Татьяна Чистова
Трижды преданный

После секса все быстро меняется, и та, кто полчаса назад готова была вонзить в тебя зубы и когти, сейчас мурлычет под боком и говорит глупости. Олег поначалу пытался отвечать, но хватило его ненадолго, и он провалился в сладкую томную дрему, липкую, точно свежий мед, а потом и вовсе заснул под шорох, как показалось сначала, дождя за окном. Оказалось, ошибся, это шумела вода в ванной, а Наташки рядом не было. Подушка и простыни пахли ее духами, на спинке кресла висело легкомысленное цветастое платье. Занавески на окне шевелились, о стекло бился толстый сердитый шмель и рвался на свободу. Олег следил за ним, пока не задремал, а проснулся от прикосновения мокрых теплых ладоней, потянулся, чтобы схватить Наташку за руку, но та ловко увернулась. Отодвинулась на край дивана, села, скрестив ноги, и целомудренно прикрылась полотенцем, которое мало что скрывало. Знает, как себя подать – спину выпрямила, голову чуть наклонила, плечом недовольно так повела – глаз не оторвать, даже небольшой животик ее не портит и выглядит более чем аппетитно.

Олег откинулся на подушку и затаился, выжидая момент. Наташка сняла заколку, помотала светлыми кудряшками, откинула волосы назад и спросила с самым невинным видом:

– Может, передумаешь?

Олег сделал вид, что не расслышал. Нет, он не передумает, это не обсуждается, и Наташка это отлично понимает, а гнет свою линию чисто из вредности или надеется на что-то. Непонятно, на что, даже ради этой светловолосой красотки с высокими скулами, длинными ногами и прочими приятными глазу и руке формами, он не передумает.

– Нет, – сказал Олег, – не могу. Работа такая.

Девушка с надеждой и мольбой смотрела на него, но Олег слегка покачал головой. Ну сколько можно говорить одно и то же, известно, чем все закончится – очередной ссорой, а все потому, что Наташка вбила себе в голову, что их свадьба должна пройти в Праге, и все тут. Насмотрелась в соцсетях фотографий, где новобрачные позируют на мостах и улицах таинственного средневекового города, и все уши Олегу прожужжала – давай так же, чем мы хуже. Не хуже, понятное дело, и деньги бы нашлись, но будущий инженер-радиотехник Олег Покровский уже проходил проверку на допуск к секретным и совершенно секретным документам отдела разработок в сфере радиоэлектронной борьбы, так что о Праге не могло быть и речи. О чем Олег Наташке вчера напомнил, и по этому поводу они снова поцапались. И благополучно помирились час или два назад, или утром, еще в сумерках.

Наташка вздохнула и отвернулась, села боком и вроде как в последний момент подхватила скользнувшее вниз полотенце. Олег рывком сел, дернул мокрую тряпку из рук девушки, но держала ее неожиданно крепко. Да еще и отодвинулась подальше, чуть наклонила голову и смотрела на жениха с какой-то веселой злостью.

– Ну зачем тебе эта Прага? – пробормотал Олег, подбираясь ближе, – что тебе тут не нравится? Не могу я, понимаешь? Не отпустят. Зато в Москве будем жить, ты же сама хотела.

Хотела – это мягко сказано, все уши прожужжала, когда да когда переедем. Но между ними обоими и вожделенным жильем на подступах к столице стояли пять лет учебы, защита диплома – красного, между прочим, – поиск вакансии, три собеседования. И еще две «беседы», как назвал их общение высокий тощий «сотрудник» с ленивыми манерами и острым взглядом. Сам он почти ничего не говорил, в основном слушал Олега, листал его документы, а если и задавал вопросы, то будто невпопад, и к теме разговора не относящиеся. О родителях спросил, хотя мог бы и в анкете прочитать – мать умерла одиннадцать лет назад, отец на пенсии по выслуге лет. Покровский-старший тоже в свое время на оборону страны изрядно потрудился, ученое звание имеет, и две награды, которые принято держать в скромных коробочках убранными в шкаф или на полочку. А на премию просторную теплую трешку в центре приобрел и эту самую дачу, где они с Наташкой второй день развлекаются, двухэтажную, просторную, где и зимой можно жить, благо отопление и водопровод имеются.

Только отец волновыми процессами в жидких и твердых средах занимался, что в переводе означает распространения ударных или взрывных волн на суше и на море, а Олегу радиоразведка по душе оказалась. Он уже со школы знал, чем будет заниматься, и шел по предназначенному ему пути, даже мысли не допуская, что может быть по-другому. Школа, полтора года в армии, институт, диплом – и вот она, вожделенная работа. Есть, правда, неприятные нюансы, но плевать на них, главное впереди.

– Ладно, – надула губы Наташка, – уговорил. Но переедем сразу, как только на работу выйдешь. Я тут больше оставаться не хочу.

Она слегка ослабила хватку, и полотенце поползло вбок. Шмель на окне зажужжал еще громче, шумно грянулся о стекло, Наташка обернулась и потеряла бдительность. Олег дернул ее за руку на себя, отшвырнул мокрое полотенце и уложил на спину.

– Да пожалуйста, – тихо сказал он, наклоняясь к ней, – переедем, не вопрос. Проверку пройду, и сразу вещи собирай. После свадьбы.

Наташка улыбнулась, что-то сказала, но Олег ее не слышал – не тот момент, чтобы разговоры разговаривать. И вообще весь мир мог пока постоять в сторонке, обоим стало не до него. А потом в комнате стемнело, на улице шумел самый настоящий дождь, Наташка лежала рядом и обнимала его обеими руками. Потом отстранилась, приподнялась на локтях, и прошептала:

– Мне домой надо. Поехали.

– Домой? – поразился Олег, – как домой? Завтра же суббота.

И осекся – Наташка работает посменно, она кассир в банке, так что суббота запросто может быть у нее рабочей. Они в этом самом банке и познакомились, когда он пришел новую карту получать, и увидел это зеленоглазое кудрявое чудо за бронированным стеклом. Карту забрал, расписался, а потом в металлическое корыто под этим самым стеклом записку кинул: «давай познакомимся. Я Олег». Чудо улыбнулось, и написало в ответ: «давай. Я Наташа, освобожусь в семь». Два года назад дело было, много чего за это время случилось, чуть не расстались, и даже месяц не звонили друг другу. Но все прошло, и вот финал, вернее, начало – заявление в Загс подано, день свадьбы назначен, фасон платья одобрен Олегом, Наташкиной матерью и подружками, кольца заказаны, осталось только забрать их у ювелира. А после уехать из родного для обоих крохотного городка почти что в самую вожделенную Москву, зажить своей жизнью, завести детей…

– Поменяйся, – попросил Олег. Он расстроился от Наташкиного вероломства, ведь рассчитывал еще и на завтрашний день, а тут такой облом. И что теперь делать прикажете до понедельника – дома сидеть или с отцом в шахматы играть? Тоска же…

– Не могу, – Наташка вскочила с дивана, подняла полотенце, встряхнула, и так стояла, не считая нужным прикрыться. – Светка звонила, у нее зуб заболел, его вырвали, и у нее теперь щека распухла, ей в таком виде с клиентами работать нельзя. Отвезешь?

И, не дожидаясь ответа, пошла в ванную, там снова зашумела вода.

Да, звонил кто-то, слышал он сквозь дрему слабое пиликанье и приглушенный Наташкин голос. Как не вовремя все это – и Светка, и ее зуб, и сырость на улице… И ничего не поделать, придется ехать. «Куда ж я денусь» – Олег поднялся с дивана, выгнал обессилившего шмеля под мелкий дождь и пошел в кухню. Тут, как ни странно, был порядок – Наташка успела все прибрать, и даже посуду вымыла. На подоконнике стояла пустая бутылка вина, ополовиненная коньяка – на столе. Олег убрал все в шкафчик, дождался, когда Наташка приведет себя в порядок, после душа оделся и повез ее домой.

***

Дверь оказалась хлипкой только с виду: под ударами филенчатая светлая створка дрожала, смачно потрескивала, огрызалась мелкими щепками, но не поддавалась. Стас зажмурился от летевшей в лицо мелкой деревянной трухи, с силой крутанул и дернул на себя ручку, но бесполезно – та едва заметно шелохнулась, лязгнула тихонько, но и только, шурупы крепко держали ее на месте. Тогда Стас еще раз врезал кулаком по створке так, что дверь загудела, и крикнул:

– Ольга! Открой дверь, открой сейчас же! Открой, кому говорю!

Ударил по двери уже раскрытой ладонью, кожу на ней обожгло, Стас поморщился и прислушался: все по-прежнему, внутри тихо, слышен только шум воды, да и тот какой-то странный, будто напор ослаб или струя падает на что-то мягкое и глушит звук. Ни голоса в ответ, ни шума – ничего, будто пусто там.

Стас оглянулся на шорох – в коридор выглянула пожилая женщина, невысокая хрупкая блондинка с короткой стрижкой. Одной рукой она придерживалась за косяк, второй показывала на дверь ванной и сказала почему-то шепотом:

– Полчаса прошло. Я ее звала-звала, она молчит. Потом тебе позвонила…

Мать Ольги говорила что-то еще, но Стас не обращал на женщину внимания. Полчаса – это много, очень много, за полчаса можно таких дел натворить, что исправлять будет поздно, ни «скорая» не поможет, ни реанимация. Он ударил по двери еще раз, та гулко ухнула в ответ, с притолоки посыпалась пыль. Не дверь в ванную обычной двушки, а натуральный сейф, который с налету не открыть, тут навыки особые потребны и инструмент случаю подходящий, и, как назло, нет у Стаса Чиркова ни того, ни другого. Он осмотрелся еще раз, с досады прикусил губу – дверь открывается в коридор, где и развернуться-то негде, уж больно узкий он, тесный, да еще у стены напротив громоздится раритет – швейная машинка породы «Зингер», семейная реликвия и трогать ее не моги, ибо ей лет больше, чем всем присутствующим вместе взятым. Хотя нет, лет десять можно скинуть, наверное.

Прислушался к звукам из-за двери, и сквозь шум воды услышал легкий звон, будто сосулька разбилась. И звон этот вмиг подстегнул, заставил соображать, подсказал выход. Стас ринулся в кухню, толкнул женщину плечом, и та еле удержалась на ногах, охнула, но извиняться времени не было. Он выдернул один ящик стола, другой, и тут нашел, что искал – разделочный топорик, довольно увесистый, с удобной резиновой ручкой. Прикинул его в руке, ухватил половчее и вылетел обратно в коридор.

Мать Ольги и слова не сказала, больше того – ушла от греха в комнату и теперь выглядывала оттуда, Стас краем глаза видел ее отражение в большом зеркале шкафа. Их взгляды встретились, женщина едва заметно кивнула Стасу и зажмурилась, прижала ладонь к губам.

– Ольга! – рявкнул Стас во все горло, – Ольга, открывай! Или я дверь сломаю!

Ответа не последовало, в ванной звонко шумела вода, определенно громче, чем пару минут назад. Там что-то произошло, изменилось, и явно не к лучшему, поэтому Стас повернулся к двери боком, сжал ручку топора обеими руками и ударил по створке чуть выше замка.

Дело сразу пошло на лад: щепки летели во все стороны, дверь трещала и дрожала, по филенке ползли трещины. Над ручкой скоро образовалась дыра, Стас парой хороших ударов расширил ее, просунул руку, нащупал и повернул задвижку. Топорик отлетел в сторону зеркала, Стас рванул на себя дверь и невольно отстранился. В лицо ударил тяжелый запах сырой штукатурки и чего-то сладко-душного, до того омерзительного, что к горлу подкатила тошнота, а перед глазами малость помутилось. Но это уже от пара, густого и липкого, у Стаса перехватило горло, он шагнул через порог и сразу увидел Ольгу. Она сидела на полу, перевесившись через край ванной так, что видны были только обтянутая футболкой спина и темные пряди волос длиной почти до поясницы. Тяжелых, влажных, густых, как грива, сидела и не шевелилась.

– Ольга! – позвал ее Стас, но девушка не шелохнулась. Тогда он подошел ближе, наклонился, глядя вниз и все никак не мог сообразить, что он такое видит в духоте, полумраке и клубах пара. Получалось, что Ольга решила подстричься, и лучшего места, чем ванная, для этого не нашла. И сделать успела довольно много – дно ванны и ее стенки покрывали темные длинные полосы, издалека похожие на пряди волос. Тяжелых, темных, густых… Стас наклонился ниже, пригляделся… На дне ванной лежал небольшой, похожий на скальпель, нож, а по светлой эмали текла темная кровь.

«Черт!» – он в последний момент прикусил язык. Еще не хватало перепугать Ольгину мать – кто знает, как отреагирует пожилая женщина, увидев разрезанные вены на руках дочери. В лучшем случае в обморок грянется, а если в истерику сорвется – что тогда? На двоих ему не разорваться.

– Зачем, глупая, зачем? Вот же дура, прости господи, – пробормотал Стас, схватил Ольгу под мышки, приподнял и потащил в коридор. Навстречу сунулась ее мать, и сразу все поняла, побледнела еще больше, и Стас уж решил, что его будущая теща сейчас потеряет сознание, но женщина держалась молодцом.

– В «скорую» звоните! – хотел крикнуть ей Стас, но голос сорвался, получилось невнятно и хрипло. Но та все отлично поняла, побежала к себе в комнату, где помещался телефон, и через несколько мгновений Стас услышал:

– Человек без сознания, приезжайте скорее! Что? Двадцать три года, девушка! Побыстрее можете? Адрес…

Стас слышал ее краем уха, он дотащил тяжелую неподвижную Ольгу до дивана, уложил на спину, поднял обе ее руки, быстро осмотрел. Кровь еще не свернулась, текла по белой тонкой коже уже нехотя, багровые струйки тяжело сбегали от запястий к локтям, извивались, обвивали Ольгины руки точно побеги странного растения. Живые и алчные побеги, их стало слишком много, смотреть на них было неприятно, Стас стер их попавшимся под руку Ольгиным халатом, и увидел длинные разрезы. Располосовала она себя знатно – на правой руке три параллельных борозды, на левой две, одна короткая, кривая. Будто вела карандашом по листу, да уснула, а острие сорвалось, ушло вбок. Уснула, понятное дело, при острой кровопотере снижается поступление кислорода в мозг, и человек теряет сознание. Как и Ольга сейчас – даже в полутьме комнаты ее лицо было бледным и неживым, волосы на его фоне – каштановые с рыжиной – казались черными, и напоминали неряшливую груду мокрых водорослей.

Стас опустил руки девушки, и кровь побежала быстрее, из глубоких разрезов она била небольшими фонтанчиками, потемнела и будто вскипала над раной. Стас бросился обратно в ванную, подобрал скальпель, на обратном пути вырвал из Ольгиного халата пояс, разрезал его и перетянул Ольге обе руки выше разрезов. Девушка не шелохнулась, не издала ни единого звука, Стас встал на колени рядом с ней, всмотрелся в ее лицо, прислушался – вроде, дышит. Потянулся к запястьям, но они были все в крови, свежей и липкой, тогда он осторожно коснулся ее шеи под нижней челюстью, припоминая, что пульс можно проверить и так. Делал это неловко и неумело, но все же почувствовал под пальцами еле уловимое движение в венах, немного успокоился – жива, но без сознания.

И только сейчас почувствовал, как саднят костяшки пальцев. Оказалось, что он и сам не заметил, как ободрал их до крови, видимо, когда просунул руку в дыру и поворачивал задвижку замка. Стас лизнул ободранную кожу и заметил, что манжеты форменной рубашки покрывают темные пятна крови, непонятно, своей или Ольгиной.

В коридоре послышались тихие быстрые шаги, приоткрылась дверь. Стас успел бросить скальпель под диван, повернул голову, увидел Ольгину мать. Та бледная, как дочь, шагнула в комнату, но тут раздался резкий звонок в дверь. Женщина вздрогнула, зачем-то прижала палец к губам и пошла открывать, Стас поднялся на ноги и отошел к стене. В коридоре раздались громкие голоса, потом звуки шагов, потом дверь распахнулась. Первым вошел плотный невысокий человек во врачебной форме, за ним суетилась мать Ольги, сунулась в комнату, но врач ловко оттеснил ее, оглядел Стаса с головы до ног, задержался на погонах, оценил звание и его растерянный – чего уж там – вид, и скомандовал:

– Посторонних попрошу выйти!

Мигом оценил обстановку, шагнул к дивану и поставил на пол объемистый пластиковый чемодан, откинул крышку и принялся деловито копаться внутри, зазвенел чем-то.

«Я не посторонний» – Стас счел за благо пока помолчать, тем более что формально он был именно посторонним. Пока посторонним, и еще сегодня утром думал, что скоро перестанет быть таковым, но Ольга решила по-другому. Решила в своей манере – за себя и за него, хорошо, что ее мать сразу позвонила будущему зятю, как только почуяла неладное, и тот примчался на зов, и успел, хоть и в последний момент.

Стас прошел мимо женщины, направился в кухню и вышел на балкон, подставил лицо солнцу. Тепло, хоть и конец августа, но в запахе ветра уже чувствуется близкая осень. А вот и тучи как на заказ, ползут с севера, тянутся вереницей, несут дождь и ненастье. Стас посмотрел вниз, на свою серую «ауди», верную развалюшку, латанную-перелатанную, но еще готовую послужить ему верой и правдой. Рядом стояла белая «газель» с красным крестом, водитель распахнул дверь и курил, сидя боком на сиденье и сбрасывал пепел на асфальт.

Стас вздохнул, глянул на свои ободранные руки. Это ерунда, до свадьбы заживет, как говорится, и это правда. Свадьбу они с Ольгой планировали на ноябрь, в конце августа собирались подать заявление, но сегодня все пошло к чертям. Хотя нет, не сегодня, а раньше, гораздо раньше. Лет семь назад все началось, или даже больше…

Минут через двадцать в коридоре послышались голоса – один громкий, уверенный, мужской, и пожилая женщина на его фоне шелестела бледно и неуверенно. Она явно просила врача о чем-то, но тот был непреклонен:

– Не могу, – сказал он, как отрезал, – обязан по долгу службы. Вашей дочери головой думать надо прежде, чем с жизнью счеты сводить. Не могу, – с расстановкой повторил он, попытался обойти Ольгину мать вдоль стены, но женщина преградила ему дорогу. Врач переложил чемодан в другую руку, шагнул вбок, но та повторила его маневр. Впрочем, шансов против здоровенного дядьки у нее не было никаких, и она отлично это знала, но продолжала наседать на врача. И Стас понимал, в чем тут дело. Он вышел в коридор, улыбнулся, как мог, дружелюбно, и сказал:

– Можно вас на минуту?

– Я спешу, у меня вызовов много, – буркнул врач, но, подумав, шагнул навстречу Стасу, вошел в кухню и поставил чемодан на табуретку. Ольгина мать умоляюще смотрела на Стаса и даже прижала ладони к груди и вот сейчас как никогда раньше была близка к обмороку.

Я сейчас, – сказал ей Стас, закрыл дверь с толстым матовым стеклом посредине, плотно закрыл, и повернулся к врачу.

Тот смотрел недовольно и даже ногой притопывал, точно собирался бежать с места в карьер. Удерживало его одно – полицейская форма на собеседнике, оружие в кобуре на левом боку и настойчивый тон – это Стасу наконец удалось. Он вытащил из нагрудного кармана и показал врачу свое удостоверение. Тот прищурился, вытянул шею и прочел шепотом: «капитан Чирков», отодвинулся, еще раз оглядел его с ног до головы. Стас убрал документ и спросил:

– Как она?

– Нормально, угрозы для жизни нет, крови потеряла много, много, но это не критично. Голова у нее пока будет кружиться, но это пройдет. Пару дней пусть дома посидит, фрукты, орехи ест, гречку, мясо. Успокоительное, само собой. Сейчас я ей вколол, до вечера ей хватит. Потом на перевязку сходит, потом вам позвонят, возможна госпитализация в стационар…

– Не надо, – тихо сказал Стас, и врач отлично его понял. Набычился, засопел, но молчал. Оба отлично знали порядок – о неудачливых суицидниках принято сообщать в ПНД, психушку, проще говоря. Ничего страшного в этом нет – подержат недельку-другую в отделении для тихих, понаблюдают и отпустят с миром. Но в базу внесут, на учет поставят, а это клеймо на всю жизнь: и о водительских правах можно забыть, и на приличную работу вовек не возьмут.

– Не надо, – повторил Стас, – мужик, будь человеком. Ну, ПМС у нее, ну, психанула, напугать меня хотела, чтобы женился побыстрее…

– Когда у баб ПМС, они посуду бьют, а не вены режут, – заявил врач, и повторил:

– Надо сообщить… А что я, по-твоему, в журнале укажу? Палец порезала? – прошипел он, глядя Стасу в глаза.

– Придумай что-нибудь, ты же врач, тебе виднее. – Стас прикидывал, сколько у него с собой наличных. Сумма получилась смешной, ее даже неприлично предлагать этому незлому, но упертому мужику. Оставалось давить на жалость:

– Сам подумай – ты же ей всю жизнь испортишь, ей двадцать три всего. Ты прикинь, что с ней будет, когда она из этого стационара выйдет, чего она там насмотрится. Зачем ей это, сам подумай? Она же не психопатка, в самом деле, не пойдет людей резать…

– А если пойдет? – исподлобья глянул на Стаса врач, – или с крыши кинется? Что тогда?

– Не кинется, – уверенно сказал Стас, – не кинется. Я прослежу. Да будь ты человеком, ты же врач, ты людям помогать должен, ты клятву давал!

С улицы раздался длинный гудок, врач подхватил чемодан, взялся за ручку двери. Стас вытянул руку, преграждая врачу дорогу, посмотрел мужику в глаза. Тот отвернулся, потоптался на месте, коротко ругнулся и сказал:

– Ладно, капитан, договорились. Оформлю как бытовую травму, неосторожное обращение с… По дороге придумаю. Но учти, – теперь он не сводил со Стаса глаз – если еще раз, рецидив… Сразу спец бригаду вышлем, адресок я запомнил. Мне проблемы не нужны.

– Не будет проблем. – Стас открыл дверь, пропустил врача в коридор, проводил до входной двери, закрыл ее и вернулся в квартиру. В кармане зазвонил мобильник, Стас глянул на экран – звонил напарник, опер Макс Матвеев, он остался «на хозяйстве», и звонить обещал только в крайнем случае, и, похоже, этот край уже пришел или вот-вот наступит. Стас сбросил звонок и вошел в комнату Ольги.

Та лежала, уткнувшись лицом в диванные подушки, мать сидела рядом и поправляла на дочери полосатый плед. Увидела Стаса, поднялась и отошла в сторонку. Хотела что-то сказать, но вместо этого махнула рукой, и как-то очень поспешно вышла из комнаты, стукнула дверью. Стас глянул женщине вслед и сел на краешек дивана. В комнате было тихо, сумрачно и очень душно, резкий запах лекарств еще не выветрился – шторы были задернуты, а окно, судя по звукам, приоткрыто самую малость. С улицы доносились голоса, гул машин и лай, потом где-то далеко запиликала сигнализация. Ольга не шевелилась, будто спала, Стас наклонился к ней, прислушиваясь к ее дыханию и вдруг услышал:

– Зачем? Зачем ты влез? Кто тебя просил?

От шепота стало не по себе, Стас попытался обнять Ольгу, но та дернула плечом и плотнее закуталась в тонкий плед. Но перевязанные руки слушались плохо, двигались, как у марионетки, резко, будто их дергали за нитки. Стас поправил плед, Ольга почти исчезла под ним, виднелась только всклокоченная макушка и бледный, покрытый испариной лоб. То ли успокоительное так действует, то ли шок сказывается, то ли то и другое вместе взятое.

– Я люблю тебя, – сказал Стас, – ты мне нужна.

Снова стало тихо, только из коридора доносился легкий шорох и слабое потрескивание: похоже, мать Ольги решила там прибраться. Веник шуршал по полу, за окном лаяли собаки, потом раздался мерный негромкий стук – на подоконник упали капли дождя. Ольга всхлипнула, и плотнее уткнулась в спинку дивана. Стас положил руку на плечо девушке, и сказал:

– Зачем ты это сделала? Зачем, объясни…

– Ты сам знаешь, – злым шепотом перебила его Ольга, – так будет лучше для всех.

И затихла, прижала перебинтованные руки к груди. Стас поднялся, раздвинул шторы и распахнул окно. Полумрак рассеялся, а в комнате запахло дождем и мокрой пылью. Прятавшийся от ливня на подоконнике воробей покосился на Стаса и, решив, что жизнь дороже, вспорхнул и улетел куда-то через дождевые струи. «Лучше для всех…» – ну кто это сказал ей, кто вбил в голову, откуда эта дикая мысль? Для кого – для всех? Для матери, для него, Стаса Чиркова, для самой Ольги?

– Утром я пошла в магазин, – негромко проговорила Ольга, – в самый ближний, надо только перейти через дорогу. Я шла, и вдруг на меня вылетела машина, затормозила в последний момент. Из нее выскочил водитель, и орал на меня так, будто я что-то украла у него или собиралась это сделать, он был готов убить меня. Но на самом деле он испугался, что собьет меня – я не заметила его, и вышла на дорогу. Рядом стояли люди и подтвердили, что я сама кинулась под колеса. Одна женщина так и сказала – ей жить надоело, вот и решила с собой покончить. А я не видела его, не видела, понимаешь!

На успокоительное врач не поскупился, о чем Стас мысленно его поблагодарил и пожелал всего наилучшего в этой жизни. Истерика с Ольгой не случилась, она просто смотрела в спинку дивана и говорила точно сама с собой, а по лицу текли слезы.

– Я не видела его, честное слово. Все разошлись, человек уехал, а я подумала, что не хочу вот так, на улице, чтобы меня сбила машина, чтобы собралась толпа, чтобы все глазели на меня. Лучше уж дома.

Стас присел рядом, легонько сжал плечо девушки. Та вздрогнула, зажмурилась и попыталась отодвинуться, но места не было. Он сидел рядом и просто смотрел в стенку, молчал, ибо сказать было нечего, да и эмоции только что не на части раздирали – жалость к девушке и злость на самого себя. Помочь он ей ничем не мог, и от бессилия аж скулы сводило, но тут хоть головой о стену бейся – бесполезно. У Ольги прогрессирует слепота, она уже в школе неважно видела, а после дело стало совсем плохо. Местные врачи проморгали у нее начало болезни, ибо симптомы отношения к зрению не имели – головная боль, тошнота, рвота, все признаки мигрени налицо. А потом раз – и диагноз, как приговор: нужна операция. Ее сделали, но неудачно, местные врачи исправлять ошибку коллег отказались, а их московские коллеги запросили такие деньги, что тогда он впервые услышал от Ольги: «мне дешевле умереть». Отругал ее и забыл, а она запомнила, и сегодня решила повторить попытку.

– Не говори глупости, – не оборачиваясь, сказал Стас, – это можно исправить.

Ольга сжалась в комок и неожиданно спокойно, даже рассудительно сказала:

– Ты знаешь, сколько это стоит. У нас нет таких денег.

Денег у них не было. Гараж и машину продали два года назад, и, как оказалось, для того, чтобы Ольге, наконец, поставили верный диагноз. Остатки ушли на «подарки» врачам, взамен получили осложнение и новые проблемы: слезы, ненавистные очки, «вам без меня будет лучше». Самое поганое, что выход был, что его подсказали те же эскулапы: московская клиника, где такие проблемы щелкают как орешки, за плату, разумеется. И даже направление дали, да толку с того направления… Три банка в кредите отказали – слишком мал был доход Ольгиной матери, музыкального работника, и самой девушки, логопеда. В долг им никто не давал по той же самой причине, а Стас сам изворачивался, как мог, но половина неплохой, что уж там, зарплаты уходила на съемную квартиру и машину. Родительское жилье в полусотне километрах от города досталось сестре, да он на жалкую однушку и не претендовал. Слишком хорошо помнил, откуда вырвался, чудом, можно сказать, вернее, не без помощи близких людей – родственников со стороны отца. Мать с папашей пили в режиме нон-стоп, что на общем фоне было еще нормально. В соседней квартире помещался наркопритон, и посетители часто путали балкон барыг и семейства Чирковых. На втором этаже варили самогон, сосед через стенку, вернувшись из колонии, через неделю день прирезал жену и повесился во дворе на разломанных качелях. И тогда, что до этого дня лишь смутно шевелилось в душе, что не давало покоя, все предчувствия и мысли о будущем вдруг исчезли, остался один вопрос, он же ответ: выбирай. Сам видишь, что тебя ждет. Или ты уезжаешь и пытаешься стать человеком, или остаешься, но тогда винить кроме себя будет некого. От этой гранитной обреченности и спокойствия четырнадцатилетнему Стасу стало страшно и неуютно, но он приказал мыслям этим заткнуться и в тот же день собрал вещи и уехал в город к родственникам. Те не сказать, чтобы обрадовались, но, зная его родителей, из дома не выгнали, приютили по доброте душевной. Денег вечно не хватало, приходилось подрабатывать и вообще выкручиваться, зато жизнь уже была другая и люди другие.

В новой школе Стас и познакомился с Ольгой – та на фоне ярких, безвкусно и вызывающе одетых ровесниц выглядела дворянкой с картинки из старой книги. И вела себя соответствующе – вежливая, строгая, недоступная, волосы убраны в косу, на носу вечные очки. И никаких джинсов, только юбки и платья длиной строго до середины колена – ну Снежная королева, не больше, ни меньше. Он тогда полгода за Ольгой хвостом ходил, и потом сам себе поверить не мог, когда услышал от нее «ты мне тоже нравишься». И будущее как-то сразу само собой определилось: учеба, работа, свадьба, дети, свой дом. До второго пункта все шло гладко, а потом программа дала сбой, потом и вовсе застопорилась, а сегодня все едва не закончилось для них обоих.

– Все будет хорошо, – сказал Стас, – вот увидишь. Мы поженимся, у нас будут дети…

Ольга то ли снова всхлипнула, то ли хрипло рассмеялась. Стас повернул ее за плечо, и теперь Ольга смотрела ему в глаза. Спокойная, бледная, зрачки расширены, губы кривятся то ли в улыбке, то ли в гримасе, на лбу капли пота. Стас потянулся смахнуть их, но Ольга увернулась, и сказала:

– Зачем тебе слепая жена? Что ты врешь мне, зачем вы все мне врете? Я на улицу боюсь выйти, чтобы под машину не попасть. Мне не муж, мне собака-поводырь нужна.

Теперь отвернулся Стас, не вынес Ольгиного полного слез и боли взгляда. Собака-поводырь – надо ж такое выдумать… Господи, ну за что им все это? Знал бы, что так все обернется в жизни – не в полицию бы пошел, а в банкиры, что ли. Хоть кредит можно взять без проблем. А сейчас повышения ждать еще год, концы с концами еле сводит – и за жилье плати, и престарелой тетке помогать надо: как-никак единственный родной человек остался, что в беде не бросил, мать с отцом давно на тот свет отправились…

Зазвонил мобильник, Ольга зажмурилась, словно от яркого света, и закрыла глаза, Стас посмотрел на экран. Снова Матвеев, значит, дело срочное, он не стал бы попусту приятеля дергать. Стас его сам сколько раз прикрывал, выкручивался, как мог, но тут, видимо, Макса допекло. Придется ответить.

– Стас, давай быстрее сюда, – раздался из трубки приглушенный голос напарника, – тут драка с поножовщиной.

– Пострадавшие есть? – тоже шепотом спросил Стас, поглядывая на Ольгу. Но ей было все равно, она снова отвернулась к подушкам и, казалось, заснула.

– Есть, один, помощь оказали, – прошипел Матвеев, – у меня три человека на очереди, четвертый, четвертая в дверь ломится. Давай мухой сюда.

– Сейчас приеду.

Стас убрал телефон в карман, шагнул к Ольге, сел рядом. Надо что-то сказать, и бежать надо, тоже срочно, за такую «самоволку» можно и выговор от начальства схлопотать, и тогда прощай премия. Макс не сдаст, но если его самого накроют, то деваться напарнику будет некуда. Драка с поножовщиной, как не вовремя… Всегда так в выходные: напьются и давай за ножи хвататься, алкаши чертовы…

– Мне надо идти, – чувствуя себя донельзя погано, сказал Стас, – я сегодня дежурю, сутки.

– Иди, – легко сказала Ольга, – иди, работай. Мне все равно.

Злость, жалость и почему-то обида захлестнули на мгновение, да так, что жарко стало. Стас справился с собой, коротко выдохнул, наклонился к Ольге и поцеловал ее в висок. Кожа была горячей и сухой, на ней билась тонкая жилка.

– Не делай больше глупостей, пожалуйста, – прошептал Стас. – В следующий раз я могу и не успеть. Подумай и обо мне тоже, ладно?

И вот сейчас она разревелась, крупно, по-настоящему, закрыла лицо перевязанными руками. В коридоре послышались торопливые шаги – сюда шла мать Ольги, и Стас приготовился сдать свой пост. Давно надо было бежать, заводить старую «ауди» и мчаться в УВД, а он медлил, гладил Ольгу по волосам, и когда ее мать распахнула дверь, сказал девушке на ухо:

– Все будет хорошо, вот увидишь. Не плачь, не надо. Я достану деньги.

Поднялся с дивана и, не попрощавшись с пожилой женщиной, вышел из квартиры и побежал по ступенькам вниз. Открыл машину, и не сразу смог завести двигатель, вернее, не рискнул трогаться с места – перед глазами все аж плыло от злости, злости и лютой ненависти к самому себе. Стас положил ладони на «баранку», сжал пальцы и прикрыл глаза, ждал, пока успокоится стучавшая в висках кровь. От бессилия даже скулы сводило, Стас опустил стекло и посмотрел на знакомые окна третьего этажа. Деньги…. Все зависит от них, и взять их негде. Стас будто забрел в тупик, куда ни глянь – отвесные бетонные стены, и выхода нет. Можно, правда, головой побиться, но это не поможет. Помогут деньги, и если чуда не произойдет, то в следующий раз Ольга – а у нее теперь есть опыт – выберет более удачный момент, и у нее все получится

***

Пока ехали к городу, пока стояли в пробке, стемнело, дождик закончился, тучи разошлись, и сквозь прорехи поблескивали звезды. Затор на проспекте рассасываться не собирался, и Олег не выдержал, свернул на прилегающую улицу и поехал дворами. Дороги тут были ужасные, зато добрались быстро, и через какие-то четверть часа черная «тойота» Олега остановилась у Наташкиного подъезда. Олег заглуши двигатель, взял девушку за руку, притянул к себе. Та точно нехотя позволила обнять себя.

– В понедельник? – спросил он, и Наташка все сразу поняла, кивнула и улыбнулась. Выглядела она при этом до того беспомощно и потеряно, что Олег обхватил ее за плечи, сгреб ей волосы на затылке и наклонился к ее лицу.

– Ой, смотри, звезда упала, – невпопад пискнула Наташка, – надо желание загадать…

Олегу на сгорающие в атмосфере Земли метеориты было наплевать, не стоили они и секунды внимания, а уж исполнение желаний от этих обломков инопланетной породы ну никак не зависело. Он поцеловал Наташку в губы, и вдруг подумал, что на работу она завтра может поехать и с дачи, прост надо будет встать пораньше, и они прекрасно доедут по пустым дорогам до центрального офиса банка. «Дурак, раньше не догадался…» – он оторвался от Наташки и уже собрался тронуть машину с места, как в лобовое стекло влетело что-то темное, тяжело шмякнулось и повалилось на «дворники», а на стекле появилось большое пятно. Стукнула дверь подъезда, раздались голоса, Наташка сжалась, глянула на Олега, потом по сторонам, но там ничего страшного не усматривалось. Разросшиеся за лето кусты, пятиэтажка за ними, светящиеся окна, сломанная лавочка у подъезда, приоткрытая дверь. Зато впереди перед капотом «тойоты» появились три темных силуэта, постояли так недолго и принялись обходить машину. По центру остался самый здоровый, высокого роста жирный тип шагнул вперед, пнул «тойоту» по бамперу, машина качнулась, Олег приоткрыл дверцу.

– В чем дело? – он старался говорить спокойно, хоть внутри все мигом вскипело, и очень хотелось дать этому жирному в морду, но присутствие Наташки заставляло держать себя в рамках. Детина точно и не слышал Олега, пнул машину еще раз, послышался легкий звон и треск. Олег уже собрался выйти, как Наташка вцепилась в него обеими руками, вцепилась натурально как клещ в собаку и зашептала быстро и испуганно:

– Не надо, черт с ними. Я его знаю, у него с головой проблемы. Он на втором этаже живет, не работает, то ли пьет, то ли колется… Давай уедем.

Меньше всего на свете Олегу хотелось сейчас вот просто так взять и уехать, сбежать попросту говоря, но голос девушки звучал не просто умоляюще – она того гляди расплачется. «Черт с ним» – Олег захлопнул дверцу, потянулся к ключу зажигания, глянул в зеркало заднего вида и понял, что опоздал. Дорогу позади преграждали двое, один низкий, плотный, другой повыше, упитанный щекастый блондин в джинсиках и тонкой светлой кожанке – он то ли скалился, то ли кривлялся, оба размахивали руками, демонстрируя жесты, издревле оскорбляющие человеческое достоинство и честь. Дорога перед домом узкая, двум машинам не разъехаться, по бокам кусты, если только через них продираться, да и так далеко не уйти – впереди детская площадка и забор. А бугай тем временем подобрал с капота темный сверток и с силой швырнул его о лобовое стекло, практически размазал по нему, и тут Олег понял, что это пакет с мусором, что пакет порвался, и гнилые объедки облепили стекло и капот. Дедина проорал что-то невнятное, пнул «тойоту» еще раз и тут Олег не выдержал.

Не слушая Наташкиных криков, выскочил из машины, и оказался с толстым нос к носу. От жирдяя разило потом и перегаром, он улыбался во всю пасть, потом ринулся навстречу Олегу, да так неаккуратно ломанулся тушей, что задел брюхом зеркало заднего вида, и оно, смачно хрустнув, все же удержалось на своем месте.

– Что надо? – выкрикнул Олег и захлопнул дверцу, чтобы помешать Наташке выйти. Та перегнулась через водительское сиденье и опасливо смотрела снизу вверх – глаза распахнуты, нижняя губа прикушена, лицо бледное, но слез не видно.

– От тебя ничего, – донеслось слева. Олег повернулся туда, и увидел низкого, приземистого парня, черноволосого, с квадратной рожей и наглой ухмылкой на ней. Третий, щекастик, стоял неподалеку и щедро крыл Олега отборными матюками, но делал это как-то неуверенно, без огонька. И постоянно оглядывался на эти самые кусты, точно присматривал себе тропу к отходу, если что-то пойдет не так.

– От тебя ничего, – повторил чернявый, – проваливай. А вот девочка с нами пойдет. С тобой, гляжу, ей скучно, а мы ее мигом развеселим, сначала все втроем, а потом по очереди.

Он рванул на себя дверцу машины, и выволок из салона Наташку, буквально выдернул ее оттуда одним движением, протащил к подъезду, повернул к себе спиной и схватил за локти. Наташка дергалась, рвалась, как тот самый шмель, пыталась лягаться, мотала головой, но парень держал ее крепко, да еще вдобавок перехватил ее локти одной рукой, а второй полез под платье.

– Отвали! – завизжала Наташка, ее цветастая юбка задралась вовсе уж непотребно, парень радостно скалился и откровенно лапал ее. Подоспел и второй, закрыл Олегу обзор, но там явно происходило нечто донельзя поганое, и Наташка визжала так, что с березы с шумом взлетели угнездившиеся там на ночь вороны. Перед глазами все на миг поплыло от злости, Олег ринулся, было, вперед, но там стоял жирный. Здоровенный, вонючий, маленькие глазки то косят влево, где двое держат Наташку, то на Олега. И вдруг неожиданно легко двинулся вперед, раздался негромкий щелчок, в руке у детины что-то блеснуло. Олег глянул вниз, потом на обвисшую мятую харю, и только сообразил, что именно сейчас видит, как жирный проговорил:

– Стой где стоишь, и ничего тебе не будет. Поиграем с девчонкой и отпустим. Ей понравится, гарантирую. Ну, давай, садись в машину и проваливай.

Наташка закричала уже во весь голос, державшие ее парни заржали, раздался треск ткани. Олег глянул туда, перехватил полный слез и ужаса Наташкин взгляд и покорно поднял руки.

– Хорошо, – он открыл дверцу «тойоты», – как скажешь. Развлекайтесь, я не против.

Пригнулся, делая вид, что садится в кресло, но вместо этого основанием ладони с силой врезал жирному в подбородок. Голова бугая мотнулась, его отбросило назад, и он с чисто кабаньим треском повалился в кусты. Двое, державшие Наташку, обернулись на шум, одного перекосило от боли – Наташка, извернувшись, лягнула кого-то из них острым тонким каблуком. Мат, вопли, треск кустов, ругань – все это перекрыл недовольный крик сверху:

– Хорош орать, или я в полицию позвоню!

«Было бы неплохо» – Олег вырвал у детины нож, отшвырнул подальше, обогнул машину и оказался нос к носу с чернявым. Тот разом все понял, отпустил Наташку, та отбежала в сторонку и принялась поправлять платье, блондин метнулся к кустам.

– Ты что творишь, сучий потрох, – пробубнил чернявый, сделал выпад, но Олег успел уйти от удара вбок и немного вниз, выпрямился и ударил парня головой под нижнюю челюсть. Удар получился сокрушительным, тот плашмя повалился на асфальт, рухнул с тихим и жутким стуком, и не шевелился. Наташка отпрыгнула вбок, глянула на Олега, и вдруг завизжала не своим голосом:

– Там, смотри, он там!

– Наташа! – раздался голос сверху, – Наташа, в чем дело? Иди домой.

Высокая полная женщина перегнулась через перила балкона, но ничего толком в темноте разглядеть не могла, зато Олег отлично видел Наташкину мать, вернее, ее темный силуэт на фоне ярко освещенного дверного проема. «Сейчас придем!» – хотел крикнуть он, не желая вот так из-за пары придурков портить отношения с будущей тещей, как ребро слева точно обожгло, а на рубашке появилось темное пятно. Оно быстро расползалось, Олег прижал к нему руку, и ладонь стала влажной и липкой, потом стало больно, потом от боли не оставила и следа захлестнувшая его злость. Жирный, оказывается, уже выбрался из кустов и двигался перед ним как в тумане, бестолково махал нехилых размеров «финкой», и клинок со свистом резал воздух. Олег, прижимая локоть к длинному разрезу на ребрах, подобрался, как мог близко, к бугаю, выжал момент, сделал бросок и перехватил его за руку. Вывернул в болевом приеме, крутанул похожего на бесформенную сардельку придурка в балетном почти фуэте, коротко размахнулся и врезал тому промеж глаз. Удар получился смазанным, пришелся в переносицу, кулак скользнул по липкой темной крови, но силы и размаха хватило – жирный повалился на дорогу перед бампером «тойоты», упал набок и пропал из виду.

– Олег! – он обернулся на Наташкин крик. Блондин, пригнувшись, пытался проскочить мимо – в кустах у него что-то не задалось, и он пытался прорваться по флангу. Но Наташка успела поставить ему подножку, и щекастик, буквально рухнул Олегу в объятия. И улегся, притих рядом с чернявым, что уже пришел в себя и блевал под лавочку, уткнувшись в нее лбом.

И тут стало жарко и душно, Олега мотнуло, он кое-как удержался на ногах, привалился спиной к дверце «тойоты», согнулся и посмотрел на свою рубашку. В сумерках она казалась черной, перед глазами все плыло, мутило, и Олега едва не вывернуло, но он сдержался.

– Что с тобой? Как ты? Жив, цел? – металась рядом Наташка, а у подъезда уже собралась небольшая толпа. Выскочила из дверей Наташкина мать, охнула, схватила дочь за руку, но та вырвалась, вцепилась в Олега, присела рядом с ним на корточки.

– Сейчас, сейчас, – бормотала она, – сейчас «скорая» приедет. Тебе плохо?

Платье у нее было разорвано на плече, обрывок дрожал при каждом движении. И вдруг Наташкино лицо стало сначала синим, потом, красным, потом Олег закрыл глаза, потом его ударили по щекам.

– В сознании, – проговорил кто-то в темной одежде, – грузи с остальными.

Его грубо дернули за ворот, подняли на ноги, и тут Олег увидел перед собой полицейского, уставшего и злого невысокого сержанта, а его напарник сноровисто, без тени галантности заталкивал в «уазик» чернявого. Тот особо и не сопротивлялся, только никак не мог попасть в дверь, все норовил «войти» мимо, чем довел полицая почти до бешенства.

Олег только собрался сказать, что на них напали, как перед глазами все снова потемнело, блестящий бок «тойоты» стремительно рванулся навстречу, пропали образы и звуки, и последнее, что Олег слышал, был Наташкин крик «помогите!» и чей-то недовольный голос:

– Черт, у него ножевое, по ходу. В «скорую» звони, еще помрет в машине, не дай бог.

***

Пока ехал через город, пока стоял на светофорах и в небольшой пробке, Стас почти пришел в себя. Злости поубавилось, она стремительно таяла под напором мыслей, что неотрывно крутились у него в голове. И уже подъезжая к зданию УВД, Стас решил, что свою часть скудного родительского наследства он у своей сестренки отберет, как бы та ни визжала по этому поводу. Он тоже родственник первой очереди и такое же право на убитую в хлам квартирушку имеет. Пусть сеструха или выкупает его долю, или они продают халупу, делят навар пополам и разбегаются, чтобы до конца жизни не иметь друг с другом ничего общего. Денег этих на операцию Ольге все равно не хватит, но остальное можно занять, это будет уже не та неподъемная сумма, какой она кажется сейчас. От этих мыслей стало легче, и Стас почти успокоился, поставил «ауди» на парковку перед зданием, вошел внутрь, кивнул дежурному и побежал к себе на второй этаж, где не покладая рук третий час вкалывал за себя и напарника старший лейтенант Максим Матвеев.

И вкалывал так усердно, что Стасу достался последний из всех задержанных, собственно потерпевший, высокий темноволосый сероглазый парень, по виду – ровесник или на пару лет моложе, да и ростом малость пониже. Худой, но не тощий, скорее, поджарый, видно, что спорт для него мимо не прошел, смотрит и говорит уверенно, лицо бледное, взъерошенный, но испуга нет и в помине. «Покровский Олег Сергеевич» – Стас закрыл паспорт парня, подтянул к себе пыльную клавиатуру, глянул на Олега и представился:

– Я капитан полиции Чирков Станислав Игоревич, дело о нападении на вас поручено вести мне.

Осекся и спросил:

– Вы как себя чувствуете? Я могу вас позже опросить.

Сказал так с надежной, что Покровский тут же смоется домой зализывать раны, вернее, рану, как указано в медицинском освидетельствовании, нанесенную острым режущим предметом, то есть «финкой», заточенной до бритвенной остроты, покрытой темными пятнами крови этого самого Покровского. Потерпевший смоется, придет завтра или через пару дней – это все равно терпит, а Стас пока прикинет, как поговорить с сестрой насчет дележа наследства. Уже предвидел, какие вопли начнутся по этому поводу, и заранее был к ним готов. Но Покровский помотал головой, откинул волосы со лба и аккуратно прижал локоть к левому боку. Рубашка там была покрыта темными пятнами, а через прореху виднелась свежая белейшая повязка.

– Я в порядке. Спрашивайте, – сказал Покровский, и Стас спросил, глядя, в основном, на клавиатуру и монитор. С компьютерами он не очень ладил, и те отвечали ему взаимностью – файлы пропадали, терялись куски казалось бы сохраненного текста, программы отказывались открываться.

– Вы Покровский Олег Сергеевич, – Стас двумя пальцами набирал текст, поглядывая на парня. Тот снова кивнул и потянулся за своим паспортом, открыл его, подвинул обратно.

– Адрес?

– Озерная восемь. – Покровский открыл паспорт на странице со штампом о прописке.

Озерная – отличный район, почти элитный, а уж десять лет назад именно таковым и считался. Две кирпичные девятиэтажки с прекрасной планировкой в тихом уютном городском центре, да еще и на берегу реки – мечта, а не дом. И все рядом: магазины, школы, до вокзала можно пешком дойти. Живут же люди.

Стас заполнил эту строку и добрался до следующей.

– Работаете?

Покровский положил ладонь на повязку, поморщился, и сказал:

– Пока нигде, оформляюсь. Недавно документы для проверки на допуск сдал

– Куда оформляетесь? – Стас смотрел на потерпевшего, прикидывая, не станет ли тому плохо. Надо было слать его домой, а вызвать уже позже. Что если он сейчас сознание потеряет – как быть? Макса звать, который уже озверел, допросив троих задержанных, дознавалок, дежурных снизу? Но Покровский держался молодцом, выпрямился на стуле и сказал:

– Название сказать не могу, это оборонное предприятие. Если вкратце, то профиль его деятельности – разработка радиолокационной и радиотелеметрической аппаратуры, средств спутниковой связи, антенной техники…

– Ух ты, – не выдержал Стас, – и что, прилично платят?

Покровский улыбнулся:

– Да, более чем. В Москве менеджером я бы столько не получал, да и работа не в пример интереснее и важнее. Плюс квартиру сразу дают, служебную, правда, но почти что в Москве, сразу за МКАДом. Плюс перспективы роста на должность заместителя начальника отдела примерно через полгода.

Стас двумя пальцами набрал текст, корректируя его на ходу, и спросил, глядя в монитор:

– А кем работать будете? В смысле должность как называется? Мне в протоколе указать надо.

– Инженер в отдел радиоэлектронной борьбы, – без запинки выдал Покровский.

– Образование высшее? – добрался до следующей графы Стас.

– Ну, да, конечно, – подтвердил потерпевший, – физтех, специальность инженер-физик, квантовая радиофизика и квантовая электроника. Как и отец, но он доктор физико-математических наук., сейчас на пенсии. А диплом я защитил на тему «Влияние черных дыр…»

– Черные дыры? – оторвался от монитора Стас и с интересом уставился на Покровского, – Это же в космосе?

– Ну, да, – отстраненно ответил тот и уставился куда-то в стену перед собой с таким видом, будто видел сквозь кирпич и перекрытия, – именно. Черная дыра – это такая область в пространстве-времени, гравитационное притяжение которой настолько велико, что покинуть ее не могут даже объекты, движущиеся со скоростью света, даже кванты самого света. Образуются эти области как конечный этап жизни звезды…

Покровский говорил еще что-то умное и о таких во всех смыслах высоких и непостижимых материях, что к Стасу вдруг вернулась былая злость, накрыла с головой, и он, делая вид, что слушает лекцию о космических процессах, на которые любому смертному плевать со своего холодильника, едва не сломал в пальцах авторучку. Опомнился, когда согнул ее, засунул под кипу бумаг на столе, и перевел разговор на другое. И снова смотрел в монитор, стараясь поменьше глядеть на Покровского:

– Хорошо вы Капустина приложили, да и всех остальных.

– Кого? – Покровский непонимающе смотрел на Стаса, и тот пояснил:

– Тот парень, который вас порезал.

– Толстый? – уточнил потерпевший, и Стас кивнул:

– Ну, да.

И принялся просматривать документы, которые успел передать ему Матвеев: опрос трех задержанных, включая этого самого Капустина, которого Стас мельком видел в кабинете напарника: омерзительно жирного монстра с качественно разбитой рожей. Впрочем, превышения пределов самообороны в повреждениях этой рожи не усматривалось, о чем имелась справка травматолога: ушибы мягких тканей, ссадины и прочая мелочь. Чувствовалась работа если не профессионала, но уж всяко не любителя, и Стас краем глаза посматривал на Покровского, прикидывая, как ему удалось стреножить этого Капустина, в котором было под центнер живого веса.

– Что ему будет? – довольно равнодушно спросил Покровский.

– Статья сто двенадцатая часть первая, я думаю, – вслух прикидывал Стас тяжесть содеянного Капустиным, – года два получит на первый раз. Но это как суд решит. Ловко вы с ними, все свидетели говорят, что видели, как они на вас напали.

Покровский снова улыбнулся, как человек, хорошо сделавший трудную работу, и чуть смущенно пояснил:

– Я в школе и в институте рукопашкой занимался, первый юношеский разряд получил.

– А почему бросили? – спросил Стас.

– Травма, разрыв сухожилия и сотрясение мозга. Долго восстанавливался, потом врачи посоветовали бросить…

– Я понял, – Стас оторвался от монитора, посмотрел в окно, глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы успокоиться. Он сжал мышь так, что та чуть слышно хрустнула, отпустил, и глухо сказал, не глядя на довольного собой Покровского:

– Хорошо, перейдем к делу. Как вы оказались у дома номер семь по улице Мира?..

Закончили они через час с небольшим, Покровский отвечал охотно, говорил быстро и уверенно, Стас едва поспевал за ним, быстро, как мог, стучал по клавиатуре. Потом распечатал и дал потерпевшему на подпись. Покровский вдумчиво изучил документ, попросил карандаш и аккуратно подчеркнул ошибки и расставил пропущенные запятые. Стас молча все исправил, распечатал заново, и подал физику бумаги. На этот раз он не выпендривался, все подписал, забрал свой паспорт и поднялся со стула.

– Пойдемте. – Стас повел его на выход, и бросил вслед, когда добрались до сонного дежурного, дремавшего за стойкой:

– В суд вас вызовут повесткой. Возможны очные ставки, я вам сообщу, если понадобитесь…

Но Покровский если его и слышал, то тут же обо всем таком подобном и думать забыл – на него вихрем налетела кудрявая блондинка в рваном на плече коротком платье. Подскочила с кресла в углу, накинулась, едва с ног не сбила, обхватила, повисла на шее, и, не стесняясь окружающих, поцеловала взасос. Покровскому на невольных зрителей было, мягко говоря, плевать, он одной рукой обнимал блондинку за талию, второй прикрывал повязку на ребрах. И, похоже, забыл о боли. Дежурный стыдливо и завистливо посматривал на слившуюся в поцелуе парочку, из-за стекла выглядывали сонные сотрудники. Стас отвернулся и пошел в свой кабинет. На лестнице набрал номер Ольги, из трубки понеслись длинные гудки. Один, два, три – и все, дальше пошла череда коротких. Набрал еще раз – то же самое, дальше можно не стараться. Девушка не хочет с ним разговаривать. Зато ответила мать девушки, поведала приглушенным шепотом, что от еды Ольга оказалась, выпила горячий чай, а сейчас просто лежит и смотрит в потолок.

– Если что – я услышу, – пообещала женщина, – я за ней слежу. Ты когда приедешь?

– Завтра, – сказал Стас, – как только сменюсь. Я еще позвоню. Вы только…

– Я знаю, Станислав, я все знаю и понимаю, – сказала Ольгина мать, – и очень надеюсь на тебя. Доброй ночи.

Прозвучало то ли с издевкой, то ли с отчаянием, Стас попрощался, положил телефон в карман и посмотрел в окно. Там под мелким дождем к дороге в обнимку шла парочка – темноволосый парень, слегка согнутый на левый бок, и миниатюрная девушка в легком платье.

***

– Я так испугалась! – шептала Наташка в ухо Олегу, – ужас, кошмар! Думала, они тебя убьют… А ты молодец, ты их так ловко, всех троих… Красавец! Самый лучший! Черт с ней с Прагой, плевать на нее, не хочу!

«Слава те господи!» – Стас вовремя прикусил язык, поставил Наташку на пол, обернулся – все пялятся, понятное дело. Впрочем, сразу сделали вид, что ничего не происходит, отвернулись, разошлись кто куда, кроме дежурного за стойкой. Он деликатно смотрел в стол и поглаживал приклад укороченного «калашникова», лежавшего на коленях.

Стас взял Наташку за руку, вывел на крыльцо и остановился. Шел мелкий дождик, задувал ветер, и Наташка в своем платьишке мигом замерзла, даже вздрогнула, но смотрела весело и хищно, того гляди накинется снова. Олег, в общем-то, был не против, но место к проявлению чувств не располагало. Вот если бы вернуться на дачу – это другое дело. Наташка словно читала его мысли, подошла, снова обняла, прижалась щекой к щеке:

– Поехали обратно, я тебя одного не оставлю.

– А как же работа? – напомнил ей Олег.

Наташка отмахнулась:

– Не пойду, без меня обойдутся.

– Да ладно? – не поверил Олег, положил руку ей на шею, сгреб волосы в ладонь и заставил поднять голову. Наташка улыбалась ему, потянулась к его губам и сказала:

– Я Маринке позвонила. Сказала, что меня оса укусила, в глаз, и что я ничего не вижу…

Оба рассмеялись, и тут Олег сообразил, что тут не так:

– А здесь ты как оказалась? С ментами ехала?

Сам он поездку в «уазике» помнил слабо, да вспоминать не хотелось, как и все остальное. Наташки в этих воспоминаниях не было, и все же она сейчас стояла перед ним.

– Такси взяла, – призналась та, – и за вами поехала. Потом потребовала, чтобы меня пустили к тому, кто вас допрашивал, сказала, что я свидетель и заставила меня допросить. И все рассказала, как было. Подписала протокол и ждала тебя. Этого козла теперь посадят, да?

– Да, года на два. – Олега меньше всего сейчас волновало будущее Капустина. Донимало настоящее, а также дождь и ветер, и с этим надо было что-то делать. Такси – отличный выход.

– Пошли. – Он потянул Наташку за собой к дороге, – машину поймаем, «тойоту» заберем.

– И к тебе? – девушка схватила его под руку, глянула снизу вверх чуть ли не умоляюще.

«Разумеется» – он прислушался к себе, вернее, к боли в левом боку. Ныло, но терпимо, и нет ничего страшного, это просто царапина, это пройдет. Олег вышел на обочину и поднял руку, второй прижимая Наташку к себе.

***

Ночь выдалась суматошной и бестолковой, поспать не удалось ни минуты, и утром Стас выглядел не краше зомби. Зато навалившаяся работа отгоняла мысли – сплошь тоскливые и мрачные, а заодно и подступавшее временами отчаяние. Он все порывался позвонить Ольге, наплевав на позднее время, ему почему-то казалось, что самое страшное уже произошло, а ее мать не звонит только потому, что угодила в реанимацию с инфарктом. Или инсультом – Стас в этом плохо разбирался. «Дурак, про любой суицид ты бы уже знал» – эта аксиома держала его на плаву. За сутки в городе еще двое пытались свести счеты с жизнью, и оба после изрядного количества употребленной водки. Один сиганул с эстакады на рельсы, правда, не рассчитал – товарняк прошел минутой позже. Но приземлился бедолага так неудачно, что передвигаться без посторонней помощи уже не сможет до конца своей никчемной жизни. А второму все удалось – он удавился втихую, повесился на полотенцесушителе в ванной, где на рассвете его и обнаружила собиравшаяся на работу супруга.

В остальном все было типично и уныло – несколько драк, попытка проникновения в салон сотовой связи – безуспешная, два угона и еще немного по мелочи. Эта мелочевка съела остатки сил, и в десять утра Стас вышел на воздух с одним желанием – добраться до дома и лечь спать. Ольга трубку снова не взяла, просто скинула звонок, а мать девушки шепотом поведала, что ночь прошла спокойно, Ольга ни с кем не разговаривает, из дома выходить тоже не собирается, благо в садике, где она работает, пока каникулы.

Это затишье показалось Стасу нехорошим предзнаменованием, и он с трудом отказался от мысли поехать и поговорить с Ольгой немедленно. Но дело предстояло не из простых, надо сначала самому придти в себя после бессонной ночи, умыться, переодеться и все такое.

Мокрая после ночного дождя «ауди» ждала в дальнем от выезда с парковки углу. Стас сел в машину, завел двигатель и только собрался тронуться с места, как в боковое стекло постучали. Стас аж вздрогнул от неожиданности – он не видел, как человек оказался рядом, и вообще откуда взялся. Точно помнил, что не было тут никого, а вот поди ж ты. Он повернул голову влево, и встретился взглядом с женщиной – полной растрепанной блондинкой с мятым бледным лицом. Выглядела она, мягко говоря, неважно, будто квасила всю ночь, а теперь собирала копейки на похмелиться. Одета, правда, была прилично – кожаная куртка, джинсы, сидевшие на ней как на барабане, шея кое-как замотана платком, под которым видна толстая золотая цепочка с большой круглой подвеской, тоже желтого цвета. На бомжиху тетенька никак не походила, Стас опустил стекло и спросил:

– Вам чего?

Прозвучало довольно резко, губы у тетеньки задрожали, она моргнула раз-другой, под нижними веками появились темные пятна – потекла тушь. И тут стало понятно – не квасила она всю ночь, а плакала, и если успокоилась, то лишь благодаря седативным и прочим подобным препаратам, снижающим нервное напряжение. В точности, как Ольга вчера. Правда, тушь у нее не размазалась, но Ольга вообще красилась редко, и Стас такое поведение одобрял: он не любил размалеванных женщин. Ему вдруг стало жалко тетку, он откашлялся и спросил уже дружелюбно:

– Вы что-то хотите?

Женщина кивнула, поправила на плече ремень сумки и сказала хрипло и жалобно:

– Да. Поговорить. Вы же Чирков Станислав?

– Я, – признался тот, и с опозданием понял, что совершил ошибку. Тетка – мать или родственница кого-то из вчерашних задержанных, пришла умолять о снисхождении к своей кровиночке. Сунулась сначала к дежурному, и тот ей объяснил, что попасть в кабинет к следователю Чиркову можно только вызову, но, сжалившись над несчастной бабой, подсказал, где последнего можно найти. Та и ждала до победного, да только зря, ничего у нее не выйдет.

– Приходите послезавтра, – сказал тетке Стас, – я буду на службе с половины второго. Позвоните мне от дежурного, я выпишу вам пропуск.

И только собрался поднять стекло, как тетка вцепилась в него обеими руками, вцепилась намертво, так, что пальцы побелели. И заговорила, жалобно глядя на Стаса:

– Пожалуйста, выслушайте меня. Димочка не виноват, он с друзьями просто пошутить хотел… Он инвалид, у него сердце больное, ему лекарства нужны и регулярное питание. Он умрет, помогите ему.

Димочка, скорее всего, Капустин, тот самый, что Покровского порезал. Пошутить с друзьями, значит. Хороша шутка – «финка» немного до холодного оружия по нормам не дотягивает, да ее бы Капустину и не продали. С таким ножом не только хилого физика можно напугать, а вполне себе крупного дядю. Хотя Покровский хилым только на вид кажется, знатно «инвалида» разделал, любо-дорого поглядеть…

– Послезавтра, – как мог спокойно повторил Стас, – после обеда. Ваш сын – или кем там Дмитрий Капустин вам приходится – пока посидит в изоляторе, потом суд изберет ему меру пресечения…

Теткино лицо сморщилось, затряслось, губы разъехались, по багровым щекам побежали темно-серые ручейки. Грудь в вырезе шевелилась, как подушка, подвеску зажало в «ущелье», цепочка опасно натянулась. Однако пальцы тетка не разжала, и Стас уже колебался, не прищемить ли их – легонько – стеклом, чтобы привести женщину в чувство, как рядом с ней появился еще один человек. Лет тридцати с небольшим, высокий, на носу очки, редкие волосенки на макушке стоят дыбом, худой, в бежевых брючках в обтяжку, коротком синем пиджачке, рубашке в тон под ним, в коричневых ботинках он ловко сдвинул тетку в сторону, наклонился к окну и сказал:

– Привет, капитан. Надо поговорить. Тебе это тоже интересно.

От такой наглости Стас малость обалдел. Видимо, сказывалась бессонная ночь и усталость, реакции запаздывали, однако порыв эти самые очки с носа юноши аккуратно снять и переехать их колесами пару раз возник мгновенно. И креп с каждым мгновением, что этот нахал находился поблизости.

– Обсудим? – продолжал тот, как ни в чем не бывало.

– Отвали, – беззлобно сказал Стас, – и готовьте деньги на хорошего адвоката. Инвалида вашего с поличным взяли, все улики против него, и свидетели имеются. Ничего, ничего, – Стас едва сдержал злорадную улыбку, видя, как вытягивается острая самодовольная мордочка юноши, – посидит ваш Дима с друзьями пару лет, на зоне его другим шуткам научат…

Парень, однако, удар держал, натужно улыбнулся, наклонился еще ниже, и проговорил, глядя на Стаса в упор:

– Видишь, – он мотнул головой вбок, – мать волнуется, всю ночь плакала, а у нее легкие больные, астма, приступ может случиться. А я маму люблю, и брата тоже. И у Димкиных друзей тоже мамы есть, тоже всю ночь не спали, плакали, я их еле уговорил сюда не приезжать, сказал, что сам все решу. Диман наш вроде как крайним оказался, ножом потерпевшему угрожал.

Он осекся, оглянулся на заплаканную тетеньку, и добавил негромко:

– Адвоката можешь посоветовать? Я хорошие деньги заплачу, лишь бы помог. Если тебе самому деньги не нужны…

Он говорил что-то еще, но Стас его почти не слышал, смотрел в одну точку перед собой через лобовое стекло, смотрел в никуда. На сине-белую вывеску «УВД» над входом, на здоровенную дверь, на желтые кирпичные стены, на яркий цветастый зонт, под которым от дождика пряталась мама инвалида. Она ежилась от ветра и холода, поправляла платок, но тот упорно выбивался из декольте, тетка боролась с ним и в упор смотрела на Стаса. Тот отвел взгляд, глядел на приборную панель. Все мысли враз куда-то подевались, в голове стало пусто и легко, будто не сутки отдежурил, а проснулся поздно утром в выходной. И вообще Стас чувствовал себя прекрасно, только противно посасывало под ложечкой, точно от голода или нетерпения. «Чего ты ждешь?» – сказал кто-то рядом – «вот твой шанс, чего тебе еще надо?». И правда – чего, какого черта он тупит в одну точку? «Так нельзя» – тяжко шевельнулось где-то на границе подсознания и рассудка, будто подняли толстый пласт дерна над монолитной скалой. Подняли – и тут же бросили обратно. Нельзя… А ослепнуть в двадцать с небольшим лет можно? А если это та самая единственная, богом ему данная женщина, одна на всю жизнь, на весь мир, и неизвестно, жива ли она сейчас, или вот-вот повторит фокус со скальпелем? Или уже повторила? Нельзя… Одна жизнь, одна любовь, одно будущее – все бы отдал, чтобы не потерять это, да нет ничего. Нельзя… Ради этого всего можно.

– Садись. – Стас кивнул на соседнее сиденье, парень мигом оказался рядом. Тетенька порывисто шагнула к ним, но сын махнул ей, отгоняя, точно муху, и та покорно утопала к магазину неподалеку, села в припаркованный там черный «форд». А парень полез в карман пиджака и достал оттуда пластиковую карточку.

– Пин-код я назову, – сказал он, протягивая карточку Стасу, – на ней полтора миллиона. Они твои, карточку потом можешь выкинуть. Держи. Или лучше наличкой?

Он улыбался покровительственно и нагло, Стас еле сдерживался, чтобы не разбить ему очки. Держался из последних сил, процедил «наличкой», довез парня до отделения банка, где тот через кассу за четверть часа обнулил лимит, отдал деньги Стасу. Он пересчитал, убрал пачки в бардачок и сказал:

– Через три дня брат твой с друзьями выйдет. Раньше не получится, – оборвал он задохнувшегося от возмущения юношу, – надо кое-что уладить. В ИВС с ним ничего не случится, выйдет пока под подписку, до суда. На суд всем троим придется прийти, я скажу, что говорить, пусть запомнят, выучат или запишут – это важно. После этого я тебя не видел, ты меня тоже. Если что…

– Не трясись, капитан, – сквозь зубы процедил парень, – ничего не будет. Сделка есть сделка, каждый получит свое. Я болтать не буду. И еще: Осипова там не было, это главное условие, а как ты брата моего отпустишь – на твое усмотрение.

«Разберемся» – Стас сел в «ауди», и поехал домой. Руки еще дрожали, живот подвело, как от голода, звуки стали громче, краски ярче, время, казалось, летело вдвое быстрее, чем обычно. Он уже почти добрался до дома, когда на светофоре передумал, развернулся через две сплошные, и погнал обратно, не очень внимательно глядя на дорогу. Но ему точно черт ворожил, донесло, как на крыльях, «ауди» остановилась прямо посреди дороги, Стас выгреб деньги из бардачка, кое-как рассовал их по карманам и побежал на третий этаж.

Едва не сбил с ног мать девушки, впустившую его в квартиру, кинулся в Ольгину комнату и наткнулся на закрытую дверь. Постучал сначала деликатно, потом громче, потом с силой врезал по створке кулаком и сказал:

– Оля, я ведь дверь сломаю. Лучше сама открой.

– Зачем? – донеслось приглушенно с той стороны.

– Поговорить. – Стас зло глянул на Ольгину мать, оказавшуюся рядом, и та мигом убралась с глаз долой, закрылась в кухне. Стас грохнул по двери еще раз, и та открылась неожиданно легко. Он влетел в комнату, и едва не врезался в Ольгу – та стояла напротив. Спокойная, сосредоточенная, волосы убраны в косу, бледная, руки в бинтах. Она спрятала их за спину, захлопнула дверь и повернулась к Стасу. И, не дав ему и слова сказать, проговорила:

– Ничего не получится, я знаю. Не надо врать мне, не надо жалеть. Найди себе другую женщину, так будет лучше для всех. И не звони мне больше, ладно? Уходи.

Она отвернулась, подошла к окну и оперлась ладонями на подоконник. Стас хотел обнять девушку, но та, будто почувствовала его порыв, обернулась, строго посмотрела и отодвинулась подальше, принялась с нарочитым вниманием разглядывать пышную розовую фиалку.

– Уходи, – повторила девушка, – мы справимся без тебя.

– Хорошо. – Стас достал деньги, положил их на подоконник и сделал шаг назад. Ольга не сразу поняла, что это, сощурилась, наклонила голову, коснулась купюр кончиками пальцев, взяла в руки, положила обратно и обернулась.

– Это…

– Деньги. – Сказал Стас, – деньги на операцию. Я обещал, что найду их, и вот, как видишь, не обманул. Теперь у тебя все будет хорошо. Пока.

Он повернулся к двери, но Ольга опередила его, вытянула руки перед собой, не давая ему пройти. Она побледнела еще больше, поджатые губы еле заметно дрожат, глаза полны слез.

– Откуда? – кое-как выговорила она, – откуда… Где ты их взял?

– Заработал.

Внутри точно моток колючки развернулся, горечью продрало аж до хребта, стало жарко и душно. Стас расстегнул ворот рубашки, сел на диван, взял Ольгу за руку, потянул к себе. Та уперлась, стояла напротив и смотрела на него в упор, щеки ее наливались краской, на ресницах висели крохотные блестящие капли.

– Где заработал, как, когда?

– Какая тебе разница. – Стас усадил ее рядом, обнял, прижал к себе, закрыл глаза. И точно уснул, отключился, плохо соображая, где находится и что происходит. Ольга что-то говорила, плакала, целовала его, тормошила, а он и дышал-то с трудом. Чувство накатило такое, будто жизнь только началась, вот сейчас, сию минуту, а раньше тренировка была, репетиция, проба сил. Голова кружилась, он качался, точно на волнах от усталости и восторга, в предчувствии еще большего счастья, полного, абсолютного и бесконечного, как море. Точно во сне видел, как Ольга идет к двери, закрывает ее на задвижку, снимает с себя футболку, под которой ничего нет, подходит, садится к нему на колени, прижимается всем телом. И шепчет на ухо:

– Что еще я могу для тебя сделать?

Стас обнял ее непослушными руками, повел ладонью по спине, запустил руку под пояс джинсов и сказал прежде, чем окончательно выпасть из реальности:

– Ничего не бойся и собирайся в Москву. Я отвезу тебя завтра утром.

До дома он добрался под вечер свежий, сытый и отдохнувший. Закинул купленные по дороге продукты в холодильник и позвонил Матвееву. Тот не отвечал, но Стас звонил еще раз, и еще, пока из трубки не раздался сонный голос напарника.

– Здорово, Макс, хорош дрыхнуть! – крикнул Стас, – дело есть.

– Какое дело? – бормотал Матвеев, – Чирков, ты сдурел? Я двое суток не спал…

– Помощь твоя нужна, – негромко сказал Стас, и Матвеев умолк. Должен он был Стасу, и должен основательно за прикрытое мутное дельце, на казенном языке именуемое должностным преступлением, и попахивало не просто пинком из органов, а статьей. Стас тогда напарника прикрыл, ничего взамен не взяв, и вот пришел черед Матвеева платить по счетам. Тот сразу все понял, выслушал Стаса и сказал:

– Ладно, Чирков, я понял. У Авдеева ключи попросим, и в его отделении все сделаем. И мы с тобой в расчете, ты мне ничего не должен, я тебе.

– Лады. Я завтра в Москву еду, вечером позвоню, обсудим, что да как.

Стас убрал мобильник в карман. В расчете – значит, в расчете, так тому и быть. Матвеев все сделает как надо, и ни одна собака потом не подкопается, а уж он сам молчать будет до могилы. В расчете – это к лучшему, все равно впереди новая жизнь, и старье из прошлого в нее тащить ну никак не годится.

***

Телефон звонил где-то далеко, будто с улицы или вообще из брошенной во дворе «тойоты», звонил настойчиво и нудно. Идти к нему очень не хотелось, но любопытство взяло верх – кому это он так срочно понадобился. Олег осторожно, чтобы не разбудить Наташку, выбрался из-под одеяла, стянул висевшее на спинке кресла полотенце, завернулся в него и пошел на звук. Искать долго не пришлось, мобильник трезвонил из кармана джинсов, которые нашлись почему-то в ванной, рядом валялась рваная, в пятнах крови рубашка. Олег брезгливо поднял ее двумя пальцами, прикидывая, куда бы ее выкинуть, пихнул пока в корзину для грязного белья и вытащил мобильник из кармана джинсов. Номер был незнакомый, Олег подумал, стоит ли отвечать, но все же нажал кнопку.

Это оказался кадровик с новой работы – сообщил, что проверка почти закончена, остались формальности, и что в следующий понедельник Олега Покровского ждут к девяти утра для подписания трудового договора, а также прочих документов, носящих гриф «секретно» и «для служебного пользования», после чего он сможет приступить к выполнению своих служебных обязанностей.

«Отлично!» – Олег заверил, что прибудет вовремя, попрощался и пошел обратно в комнату, прикинув на ходу, что у него впереди почти целая неделя, точнее, шесть дней, которые надо провести с пользой для себя. По пути свернул в кухню, отрезал себе кусок арбуза и тут же с удовольствием съел его, припоминая, когда в последний раз ел что-то более существенное. Получалось, что давно, из припасов на даче имелось варенье и эти гигантские ягоды, что продавались в лавке у съезда с шоссе на прилегающую дорогу. Магазина поблизости не было, и они с Наташкой уже который день обходились, чем бог послал, но этого хватало.

Из коридора послышались шаги, и в кухню вошла Наташка. Сонная, завернутая в простыню, она села на табуретку, потянулась к лежащей на столе пачке сигарет, но тут же отдернула руку.

– Молодец, – с набитым ртом сказал Олег, – курить вредно.

Он уже устал делать ей внушения и замечания по этому поводу, плюнул и решил, что со временем само пройдет, как и любая дурь. А тут – надо же! – дошло, наконец, не иначе в лесу что-то крупное и мохнатое сдохло.

Наташка скептически улыбнулась, потрогала холодный бок чайника и спросила:

– Кто звонил?

– С работы, – сказал Олег и включил под чайником газ, – проверка почти закончена, в понедельник мне уже к станку. К компьютеру в смысле.

Наташка перебралась на подоконник, устроилась на нем спиной к солнцу, обняла Олега за плечи и осторожно коснулась багровой полосы на его левом боку.

– Болит? – участливо спросила она.

За три дня рана почти зажила, лишь немного ныла от резких движений, да и с повязкой Олег давно расстался. Он бросил арбузную корку в пакет и помотал головой:

– Нет, ерунда, все уже прошло. Забудь.

– Не забуду! – вскинулась она, – не забуду, не прощу! Сволочь какая, с ножом кинулся…Засунуть бы ему этот нож…

Олег повернулся к ней, и угроза стихли – целоваться и говорить одновременно было затруднительно для обоих. Предчувствие скорого расставания подстегнуло их, время, казалось, вдвое быстрее рвануло вперед, и оба боялись оторваться друг от друга, точно до разлуки оставались считанные минуты, а не дни, а тут еще и простыня, как назло, запуталась. Наташка хихикала, но помогать ему не желала, и когда Олег почти расправился с поганой тряпкой, снова зазвонил мобильник. На этот раз на столе, совсем близко, только руку протяни.

– Не бери, – шепнула Наташка, – черт с ними, перезвонят.

И перезвонили, через минуту после того, как смолкла первая серия гудков. Потом еще раз, потом еще, и Олег понял, что проще ответить или выключить мобильник. Но мельком глянув на экран, решил ответить – на этот раз звонили с городского.

– Капитан Чирков, – донеслось из трубки. Олег прижал палец губам, Наташка фыркнула, и плотнее завернулась в простыню, отвернулась к окну, сделав вид, что все происходящее ей безразлично.

– Слушаю, – сказал Олег, – что случилось?

– Надо кое-что оформить, – пояснил Чирков, – некоторые документы. Лучше сегодня, чтобы не затягивать, а я завтра ваше дело в суд передам. К шести можете подъехать? Нет, не в УВД, в двенадцатое отделение полиции на Валовой, это рядом с «Эльбрусом», знаете? Хорошо, жду вас там к шести.

Олег нажал отбой, посмотрел на время – сейчас половина второго. Езды до этого «Эльбруса» отсюда минут пятнадцать, даже с учетом того, что Наташку он подкинет до дома. Так что впереди еще четыре часа, а потом еще пять дней в их распоряжении, но сегодня надо поехать домой. Отцу показаться, доложить ему, что с работой все в порядке, собрать кое-какие вещи. А завтра можно и вернуться, хотя нет, завтра не получится – Наташке надо на работу. Ничего, все равно времени еще полно.

Он подошел к Наташке, обнял ее, приподнял над полом, развернул и повел перед собой из кухни в сторону дивана.

– Кто это? – спросила она.

– Да капитан, тот, что дело мое ведет, – стаскивая с нее простыню, сказал Олег, – к шести надо к нему подъехать, бумажки какие-то подписать.

У Наташкиного подъезда на этот раз все было спокойно и тихо: лавочка пуста, поблизости никого. Впрочем, Олег углядел краем глаза, как Наташкина мать по-быстрому ушла с балкона, ухмыльнулся про себя. Дочка, считай, уже замужем, а мамаша все ее блюдет, как старшеклассницу, при встрече улыбается ему как-то заискивающе и хлопочет натурально как курица вокруг будущего зятя, будто боится, что тот передумает. Наташка собралась выходить, Олег притянул ее за руку к себе, поцеловал на прощание.

– Завтра заеду за тобой, – сказал он, – ты же до обеда.

– Да, – отозвалась та, – только ты не приезжай. Я тебе позвоню, когда освобожусь. Я к врачу записалась, на три… Все, пока, до завтра.

Она чмокнула Олега в щеку, улыбнулась весело и ласково, выбралась из машины и застучала каблучками к подъезду.

На Валовую Олег приехал даже раньше, на целых десять минут, осмотрелся, и быстро нашел, что искал. Двенадцатое отделение помещалось на первом этаже общежития, к металлической двери и зарешеченному окошку рядом с ней вела лестница, на стене висело расписание приема, телефоны, рядом находилась кнопка звонка. Олег дернул за ручку, потянул на себя тяжелую створку, и оказался в темном предбаннике с облезлыми стенами, поморгал, привыкая к полумраку, и услышал знакомый голос:

– Покровский? Проходите сюда, направо.

Олег последовал совету, переступил через порог, и оказался в небольшом кабинете. Два стола, шкафы с папками, деревянные стулья, ободранный линолеум на полу, кругом пыль, грязное окно снаружи закрывает решетка. В кабинете были двое, одного Олег узнал сразу. Чирков, высокий, плотный, короткие светлые волосы зачесаны набок, щеки запали, под глазами темные круги. Он и сегодня выглядел неважно, как и три дня назад, то ли устал до чертиков, то ли приходил в себя после долгой болезни. Но смотрел по-другому, оценивающе, что ли, и Олег никак не мог поймать взгляд его прищуренных светлых глаз.

А вот второго он видел впервые – невысокий, на голову ниже Чиркова, с приятным круглым лицом, спокойный, будто сонный, глаза чуть навыкате, на лоб падает аккуратно подстриженная темная челка. Он мельком глянул на Олега, и уткнулся в журнал, водил по странице карандашом, разгадывал кроссворд.

– Сюда, – показал Чирков на стул, что стоял напротив окна, Олег смахнул с сиденья пыль, и сел напротив капитана. Тот сначала смотрел в монитор, что стоял на углу стола, потом принялся копаться в папке с бумагами, и все это молча. Время шло, бумаги шуршали, по стеклу ползала муха, на пол упал янтарно-желтый солнечный луч заходящего солнца, и Олег не выдержал:

– Давайте я подпишу, что надо, и пойду. У меня дел много.

Чирков будто его и не слышал, смотрел в монитор и щелкал мышкой, из-за спины доносилось шуршание карандаша. Олег обернулся, и тот, за столом, едва успел отвести взгляд, сделав вид, что совершенно не интересуется происходящим.

– Не спешите, – произнес Чирков, по-прежнему не глядя на Олега, – тут такое дело. Открылись новые обстоятельства.

«Какие?» – едва не вырвалось у Олега, и ему вдруг стало не по себе. Странное помещение, где, судя по тишине, кроме них троих никого нет, второй, что сверлит взглядом ему спину – можно даже не оборачиваясь, почувствовать это: Олегу казалось, что он сделал что-то не так, но что именно – понять пока не мог. А Чирков оторвался от монитора, положил руки на папку с бумагами и сказал:

– Обманул ты меня, Покровский. Как не стыдно, а еще научный работник. Плохо твое дело, физик.

Первым порывом Олега было встать и уйти – происходившее не нравилось ему все больше. Однако первым дело надо было доказать свою правоту и дать понять капитану, что в таком тоне продолжать разговор он не намерен. Но Чирков точно читал его мысли, и говорил дальше:

– Напал на инвалида с ножом, нанес ему два колющих удара в живот, потом ударил кулаком по лицу, сломал нос. Нехорошо, Покровский. Признаваться будем?

Смысл сказанного до Олега дошел не сразу, он сначала счел эти слова шуткой – это ж надо так перевернуть историю. Однако Чирков выглядел вполне серьезно, с какой-то жалостливой насмешкой смотрел на Олега, и тот сказал:

– Что за ерунда? Ни на кого с ножом я не нападал, у меня свидетели есть. Капустин сам меня порезал, вот. – Он задрал футболку, и повернулся к Чиркову левым боком с длинной багровой отметиной. Чирков даже бровью не повел, а продолжал гнуть свое:

– Свидетели ошиблись, они не сразу разобрались, в чем дело. Вот их новые показания: потерпевшего Капустина, Титова и Осипова.

– А это еще кто такие? – Олегу казалось, что это такая игра, вроде как на сообразительность, он все пытался угадать, где подвох, но никак не получалось.

– Свидетели со стороны потерпевшего, – сказал Чирков. – Они утверждают, что сидели на лавочке во дворе, когда ты подъехал к дому на своей машине, вышел из нее и с ножом набросился на Капустина. А он, между прочим, инвалид второй группы, у него порок сердца, ему волноваться нельзя. Свидетели пытались остановить тебя, говорили, что человек болен, но ты два раза ткнул его ножом в живот, а потом, когда Капустин пытался убежать, ударил в лицо, и сломал ему нос. С твоими навыками рукопашной борьбы это было несложно – избить инвалида. Лучше сам признайся, и будет тебе явка с повинной, она на суде зачтется.

Чувство нереальности происходящего не оставляло, Олег поймал себя на том, что глупо улыбается – он не знал, что говорить и как себя вести. Чирков нес полную, абсолютную и дистиллированную чушь, выдавая ее за истину, и способов противиться этому Олег не знал. Поэтому решил играть в открытую, по знакомым правилам:

– Не буду я признаваться. Я его не трогал, ваш инвалид сам на меня кинулся.

– На ноже твои отпечатки. – Чирков вытащил из папки лист бумаги, показал его Олегу, тот успел разобрать «экспертное заключение» в заголовке, когда Чирков бумагу быстренько убрал.

– Правильно, я нож у Капустина вырвал и под машину кинул, – сказал Олег, – вот вам и отпечатки. Я же не отрицаю.

– Осипов и Титов говорят, что нож был у тебя в руках, ты вылез с ним из машины…

– Врут, – оборвал его Олег. Ситуация нравилась ему все меньше, он достал мобильник, и принялся крутить его в руках, прикидывая, как быть дальше. Уходить, конечно, и уже дома попытаться разобраться, что происходит. Отцу лучше пока ничего не говорить, может, потом, если дело далеко зайдет. Чирков глянул на мобильник, на Олега, куда-то вбок, и сказал:

– Я вижу, ты меня не понял. Последний раз говорю: пиши чистосердечное, и на первый раз получишь немного. И не выделывайся, тебе же хуже будет.

Все, дальше можно не продолжать, диспозиция ясна, как божий день. Чирков требует у него деньги, это и кошке ясно, выворачивает дело наизнанку, подчистую перекраивая его на свой лад. Это ж надо – инвалида какого-то приплел, свидетелей, мирно смотревших на звезды. А платье Наташке кто порвал, а порез на ребрах откуда?

– Я напишу, – Олег поднялся со стула, – напишу, не переживай. Сегодня же, в прокуратуру.

И шагнул к двери. Но его опередил второй, спокойный приятный юноша, оказался на пути, посмотрел Олегу в глаза, и сделал короткое резкое движение. То ли инстинкт сработал, то ли вшитые в подкорку навыки помогли, и Олег успел поставить блок, пусть с опозданием, но все же. Отшатнулся, и тут свет померк от боли. Первый удар пришелся по почкам, второй – по ребрам, по тому самому шраму, третий в пах. Дальше все слилось в белесую душную муть, от боли Олег задохнулся, ему не хватало воздуха, он не успел ничего сделать, когда все было кончено. В лицо ему сунули нашатырь, хлестнули по щекам, он понять, что сидит на том самом стуле, что руки скованны за спиной, а перед ним стоят Чирков и тот, второй, с черной дубинкой в руках.

Впрочем, Чирков почти сразу исчез из виду, второй скинул куртку, замахнулся, и в комнате снова вырубили свет. Удары сыпались один за другим, перед глазами все плыло, звуки доносились точно с потолка, Олегу казалось, что он слышит чей-то смех. Потом в лицо плеснули чем-то горячим, мрак рассеялся, и Олег понял, что из носа у него идет кровь. Откуда ни возьмись, появился Чирков, посмотрел на Олега, поморщился, повернулся к второму:

– Блин, Макс, давай почище, что ли, нам же тут потом убирать. Авдеев не простит, что мы на его территории свинарник развели.

– Ну, извини, – пробурчал спокойный юноша, – так получилось. Тряпку какую-нибудь найди, а мы пока потолкуем.

И ударил Олега носком ботинка по голени. У того перехватило дыхание, на лице выступила испарина, от следующего удара стало жарко, а кровь пошла сильнее – уже из прикушенной губы.

– Подписывать будешь? – спросил Макс, постукивая дубинкой себя по бедру, – или до утра тут париться хочешь? Я ж тебе еще и сопротивление сотруднику полиции могу устроить.

Вернулся Чирков с мокрой тряпкой, кинул ее Олегу на лицо и зажал ладонью нос и рот. Держал, пока не надоело, и когда Олег уже почти перестал дышать, отпустил, сорвал тряпку, спросил деловито:

– Не надумал?

– Пошли нахер, – кое-как проговорил Олег, – ничего я подписывать не буду.

Макс и Чирков переглянулись, Олег криво усмехнулся, и тут капитан врезал ногой ему по ребрам, стул перевернулся, и Олег оказался на полу. Подняться он не мог, даже голову прикрыть руками не было возможности, он успел напрячь пресс, но и только. Били его двое, били остервенело и деловито, совали под нос нашатырь, когда терял сознание, давали отдышаться и продолжали. Час, два, три – Олег давно потерял счет времени, не понимал, день сейчас или уже ночь, в комнате было темно, правда, под потолком горела слабосильная лампочка, но это ничего не значило. Перед глазами плавали алые и багровые кольца, переливались причудливо, свивались в спирали, боль не давала дышать, не давала собраться и дать отпор. Да и как со связанными руками отбиваться от двух здоровых откормленных мужиков, да еще когда лежишь на полу еле живой от боли и унижения.

– Вот скотина. – Макс пнул Олега носком ботинка под ребра и плюхнулся на стул. Чирков перегнулся через стол, поглядел на Олега, на часы, откинулся на спинку стула. Время шло, временами накрывало беспамятство, черное и ледяное, от холода сводило скулы, но в этой тьме не было боли. Звуки стали глуше, краски померкли, мрак затягивал Олега в себя, но нашатырка выдернула на поверхность. Он снова сидел на стуле, голова клонилась к груди, пол покачивался, драный линолеум ходил волнами, точно море в шторм.

– Надумал? – донеслось откуда-то со стороны. В глаза ударил свет, и Олег увидел перед собой Чиркова. Тот стоял напротив, и держал Олега двумя пальцами за подбородок, не улыбался, смотрел пристально и зло.

– Иди ты в задницу, – проговорил Олег, – вместе со своим инвалидом. Я ничего подписывать не буду.

Чирков разом побледнел, отдернул руку, отошел на шаг назад и вдруг с силой врезал Олегу кулаком в висок. Снова стул полетел на пол, Олег приложился затылком о металлический сейф и отключился. Но ненадолго, сознание вернулось само, без нашатырки, его подняли, поставили на колени, ударили в живот, по пояснице, но Олег не чувствовал боли. Гигантская воронка будто всосала в себя свет, легкие сжались, их стенки сошлись вплотную, голова стала тяжелой и гулкой, пошла вниз, и Олега вывернуло на пол.

– Мать твою! – его потащили в сторону, бросили к стене, – вот сука, тварь паскудная!

Бесновался Макс, крыл Олега последними словами, глянул на Чиркова, а тот смотрел на Олега, мокрого от пота, прижавшегося к стене.

– На сотряс похоже, – сказал капитан, – когда тошнит – первый признак. Тем более, у него уже было. Хватит пока, надо тут прибраться. Убери его.

Макс поднял Олега на ноги, тот кое-как сделал два шага, и оказался в коридоре. Дальше его втолкнули в крохотную уборную, он привалился плечом к отбитой плитке и тяжело дышал. Макс открыл воду, заставил Олега наклониться и сунул его голову под кран.

– Ублюдок чертов, чтоб ты подох. Хорош выделываться, – бормотал он, не давая Олегу выпрямиться. От удара по почкам Олег рухнул на пол, врезался подбородком в раковину и едва не захлебнулся кровью из прокушенной губы.

Макс в бешенстве пнул его еще несколько раз, от злости вошел в раж, Олега снова стошнило на пол, и тут все закончилось.

– Хватит, – донеслось из коридора, – хер с ним, надоел. Пусть тут полежит, а мы пока с девкой его потолкуем, в смысле позабавимся. Ты, Макс, как групповуху уважаешь?

– Не очень, – отозвался тот, – но ради разнообразия готов поучаствовать. Третьим кого возьмем?

– Саньку, пожалуй, он под двести весит. Твоей ляльке понравится, Покровский.

Чирков присел на корточки рядом с Олегом, и насмешкой смотрел ему в лицо. Улыбался так радостно, точно все состояние Рокфеллера урвал, вытирал руки влажной салфеткой. Скомкал ее, бросил Олегу на живот, и сказал:

– Ты не переживай, жених. Мы групповушку нашу на телефон снимем, а потом тебе покажем, все подробности. Кино тебе будет, про чистую и светлую любовь.

Макс заржал, перешагнул через Олега и пошел в кабинет, оттуда раздался негромкий писк телефонных клавиш, потом голос:

– Саня, здорово! Отдохнуть не желаешь? Девка есть на примете, такая, как ты любишь, мелкая, но сиськи имеются. Да хоть сейчас, мы со Стасом за тобой заедем. Она не откажется, не сомневайся.

– Вот так. – Чирков похлопал Олега по щеке, поднялся на ноги и пошел к двери. Из кабинета донеслись голоса, потом Олег услышал адрес: улица Мира, дом… квартира… Наташкин адрес. Конечно, Чирков его знает, она же свидетель… Сейчас они поедут к ней, а она как раз дома, на работу собирается, или уже спит, ночь ведь. Или уже утро?

– Не надо.

Эти слова за него будто произнес кто-то другой. Олег набрал в грудь побольше воздуха, закашлялся, попытался подняться. Оперся на локти, оторвался от пола и сказал уже громче, крикнул бы, если мог, боялся, что эти двое его не услышат:

– Не надо, я все подпишу. Не трогайте Наташку, скоты.

Чирков и его подельник показались в дверях, подняли Олега с пола, вытащили в коридор, оттуда в кабинет, усадили на стул. Макс держал Олега за плечи, пока Чирков раскладывал на столе документы. Олег пытался прочитать хоть что-то, но перед глазами все плыло, смысл написанного терялся, да он и ручку-то еле держал в пальцах, с трудом выводил свою подпись под строчками протокола.

– Вот и все, умница. – Чирков просмотрел бумаги, убрал их в папку, и снова покровительственно похлопал Олега по щеке.

– Хороший мальчик. Ничего, на первый раз много тебе не дадут, посидишь, отдохнешь. Может, открытие какое совершишь и Нобелевку получишь за открытие тайны черных дыр. Тогда все девки твои будут… Макс, звони, пусть забирают. И Сане скажи, что отбой, пусть его сегодня профессионалки обслужат, он, поди, уже отдохнуть настроился, а тут такой облом…

И будто чумной вихрь поднял и поволок дальше: провонявший блевотиной полицейский «уазик», койка в ИВС с зарешеченным окошком под потолком, потом Сизо. Теснота, духота, мат, отбросы вместо еды, тошнота, головная боль, потом разговор в небольшом кабинете с полной активной черноволосой женщиной средних лет, что сидела за столом напротив – бесплатным адвокатом.

– Плохи ваши дела, – с места в карьер начала она, – лет шесть вам дадут, не меньше. Учитывая тяжесть содеянного плюс то, что потерпевший оказался инвалидом, и ему понадобилось специальное лечение после нападения… В общем, я вас предупредила, готовьтесь.

Несколько лет назад Олег переболел воспалением легких. Температура зашкаливала за сорок, антибиотики не помогали, и в какой-то момент он решил, что это все, конец карьеры. Боли тогда он не чувствовал, да и не только боли – вообще ничего, кроме странного чувства, что оказался на карусели, как в детстве. Только та стоит на месте, а мир крутится вокруг, показывает картинки: яркие, пестрые, живые. Слышал даже голос матери, давно и прочно, казалось, забытый, а потом отец привез новые – термоядерные, по словам завотделением – антибиотики, и все прошло. А сейчас все вернулось, только дышал он почти свободно, боль в сломанных ребрах чувствовал через раз, но мир снова кружился вокруг него, на это раз не задевая. Сутки сменяли друг друга, наступала ночь, шел дождь, вокруг мельтешили зэки и охрана, а он по-прежнему думал, что все пройдет. Даже свидание с отцом прошло как под гипнозом, Олег в основном молчал и смотрел вбок, не в силах взглянуть в глаза родному человеку.

Отец – седой, загорелый, немного сутулился как всегда, старался выглядеть спокойно, говорил уверенно, но во взгляде читалась растерянность и толика отчаяния.

– Как? – только и спросил он, увидев сына за стеклянной перегородкой, – как, Олег? Почему? Ты можешь мне объяснить?

Не мог, даже если бы и хотел, слова отца не задевали его, будто чужой человек сидел напротив, которому все безразлично. Отец состояние сына помнил, и заговорил снова:

– Олег, я им не верю, это чушь, бред, это подстава. Тебя заставили это подписать? Тебя били? Ты как себя чувствуешь? Да не молчи ты!

Он смотрел в лицо сына, смотрел пристально, да только зря старался. Мелкие ссадины на лице давно зажили, а кровоподтеки на ребрах и позвоночнике скрывает футболка, только не надо отцу знать об этом, незачем.

Олег поднял глаза, посмотрел на отца и собрался с духом:

– Нет, я сам. Все так и было.

И, не давая отцу сказать и слова, спросил:

– Как Наташка? Ты ее видел, она звонила?

И только сейчас будто стряхнул с себя сонную одурь последних дней, и не сводил с отца глаз. Тот развел руками:

– Не знаю, пропала. Телефон выключен, по городскому никто не отвечает. Я звонил вчера и сегодня утром – тишина.

От этой новости стало полегче, почему-то пришла уверенность, что Наташка в безопасности, что ей хватило ума сообразить, что дело дрянь и уехать куда подальше, и отсидеться, пока все не уляжется. А если еще здесь, то пусть уезжает немедленно, хоть она Чиркову не нужна, он свое получил, и девушку не тронет. «Или наврал?» – тяжко шелохнулось нехорошее предчувствие, но Олег отогнал его из последних сил.

– Передай ей, что у меня все нормально.

– Замолчи! – выкрикнул отец, – замолчи и меня слушай! Плевать мне на твою прошмандовку, мне ты нужен, живой и здоровый! Я квартиру и дачу продам, найду тебе хорошего адвоката, он тебя вытащит.

Отец Наташку малость недолюбливал, но старался скрывать свою неприязнь, однако сейчас сдерживаться не стал, и Олег попытался перевести разговор на другое:

– Не надо, не поможет, – сказал он, но тщетно: отец и слушать его не стал. Махнул рукой и резко поднялся со стула, поспешно вышел из комнаты для свиданий. Олега увел конвой, и, пока шли в камеру, он снова, как в тину, погрузился в свою «пневмонию» – так было легче ждать финала.

А вот суд он помнил отчетливо, все до последней минуты, почти слово в слово, сказанное каждым из тех, кто находился в зале. Их было немного: судья, секретарь, прокурорский, отец – в новом костюме, белой рубашке, с государственной наградой на лацкане пиджака, сидел рядом с приятелем-соседом, пожилым полным мужиком из квартиры напротив. Наташка не пришла, зато «потерпевшие» привалили толпой. Собственно инвалид – он приковылял с палочкой – сидел, прижимая жирную короткопалую лапу к груди, не забывая при этом тяжело дышать. Рядом суетилась полная беловолосая тетка, шуршала упаковками лекарств, совала «инвалиду» то таблетку, то пузырек, но тот героически отказывался. И, превозмогая боль, поведал суду, как Покровский О. С. напал на него с ножом, причинив тем самым вред и без того слабому здоровью. Вред квалифицировали как средней тяжести, о чем имелось экспертное заключение, потом выступал свидетель, Титов, чернявый с квадратной рожей, третьего почему-то не было. Зато этот отдувался за двоих: складно пропел суду свои показания, после чего зачитали Наташкины. «Мы подъехали к моему подъезду, у подъезда сидели Капустин и еще два человека. Покровский увидел их, и сказал: «ненавижу, суки, сейчас вы подохнете», достал нож и набросился на Капустина». Этот удар Олег перенес спокойно: чего-то подобного он ждал, по-другому просто и быть не могло. Новые показания, чудесные справки – он уже устал удивляться, и просто ждал, когда все закончится.

Отец, услышав это, выругался в голос, получил замечание от судьи, смотрел то на сына за решеткой, то в окно. Дачу он продал, а вот с адвокатом не успел: слишком быстро назначили суд, и «бесплатная» тетенька сидела неподвижно с прямой спиной, и что-то записывала в блокнот. Крыть ей было нечем, выступление получилось кратким и смазанным, его выслушали и сразу забыли.

А отец тем временем бледнел, бледнел на глазах, тянулся к галстуку, дернул его, стащил, расстегнул пуговицы. Но справился с собой, поднялся на ноги, когда судья зачитывала приговор. Олег не сводил глаз с отца, и невнимательно слушал, что там вещает серьезная молодая женщина. Она говорила долго, зачитывала с листа, брала их со стола один за другим, отец держался за спинку кресла и молчал, сжав губы, судья говорила, инвалид внимал ей, как и оплывшая блондинка, ростом сыночку едва ли до плеча.

– Семь лет колонии общего режима, – прозвучало в тишине, зашуршали бумаги, судья села на место. А отец посмотрел на Олега, странно улыбнулся и вдруг повалился набок, сосед подхватил его, заозирался по сторонам, не зная, что делать. Олег кинулся к решетке, но охранник закрыл ему обзор, заорал что-то, угрожая, но Олегу было плевать. Он ничего не видел, хотел крикнуть, позвать отца, но горло перехватило, внутри все сжалось в ледяной комок. Успел только заметить, как отца под руки выводят из зала, следом поспешно смывается инвалид с мамашей, потом уходят остальные. Олег вцепился обеими руками в прутья и смотрел через плечо охранника на дверь, смотрел, пока не грохнула решетка, и конвой не потащил его к выходу.

***

Ольга сидела на лавочке напротив фонтана и смотрела куда-то вверх, слегка щурилась и улыбалась. Стас тихонько обошел ее со спины, закрыл ей ладонью глаза. Ольга вздрогнула, засмеялась, и сказала:

– На крыше сидят голуби, три штуки.

Стас посмотрел на крышу клиники: точно, все верно, именно три. Один, точно застеснявшись его взгляда, сорвался, и полетел куда-то в сторону забора.

– Подумаешь, – Стас положил хрустящий оберткой букет роз ей на колени, – голуби. Поехали домой.

Та поднялась, взяла его под руку, Стас взял ее сумку и повел к проходной.

– Голуби, – повторила Ольга, обнимая букет и глядя по сторонам, – я их вижу. Понимаешь, вижу. Они далеко, но я все равно вижу.

И так всю дорогу: она сидела сзади, положив Стасу руки на плечи, и то читала надписи на указателях, которые только появлялись вдали, то рассматривала в небе самолеты, то еще какую-то мелочь на горизонте. И все говорила, не могла успокоиться, чуть не плакала, уткнувшись лбом ему в затылок.

– Я вижу, понимаешь, – чуть гнусаво сказала она, – это же счастье, настоящее счастье, ты просто не понимаешь.

А он прекрасно ее понимал, сам глупо улыбался, глядя на дорогу, гладил Ольгины пальцы и молчал, чтобы голосом не выдать себя, отделывался невнятным мычанием и междометиями. Но Ольга этого не замечала, ей несколько дней назад заново открылся мир, и она постигала его, как ребенок, что учится ходить без помощи взрослых. Кое-как справился с собой, и в город въехал по другой дороге, повез Ольгу окольным путем. Та и не сообразила, что тут нечисто, очнулась только когда «ауди» остановилась у серого одноэтажного здания.

– Что такое? – Ольга закрутила головой, прищурилась, прочла надпись на вывеске у двери, и ущипнула Стаса за щеку. – Ты куда меня привез?

– В Загс, или сама не видишь? – нарочито грубовато сказал он, – заявление подавать. Паспорт, надеюсь, у тебя с собой?

– Да.

Стас открыл заднюю дверцу, протянул руку. Ольга поправила косу, посидела, точно в раздумьях, и сказала:

– Обязательно сейчас? Я плохо выгляжу после больницы…

Стас дернул ее за руку и вытащил из машины, хлопнул дверью.

– Плевать, – он обнял ее за талию и повел к двери, – это же не свадьба. Сколько можно ждать, в конце, концов, я больше не могу. Все, без разговоров.

Ольга послушно шла рядом, шла и улыбалась, глядя по сторонам и вверх, на ветки деревьев, листья и птиц, смотрела так, точно видела их впервые в жизни.

***

Ветер рвал конверт из рук, трепал помятые края, норовил выхватить из пальцев, но Олег держал его крепко. Повернулся спиной к ветру, вытащил потрепанный листок, развернул, еще раз прочитал строки, все до одной, начиная с «шапки» и заканчивая фамилией и телефоном исполнителя на обороте. Читал так, точно хотел найти там что-то новое, будто видел бумагу впервые в жизни и, а не выучил написанное в ней наизусть: «суд высшей инстанции рассмотрел Вашу жалобу…. Приговор оставлен без изменения…». Вот так. Все зря, чего и следовало ожидать – адвокат же предупреждал, что ничего не получится, но отец его не послушал. И не дожил полтора месяца до этого письма.

Олег сложил бумагу по сгибу, убрал в конверт и принялся рвать его на части. Сначала пополам, потом еще раз, потом еще, и так пока в руке не остались лишь клочки, белые, с неровными краями. Олег бросил их в урну у входа в столярный цех, отошел в сторонку и бессмысленно уставился на забор. И ничего не чувствовал, кроме зверской усталости, от нее клонило в сон и глаза слипались сами собой. От цеха ветром доносило едкий табачный дым, голоса, смех, мат и запах стружки. Олег поднял воротник, и смотрел на сизый перед оттепелью лес за забором, на низкое небо, на ворон, запросто сновавших над «колючкой». Два с половиной года перед глазами одно и то же, и это еще даже не половина срока, впереди еще столько же, а потом еще немного, и он свободен, можно ехать домой. Можно, но зачем? Да и не некуда – отец на свидании сказал, что продал все заработанное когда-то на полигоне: и дачу, и квартиру, переехал в хрущевку на окраине города, надеялся до последнего, что на эти деньги вытащит сына. Олег пытался его отговорить, но старик гнул свое. Выглядел паршиво – бледный, похудевший, но держался молодцом, хоть и из последних сил. А прощаясь, обронил точно ненароком, что Наташка тогда сделала аборт и куда-то пропала из города, и что если Олег попросит ей позвонить или весточку какую передать, то пусть на отца не рассчитывает.

Весть о Наташкином вероломстве неожиданно сильно резанула по сердцу, Олег и не ожидал от себя такого, думал, все отболело давно, но ошибался. Два дня как не свой ходил, а потом от адвоката узнал, что отец слег, потом его хоронили чужие люди, потом пришло это письмо. И – как вишенка на торте – пришло в день рождения заключенного Покровского О. С., ни раньше, черт подери, ни позже. Хорош подарочек, что уж там…

Под окрики охраны Олег вернулся в цех, в свою комнатенку, где работал кем-то вроде кладовщика и бухгалтера в одном лице. На старом компьютере выписывал накладные на отгрузку столярки, принимал материал, делал отчеты – работа тупая до безобразия, однообразная и никчемная. Сел на стул, подвинул к себе чудовищно грязную клавиатуру, но вместо того, чтобы начать работу, просунул руку под столешницу. Здесь, никуда не делся, двухметровый обрывок тонкого черного провода, лежит, свернувшись, неприятно холодит ладонь. Олег отдернул руку, уставился в монитор, плохо соображая, что видит перед собой. Сейчас придет машина, ее загрузят – если верить каракулям на бумажке, принесенной из цеха – сосновым брусом, нужно сделать документы и отдать их грузчикам, чтобы те передали водителям. Да какой, к черту, брус, гори он огнем вместе с машиной, цехом, бараками и всем миром заодно. Кому это нужно, если жизнь кончилась. Все, финита, конец игры.

«Дальше без меня» – Олег схватил шнур, спрятал его под свитер, прихватил пару бумаг и вышел из своего «кабинета». Быстро, но не бегом прошел через цех на склад готовой продукции, озабоченно глядя в документы, вроде как уточнить кое-что собирался. А на складе завернул направо, прошел вдоль стеллажей, свернул еще раз и оказался у торцевой стены. Шум из цеха сюда почти не доносился, пахло канализацией, а с улицы слышался собачий лай и голоса охраны – под потолком имелось узкое, неплотно закрытое окно. Олег бросил бумаги на стеллаж, вытащил провод, примерился. Да, как раз хватит: он давно присмотрел этот темный угол, просто так, не отдавая себе отчета, заходил сюда при каждой возможности и убеждался, что лучшего места не найти. Лампочка давно перегорела, на полу полно старых ящиков, а стеллаж, заставленный коробками, удачно загораживает угол от прохода. Главное, сделать все быстро, и когда его найдут, помощь заключенному Покровскому О. С. уже не понадобится. В теории все получалось складно, правда, омрачала одна мысль – похоронят в безымянной могиле под номером, но и это еще полбеды. Все пройдет быстро – это понятно, но будет очень грязно, некрасиво и неприглядно, и он оставит по себе дурную память.

Из кармана к ногам упал белый бумажный обрывок, Олег скривился и забрался на стеллаж, перекинул конец провода через балку под плоским потолком, закрепил, второй конец намотал себе на шею. По коже пробежал озноб, Олег передернулся, но действовал быстро и ловко, точно не в первый раз мастерил себе петлю. Видимо, за последние месяцы он столько раз мысленно прогонял эту картинку перед собой, столько раз скручивал и разматывал шнур, что сейчас пальцы действовали сами. Затянуть еще разок, посильнее, закрепить, дернуть за тянущийся к балке конец, и все закончится.

– Бог в помощь.

Олега будто кипятком ошпарили, он повернул голову и не сразу сообразил, что происходит. Перед глазами стлался туман, потолок качался, балка извивалась, точно лиана, стеллаж и стенка выгибались волнами. А между ними виднелся силуэт человека, он то приближался, то его снова относило к проходу, человек что-то говорил, но Олег не разобрал ни слова. Стеллаж покачнулся, Олег не удержал равновесие и рухнул вниз.

Горло сдавило, голова рывком откинулась назад, и стало больно, так больно, что Олег не выдержал и закричал. Но это лишь так показалось, из глотки вырвался жалкий хрип, тело свело судорогой, его швырнуло к стене, потом он врезался затылком в жесткий бок коробки, Олег разинул рот, попытался вдохнуть, но провод сдавил горло, удавка держала его крепко. Тело выгнулось так резко, точно преломился хребет, он бился в петле, пытался вдохнуть, рвал ногтями кожу на шее, перед глазами все плыло, и свет уже гас, накатывали смертные сумерки, когда удавка пропала. Олег рухнул вниз, врезался локтем в бетонный пол, боль привела в чувство, и он увидел над собой человека, но видел только смутные очертания его лица.

Тот быстро оглянулся, присел на корточки и принялся разматывать провод, дернул с силой, зацепил кожу до крови, выругался и снова обернулся. Зашвырнул обрывки провода на стеллаж, поднял Олегу голову, всмотрелся ему в лицо и вдруг с силой ударил по щекам.

– Давай, дурак, приходи в себя, – разобрал Олег тихий голос, но ответить не мог. Он судорожно дышал, прижимал руки к груди, кашлял, потом его рванул за грудки, подняли и прислонили к стене.

– Ну, бухгалтер, ты и придурок.

Олег только собрался ответить что-то в том же духе, как шум в цеху смолк, а голоса раздались уже рядом, слышались звуки шагов. Человек хитро улыбнулся, приложил палец к губам, и вдруг с силой врезал Олегу кулаком в живот. Едва восстановившееся дыхание разом перехватило, но Олег успел ответить – ударил того ботинками по колену, человек покачнулся, но удержался, удивленно вскинул брови и ударил Олега еще раз. Получил на этот раз кулаком по скуле, и все закончилось – его оттащили охранники, швырнули куда-то в проход, и в темном углу сразу стало тесно. Олега подняли с пола, заломили руки и потащили через цех к выходу, дальше, через улицу, через несколько ворот и переходов в одноэтажное кирпичное здание, втолкнули в камеру.

– Отдохнешь недельку! – раздалось из коридора, грохнула мощная дверь с окошком, зазвенели ключи. Олег осмотрелся – узкая камера, две койки, между ними стол, зарешеченное окно под низким потолком, в углу раковина и унитаз, стены выкрашены зеленой краской. Не иначе, в ШИЗО угодил, сподобился за два с лишним года, впервые здесь оказался, только странно как-то все вышло, мутно, быстро и странно. И спросить-то некого, хотя о таком лучше молчать. Олегу вдруг стало стыдно, он даже покраснел, как в детстве, даже боль в горле ненадолго прошла, правда, кашель продолжал донимать. Олег коснулся пальцами шеи, посмотрел на пальцы – там осталась кровь, решил умыться, и тут в замке снова зазвенели ключи. Дверь открылась, и в камеру втолкнули человека – невысокого, жилистого, с короткими темными волосами и ехидной улыбкой на тонких губах. Олег узнал его сразу, узнал моментально, хоть и разглядеть толком не успел, но сразу понял, кто это перед ним. Человек был ему знаком, что объяснимо – за два с половиной года все зэки успели друг другу примелькаться, ведь так или иначе все пересекались на ограниченном пространстве.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.