Лариса Порхун
И в горе, и в радости

РАЕЧКА

Раечка изящная и невысокая. Про таких говорят: сзади – пионерка, спереди – пенсионерка. А ещё её практически невозможно застать неподвижной и бездеятельной. Рая всё время чем-то занимается. Даже, когда делать особенно нечего. И даже не рекомендуется врачами. Например, если человек лежит в больнице и всего несколько часов прошло после пусть и небольшого, но всё же оперативного вмешательства. Но Рая, видимо, физически не может дольше нескольких минут находиться в покое.

Она убрала на тумбочке, поправила постель, принесла себе и лежачей соседке чаю, достала печенье, которым угостили её накануне, потому что Раечку пока никто не навестил. Из родных у неё только дочь и два внука. Живут в соседнем городе.

Ей, наверное, около семидесяти. Но такая она улыбчивая и миниатюрная. Такая аккуратненькая хлопотунья с полудетским, ласковым голосом, что к ней не сговариваясь, уже на второй день женщины в палате и даже кое-кто из медицинского персонала, обращается не иначе, как «Раечка».

– А меня всегда так зовут, – говорит она, и смущённо улыбается, – а что, мне нравится… Меня только, когда я начальником цеха на заводе автоприцепов работала, Раисой Максимовной звали и всё… Это как раз те самые перестроечные времена были… Считали, что я похожа на жену Горбачёва. А что, – она вскидывает задорно голову – из-за вставленных тампонад, говорит она с французским прононсом, – мне это даже льстило, ведь жена первого российского президента была очень элегантной женщиной… А я тоже любила модно одеваться… Каждую неделю в парикмахерскую – на укладку, маникюр обязательно… Она тихо смеётся и прикладывает к носу салфетку…

– Раечка, тебе прилечь нужно, – говорит кто-то из женщин. Про стационар потому так и говорят: лежать в больнице.

Раечка послушно усаживается в кровати и ненадолго откидывается на подушку.

– Да ерунда это, – через время говорит она, – подумаешь, сосуды какие-то в носу прижгли, делов-то! Я даже не хотела, чтобы меня в больницу клали из-за такой чепухи, – она снова приподнимается на локте и смотрит чуть прищуренными, весёлыми глазами, будто задумала какую-то великолепную шалость.

– У меня, девчата, девять общих наркозов было, – поправляя под спиной подушку, говорит она с тихой улыбкой, – удалили левую грудь, прооперировали пищевод, потом резекция толстой кишки была, а также по женской части, у меня, извиняюсь, всё выкинули… Она немного нахмурилась, будто вспоминая, ничего ли не забыла упомянуть, но уже через минуту, заметив обращённые к ней сочувствующие лица, снова светло улыбнулась.

– Да ничего страшного, всё у меня нормально, не пережива      йте… Чувствую себя прекрасно, память вот только подводит, да носовые кровотечения были сильные, из-за чего, собственно, я здесь и оказалась…

Раечка замечает, как прикрыв глаза, её собеседница зевает и кивнув, понимающе несколько раз головой, умолкает и достаёт вязание.

Руки Раечки живут какой-то своей отдельной и неведомой жизнью. Они взлетают над одеялом, поправляют волосы, замирают благоговейно со спицами, пока Раечка считает петли, провязывают рядок за рядком, через некоторое время бессильно опадают, но и тогда не останавливаются ни на секунду.

Раечка смотрит в потолок, беззвучно шевеля губами, словно всё ещё считает петли, а её руки уже ощупывают только что связанную часть детского свитерка, поправляют подушку, запахивают глубже халат. Раечка спускает ноги с кровати и нащупывает тапочки. Она мельком смотрит на женщин в палате. Всего их пятеро. Все они моложе или гораздо моложе её. И все они спят. Они спят по нескольку раз в день. Подолгу и много. Она покачивает слегка головой, не переставая удивляться этой способности, ей лично не свойственной ни в малейшей степени, и неслышно выходит из палаты.

Разговоры о болезнях, странным образом разбередили давно затянувшуюся рану. Она вспомнила, что когда обнаружили опухоль в груди, ей было всего сорок пять. Это было в середине 90-х… Как же она боялась тогда. Не самой операции, а того, что будет потом. Сможет ли она работать, на прежней работе. И как отнесётся к этому муж. Что будет вообще с ними со всеми. У неё было так много вопросов и до обидного мало ответов. Врач, хмурый, резкий, неразговорчивый, когда она, набравшись храбрости, поинтересовалась, чего ей ожидать, бросил, как скальпелем резанул:

– У вас онкология, о чём тут ещё говорить? Какие прогнозы, какие планы? Только лёгкий труд, и с соблюдением всех предписаний, может, лет до шестидесяти протянете. Это будет ещё хорошо…

Возвращаясь в палату, Раечка усмехнулась, месяц назад ей исполнилось семьдесят, как бы хотелось ей сейчас посмотреть в глаза тому врачу. Но это невозможно. Он умер лет десять назад. От рака. Такая вот ирония судьбы.

Рая подошла к больничному окну в коридоре. Воспоминания теснились в голове пёстрой, ожившей вереницей. Лица, мысли, образы, голоса близких и таких далёких теперь. Они царапали сердце и туманили взгляд. Раечка смотрела вдаль, но не видела ни больничного двора, ни соседних корпусов. Даже хорошо заметная отсюда лесополоса на горизонте оставалась вне её зрения. Мысленно Рая была дальше, намного дальше.

Свекровка, прижимистая и острая на язык, после той операции всё сокрушалась:

– Как же ты теперь, с одной-то грудью? А? Какая жена с тебя? Какая работница? И сокрушённо качала головой, подвывая, как над покойником:

– Ох, ты, господи-и… Бедный мой Коля, сыночек ненаглядный, ой-ой, вот за что ему это, а?!

Муж Коля умер восемь лет назад. От уремической интоксикации. Про такую болезнь в народе говорят: моча в голову ударила. Уходил Коля тяжело.

Раиса взялась своими беспокойными пальцами за край подоконника с такой силой, что побелели костяшки. Он страдал ужасно, голову раздуло, глаза выпучены были до такой степени, что казалось ещё немного, и они просто выкатятся. Рая зажмурилась, потому что знала, что снова услышит сейчас в голове его голос. Как в тот день, когда он вдруг пришёл в себя и попросил у неё пива, уверяя, что ему сразу станет легче. И всё пойдёт туда, куда нужно, а не в голову. Он с такой детской непосредственностью и искренней горячностью убеждал её, что ему непременно станет легче, если ему только выпить стаканчик холодного пива, что в какой-то момент, она действительно чуть не поверила в это. В безумно вытаращенном на неё глазу мужа появилась и стала набухать слеза. Рая, собрав всё своё мужество в кулак отказала ему, боялась, что станет хуже… Куда уж хуже… В ту же ночь Николай умер, оставив её все эти годы до боли в груди, до зубовного скрежета сожалеть о том, что не выполнила последнюю волю умирающего…

Вскоре слегла свекруха. Болела тяжело, мучительно… Последний год уже не вставала. Рая готовила ей перетёртые супчики, потому что ничего больше организм пожилой женщины не принимал. Она на себе носила невероятно тяжёлую для своих скромных размеров свекровь в ванну, чтобы помыть. Перед смертью та всё пыталась поймать неуловимые и быстрые Раины руки, чтобы поцеловать и всё повторяла:

– Раечка, Раечка, так ты ж не держи зла на меня, дочка… Прости меня, Раечка…

Так и умерла с её именем на губах.

– Раечка, будете с нами в карты играть? – спрашивает её молоденькая девушка, с марлевой нашлёпкой на лице, которая лежит с Раей в палате после операции по исправлению носовой перегородки.

– Конечно, – улыбаясь, поворачивается к ней Рая и идёт в палату.

Вечером после ужина женщины разговаривают.

– Да у меня всё отлично, – в ответ на чей-то не очень тактичный вопрос, отвечает Рая, – Несмотря на то, что похоронила сына… Сорок девять лет ему было. Кому-то, возможно, мои слова покажутся ужасными, даже кощунственными, но я вообще считаю себя счастливым человеком. Да! – её голос зазвенел в повисшей тишине:

– Ведь сорок девять лет он у меня был! Почти полвека! Мой чудесный сын! А значит, есть что вспомнить, о чём погрустить, чему улыбнуться… Не всем такое счастье выпадает… И потом, у меня хорошая дочь, двое внуков замечательных… А с какими людьми меня жизнь сводила… – Раечка мечтательно улыбается.

– А что ещё нужно? Пенсия у меня – четырнадцать тысяч… Двухкомнатная квартира, одну комнату сдаю двум студенткам. С каждой по четыре тысячи и того – восемь. Я их не трачу, складываю, дочке и внукам помогаю…

У Раечки блестят глаза, розовеют щёчки. Чувствуется, что она любит и умеет говорить, особенно при наличии таких благодарных слушателей, как сейчас.

– А недавно, мне пакет «социальный» подключили, – радостно сообщает она вдруг, – 120 бесплатных каналов! Затем заговорщицки подаётся вперёд и, оглядываясь на дверь, шёпотом добавляет:

– У меня там канал один есть «О-ла-ла» называется… – под дружный смех, она закатывает глаза к потолку, – там такое… вытворяют… Затем с притворной грустью вздыхает:

– Только зачем оно мне… – она выдерживает гениальную паузу, заслуживающую, по меньшей мере, если не Оскара, то бурных аплодисментов точно, и под новый взрыв хохота заканчивает:

– Если там все самые интересные места прикрыты…

Накануне выписки, Раечка весело собирает свои весьма немногочисленные вещи.

– Я такая везучая, – говорит она соседкам по палате, – все по неделе лежат, а я всего пять дней… Мне вообще по жизни везёт, я вам рассказывала, как Жигули «шестёрку» выиграла?! Мужу на день рождения подарила вместе со свитером лотерейный билет и выиграла машину. Вкрадчивый и мягкий голос её становится ликующим:

– Восемнадцать лет отъездила… Мои мужики не водили, в семье только я за рулём. И в горы катались с семьёй, и на море, и к друзьям на Украину. Раечка мечтательно вздыхает:

– Я очень люблю дорогу, и машину хорошо чувствую, только после удаления груди, не могу уже водить, что-то там маленько зацепили, шрам прямо до лопатки, и рука уже не так слушается, как раньше… Раечка опускается на кровать, расправляя на коленях кокетливое вязаное платье.

Она пытается и не может вспомнить, когда последний раз уезжала из дома. Только к дочке и внукам, да и то очень редко. Чаще они её навещают. Она даже пешком старается от дома далеко не отходить. Что поделаешь, оперированный кишечник бывает непредсказуем.

– Да что ж они с этой выпиской так долго-то, – переживает Раечка, столько дел дома накопилось. И смущённо потирает друг о друга, мающиеся от вынужденного безделья руки.

Провожали Раечку всей палатой до лестницы. Послышались добрые напутственные слова. Она счастливо улыбалась, обнимая каждую.

– Всем вам благ, Раечка, – проникновенно говорит кто-то, – вы такая замечательная…

– А улыбка, как у кинозвезды, – добавляет другой голос восхищённо.

– Будьте здоровы, Раечка! – говорят сразу несколько женщин.

– Буду, обязательно буду, – обещает она всем сразу и каждой в отдельности, – куда ж я денусь… Значит, нужна я зачем-то здесь, раз меня ничего не берёт. Она улыбается своей мягкой, обезоруживающей улыбкой, на которую хочется смотреть долго, не отрываясь. И ещё хочется дотронуться до упругих щёчек, которые образуются каждый раз при её появлении. Улыбка обнажает удивительно красивые, ровные зубы. Раечка взмахивает напоследок изящной рукой и спускается по лестнице.

Вставные зубы были ужасно неудобны. Но она научилась не обращать на это внимания. Она свыклась с неудобством и болью, причиняемым не только зубными протезами. И потом, что же делать, если своих зубов у неё осталось только три…

По больничному переулку легко идёт миловидная, стройная женщина с красивой улыбкой и тёплым, ласковым взглядом. Ей совсем недавно исполнилось семьдесят лет. У неё прекрасное, солнечное имя, которое невероятно подходит ей. В его корне слово «рай». Её зовут Раечка. И у неё в жизни всё просто замечательно.

А может, это к лучшему?

Риту бросил муж. Причём внезапно и резко, как обухом по голове: «Я ухожу от тебя». Некрасиво, мягко говоря, поступил, всё-таки двадцать лет вместе прожили, и вдруг, ни с того, ни с сего. И при всём при этом, ни малейшего намёка на угрызения совести или раскаяние. Ничего похожего… Только уверенное спокойствие, которое даёт лишь сознание своей правоты, молчаливое равнодушие и холодная констатация факта…

Но, собственно, вот эта история, как она есть, во всей её, будем говорить, довольно неприглядной и слабо объективной сущности. И это так, хотя бы потому, что с более-менее убедительной достоверностью картина происходящего, да и то не в полном объёме, известна нам лишь с одной стороны. А именно со стороны пострадавшей, каковой она себя до последнего времени считала, то есть бывшей жены.

Маргарита является сотрудником сети магазинов «Магнит» и занимает должность руководителя отдела товародвижения. Работа сложная, ответственная и очень нервная. Связанная с определённым количеством командировок, часто весьма длительных. Хотя, справедливости ради стоит отметить, что довольно неплохо оплачиваемая. Что было весьма кстати, так как муж её, Валерий, к сорока годам так и не нашёл достойной его масштабной личности занятия, а поэтому регулярно находился в поисках себя. Кроме вышеозначенного мужа, имелся уже без пяти минут совершеннолетний сын-студент, к данному повествованию, впрочем, имеющий лишь самое косвенное отношение.

Накануне описываемых событий, пока ещё ничуть не бывшая, а самая что ни на есть настоящая жена Рита, как раз вернулась из очередной командировки. Она находилась в городе Краснодаре почти месяц. Едва войдя в дом, она сразу поняла: что-то случилось. Произошёл какой-то сбой. Какое-то непредвиденное событие, причём самого негативного свойства. Хотя между мужем и женой ещё не было произнесено ни единого слова. Возможно, в этом-то и было всё дело. Риту неприятно поразило то, что её муж почему-то не посчитал нужным не то, что подойти к ней, а даже нормально поздороваться. Он только неопределённо кивнул головой, проговорил что-то неразборчивое и скрылся в недрах дома. И здесь отметим, между прочим, Ритиного дома. Как бы это мелочно и прозаично не звучало в контексте нашей истории. Она постояла в растерянности, не понимая причину такого поведения мужа, и отправилась за разъяснениями, гадая, что же могло произойти. Ведь ещё вчера (или позавчера?) они разговаривали по телефону, и вроде бы всё было в порядке. По крайней мере, она не могла вспомнить ничего, что могло бы вызвать у неё тревогу или беспокойство. Обычный, ни к чему не обязывающий и почти не остающийся в памяти разговор двух, очень долго состоящих в браке людей.

– Я ухожу, – отрезал муж Валера, – и отшатнулся от неё с какой-то даже неприятной поспешностью, когда она подошла к нему спросить, что случилось, – и сам подам на развод, тебе же вечно некогда…

Дальнейшее выяснение отношений почти ни к чему не привело. А лишь слегка прояснило имевшуюся весьма печальную картину. Ну да, у Валерия появилась женщина, и уходил он, понятное дело, к ней. На этом историю можно было бы и закончить, если бы снова не это вездесущее, неумолимое, как смерть, злоехидное, с ног на голову всё переворачивающее «но». В нашей истории, это мелкое и противное «но», явилось именно той самой соломинкой, которая легко могла переломить спину пресловутому верблюду. То есть Рите.

– Я ухожу, – сказал с грустным вызовом Валера, – но кроме того, подаю на раздел имущества… Просто хочу предупредить, чтобы ты знала.

– Что? Как? – спросила не успевшая опомниться ещё и от первой ошеломляющей новости Маргарита, – Но дом… мой, ещё от бабушки мне…

– От бабушки, от дедушки, от серого козлика, – с неожиданной злостью перебил её Валерий, – знаю я, что ты сейчас скажешь… А то, что я за двадцать лет здесь сделал, уже не считается? Это мы уже благополучно забыли?!

Маргарите показалось, что она принимает участие, причём против своей воли в какой-то пошлой комедии или глупом розыгрыше.

– Послушай, но ведь это ты решил уходить…

– Да, – запальчиво отозвался муж, – потому что мне нужна жена, – он посмотрел прямо на неё и повторил по слогам:

– Же-на! А не выжатая, как лимон, готовая рухнуть от усталости взмыленная лошадь… Можешь ещё отправиться куда-нибудь, не всё ж в одном месте месяцами торчать… А по поводу дома, будь уверена, я консультировался, у меня и свидетели есть, которые, если у нас дойдёт до суда, дадут нужные показания. Кто-то из них камень привозил, у кого-то я плитку заказывал, да и много чего ещё, все эти товарные чеки и квитанции, представь, на моё имя, ты же занята постоянно. Так что если не захотите с матерью продавать дом, можем рассмотреть вопрос денежной компенсации…

– Послушай, – после некоторого размышления произнесла, наконец, Маргарита, – неужели ты сможешь так поступить?

Валерий отвернулся и пожал плечами.

– Мне ведь нужно где-то жить…

– С моей новой молодой женой, – мысленно продолжила за него Рита, – которая не такая взмыленная и не настолько ещё выжата, ну-ну…

В тот же вечер, Валерий взял чемодан с собранными, оказывается, загодя вещами и уехал. Пока что на квартиру к своей избраннице, к слову говоря, не такой уж и молодой, зато при взгляде на её роскошные, кустодиевские формы, уж точно никто не назвал бы её выжатой, как лимон. Язык бы просто ни у кого не повернулся.

Мнение близкого к семье круга, как, впрочем, и более отдалённого, было неумолимо и однозначно: он подлец, а она страдалица. Он агрессор, а она жертва.

Маргарита и сама вначале так считала. И проживая последовательно все классические стадии, неминуемые при расставании она впадала то в одну, то другую крайность. Сначала Рита была уверена, что всё ещё можно исправить. Потом впала в бессильную ярость, попутно начиная обвинять его, затем себя, а в конечном итоге, всю свою разнесчастную жизнь. После, пытаясь найти те спасительные якорьки, при помощи которых у Валерия вдруг откроются глаза и он вернётся к ней, содрогаясь одновременно при мысли, что мог её потерять, она медленно, но планомерно погружалась в депрессию.

На каком-то из этих этапов, она старалась достучаться до сына, выясняя, что он обо всём этом думает и подспудно желая заручиться его поддержкой. Сынок отмёл все эти попытки одним лениво-безразличным поднятием бровей и натужно-изнемогающей просьбой оставить его в покое, не забивая ему голову своими унылыми, стариковскими разборками.

В какой-то отчаянной попытке, сделать хоть что-нибудь, она позвонила свекрови, хотя интуиция подсказывала ей, что это бесполезно. Так и получилось. Свекровь её выслушала, а затем сказала всего одну фразу, после чего повесила трубку.

– Извини, но не я вас сводила вместе, так что не мне вас и мирить…

– Да мы ведь и не ссорились, чтоб нас мирить, дело-то не в этом… – попыталась возразить Маргарита, но в телефоне уже раздались гудки.

И ей довольно долго было плохо. Очень плохо, по-настоящему. Особенно, когда она поняла, что он не придёт. И ей казалось, что она совсем одна. Самая несчастная на свете. Хотя это было не так. И Рите хватило внутренней зоркости, чтобы увидеть и почувствовать это. Она есть сама у себя, и это главное.

А ещё через некоторое время её отпустило. Совсем. Она поняла и приняла тот факт, что он не придёт. И вздохнула, когда стало ясно, что даже если бы он вдруг пришёл, то она уже не примет обратно. Ни за что. И стало легче, и открылось второе дыхание. И его поступок сейчас уже не кажется ей невероятным и чудовищным предательством. Несмотря на то, что по суду, скорей всего, ей придётся выплатить бывшему мужу кругленькую сумму. И даже в том, что для этого наверняка придётся брать кредит, Рита перестала видеть полный крах и провал в безысходность.

Просто она на это уже не так болезненно реагирует, как раньше. Только хочет, чтобы эта история с довольно неприятным душком, поскорее закончилась. И тогда, возможно, у неё есть шанс, что начнётся какая-то другая. Ведь чтобы в твою жизнь пришло что-то новое, нужно распрощаться со старым. Освободить и расчистить место. Ведь всё и всегда, на самом деле, происходит к лучшему. Только мы иногда это не сразу понимаем.

Высокие отношения

Она в тот вечер как-будто что-то предчувствовала, о чём-то смутно догадывалась и словно чего-то неявно ждала. Одним словом, сердце её было не на месте. Она, то прислушивалась через приоткрытую форточку кухни к шуму вечернего города. То вдруг возвращалась в комнату и останавливалась в центре, растерянно озираясь, так как понятия не имела, зачем сюда пришла. Или уходила в свои мысли, совершенно не замечая, что вода из кастрюли, которую она наполняла, уже некоторое время льётся через край.

Володя не одобрил бы этого, ни за что. Особенно после того, как они поставили счетчик воды. Она вздохнула и закрыла кран. Но Володя, её муж, в больнице. Вот в чём дело-то… Только всё равно непонятно, почему у неё такое душевное состояние? Откуда взялась эта тревога? Она ведь пару часов назад была у Володеньки. Отвезла ему паровых котлеток домашних и киселя брусничного. Володя очень любит. Попенял он ей, конечно, что не успела заскочить за апельсинами, но уж очень переживала, что котлетки остынут с картошечкой. А он не за что не стал бы есть холодное. Да с его больной печенью ему и нельзя. К тому же, больничные приёмные часы подходили к концу. И то, спасибо, что шеф у них такой чуткий, отпускает её пораньше, чтобы она мужу свеженькое успевала приготовить.

Она поставила кастрюлю на огонь, промыла заранее приготовленные и замоченные сухофрукты и прошла в спальню. Только сейчас она решила, наконец, переодеться. Такого ещё никогда не случалось с ней, она терпеть не могла, когда в квартире, особенно на кухне, муж или сын находились в том, в чём пришли с улицы. А сегодня, на неё, видимо, что-то нашло. Она прямо места себе не находила. Не могла заставить себя не то что переодеться, а даже умыться, что раньше тоже делала сразу по возвращении домой. Она словно чего-то выжидала или к чему-то прислушивалась. То ли к своему внутреннему состоянию, то ли к звукам извне. Глядя на себя в зеркало, она заметила несколько новых, довольно глубоких морщин, начинающихся сразу от крыльев её крупноватого, с лёгкой горбинкой носа.

– Забегалась, старушка, – качая головой, грустно констатировала она, – А ведь ещё и пятидесяти нет, ужас… Но были и хорошие новости. Она похудела за последнее время, абсолютно точно! Это было хорошо заметно по тёплому халату, в который она вдруг облачилась, ощущая небольшой озноб. Она нечасто про него вспоминала, и сейчас увидела, как он висит на ней мешком.

Вот и ещё один плюс того, что бегает в больницу по два раза на день, утром – до работы и вечером, после того, как снова приготовит еду. Потому что муж ест только свеженькое и натуральное. Ну а какое ещё должно быть с его панкреатитом и воспалённым жёлчным?! Поэтому завтра нужно снова рано утром ехать на колхозный рынок и купить телятины, куриной печени и творога со сметаной.

Она снова застыла, будто вспоминая что-то, и вдруг, спохватившись, помчалась на кухню, где кипела кастрюля. Закинув сухофрукты и уменьшив огонь, она подумала, что спать совершенно не хочется, к тому же компот должен потомиться слегка, прежде чем будет выключен. Затем кастрюлю следует обмотать чем-то тёплым и плотным, чтобы настаивался до утра. Володя любит, чтобы и вкус и цвет были интенсивно насыщенными. Кроме того, бельё замочено в тазу, рубашки мужа, которые ни в коем случае нельзя стирать в машинке. А ещё фарш из индейки наверняка уже разморозился, нужно сформировать тефтельки и тогда утром останется их только запечь.

Легла спать уже за полночь, предварительно поставив будильник на полшестого. Затем полежала несколько секунд, снова задумалась и перевела часы на пять утра.

– Не забыть апельсины купить и за боржоми забежать в аптеку, – подумала она. Отчего же так не по себе, откуда эта тревога? Врач же сказал, ничего серьёзного, небольшое воспаление жёлчного, у мужа это довольно регулярная история.

– Ну, печёночка чуть увеличена, ну а у кого она сейчас не увеличена? – риторически прокомментировал ситуацию врач-философ, – Диета, посильные физические нагрузки, поменьше стресса и снова будет ваш Владимир Семёнович, как молодой…

– Он и так молодой, – даже слегка обиделась за мужа она, – ему пятьдесят четыре всего…

– Ну, так тем более, милые вы мои, – нараспев протянул доктор, почему-то обращаясь к ней во множественном числе. Жирное, жареное и сладко-мучное исключить, желательно полностью, ясно?! Она слабо кивнула, вспоминая, какой муж сладкоежка. Иной раз надувал губы, как ребёнок, если в доме не оказывалось вдруг шоколадных конфет или его любимого сдобного печенья.

Она снова прерывисто вздохнула. Как он там без неё, бедный? Конечно, она переживала, шутка ли, любимый муж в больнице, в окружении чужих людей. Ну да, она его видела этим вечером, и утром поедет с тёплыми тефтельками и компотом тёмно-янтарного цвета, но всё равно… Он там, а она здесь… Ей ведь было известно, как важен для него домашний уют, который она создавала ради него всю их совместную жизнь, и само её присутствие рядом. Он, может и не говорил ей о таких вещах, но она ведь чувствовала. Знала, как он ценит это. Хотя, конечно, он у неё не любитель нежностей. Это уж точно. Муж даже по молодости не баловал её такими признаниями, а сейчас тем более. Зато он – реалист, обеими ногами, стоящий на земле. Он серьёзный, ответственный и очень порядочный. А ещё всегда трезвый и рассудительный. Она считала, что ей очень повезло. Многие ли женщины могут то же самое о своих мужьях сказать? То-то и оно. Вот некоторые удивляются, на работе кое-кто, или взять их соседку Нинку, например, спрашивает на днях, чего ты, мол, с судочками всё бегаешь, их что там, не кормят?! Вот, пожалуйста, отношение. А потом эти женщины удивляются, ах, как же им в жизни не везёт, как же измельчали современные мужики…

Телефонный звонок поднял её на целый час раньше будильника. Звонили из больницы, и ничего не объясняя, попросили срочно приехать.

С новой силой предчувствуя беду, задыхаясь от мучительной неизвестности, она примчалась так быстро, как только смогла. Но всё равно опоздала.

– К сожалению, мы сделали всё, что могли, – развёл руками бледный врач, – никто и подумать не мог, он ведь так уверенно шёл на поправку… Всему виной оторвавшийся тромб, что никак нельзя было прогнозировать, поскольку… Ей показалось, что она теряет сознание и чьи-то руки бережно усадили её на стул.

– Как же так… Володя, господи…

Ей выражали сочувствие, рассказывали о внутреннем варикозе брюшной полости, а именно о его осложнениях, которые и привели к летальному исходу. Ей дали лекарство и принесли воды. А потом кто-то из этих людей стал подробно и методично объяснять, что в этих обстоятельствах ей следует сделать в первую очередь.

Ещё через полчаса, она на ватных ногах медленно направилась к выходу. Какая-то молоденькая медсестра догнала её.

– Простите, – обратилась она к ней, – вы знаете, я хотела сказать вам о том, как любит, – она смутилась и покраснела, – как любил вас Владимир Семёнович. Вы знаете, когда ему стало плохо, он всё звал вас: «Кира, Кира, любовь моя…» Я подумала, как же здорово, что такие красивые, такие высокие отношения существуют и в наше циничное время… А дочка у вас просто красавица… Я мельком видела её, когда она пришла к нему вчера, сразу после вас…Сколько любви, сколько нежности между ними… Хотя знаете, никогда бы не подумала, что у вас может быть такая взрослая дочь…

– Спасибо, – холодно ответила Надя, – выпрямляя спину и встряхивая волосами. Она шла и чувствовала себя как-то странно. Вернее сказать, Надежда не чувствовала себя вообще никак. Ей только почему-то очень не хотелось, чтобы кто-то ещё вдруг взял и заговорил с ней о дочери по имени Кира, которой у них никогда не было.

Выйдя из такси возле своего дома, она вспомнила, что тот чиновник от медицины просил её, по возможности, не затягивать с печальными, но необходимыми процедурами. Надя вдруг усмехнулась про себя. Она и не собиралась этого делать. Наоборот, она приложит все усилия, чтобы покончить с этим в максимально короткие сроки.

Потом была просто жизнь…

Галине было двадцать, когда они познакомились с Николаем. И она сразу поняла, что это именно он. Тот единственный, кто ей нужен. Даже не поняла, скорее почувствовала. Всей кожей, всем своим женским естеством, каждой клеточкой своего молодого тела. Это было настолько явно, и вместе с тем, так просто и внезапно, что она сначала даже не поверила. И заставляла себя сомневаться, думать и анализировать.

– Разве так бывает? – размышляла она.

– Бывает, – тут же отзывалось сердце.

– Ну, конечно… – складывались в слова её собственные губы.

– Да сколько угодно… – позёвывая от такой скучной, недостойной его светлого гения темы, вставлял даже разум.

А душа, не знающая компромиссов и не вступающая в диалог, лишь тихо улыбалась и пела.

Больше спрашивать было не у кого. Не у родителей же, которые работают от зари до зари и которым только этого не хватает. Да и к сёстрам не побежишь. Старшая Люба, – очень добрая и славная, но она только что похоронила с мужем своих новорождённых близнецов и всё ещё не оправилась от этого. Почему хорошим людям, так часто выпадает в жизни столько горя? Кто знает… Люба и мужа себе нашла – такого же, как сама, милого, тихого Кирилла, у которого, когда он улыбался, от его серых глаз разбегались-брызгали в стороны уютные и добрые лучики. Этим двоим, казалось бы, на роду было написано иметь много детей. Ведь оба они обладали большим сердцем и открытой нараспашку, чистой и искренней душой. В их глазах и сердце было столько любви, так теплы были их добрые, мягкие руки, что это не вмещалось в них, требовало выхода и неизменно выплёскивалось наружу. Растекалось ручейками, журчало в арыках, звенело над головами и согревало каждого, кто оказывался поблизости, лучами щедрого, как их казахское лето, солнца.

Валентина – самая близкая ей по духу, тоже уже замужем, ждёт ребёнка. Ещё и строятся сейчас. Разве им до этих глупостей, которые терзают Галю, заставляют краснеть до самых корней волос, смеяться невпопад и плакать от переизбытка чувств?! Эти образы, мысли, чувства связанные с её состоянием, неведомым до сей поры, не дают уснуть до рассвета, мучают, и в то же время делают самой счастливой… Кому расскажешь об этом?! Мария, ещё одна сестра – слишком хитрая, непонятная и будто чужая. Простая и прямолинейная Галина ощущала опасность, исходившую от родной сестры. Рядом с ней она будто находилась в зоне высокого напряжения и потому бессознательно сторонилась её, несмотря на то, что та на целых три года была младше. Ну а Танюшка, так и вовсе девчонка ещё сопливая, тут и разговору-то никакого не может быть даже.

Они встречались с Николаем каждый день, хотя бы на полчаса, на час, как получалось. Потому что в противном случае не представлялось возможным дожить, добежать, додышать до следующего дня. Она смотрела в его глаза и понимала, что тонет, тонет, неумолимо, отчаянно и безнадёжно. И ничего не могла с этим поделать, да уже и не хотела. Они стали близки настолько, что ближе просто не могло и быть. Потому что это бы означало раствориться окончательно и безвозвратно. Они даже ещё официально не стали парой, когда Галя поняла, что беременна. И это был не гром среди ясного неба, как пишут в дешёвых, бульварных романах, это был смерч и цунами в одном флаконе. Вернее, в одной, отдельно взятой Галине. Только этого единственного факта хватило бы вполне, но ведь, известно, что одна беда не приходит.

Незадолго до этого, она с матерью и сёстрами похоронила отца. Кроме того, положение осложнялось ещё и тем, что её Николай был двоюродным братом мужа старшей сестры – Валентины. Братья почти не общались и отношения между ними были не то, чтобы очень плохие, а скорее довольно натянутые и отчуждённо-нейтральные. По какой причине это происходило, Галя не интересовалась, никогда не была любопытной, да и что бы это, в конце концов, изменило?

Она обо всём рассказала Николаю. Он обрадовался. Обнял, закружил, сказал, что пришло время срочно засылать сватов. Воспрянувшая духом Галя решила сначала поговорить с сестрой и её мужем. Почему? С какой целью? При чём тут вообще сестра, пусть и самая любимая, да ещё её муж, будь он хоть трижды брат её ненаглядного Коли. Кто знает… На это, особенно по прошествии стольких лет, не смогла бы ответить, пожалуй, и она сама. В ту ночь, она впервые за долгое время заснула почти сразу и без всяких, пугающих её сновидений. Только успела подумать, какая же она счастливая, что встретила своего Колю. Это ведь он сказал, что ребёнок – счастье, а не позор и ужас, как она, опустив непокрытую, повинную голову, ему прошептала. Он посмеялся над ней, назвал дурёхой, и велел не говорить глупостей. А потом подмигнул и сказал, чтоб в субботу ждала гостей.

******************************************

– Что это ещё за семейные браки? – нахмурив густые брови и глядя на Галю пронзительно-голубыми глазами, спросил Алексей, муж Валентины, – Зачем это? Других парней на свете не осталось? Затем подошёл ближе и с высоты своего роста, проговорил тихо, слегка наклоняясь, над испуганной, хрупкой Галей:

– Не нужен он тебе… Ты не знаешь его совсем… – и упреждающе строго глядя на Валю, тревожно переводящую взгляд с мужа на сестру и обратно, добавил:

– И думать не смей, поняла?

Галина и Николай расстались. Глупо как-то это вышло. И несерьезно, что ли… Настолько, что забыть об этом она так и не смогла. И часто, мучительно часто, закрывая глаза, всё продолжала видеть ту его усмешку, когда она сказала, что его брат не разрешает ей идти за него, Николая и то, как он вдруг посмотрел на неё. С застывшей в его больших, влажных глазах болью и каким-то… разочарованием… Именно так… Он взглянул, будто только что впервые заметил. И это увиденное не принесло ему ни радости, ни утешения. И вот тогда он откинул назад свою красивую голову и усмехнулся: беззлобно и горько. И бросил:

– Вот как, значит?! Ну что ж, раз братуха сказал, значит, так тому и быть… Ну, бывай, Галина, не поминай, как говорится, лихом…

И ушёл, не оглядываясь, засунув руки в карманы, и даже негромко что-то насвистывая… И всё… Больше с Колей она не виделась. Так уж вышло.

А потом… Потом был аборт в городе, страшный, болезненный, с тяжёлыми осложнениями, и она едва не умерла. Когда ей об этом рассказали, добавив, что всё позади, она совсем не ощущала радости. Или хотя бы облегчения. Ей было всё равно. Она только заранее почувствовала усталость, от того, что надо как-то собирать себя по частям, зачем-то снова продолжать жить, общаться с людьми, где-то работать, к чему-то, вдобавок, стремиться.

На первых порах пришлось буквально себя заставлять, вытаскивать из тягучего болота, как Мюнхгаузен за собственные волосы, хотя в нём было так хорошо, тепло и безопасно. Но не лежать же вечно, отвернувшись носом к стенке. Пришлось подниматься, хочешь-не хочешь. А затем, как-то незаметно, жизнь вошла в свою колею. А потом её позвал замуж Михаил. Рослый, сильный, надёжный и молчаливый. Похожий на доброго великана из детской сказки.

Свадьба была, по меньшей мере, по тем временам, богатая. Миша был из состоятельной семьи. Надарили молодым очень много всего: ковры, хрусталь, золото. А самое главное, кооперативная квартира, ключи от которой были торжественно вручены новобрачным в самый разгар свадьбы. Спокойная, воспитанная, какая-то очень правильная Галина, пришлась по душе Мишиной родне. И она регулярно убеждалась в этом, получая подарки, практически, к каждому празднику. Тем более, кого ж ещё и баловать, детей-то у молодых, вот ведь беда, нет. А уж который год живут-то…

О своём решении уйти к женщине с двумя детьми, Михаил сообщил ей первой. Без лишних подробностей, которыми она, верная себе, нисколько, впрочем, не интересовалась, но честно и открыто:

– Мне нужны дети, – сказал, он, – прости, но я не могу больше приходить в пустой дом…

Он избавил её от участи большинства жён, узнающих о неверности мужа последними…

– Не нужно тебе никуда уходить, – спокойно и тихо ответила Галя, – Это я уеду, сегодня же… А вы тут живите… Это ведь твоя квартира…

И ушла… С одной небольшой сумочкой. Не взяла ничего из подаренного.

– Галка, – причитала мать, – А шуба? А жемчуг? Ну, тебе ведь дарили-то!

– Не могу я, – выдавливала из себя с трудом, – не моё это… Не нужно… А у них дети, – и замолкала…

– Ой, дура-а-а, – закатывала чернющие, как южная ночь глаза, сестра Маша. А Валя, беременная уже третьим ребёнком, всё старалась, да никак не могла проглотить огромный, не дающий нормально дышать ком в горле…

*********************************************

Дни Галиной жизни катились ровненько и однобоко. Разнообразием не баловали, зато разочарований и личных драм в них тоже не наблюдалось. Да и саму Галину, в общем-то, всё устраивало. Она переехала в город. Скромная, непыльная должность в заводской бухгалтерии, крошечная комнатка в семейном общежитии. Жизнь её сама собой как-то выровнялась, упорядочилась и приняла геометрически строгие формы. Как будто спокойная, но мелководная река, она из года в год всё текла и текла в одном и том же изначально заданном ей направлении. Со временем, как это часто бывает при строго организованной и размеренной жизни, Галя уже знала наизусть все излучины, все подводные течения своей реки жизни, все её водовороты и была заранее к ним готова.

Каждое утро Галина накручивала волосы на бигуди и обязательно красила красной помадой губы. Это единственное, что она позволяла. Галина и тут оставалась верной себе. Из всего широкого косметологического спектра – только помада. Одного-единственного интенсивно-красного цвета. И так в течение многих лет. Но, разумеется, даже такая режимная и лишённая импровизации жизнь не может быть втиснута, ни в один, самый продуманный график и расписание. Она неизменно будет вносить свои коррективы.

Адам был русский немец, плотный, приземистый, громогласный и добродушный. Его с Галиной познакомил кто-то из коллег. Она даже не помнила точно кто. И вообще отмахнулась, мол, не выдумывайте глупости, к чему мне это на пятом десятке. Но коллега оказалась настырной… Галина вздохнула и пригласила их в гости.

Она увидела невысокого полного человека и почему-то улыбнулась. Меньше всего он был похож на немца. Немцы представлялись Гале рослыми, холодными и тускло-блондинистыми. Здесь же, ей широко улыбался скорее итальянский актёр, причём играющий исключительно в комедиях. Волосы у Адама росли везде, кроме головы. Нет, там они тоже присутствовали, но весьма в ограниченном количестве и на отдельных, произвольно выбранных участках.

Галя не помнит, как её коллега невнятно попрощалась и вышла в коридор. А Адам, старательно изображая, что не замечает её пассов из прихожей и выразительного жеста, означающего, что пора уходить, всё сидел, улыбался Галине всем своим крупным, с богатой растительностью телом и рассказывал забавные истории из своей жизни, перемежая их байками и анекдотами. Хлопнула входная дверь. Ещё через какое-то время, Галина уже перестала различать, где реальная история, а где вымысел. Чайник, дважды за вечер кипевший и разливавшийся, снова остыл. И теперь уже окончательно. Галя ловко и почти незаметно убрала со стола, оставив лишь фрукты. Адам делал короткую передышку, глядя на неё почему-то умоляющими глазами, и снова начинал рассказывать что-нибудь, словно боялся, что если он будет молчать слишком долго, то ему придётся уйти.

– Поздно уже… – сказала она, наконец, и тут же пожалела о своих словах. Такая тоска и такая боль плеснулась вдруг в его глазах, что Гале стало страшно. За него. За себя. А ещё, совсем неожиданно, от того, что он возьмёт вот прямо сейчас, встанет и уйдёт. Навсегда. А она останется. Здесь. Одна. В этой тесной, казённой комнатке, и тоже навсегда.

– Знаете, Галя, вы извините, – вдруг совершенно серьёзно произнёс Адам, – мне так хорошо с вами, что я просто… не могу уйти… Вы мне верите? – спросил он, глядя на неё всё так же умоляюще круглыми, и блестящими, как две маслины глазами.

– Верю, – просто ответила Галя, – мне почему-то тоже кажется, что вам не стоит уходить…

Адам так и не ушёл в тот вечер. Он ушёл только через десять лет, но уже туда, откуда пока ещё никто не вернулся. Галя прожила с ним свой очередной, спокойный и размеренный отрезок жизни. Временами он даже казался безоблачным и почти счастливым. Особенно, если смотреть сквозь избирательные, туманные и имеющие обыкновение сглаживать напряжённые, садняще-острые углы очки времени.

Она рано ушла на пенсию, когда спрашивали почему, отвечала: «У меня давление».

После смерти Адама и выхода на пенсию, её жизнь снова потекла однообразно, скучно и ровно, словно по раз и навсегда составленному персонально для неё расписанию. Галина никогда и никому не жаловалась. Как и раньше, была молчалива и сдержана. Со стороны было трудно понять, что она на самом деле чувствует, о чём думает, когда вот так долго и неподвижно смотрит вдаль, словно пытается высмотреть или угадать очертания чего-то очень далёкого и бесконечно дорогого.

Однажды, словно очнувшись от такого вот длительного созерцания, она подумала, что на самом деле уснула ужасно давно, наверное, в тот самый миг, когда Николай, усмехнувшись и насвистывая, уходил от неё, засунув руки в карманы широких штанов. Вот так же, как он, старательно делая вид, что им всё равно уходили вместе с ним её любовь, счастье да и сама жизнь…

Иногда Галя вздрагивая, просыпалась, но и тогда не совсем до конца и лишь для того, чтобы приспособиться к новым обстоятельствам либо убедиться, что всё нормально, всё на своих местах, всё так, как и должно быть… Но причин для этого, с каждым годом становилось всё меньше.

Одна из них случилась, когда Галина увидела полуторагодовалого ребёнка старшей дочери сестры Валентины. Вот тогда, совершенно точно, она проснулась полностью и окончательно:

– Отдай мне её, – вдруг с несвойственной ей горячностью и мольбой, обратилась она к племяннице, – Я ещё крепкая, воспитаю, у неё всё будет! А вы молодые, родите себе ещё.

– Да ты что, тёть Галь? Что ты такое говоришь? – забирая у неё малышку, испугалась та, – Как же это можно ребёнка своего отдать?

После этого, Галина вскоре снова погрузилась, будто в некое оцепенение из которого явно не видела никакого смысла выходить.

Она хоронила родных, провожала тех, кто уезжал, не видя перспектив, не желая оставаться в её родном Казахстане. Она держалась до последнего. Пока не осталась совсем одна, как предчувствовала когда-то, сидя в той маленькой, общежитской комнатке напротив Адама, когда неожиданно так испугалась, что он встанет и уйдёт. Уже давно канула в лету та комната. Не стало милой Любы с её славным Кириллом, которым бог так и не дал детей. Так скоропостижно и неоправданно рано ушла Валентина, а их с Алексеем дети и внуки разъехались, разлетелись по всему свету. Мария и Татьяна живут так далеко. Их жизнь ей чужда и непонятна.

Галину забрала к себе, в далёкий северный город младшая дочь Валентины. Уговорила. Убедила. Привезла. После солнечного Казахстана, его ярко-синего неба, полуденного жара, наполненного ароматом яблок и винограда, сухим треском спелого арбуза и журчанием в сочной траве арыков, холодный, серый город показался Галине тесным, свинцовым ящиком. Она не приняла его, как и он не принял её. Его серое, низкое небо давило на голову и стискивало грудь. Галина не прожила там и трёх лет.

По странной иронии судьбы, жила она в комнате, в которой до этого умер отец её племянницы, перевезшей её сюда. Тот самый Алексей, который однажды насупив брови и нависая над ней, запретил даже думать о свадьбе с его двоюродным братом. С Николаем. С её Колей.

Когда её не стало, кто-то рассказал, что завещание она написала ещё в пятьдесят пять лет. Уже тогда сосредоточенно, тщательно и серьёзно, как делала всё в своей жизни, она готовилась к смерти. А ещё не так уж давно выяснилось, что на самом деле, по документам она никакая не Галя, а Ганна. А точнее, Анна Ивановна. А Галя это так, для простоты и краткости… Наверное…Она и сама никогда не вспоминала своё настоящее имя, может забыла, а может, ей и это было всё равно.

*************************************************

Я хорошо помню её. С ярко накрашенными неизменной красной помадой губами, рядом с улыбающимся, с сильными волосатыми руками Адамом. Сейчас я, тот самый ребёнок, которого Галина так страстно, так горячо просила у моей матери отдать ей, уже сама приближаюсь к возрасту, в котором она написала своё первое завещание.

Мне неизвестно, что явилось первым толчком к такой её вялой, будто застывшей в анабиозе жизни. Может, отвергнутая и пропавшая не за понюшку табаку, любовь. Или её так и нерождённое дитя. А может даже то, что всю жизнь, как оказалось, её звали чужим именем. Или причины уходят своими корнями ещё дальше, и ещё глубже, туда, откуда их уже невозможно достать.

Я помню бабу Галю в том неприветливом городе, который так и не стал ей своим, незадолго до её смерти. Она была немногословна и сдержанна, как всегда. Только снова пожаловалась, что «это серое, свинцовое небо на неё давит».

– Хочешь, я куплю тебе шикарную красную помаду? – спросила я.

Она посмотрела на меня светлыми, в крапинках глазами, и я внутренне вздрогнула. На меня смотрели как-то особенно ласково и тепло, глаза моей матери. Но тогда я совсем не думала, как сейчас о связи поколений, о родовой преемственности и наследственной печати. Она улыбнулась:

– Нет, моя хорошая… Теперь-то зачем? Я уже слишком старая…

И снова надолго замолчала, кутаясь в тёплый платок и глядя куда-то вдаль. Я проследила за её взглядом и поняла, что она видит совсем не то, на что смотрит. Вовсе не эту, петляющую между двумя рядами домов, чужую, пустынную улицу. Нет, совсем не это…Она смотрит туда, где яркая синь бесконечного неба плавно и незаметно сливается с чуть расплывающейся августовской дымкой, а в воздухе тонко, но настойчиво растекается яблочно-медовый аромат… Туда, где всё шагает и шагает, лёгкой непринуждённой походкой, засунув руки в карманы и насвистывая незатейливый мотивчик, её давно потерянная, но одна-единственная и самая настоящая Любовь…

Славный парень

После ссоры с отцом Инга выскочила из дома, хлопнув дверью и скатившись шаровой молнией по лестнице в два прыжка оказалась на остановке. Не задерживаясь ни на минуту, она запрыгнула в уже отъезжающую маршрутку. И только потом, когда на смену её полуневменяемому состоянию, стало приходить более-менее осмысленное, она поняла, что если выйдет через три остановки на автостанции, то вполне успеет на последний автобус в Дёмино, где жила бабушка. И то правда, размышляла Инга, в конце концов, нужно ведь ей где-то ночевать.

Домой она не вернётся, нет-нет, даже думать об этом не хочется… Инга непроизвольно дёрнула плечом, проглотила ком в горле и отвернулась к окну, так как чувствовала, что на глазах выступают злые, обидные слёзы. Человек, который родную дочь, шестнадцатилетнюю девушку запросто может назвать (и уже не в первый раз!) неблагодарной дрянью не заслуживает прощения. Инга была в этом уверена. Теперь она понимает, почему мама не смогла с ним жить! Да с ним никто бы не смог! Он же унижает человеческое достоинство своих близких буквально на каждом шагу! Это одно из самых любимых его развлечений. Ну, потеряла она тот дурацкий список продуктов и что?! Из-за этого, следуя элементарной логике, разумеется ничего не купила. Но разве это повод, чтобы так оскорблять человека!? И это правило его: дома быть до девяти вечера! Да над ней смеются все! Ей шестнадцать уже! После девяти, как раз вся тусня только и начинается, а она торопится домой, под ехидные ухмылочки друзей, мол, давай, давай, беги домой, не то папаша заругает… Сегодня она задержалась, забегала к Алине, посмотреть в каталоге платье, которое той будут заказывать на выпускной. Роскошное… Инга про себя вздохнула, ей такое не светит, конечно. Отец и так на двух работах, а мама… Ей теперь не до Инги, она год назад снова… стала мамой. Счастливой, искрящейся и какой-то недосягаемой. Инга печально кивнула своим мыслям, ну а что, положение, как говорится, обязывает: у её матери теперь новый, молодой муж и новенькая прелестная дочка.

Она посмотрела на входящий вызов, горящий на дисплее огромным и тревожным словом «Папа», едко усмехнулась и выключила телефон.

Пригородный автобус переваливался на дорожных ухабах, которые за городом стали попадаться всё чаще, кряхтя и отфыркиваясь, как старый ревматик. Инга посмотрела на часы, скоро восемь. Вот бабушка, наверное, перепугается, чего это она без предупреждения, на ночь глядя в гости припёрлась. Да ещё и среди недели… Инга улыбнулась. Бабуля у неё классная, это и отец всегда говорил. Подумав так, она снова нахмурилась, опять-двадцать пять… Что же это такое! Чего не коснёшься, отец тут как тут, здрасьте-пожалуйста… Она шумно выдохнула и решила вообще не думать ни о чём, чтобы не возвращаться то и дело к мыслям об отце.

– Кто? Петровна? – переспросила незнакомая Инге молодая женщина через дощатый забор, – Она с моей свекровью уехала на похороны, в соседнее село, – женщина торопливо снимала бельё, так как начал накрапывать дождь.

– Подруга их померла кажись, или одноклассница…. Завтра будут только… В доме у соседки истошно закричал ребёнок и женщина с охапкой влажного белья бросилась туда.

Инга посмотрела на тёмное небо, затянутое сизыми тучами и зябко повела плечами, кутаясь в тоненькую кофточку:

– Совсем хорошо, – пробормотала она,– да что ж за день-то такой сегодня! Ну правильно, а кто мне виноват? Нужно ведь предупреждать людей, если собираешься нанести им визит, тем более, ни с того, ни с сего. Сюрпризы, конечно, вещь занимательная, но не в том случае, когда ты стоишь одна в сумерках, на пустынной улице под дождём.

– Ну, и что теперь делать? – думала Инга, вполголоса чертыхаясь и шаря под грубым половиком на крыльце в поисках ключа.

– Помощь нужна? – услышала Инга весёлый голос. На улице стоял высокий, широкоплечий парень лет двадцати и нисколько не обращая внимания на усиливающийся с каждой минутой дождь, наклонив голову, смотрел на неё и улыбался.

– Обойдусь, – буркнула Инга, одёрнула юбку и глубже запахнула кофту, одновременно вспоминая, где могла его видеть.

– Я тебя знаю, – весело сказал парень, – ты – Инга, внучка Лидии Петровны, так ведь? А я Юра, ты с моей младшей сестрой одно время дружила, когда приезжала к бабушке на лето.

Инга медленно кивнула и рассогласованные, отрывочные воспоминания стали складываться в разноцветный и чёткий пазл. Лето… Речка… Подружка Светка и кажущийся тогда ужасно взрослым, её старший брат в кожаной куртке и на мопеде.

– Точно, – улыбнулась Инга, – Привет! Как дела у Светы?

– Она поступила в прошлом году, в Питере учится…

– А-а, – протянула Инга, – молодец, – больше тем для разговора не было, и Инга переступила с ноги на ногу.

– А ты чего мокнешь? Бабуля в дом не пускает? – прищурив карие глаза, спросил парень.

– Да нет, я не предупредила, сюрприз хотела сделать, а бабушка на похороны уехала, и вот…– Инга растерянно развела руками, – И ключа нет, она раньше оставляла под половиком, а теперь нет…

Юрий рассмеялся:

– Ну, ты даёшь! Кто же такие вещи чуть ли не первому встречному рассказывает!? А ключ и не ищи, нет его… Она, видно, с собой забрала. В посёлке сейчас все напуганы, какой-то маньяк объявился. Говорят, вламывается в дома, людей похищает, мучает, а потом убивает…

– Да ладно… Серьёзно?? – округлила глаза Инга.

– А то! Мать моя тоже теперь на все замки запирается… Ну ладно, а как же ты теперь-то? В городе живёшь? Автобус только в семь утра будет… Инга пожала плечами.

После того, как девушка презрительно фыркнула, тем самым резко отклонив предложение Юры скоротать время у него дома он, снимая и протягивая ей свою куртку, заявил:

– Что ж, тогда остаётся только одно – в магазин! И рассмеявшись, пояснил:

– А куда ещё? Ты и сама, наверное, знаешь, у нас тут не особенно разбежишься в плане мест культурного досуга, идём! Он немного прошёл вперёд и оглянулся на неуверенно переминающуюся с ноги на ногу девушку.

– Ну, чего ты? Да не бойся, мать моя в магазине работает. Сегодня в ночную смену.

– А, тёть Катя! – просияла Инга, словно встретила очень хорошего, но слегка забытого знакомого.

– Ну, конечно… Чаю выпьешь, согреешься…

В подсобке сельмага было чисто и по-домашнему уютно. Они с Юрой допивали уже по второму стакану крепкого, сладкого чая с вареньем, пряниками, печеньем и говорили обо всём на свете.

– Ну, что, – чуть погодя подмигнул ей Юра, – жить можно?

– Спасибо! – отозвалась она, – Тебе и твоей маме…

– Да на здоровье, оставайся хоть до утра, вон и топчан есть, только предупреди, чтоб родные не хватились.

Инга только сейчас вспомнила про выключенный телефон и сердито ответила:

– Я с отцом живу… Но… не буду звонить ему…

– Что так? – без всякой насмешки, назидания или укора, а как-то очень просто и искренне спросил Юра. И Инга заговорила… Глотая слова и целые предложения, обвинительно-неистово, горячо и бурно. О том, что она не специально, она просто забыла и вообще не обязана, а отец не слушал, он вообще её не понимает, а она хотела платье, но его не будет, по крайней мере такого, как у этой выскочки Алины, ну и ладно, раз так, она ведь не жалуется, она понимает, ему тоже тяжело, а матери всё равно, у неё всё новое, и сама мать тоже как будто новая, потому что совсем отстранённая и счастливая каким-то своим, ей Инге совсем неведомым счастьем, её она тоже понимает, вернее, пытается понять, каждый человек имеет право, но всё равно, так ведь нельзя, она же тоже человек, живой человек, понимаешь, понимаешь??!!

Юра слушал внимательно, ни разу не перебил, и только, когда его мать, заслышав рыдания, заглянула испуганно в подсобку, он едва заметно махнул рукой: мол, не переживай, разберёмся, всё в порядке…

– Отец твой – мужик, уважаю, – сказал он наконец, и Инга подняла на него заплаканное лицо. – Он ведь молодой ещё, тоже мог свалить куда-нибудь, – продолжил парень, – а он не только тебя не оставил, но и матери не отдал… Видно понимал уже тогда, где тебе будет лучше.

– Да мать не очень-то и настаивала, – вдруг неожиданно даже для самой себя произнесла Инга… И посмотрела на Юру долгим, каким-то изучающим взглядом, будто только что увидела его. Юра улыбнулся так, словно для него это вовсе не явилось такой уж неожиданностью.

– Вот видишь… Твой отец любит тебя… По-настоящему, и твоя мать это знает, а если даже не знает, то чувствует, – он посмотрел на Ингу, усмехнулся и протянул ей салфетку.

– Ты всё-таки позвони отцу, скажи что приедешь семичасовым… А платье, что платье, – он вдруг стал очень серьёзным и даже немного злым, – платье, старушка, это ерунда… Не в этом счастье, поверь мне…

Когда Юра вышел покурить, Инга нечаянно для себя уснула на поразительно удобном топчанчике тёти Кати. А ещё через полтора часа за ней приехал отец. Разбуженная Инга видела, как он молча и крепко пожал Юре руку.

Усевшись в машину, Инга посмотрела на осунувшееся, бледное лицо отца и вспомнила, что завтра ему опять чуть свет на работу.

– Пап, – тихо сказала Инга, – прости меня, пожалуйста.

– Свинота ты у меня всё же редкостная, – буркнул отец, вздыхая, – ты знаешь, что я чуть с ума не сошёл!! Если ты ещё раз отключишь телефон…

Инга боднула его головой в плечо, как в детстве и через десять минут уже сладко спала.

… А вскоре стало известно, что в багажнике машины у Юры были найдены два трупа. Мужчины и совсем молодой девушки. Когда его арестовали, он сразу признался в двойном убийстве.

Ингу эта новость просто ошеломила. Ей он показался вполне нормальным человеком. А говоря начистоту, то даже симпатичным и очень славным парнем…

Счастливая Люся

Такое прозвище ещё бог весть когда ей дал мой отец, и оно, как-то очень быстро, и что называется намертво к ней прилипло. Мне кажется, я даже помню, как именно это произошло. Отец стоял в гостиной у окна, находясь в меланхолическом настроении, как правило, преобладающим у него в трезвости, и вдруг с каким-то даже надрывом произнёс:

– О, счастливая Люся идёт… И замолчал, но так красноречиво и так недосказано-горько, что помню мы с матерью, повинуясь какому-то странному импульсу, тоже выглянули в окно. Через двор шла она, Люся. Невысокая, полноватая, внешне ничем не примечательная, средних лет женщина. Наша соседка снизу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.