. Вообще, вся она была ласковая, трепетная и словно бархатная… Я помню ощущения от прикосновения к ней до сих пор…

Всё то время, что длился наш странный роман, я не шёл на работу, я летел на неё… Окрылённый, влюблённый, счастливый… Если бы мне предложили работать бесплатно, я бы только рассмеялся и каждый день ходил бы пешком через весь город… Если бы только знал, что придёт Люба. Но она приходила только в мои смены. Да и то не всегда. Описать не могу моё тягостно-унылое состояние в те ночи, когда напрасно ждал её… Я понимал, что вероятнее всего это как-то связано с её семейной ситуацией, но по негласному соглашению между нами и эта тема была под запретом.

Особую остроту моему чувству, глубокую, длительную и такую свежую память о нём придавал и тот факт, вероятно, что Люба была моей первой женщиной…

Через два месяца Люба пропала. Просто перестала приходить и всё… Я мучился страшно, но потом вроде бы «переболел» и забыл… Так мне, по крайней мере, на тот момент казалось. Вскоре из-за реорганизации, склад опечатали, охранять стало нечего, и я уволился.

А накануне моего ухода в армию, я встретил Любу. И даже не сразу узнал, и не только потому, что была она беременна. В самом её облике произошли какие-то неуловимые изменения. Она шла с широкоплечим, высоким мужчиной и улыбалась теперь не только губами. Она вся словно светилась изнутри. Я стоял, как зачарованный и не сводил с неё глаз. Они зашли в магазин и я, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, направился туда. Будто догадываясь о моих намерениях, Люба вышла прямо мне навстречу, приблизилась и быстро проговорила:

– Забудь меня… Так надо… Я получила от тебя то, что много лет надеялась получить от мужа.

После этого она умоляющими глазами посмотрела на меня, кивнула на прощание головой, как бы убеждая саму себя в том, что я всё понял правильно, и скрылась в дверном проёме.

Больше я не видел эту женщину никогда. Я отслужил в армии, поступил в столичный институт, женился и работаю сейчас в крупной финансовой компании. В свой родной город приезжаю изредка и ненадолго. Только, чтобы проведать родителей. Мой сын в следующем году оканчивает школу, а дочери Любе – уже девятнадцать. Как и мне тогда…

У меня всё хорошо. И только иногда, бессонной ночью, я выхожу на лоджию, смотрю на расстилающийся передо мной ночной и прекрасный город, своими сверкающими огнями, напоминающий искорки в тех самых карих, так и не забытых глазах и думаю о том, где она сейчас? Принесло ли ей счастье материнство, о котором она так мечтала? Что она любит, к чему стремится? Та чужая и далёкая, но самая близкая и родная, моя первая, а может и единственная, имя которой Любовь.

Просто Люся

Она обыкновенная. Самая-самая обычная. Так она считает. Причём с самого детства. А то и с рождения. То есть не считает даже. Считать, это иметь какое-то мнение о конкретном предмете, размышлять о нём, а если случится, то и отстаивать. А это совсем уж не про неё. Она просто знает и всё. Как известно, например, человеку, что у него есть руки, или скажем, родинка на левом плече в виде аккуратного такого сердечка, но не думает же он об этом постоянно, не имеет по этому поводу каких-то там идей, а просто знает. Вот так и она. Люся. Знает об этом и ничуть не расстраивается. Просто принимает, как данность. Так просто есть, что же теперь поделаешь?

А Люся, кстати, вообще смышлёная. Это даже в её семье признаётся почти всеми. Просто смекалка её и сообразительность, по мнению матери, какие-то… приземленные, что ли… Низко летаешь, говорят до сих пор ей мама и бабушка с дедом. Хотя Люся в ответ на это только смеётся.

Она и не претендует на что-то большее. В её семье птиц высокого полёта и без неё хватает. В первую очередь, дедушка, конечно. Полковник, хоть и в отставке, бессменным начальником военного госпиталя был почти двадцать лет. А ещё эрудит, каких мало, и очень уважаемый человек. Его мнение и сейчас одно из самых авторитетных, причём даже за пределами их семьи.

Потом, мама, вне всякого сомнения. Она школу только по нелепой случайности не окончила с золотой медалью.

– Интриги, – загадочно произносит бабушка, когда об этом заходит разговор и многозначительно умолкает. А ещё мама Люси – поэтесса. У неё две общих тетради неопубликованных стихов и папка с пожелтевшими газетными номерами, где были напечатаны мамины произведения, бережно хранимые бабушкой.

Люсина мама необычайно начитана, она может говорить так, что у её дочери иногда начинает голова кружиться. Или читать наизусть «Евгения Онегина», Мандельштама или Анну Ахматову, которую почти боготворит. Люся смотрит в такие минуты на её отрешённое лицо, полуприкрытые веки, слушает глухой, проникновенный голос и с абсолютной ясностью понимала, что подобный уровень для неё лично недостижим.

Ну и, разумеется, бабушка Мила. Знающая два иностранных языка, читающая запоем всю жизнь, получившая музыкальное образование и, ко всему прочему, заядлая театралка.

Так что природный баланс духовно и интеллектуально одарённых людей в их семье и так несколько завышен, и ещё больше осложнять ситуацию в этом смысле, в самую последнюю очередь придёт в голову именно Люсе. У неё даже имя обыкновенное – Люся. Мать её назвала в честь своей матери – Людмилы Эдуардовны, которую почти все называли исключительно Милой. Люся же всегда была просто Люсей, даже сейчас, когда ей тридцать и у неё самой двое детей. Всякие Милочки, Людмилы и Люды отскакивали от неё в пружинистом ужасе, как пугливые кузнечики при неуклюжих попытках поймать их в густой и высокой траве.

Простоватое имя Люся прикипело к ней прочно и основательно, удерживаясь зубами и ногтями, цепляясь за волосы, впившись под кожу и отображаясь в самом её облике. Дольше всех на пути этого плебейского варианта имени Людмила живым щитом стояла мать. Она без конца напоминала тем, кто таким образом обращался к её дочери, что «Люся на базаре семечками торгует». Безрезультатно. Но наконец, и мать, статная, величественная и надменная, в какой-то момент просто сдалась.

Так Люся и осталась Люсей. Хотя надо сказать, что имя это ей шло необыкновенно. Миниатюрная, хрупкая, с милым, приветливым лицом, гладкой кожей и прелестным сочетанием светло-русых волос и ярко-карих, лучистых глаз. Ну, Люся, конечно же, вылитая Люсенька и никто более…

Она росла со стойким ощущением того, что ей очень повезло родиться именно в её семье. Бабушка Людмила Эдуардовна не уставала бесконечно рассказывать или просто напоминать маленькой Люсе, как её дочь, то есть Люсина мама пожертвовала своей будущей, вне всякого сомнения, блистательной литературной карьерой, чтобы иметь возможность заниматься воспитанием ребёнка. То есть её, Люсиным воспитанием.

– Ты знаешь, какие стихи Олюшка писала в юности, боже мой! – восклицала она, – Да это было что-то невероятное! Если бы не твой отец, – она обречённо махала полной рукой, и затем в очередной раз пересказывала то, что Люсе давно было известно. А именно, что сказал по поводу раннего материнского творчества директор школы Николай Петрович, и с кем из поэтов серебряного века сравнивала Оленьку редактор молодёжной газеты, в которой несколько раз маму печатали.

И почему до сих пор на свободе остаются люди, которые калечат судьбы молоденьких, невинных девушек, – заключала она обязательно, имея в виду Люсиного отца.

Люся всё это знала, но каждый раз слушала, как в первый. Во-первых, потому что не хотелось обижать бабушку, во-вторых, действительно интересно, особенно, когда старая история обрастает, время от времени, всё новыми подробностями, а в-третьих, Люся с самого детства обладала необыкновенной чуткостью и состраданием. Она очень рано и остро, часто с какой-то щемящей, болезненной грустью чувствовала, что такие воспоминания, это те немногие сохранившиеся осколки от того драгоценного и цельного, что окрашивало жизнь Людмилы Эдуардовны и наполняло её смыслом.

При этом Люся особенно не задумывалась, почему её мама так и не стала не только сколько-нибудь известным поэтом или литературоведом, но и, собственно говоря… вообще никем не стала… Оленька, как звали её родственники и знакомые, после окончания десяти классов, не поступив в пединститут, немедленно вышла замуж за Люсиного отца и уехала с ним к нему на родину в одну из стран ближнего зарубежья. Это был единственный случай, когда Оленька поступила вопреки желанию родителей. О чём довольно скоро, видимо, очень пожалела. Потому что уже через полтора года вернулась в родительский дом с крошечной Люсей на руках, похудевшая, бледная, страдающая.

В памяти Люси, мать уж никак не выглядела несчастной и обиженной, но каждый раз слушая эту историю, и благодаря своему живому воображению, наглядно представляя всё это, сердце Люсино разрывалось от жалости к маме. И несмотря на то, что мать была женщиной отнюдь не маленькой, по меньшей мере, крупнее своей взрослой дочери раза в два, Люсе часто хотелось обнять её и взять на руки; укрыть, защитить собой от жизненных неурядиц и злых людей. Она ведь такая ранимая, такая чувствительная, такая восприимчивая…

Как Люсе стало известно в совсем ещё юном возрасте, на почве серьёзных разногласий со своим, к тому времени уже бывшим мужем, Оленька даже пыталась наложить на себя руки, но её, бездыханную, к счастью, вовремя обнаружили и спасли родители, раньше времени вернувшиеся с вечерней прогулки по причине плохой погоды. Маму откачали, немножко полечили, затем поставили на учёт и назначили пожизненную пенсию. Об этом Люсе рассказала бабушка по большому секрету, который ни для кого уже давно таковым не являлся.

С тех пор о блистательной творческой карьере, как, впрочем, и любой другой, ни сама Оленька, ни её родители даже не заговаривали. Мать окончив какие-то бухгалтерские курсы, трудоустроилась, но проработав три недели, ушла на длительный больничный с госпитализацией и последующим санаторно-курортным лечением. Когда Оленька вернулась на своё рабочее место, её вежливо, но настойчиво попросили написать заявление, что она с плохо скрываемым облегчением и сделала.

Были у неё в жизни ещё одна-две вялые и нежизнеспособные попытки как-то определиться в профессиональном отношении, но с тем же, примерно, результатом.

– Оленька опоздала на целый век, – втолковывала бабушка Люсе, вздыхая, – а может, наоборот слишком опередила этот… Люди, подобные твоей маме – это эндемики, штучные экземпляры, они не созданы для этого жестокого мира… Бабушка поджимала губы и скорбно качала головой.

– Я так боюсь за неё, это всё равно, как жить без кожи… Наша задача беречь её, она и так намучилась достаточно, понимаешь?

Люся понимала и старалась изо всех сил. С самого детства, она следила, чтобы мама вовремя поела, приняла лекарство, оделась теплее, выключила свет или телевизор. Иногда, когда она приносила матери её любимый, ромашковый чай и, поправляла подушки так, чтобы той было удобно пить, Оленька слабо улыбалась:

– Похоже, что мы давно с тобой поменялись ролями… Только знаешь, глянула сейчас в твою тетрадь, четыре ошибки в сочинении! Люсенька, ну как же так?

Однажды, когда проведать мать пришли бабушка с дедушкой, Люся слышала, как мать сокрушалась:

– Не знаю в кого она такая… В нашей семье ведь у всех природная грамотность, а тут… – она закатила глаза, – тёмный лес…

– Что ты хочешь, – вздыхала по своему обыкновению, Людмила Эдуардовна, – гены… Я когда её, новорожденную, первый раз увидела сразу поняла: не в нашу породу… Нет… А отца её вообще после восьмого класса выгнали, еле-еле ПТУ окончил…

– Ты вот сейчас специально об этом говоришь? – дрожащим голосом поинтересовалась Оленька, – Чтобы мне побольнее сделать, напомнить, что он сейчас успешный бизнесмен, а я неудачница и бездарь?!

Последние слова мать произнесла уже всхлипывая, и утыкаясь лицом в подушку.

– Что ты, что ты, Олюшка?! – испуганно вскочила бабушка, – И в мыслях не было, да кто он такой, тьфу… Слова доброго не стоит… Тем более сейчас связи никакой нет с ним, может, его посадили давно… Знаешь ведь на чём дурные эти деньги делаются такими, как он…

В таких случаях, дедушка, Вениамин Витальевич, громко стонал и шёл на кухню, где Люся делала уроки, мыла посуду, готовила куриный суп для матери на завтра или читала.

– Вот видишь, что происходит, когда ты не стараешься, Люся?! – мягко упрекал он внучку, – Ты знаешь, как твоя мама училась? Да мы вообще не знали, что такое уроки и когда она их делает… За все десять лет ни единого замечания или жалобы, на родительских собраниях только её и хвалили.

Качая головой, он открывал холодильник, проявляя интерес исключительно к начатой бутылке водки, которая стояла тут с тех самых пор, как Люся помогала матери делать компресс, когда у той случилось воспаление среднего уха. Без всякой связи со своим предыдущим замечанием, Вениамин Витальевич туманно жаловался на боль в горле и тогда Люся, в полном согласии со своей отзывчивой природой и душевной чувствительностью, тактично отворачивалась или выходила. Каждый раз после ухода дедушки, содержимое бутылки заметно уменьшалось.

Дедушка и бабушка жили рядом с ними, поэтому ходили друг к другу и виделись они довольно часто. Бабушка любила поговорить и умела это делать.

Особенно красноречивой Людмила Эдуардовна становилась во время, так называемых, упаднических настроений матери, которые наблюдались у той регулярно, раз или два в месяц. В этот период она замыкалась и полностью уходила в себя. В таком состоянии Оленька не желала никого видеть и ни с кем разговаривать. Бабушка, прекрасно зная об этом, остро переживала, как в самый первый раз.

Внимательно выслушав по телефону от Люси полный отчёт о том, что мама делает сейчас, что ела, что пила, что говорила, Людмила Эдуардовна не удовлетворялась данными сведениями, и вскоре, взволнованная, бледная, запыхавшаяся, была уже у них в квартире.

– Что у вас тут случилось?– спрашивала она, – будто это кто-то другой, а вовсе не она, всего лишь пять минут назад беседовала с внучкой на ту же самую тему, – Ты чем-то обидела её? Может, что-то сказала не подумав?

– Ты ведь знаешь, что нет, – вскинув на бабушку печальный взгляд, отзывалась Люся, – да не беспокойся пожалуйста, а то давление подскочит опять… День, два и пройдёт… Ну ты ведь знаешь маму…

– Вот именно, – обречённо отвечала Людмила Эдуардовна, – опускаясь на табурет в прихожей, и тяжело переводя дыхание.

Входить сразу к дочери она не решалась, лишь через дверь робко интересовалась, чего бы той хотелось. Ответа чаще всего не было, либо он звучал грубо, и самый общий смысл его сводился к тому, чтобы её, Оленьку, оставили в покое.

После этого на кухне бабушкой проводилась ревизия, и шёпотом вырабатывался план дальнейших действий.

– Это что такое? – спрашивала Людмила Эдуардовна, заглядывая в сковородку, – Мясо? Такое жирное? Ты что, Люся? Да Оленьке нельзя такое с её печенью!! Вот что, я там овощи принесла, ты помой, почисть, а я пока шиповник с боярышником запарю, Оленька любит, там столько витаминов… Ну а потом, – женщина с усилием тёрла лоб, превозмогая головную боль, – потом картошечку с баклажанами потушим…

Люся училась ровно. Можно сказать, стабильно средне. Без особых взлётов, но и без обидных или болезненных падений. Любимых предметов, как и каких-то более или менее выраженных интересов, у неё не было. Школу, конечно, не любила, но тоже умеренно и спокойно. Без агрессии и пролетарской ненависти.

Мама Оля, к тому времени выносившая в себе и нежно лелеющая к моменту окончания Люсей школы сразу несколько хронических заболеваний, в то небольшое, оставшееся от забот о собственном здоровье время, пыталась различными способами выяснить, к чему больше расположена душа её дочери. Совершенно не преуспев в этом, вынуждена была спросить напрямую. Как выяснилось – ни к чему. Это совершенно не укладывалось в голове у матери.

– Неужели тебе не нравится вообще ничего? – вопрошала она патетически, – Ну так ведь не может быть!?

– Почему же, – отвечала Люся со своей неизменной, в полном соответствии со своим именем милой улыбкой, – мне нравятся многие вещи: музыка, кино, рисование, ландшафтный дизайн, Гарри Поттер, статуэтки ангелов…и ещё куча всего, – она уже почти смеялась, – но всё же не настолько, чтобы делать что-нибудь из этого своей профессией.

– Да ты что издеваешься? – возмущалась мать, – Я ведь серьёзно спрашиваю, куда ты намерена идти после школы? Люся пожимала плечами.

– Не знаю, да мне в общем-то, всё равно… Куда-нибудь…

Для усиления позиции и более массированной атаки, мать подключала тяжёлую артиллерию в лице своих родителей.

– Полюбуйтесь, – предлагала она им, поворачиваясь к Люсе, – перед вами человек, которому всё равно, куда идти и чем заниматься в жизни… Ей шестнадцать лет, а у неё комната облеплена постерами с Гарри Поттером и пошлейшими ангелочками.

Люся улыбалась и матово посверкивала спрятанным глубоко в её карих глазах чем-то невысказанным, тайным и глубоко личным.

Первой высказывалась бабушка, Людмила Эдуардовна, всё ещё работающая в научно-методическом отделе краеведческого музея, правда уже не на полную ставку. Но говорила она несколько отвлечённо, часто съезжала в сторону и поэтому, по мнению Оленьки, выходило не совсем по существу. Но как бы там ни было, если не качественное, то хотя бы количественное преимущество было на её стороне.

– Может тебе на филфак пойти? – задавала риторический вопрос бабушка, как и положено при таком вопросе ни в малейшей степени не интересуясь ответом.

– А что? Я ведь была одно время внештатным корреспондентом в «Новой жизни». Нужно было год всего отработать, а потом бы и в штат зачислили наверняка… Но куда там, твой дедушка ведь военный, ездила с ним по гарнизонам…

– Да вы всего дважды за всю жизнь и переезжали, отец только госпиталем руководил двадцать лет без малого, – раздражённо вмешивалась мать, – я говорю, что Люсе хорошо бы…

Но Людмила Эдуардовна уже оседлала любимого конька, и встать у неё на пути, или, тем паче, стянуть её оттуда, не представлялось ровно никакой возможности.

– … так что какая там журналистика! А моё сочинение, что я написала на вступительном экзамене на филфак, преподаватели очень высоко оценили, между прочим! Да… Так и говорили про меня: это та студентка, которая так прекрасно написала о поэтах-декабристах… Все пять лет вспоминали… – Людмила Эдуардовна мечтательно вздыхала.

– Ба, – ласково улыбалась Люся, – ты ведь ушла после третьего курса…

– Ну и что, – ничуть не смутившись, вскидывала свой светлый взор на внучку та, – Олюшка родилась ведь к тому времени, слабенькая и болезненная, вот и пришлось уйти… А останься, так и вспоминали бы до самого окончания, я уверена. В какой-то момент Людмила Эдуардовна ловила негодующий Олюшкин взгляд и спохватывалась:

– Нет, Люсенька, это, конечно, не дело, что ты так равнодушна к собственному образованию, надо обязательно выбрать то, чем бы тебе хотелось заниматься… Это очень важно… Вот взять, например, твоего дедушку, – голос её снова теплел и повествование становилось снова на порядок размереннее.

– Ведь он в душе художник, чувственная, трепетная натура, но в юности не понял этого или может, подсказать некому было, вот он и пошёл туда, где подобное выжигается на корню калёным железом. То есть стал не просто доктором, а военным врачом. И тут уж, как говорится, не до высоких материй… Она медленно набрала в грудь воздуха и прежде, чем ей выдохнуть, Люся успела подумать, что наверняка самым ярким воспоминанием о бабушке, будет её вот этот протяжный и смиренно-печальный вздох, который в течение многих лет сопровождал почти каждое её воспоминание.

– И вот образовавшуюся болезненную прореху, этот ужасный внутренний разлад с самим собой он и заполняет,… иной раз, скажем, не самым лучшим образом… Люся видела, что бабушке тяжело затрагивать эту тему, поэтому постаралась возникшую неловкую паузу использовать для того, чтобы переключить внимание на что-то другое.

Она в этом была непревзойдённый мастер. С самого детства. Каким-то непостижимым образом всегда знала, где лучше промолчать, где продемонстрировать заинтересованное внимание, а где сослаться на авторитетный источник. Люся была прирождённым миротворцем. Это признавалось в семье всеми без исключения, пусть даже не вполне сознательно.

– Не волнуйтесь за меня, – заговорила Люся, обнимая всхлипнувшую Людмилу Эдуардовну, – на самом деле у меня несколько вариантов, и время ещё есть, чтобы определиться с выбором…

– Мам, ну, что ты… – присела с другой стороны Оленька.

– Да что, – Людмила Эдуардовна махнула рукой, – Алик мне сегодня снился… Что-то говорил во сне, да я разобрать никак не могла.

– Мам, не надо, прошу тебя, – принялась успокаивать её Оля, – Люся здесь…

– И что? Сколько от неё скрывать можно? Она взрослая уже, всё равно узнает… Мне и про неё что-то Алик во сне говорил, вот же забыла… Дай бог памяти…

– Ну всё, началось в колхозе утро… – проворчала мать, – и резко поднялась, – Начали во здравие, а заканчиваем как всегда за упокой.

То, что от неё так тщательно скрывали, Люся знала давно. Догадывалась по многочисленным недомолвкам, фотографиям, по внезапно замершему на полуслове разговору, слышала кое-что и от соседей. Всё это медленно, но верно укладывалось в определённую, весьма последовательную схему.

У её матери был старший брат. Про таких говорят – вундеркинд. Он блестяще окончил физико-математическую школу, получил направление в Бауманку и, приехав с этой целью в Москву, попал под дурное влияние. Так комментировала это бабушка. Соседка же Надька, которая хорошо помнила Алика, выражалась куда прямолинейнее: «Пропал через наркоту проклятую» – охотно объясняла она Люсе и соседским любопытствующим девчонкам.

Наивысшим пиком этой семейной истории было то, что Алик однажды, уже тяжело больной, измождённый, приехал к родителям и попросил о помощи. Но в то время Оленька оканчивала школу, а Вениамин Витальевич незадолго до этого получил свою высокую должность. Родители посовещавшись, не смогли, а может, и не захотели рисковать благонадёжной и прочной семейной репутацией. Сын-наркоман не вписывался никак и никуда. Алика отослали в Волгоград к двоюродной сестре отца, где через полгода он и умер.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.