Альманах
Один счастливый день

© Благотворительный фонд «РЕНЕССАНС», 2021

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2022

Ирада Берг. Предисловие

писатель, драматург, продюсер культурных проектов, член Союза писателей Санкт-Петербурга, автор проекта «Чтения со смыслом».

Проекту «Чтения со смыслом» два года, и я рада, что итогом становится книга, сборник рассказов, который объединяет состоявшихся людей из разных областей и победителей литературного конкурса.

«Быть счастливым намного сложнее, чем несчастным» – так говорит героиня моей пьесы Lockdown Магда. На мой взгляд, счастье – это стремление к осознанности и работа над собой, прежде всего над собой.

Выбирая тему года, мы решили остановиться на теме счастья, но направить ее в более конкретное временное пространство – один день. Интересный эксперимент, такие разные эти счастливые дни у каждого…

На сайт проекта «Чтения со смыслом» в этом году пришло более 1500 эссе, из которых жюри выбрало 41.

В рамках этого проекта на одной сцене встречаются состоявшиеся писатели, молодые авторы, известные артисты и те, кто только начинает свой творческий путь. Это, своего рода, творческая лаборатория, где можно свободно выражать свое мнение.

Я очень рада, что книга «Один счастливый день» издается в замечательном издательстве «РИПОЛ классик», и очень надеюсь, что она будет интересна для читателей любого возраста.

Желаю всем найти что-то важное для себя в наших чтениях со смыслом!

Лидеры мнений

Андрей Аствацатуров. Перед употреблением встряхнуть

Валерию Айрапетяну, непревзойденному мастеру рассказов о петербургском метро

О нем:

Андрей Алексеевич Аствацатуров (1969 г. р.) – российский писатель, филолог, профессор СПбГУ, и. о. заведующего кафедрой Междисциплинарных исследований в области языков и литературы; директор Музея В. В. Набокова, член Союза писателей Санкт-Петербурга.

Автор книг «Люди в голом» (2009), «Скунскамера» (2010), «Осень в карманах» (2015), «И не только Сэлинджер» (2015), «Не кормите и не трогайте пеликанов» (2019), «Хаос и симметрия» (2019), а также трех научных монографий и более 150 статей, посвященных проблемам английской, американской и русской литературы.

Лауреат премии «Новая словесность», финалист премий «Новая словесность», «Национальный бестселлер», «Ясная поляна», «Созидающий мир», премии имени Сергея Довлатова. Проза переведена на французский, итальянский, чешский, финский, венгерский, японский и китайский языки.

На досмотр пройдите, пожалуйста… – крупный мужчина с выбритой до синевы физиономией загораживает турникет. – Спасибо!

Тот день, 27 марта 2003 года, начался обыкновенно. Будильник в телефоне зазвонил как ему положено – в 8:00 – пора, мой дорогой, на работу! Ранним утром в моей квартире обычно командует время: трещит, тормошит, отдает указания. Принять вертикальное положение, нашарить под кроватью тапки, просунуть в них ступни, подняться, пройти через коридор в ванную, прямиком к умывальнику, где на стеклянной полке сверху уже ждут тюбик с пастой, зубная щетка, пенка для бритья (перед употреблением встряхнуть!), контейнер с тремя безопасными лезвиями и мыло.

В тот раз, как и во все другие разы, время каждые десять секунд отсчитывало чистое движение и предъявляло глазу предметы, с утра почти незнакомые: кран, под которым освежаешь ладони и физиономию, мохнатое полотенце на крючке, потом, уже на кухне – электрический чайник, холодильник немецкого производства, почти пустой, пакет с молоком, миску с овсяными хлопьями. Меня самого там не было. Я продолжал спать, и передвигался по квартире скорее автоматически, даже не включая верхний свет, силой времени и привычки. Свитер, носки, джинсы, пуховик, зимние ботинки, и, наконец, рюкзак, куда отправились книга Кьеркегора, кошелек и вместе с ними телефон. Ключ в замке механически повернулся, был извлечен наружу и помещен в карман куртки.

Собственное существование обычно обретаю в метро, проходя сквозь турникет. Но сегодня сон еще почему-то не окончательно выветрился и плохо соображаю, особенно если мне отдают приказы.

– На досмотр пройдите, пожалуйста… – Мужчина кивает могучим сизым подбородком и вытягивает руку с раскрытой, как на советском плакате, ладонью. – Спасибо!

Его «спасибо» вызывает раздражение и почти стряхивает остатки сна – я еще не выполнил приказа, не прошел на досмотр, как велено, а он уже благодарит – типа никуда, голубчик от нас не денешься. Понемногу просыпаюсь. Когда по утрам в голову лезут злые мысли и обиды, всегда просыпаешься, причем быстро, раз и навсегда, словно зайцем перепрыгиваешь в метро через турникет. А вот добрые мысли – наоборот, они имеют свойство усыплять, успокаивать, превращать содержимое ума в вязкую, мутную похлебку.

Иду туда, где досмотр, в застекленный закуток. Здесь сидит еще один дозорный и тоже кивает подбородком. Только подбородок теперь уже не могучий, а маленький и круглый, как жетон от метро.

– Поставьте, пожалуйста, рюкзак на ленту. Спасибо!

Ставлю. Опять это «спасибо». Хам! Хотя, с другой стороны, что тут такого? Люди работают, просвечивают рюкзаки, сумки, портфели, чемоданы, разглядывают спрятанные в них кошельки, книги, ключи, телефоны, аэрозоли, фаллоимитаторы. Короче, выполняют служебный долг. Это очень скучно – «выполнять долг»! И если верить Кьеркегору, что сейчас лежит у меня в рюкзаке – не религиозно и даже не этично. Но ничего другого в жизни ни мне, ни этим дозорным, видимо, никогда не перепадет. Рюкзак заезжает в металлическую коробку, а потом снова появляется. Все, как и ожидалось. Ни оружия, ни взрывчатых веществ, ни отрезанных конечностей, ни даже презервативов, чтоб разбудить любопытство. Ничего эпического в рюкзаке не обнаруживается.

– Спасибо. Все порядке. – Досматривающий еще раз кивает подбородком. («Что там, мать твою, может быть не в порядке!»)

Я теперь почти ожил. Но не весь целиком, а отдельными частями. Вот снизу – ступни и лодыжки – они проснулись и неуютно жмутся в жестких ботинках. Сверху проснулись уши – оттого, наверное, что по ним теперь со всей силы барабанят окружающие звуки. Пальцы правой руки тоже ожили и сейчас сжимают гладкую прямоугольную пластинку – проездную карточку. Прикладываю ее, и табло загорается цифрой «15» – проходи, не задерживайся и не тупи: всего лишь количество поездок, ничего особенного. Перекатываю проснувшимся бедром металлические палки турникета, делаю шесть равномерных шагов и вот уже стою на эскалаторе, утягивающим меня вниз – к поездам, туннелям и к платформе, где я через несколько минут буду барахтаться в густой человеческой похлебке.

Но пока эти несколько минут не закончились, можно насладиться покоем и почувствовать, как движение лестницы увлекает тебя, не дает окончательно выпутаться из сна и снимает всякую ответственность за происходящее вокруг. Не нужно идти, не нужно бежать – тут это опасно. Нужно просто замереть на месте и оставаться какое-то время неподвижным. Все произойдет помимо тебя, само собой. Будь уверен – доставят к поезду целым и невредимым. Над головой медленно течет волнообразный свод, навстречу проплывают безучастные лица пассажиров, мелькают неоновые светильники с их неживым, ядовитым сиянием. Подобное будет повторяться, множиться, заново нагонять сон и ничего неожиданного никогда не предъявит. Потому как оно заранее продумано, проверено и отлажено. Ну что тут невероятного и эпического может случиться? Всего лишь простая лестница, а не лестница к Богу.

Впрочем, однажды случилось. Сорок, кажется, лет тому назад, еще в эпоху СССР. Тогда тоже казалось, что все сверху до низу отлажено, что оно явилось раз и навсегда. Но вышло иначе. Вон тот седой затылок, который сейчас торчит у меня перед носом, наверняка помнит катастрофу на Авиамоторной. В тот день граждане возвращались домой с работы. Усталые, возможно, счастливые мыслью о выполненном долге. Становились на эскалатор один за другим, по одному, по двое. И тут оно случилось. Причем само собой, без чужого злого умысла.

Как потом показало следствие, нарушилось сцепление двигателя и лестницы. Рабочий тормоз не сработал, аварийный тоже, и лестница под тяжестью пассажиров сама двинулась вниз, стремительно набирая скорость. Сначала все смеялись – быстрее доедем! Но тут кто-то не удержался на ногах, повалился, повалил других, люди завопили, замахали руками, стали хвататься за светильники, пытались влезть на балюстраду, а лестница уже неслась, расшвыривая их безо всякой жалости и сваливая внизу, как мешки с картошкой, в одну кучу.

Катастрофа произошла за какую – то минуту, и многие даже не успели сообразить, что случилось. На том московском эскалаторе их оказалось около сотни. Восьмерых раздавили насмерть, еще три десятка стали инвалидами. Остальные отделались ушибами, синяками и вывихами конечностей. Врачи приехали незамедлительно. Уцелевших развезли по больницам, трупы отправили в ближайший морг. Кровь спешно вытерли, а в газете на следующий день написали, что на Авиамоторной произошла поломка эскалатора, что среди пассажиров имеются пострадавшие и что причины аварии расследуются.

Нет. Судя по всему, седой затылок ничего такого сейчас не вспоминает. Шарит левой рукой в кармане куртки, достает телефон, пускающий трели – звук тотчас же пропадает – и прикладывает к уху:

– Да, Михалыч… Да, дорогой! – Голос ласковый, старческо-дребезжащий. – Конечно, слышал! Уже доложили… Да, уж, ты, как говориться, сам виноват. Виноват, говорю! Ах, ты сам уже понял? Ну, хорошо… Приходи тогда сегодня, как говорится, каяться. И приноси…

Он еще что-то произносит, но тут по громкой связи на всю мощь включают музыку, и слов уже не разобрать. В уши со всех сторон вливаются звуки кого-то народного мотива.

– Виноват… – слышу еще раз, и слово «виноват», случайно выхваченное слухом, само собой разваливается на две части: вино и вата. Ритмичная мелодия энергично встряхивает их у меня в голове и собирает в частушку:

Приноси вино и вату,
Будешь, Ваня, виноватый!

Народный мотив обрывается также внезапно, как начался, и женский голос, захлебываясь от радости, объявляет:

– Сегодня у посетителей супермаркета «Планета» счастливый день! Супермаркет дарит вам скидки на охлажденного цыпленка!

Вот оно, оказывается, ты какое! Счастье. Магазинный рай для vip-клиентов, где есть все, что пожелается. Где исполнятся все ваши самые сокровенные мечты. Когда Михалыч умрет, на том свете ему явится не ангел с трубой, не демон с опаленными крыльями, а сизый охлажденный цыпленок. Гигантская тушка в тридцать три человеческих роста: ощипанная, гладкая, мокрая, с отрубленными конечностями и без головы. Для Бога нет ничего невозможного – так что встречайте, счастливчики! Михалыча, тоже голого и сизого, вытолкнут вперед – мол, «покайся, тебе скидка выйдет!». Михалыч стар и глуп. Он трясется от страха и надеется на скидку: «Виноват, сильно виноват…».

– Ладно… Для Бога нет ничего невозможного. Видишь те двери?

Михалыч двери видит.

– Это супермаркет. За дверьми – твое счастье. Бери корзинку и ступай прямо туда. Будешь ходить и до второго пришествия выбирать продукты.

– А потом?

– Потом наоборот. Прежде ты ходил и выбирал, а потом будешь выбирать и ходить.

…Приятно пребывать в этих мечтах, пусть даже апокалиптического свойства: пусть не в своих, а в чужих снах и в чужих словах. Но скоро мой отдых закончится – вон уже виден вестибюль станции. Лампы на балюстраде еще по-прежнему мелькают навстречу, отмеряя секунды: четыре, три, две… Еще мгновение – и эскалаторные ступени начнут уменьшаться, потом сложатся и смиренно заползут под металлический гребешок, где им самое место. Странное ощущение: будто земля уходит из-под ног и ты окончательно просыпаешься. Делаю шаг.

– В Петербурге гастроли московского цирка! – сообщают мне вслед.

Седой загривок, качнувшись, начинает стремительно удаляться. Его обладатель, тощий пожилой мужчина, теперь со всех ног бежит к поезду. Срываюсь с места и бегу вслед за ним. Так быстро, что мысли не поспевают за телом. Гастроли московского цирка! Тоже мне новость… Подбегаю к дверям вагона. Вся наша теперешняя жизнь – сплошной московский цирк. Двери закрываются за спиной. Все бегают, скачут туда-сюда как акробаты, строят друг другу клоунские рожи, а случись что – никто и бровью не поведет. Каждый тут сам по себе – еще сверху навалятся и раздавят в лепешку. Поезд, качнувшись, трогается в путь и заезжает в туннель.

– Проходи, проходи, чего застыл?! – раздается сзади хриплый женский голос, и меня мягко подталкивают в спину. Прохожу, как велено – прямиком туда, где «места для пассажиров с детьми и инвалидов». Нахожу прореху между сидящими туловищами, аккуратно втискиваюсь. Очень уж неохота стоять. Достаю из рюкзака книгу, толстую, философскую и открываю ее ближе к концу.

Мне вдруг приходит в голову, что вагон, как злая мысль, никогда не усыпляет пассажиров. Нет, он, конечно, их раскачивает из стороны в сторону, в такт своему движению, но всякий раз – перед каждой станцией, когда кому-нибудь выходить – энергично встряхивает. Будто выполняет инструкцию: «Перед употреблением встряхнуть». А мы ведь и в самом деле едем в офисы, в школы, к станкам. Словом, туда, где нас употребят сообразно долгу и инструкции. И сидим сейчас, с самого утра, доверху набитые едой и мыслями, ожидая встряски.

Сюжета в философской толстой книге почти нет, как нет его сейчас и в моей жизни. Зато имеется этическое назидание. Некий судья увещевает молодого человека, интеллектуала и повесу, жить без иронии и счастья, уговаривает сплести в одном движении все разрывы чувств. Встать перед дверьми к Богу, которые никогда не откроются, смиренно опустить голову под гребешок неумолимого парикмахера. Что там еще?

– Двери закрываются! Следующая станция – Черная речка!

Да, и еще – обязательно убить в себе поэта.

Но в метро, особенно там, где «места для пассажиров с детьми и инвалидов» ничего эдакого не выйдет. Движение то и дело встряхивается, прерывается морганием лампочек, отсчитывающим остановки, этими самыми остановками на станциях, каждая станция богато украшена, аляповата по-своему, и потому вызывает счастливое чувство – всякий раз с новым оттенком. Вот здесь, около станции метро, ты ел сосиску в тесте – было вкусно. А здесь угостился сигаретой и с наслаждением покурил. Тут – прямо на платформе, у всех на глазах – поцеловался (потом вы еще пошли в кафе и там приятно потискались). Все это в клочках, все никак не сплетается в одно-единственное чувство…

Рядом, справа от меня, разговаривают две женщины. Одна постарше, в черном пальто, напоминающем судебную мантию. Другая – помоложе, в синем пуховике и вязаной игривой шапочке с томатным помпоном. Из-под шапочки неряшливо высунулся рыжий локон-клоун. Когда вагон останавливается, я слышу, о чем они говорят. Когда начинается движение и шум, слов почти не разобрать. (Как в моем советском детстве! Пришел в цирк, который приехал на гастроли, и то ли от счастья, то ли от выпитого в буфете лимонада, все время бегаешь в туалет, пропуская целые куски представления. Когда уходил, под куполом на верхней площадке топтались воздушные гимнасты – готовились выступить. А вернулся – никаких гимнастов: на арене уже кувыркаются клоуны с томатными носами).

Сейчас – остановка.

– Мне надо сегодня пять тысяч внести, понимаешь? – говорит та, что помоложе, с помпоном. – А денег нет совсем. Вообще нет!

– Займи. – Женщина в черном пальто делает неопределенный жест рукой.

– Да у всех уже тридцать раз занимала! Самой стыдно…

– Ну стыдно. И что? – Старшая пожимает плечами.

– И главное – всего-то пять тысяч!

По громкой связи механическим, магнитофонным голосом объявляют, что двери закрываются и что следующая станция – Невский проспект.

– Работаешь, работаешь, – слышу сквозь вступающий гул, – а денег кот наплакал. В церковь, что ли, сходить, Бога попросить? Чтоб эти пять тысяч мне сегодня послал…

Она еще что-то говорит, приблизив лицо к уху старшей, но слов уже не разобрать.

Конечно помолись! И сразу все двери откроются, и деньги потекут обильно: сотнями, тысячами, как пассажиры на эскалаторе в час пик. Для Бога же нет ничего невозможного.

И тут меня внезапно осеняет – вот он, мой сюжет! Вот оно – высшее счастье отречения и свободного выбора! Пойти за ней, окликнуть, остановить. И потом смиренно, склонив голову – «не благодарите, я всего лишь Его слуга, не по собственной воле, по научению!» – отдать деньги и сразу исчезнуть. А она сразу восхитится, застынет на месте как вкопанная, очаруется, вооружится надеждой, уверует.

Лампы моргают – сейчас объявят станцию, девушка с помпоном поднимается, движение поезда постепенно успокаивается. И вот черный туннель с толстыми змеящимися кабелями по стенам уже позади. В окна вагона плеснул свет, понеслась платформа, остановилась, двери уже расходятся в стороны. Надо решаться! Идти за ней или нет? У меня всего пара секунд. Встаю. Нет, вскакиваю и следом за ней – на платформу. В руках, в ногах, в пояснице чувствую невиданную электрическую силу, чувствую, что в эту секунду огромного скачка я облачился в себя. Все тело бодрствует, оно готово к прыжку, как зверь Рошфора.

Иду за томатным помпоном, стараясь держаться на расстоянии, но не слишком далеко, чтобы не потерять ее из виду и ловлю себя на мысли, что она для меня есть, а меня для нее – еще нет: нет моей оболочки, мыслей, слов и поступков. Но все же – уже присутствую в ее жизни: незримо, смиренно, словно провансальский трубадур, не смеющий открыться королеве своего сердца. Позади глухой стук отъезжающих вагонов, вокруг толкотня, водоворот толпы, что норовит затянуть, но продолжаю внимательно следить за помпоном. Крошечный эскалатор уже тащит его вместе с хозяйкой на верхнюю платформу. Протискиваюсь сквозь людей, делаю несколько шагов вверх по ступенькам и оказываюсь у нее за спиной. Через полминуты мы выбираемся на верхнюю станцию. Водоворот толпы остался внизу, а здесь почему-то пустынно и нет общего движения. Мы движемся по платформе: она впереди, я – следом, не встречая препятствий в виде людей.

Мужчины, женщины и даже дети здесь определенно есть, но они рассредоточились по краям платформы и ждут поезда. Лиц не видно – все уткнулись в мобильники. Да и не важно. В настоящий момент моему сюжету никакие посторонние лица не нужны, а если они и появляются, то просто как служебные персонажи, статисты, расставленные на сцене. Я вообще сейчас никого и ничего не способен воспринимать. Во мне что-то рождается, ширится – и сердце радостно колотится, отбивая секунды. Или так во мне отзывается стук колес поезда, который подъезжает (вот уже подъехал, замер, распахнулся).

– Двери закрываются! – объявляют из вагона. – Следующая станция – Сенная.

Красный помпон останавливается, что-то не так с джинсами, она неловко их поправляет. А я замечаю себе в лихорадке, что Сенной станции здесь нет – и неправильно ее объявлять. Сенная на другой ветке – на той, что осталась внизу. Некогда об этом думать. Пора действовать.

Я сейчас по-прежнему наэлектризован и полон решимости. Снова эскалатор. Будет тащиться вверх долго. Зато есть время все обдумать. Может – прямо сейчас? Нет, не годится. Нужно отдать деньги и уйти, а куда я с эскалатора, спрашивается, уйду? Не бежать же вниз. Лучше обождать. Вот выйдем на улицу, и тогда…

– Место бы уступили… – послышался сзади мужской голос. Это он – кому-то, не мне. Пять минут пролетают как легкий выдох-вдох, и мы уже выходим из метро сразу на Невский. Свежий воздух. Ни единого облачка на небе. Солнце вовсю поливает лоснящиеся крыши, пешеходов, общественный и частный транспорт. Кругом млеет волшебная весна. Странно: с утра выходил из дома, а на улице стояла казенная зима. Видимо, так мне показалось спросонья. Когда спишь или в полусне – тело остывает. И потому, наверное, кажется, что вокруг зима. А просыпаешься, как вот я сейчас, и никакой тебе зимы (даже если она у тебя за окном).

Мы идем к подземному переходу. Неподалеку прогуливается молодой человек с мегафоном. И важно, как конферансье, объявляет, что двери какого-то там магазина снова открываются для покупателей. Распродажи, скидки. Двери открываются, двери закрываются. Торопитесь! Охлажденный цыпленок ждать не будет! Тут же рядом – пожилая женщина, похожая на билетершу, раздает рекламные буклеты. Милиционер проверяет документы у двух тощих азиатов. А если нет документов? Тогда что? Потащат в суд, к судье – к тому самому, что всех увещевает? Да нет. Просто выдворят восвояси, вытолкают за дверь, которая то открывается, то закрывается.

…Где она? Где томатный помпон? Неужели потерял?! Тревога перехватывает дыхание. И деньги. Где деньги?! Хватаюсь за бок, навылет раненый мыслью о пропаже.

Нет, все в порядке. Вот кошелек – во внутреннем кармане. А вот и он, тот самый помпон. Мелькнул в глубине перехода. Бросаюсь туда, в переход, на ходу достаю из-под сердца кошелек. Вынимаю пятитысячную купюру, стыдливо-красную, хрупкую как бабочка.

– Девушка, постойте! – решительно хватаю ее за рукав. Оборачивается, останавливается и удивленно смотрит. Бледное лицо, на подбородке розовый прыщик.

– Что?

– Вот, – протягиваю ей бумажку. – Ваши пять тысяч.

Улыбаюсь. Мне сейчас действительно хорошо и спокойно. Тревоги, отчаяния со мной больше нет. Только тихое счастье от прыжка, который я сейчас совершил.

– Это… не мои… – растеряна, зачем-то стягивает с головы вязаную шапочку с томатным помпоном. Вокруг бледного лица теперь настоящий рыжий пожар. А глаза – испуганные.

– Ваши-ваши! – сую деньги ей в руку. – Я видел, как они у вас из кармана выпали.

Коснулся ее пальцев и тут же почувствовал, как весь окружающий мир явился в мое тело, как к себе домой: лоснящиеся от солнца крыши, аляповатая лепка над верхними этажами домов, тяжелые шторы на окнах, жирные пирожные, выставленные в витрине кондитерской, золотое кольцо на толстом пальце проходящей мимо женщины, электрический разряд, бегущий по троллейбусным проводам и еще многое другое, что я не успел схватить своим случайным чувством. Во всех этих проявлениях жизни проступил новый, чудесный смысл.

Резко поворачиваюсь и ухожу. На самом деле, почти убегаю. Дело сделано! Теперь она поверит, что жизнь существует не клочками, что в ней есть замысел и правда.

Перехожу на шаг и вдруг резко теряю равновесие и лечу лицом вниз. Книга падает из рук кому-то под ноги, страницы некрасиво мнутся, распятые на асфальте. Чьи-то сильные руки меня подхватывают.

– Осторожно! – произносит глухой механический голос. – Двери закрываются!

* * *

Вагон раскачивается вместе с пассажирами. Люди сидят, стоят, по-прежнему уткнувшись в мобильники, так что лиц почти не видно. Два тощих азиата напротив внимательно изучают прикрепленную карту метрополитена, тыкают в нее пальцами, горячо спорят о чем-то, но слов не разобрать. Усатый мужчина справа, вовремя подставивший руки, возвращает мне книгу. Потом из внутреннего кармана достает газету, разворачивает ее и энергично встряхивает.

Время идет своим чередом: поезд, скорее всего, движется точно по расписанию.

А я вот, кажется, пропустил свою остановку.

Леонард Блаватник. Один счастливый день

(Счастье – это моменты)

О нем:

Леонард Валентинович Блаватник (1957 г. р.) – американский и британский предприниматель, промышленник. В 2015 году возглавил список богатейших людей Великобритании по версии «Sunday Times». Родился в Одессе, УССР. Затем переехал с семьей в Ярославль. В 1978 году эмигрировал вместе с семьей из СССР в США. Имеет ученые степени Колумбийского университета (магистр наук) и Гарвардской школы бизнеса (МВА). Отмечен Званием рыцаря-бакалавра с титулом «Сэр» (Великобритания, «за заслуги в филантропии») и Орденом Почетного легиона степени кавалера (Франция).

Мне кажется, счастье – это яркие жизненные моменты. Человек не может чувствовать себя все время счастливым. Только в какие-то отдельные мгновения – да и то если он специально задумывается об этом.

У меня так устроен мозг, что думаю все время «наперед», а чтобы ощущать себя в моменте счастья, нужно остановиться и оглянуться – понять, что ты находишься в моменте счастья. Уметь им насладиться. Очень важно, с кем ты переживаешь подобный момент, сложившийся в силу определенных обстоятельств. Сам по себе – человек может чувствовать себя счастливым, но если переживает счастье вместе с человеком, находящимся с ним на твоей волне – то чувство счастья многократно усиливается.

Помню важный эпизод из моей жизни. Когда впервые задумался о том, что такое счастье и несчастье. Мне было лет пятнадцать, я тогда находился в Москве. Родители прислали телеграмму, что умер дедушка. Не помню уже, почему в тот момент оказался в Москве, да это и не столь важно. Я вернулся в Ярославль и услышал от отца, что в моей жизни впервые произошло несчастье. Запомнилось, что отец произнес именно это слово – «несчастье».

…Если честно, никогда не любил философствовать – мыслил другими категориями. Меня всегда интересовал большой мир и что в нем происходит, хотелось быть к нему причастным. И тут даже не вопрос денег: просто хотелось делать что-то масштабное и значительное! Вот и думал, как в него вписаться.

Счастье в период молодости – являлось горячим желанием найти способ стать счастливым в том, что делаешь. Я все-таки воспитывался в советское время и не думал категориями бизнеса. Мечтал стать знаменитым ученым или инженером, каким-то серьезным руководителем. Но уже в Америке понял, что для человека моего склада – в условиях капитализма бизнес является самым высоким уровнем самовыражения.

Понятно, если ты поэт или художник – тут другой путь и форма самореализации. Но лично для меня – бизнес стал единственно верным решением. Потребовалось время, чтобы перестроиться внутренне и найти собственный путь в бизнесе, чтобы стать успешным.

Думаю, в бизнесе можно много чему научиться, главное – обладать внутренним потенциалом и талантом. Это как в истории про Левшу: необходим инструмент, чтобы подковать блоху, но должен присутствовать и природный талант. Можно научиться каким-то приемам, схемам, но глобально – это природный дар!

Я знаю людей, что формально не учились в бизнесе ничему, овладев необходимыми навыками в самом процессе. В упрощенном варианте – в бизнесе все очень просто: необходимо купить или произвести дешевле, чем сможешь затем продать. Если ты обращаешься к сложным формулам – это, скорее всего, уже ложный путь. Возможно и существуют направления в бизнесе, где сложные формулы в чем-то помогают, но чаще они используются для объяснения «задним числом» уже чего-то свершившегося.

Я уехал в Америку, когда мне был 21 год, понимая основные принципы советского Государства и то, как оно функционирует. В Соединенных Штатах учился в двух вузах, работал в различных компаниях. Прожил там почти всю сознательную жизнь, поэтому могу сравнить и сопоставить базовые основы.

В американском обществе существуют правила, закрепленные на уровне Конституции и Государства. И одно из основных: Государство обслуживает человека! При этом государственная роль должна быть минимальной.

А в советской ментальности, действующей до сих пор – наоборот: человек служит Государству…

Я где-то читал, что советская Конституция являлась самой прогрессивной в мире, просто ее никто не исполнял до конца. Тоже самое, думаю, происходит и сейчас. Мало кто читает Конституцию. И она не служит основой поведения, фундаментом философии общества.

В Америке Конституция все еще в определенной мере ориентир, хотя сейчас идет большой сдвиг в сторону социалистического варианта: мол, Государство важнее индивида. А ведь в первоначальном варианте стояло по-другому: права индивида – важнее всего! Может быть, именно потому в американской Конституции и определено законодательно «право на счастье»!

Часто задаю себе вопрос: почему в мире потребления все сориентировано на плохие новости, на «трэш»? Может быть, таков для человека эволюционный способ защиты? Думаю, что человек изначально настроен предупреждать, реагировать на опасность – чтобы избежать ее. Как ни пытались люди из медиа-мира транслировать позитивные новости – все они неизменно прогорали. На подсознательном уровне человеку нужно реагировать на опасность. Если все хорошо, то зачем бороться?! Возможно, таков способ сопоставления и сравнения: человек сравнивает свою жизнь с настоящей трагедией. И радостно понимает, что у него самого «не так уж все плохо»! А это – важный инструмент.

Ощущение счастья, острое понимание его, приходит тоже не сразу. Помню, когда родился мой старший сын (хотя он и не был моим первым ребенком) – это стало одним из самых ярких и эмоциональных моментов в жизни. Я присутствовал на родах… И во всех отношениях тот день получился для меня знаменательным, незабываемым.

Знакомство с моей будущей женой – тоже очень яркий и счастливый день. Я до сих пор помню его во всех деталях. Мы познакомились на пати в Нью-Йорке (хотя, в принципе, я не планировал присутствовать на той вечеринке!). Будущая супруга мне сразу понравилась, мы начали встречаться…

Все это – яркие и счастливые моменты, когда в подсознании записываются, запечатлеваясь навечно, самые мельчайшие детали, нюансы.

Не знаю: счастье ли это? Для меня стало не просто важным событием, но буквально ощущением счастья от достигнутого, когда мы купили «ТНК BP». И потом, когда я выкупил большую компанию в Америке. Все это лично для меня стало ярчайшими событиями: воплощением юношеских мечтаний сделать что-то масштабное, что-то значимое…

Хотя, помимо личных ощущений, важно еще и другое. Могу утверждать: когда переживаешь яркие события с человеком, что тебе близок и дорог, – все эмоции удивительным образом усиливаются!..

Алла Демидова. Счастье – это когда кончается спектакль…

О ней:

Алла Сергеевна Демидова – Народная артистка РФ, автор и исполнительница поэтических литературных программ, одна из ключевых фигур российского театра и кинематографа. В разные годы сотрудничала с крупнейшими режиссерами: Юрием Любимовым, Анатолием Эфросом, Андреем Тарковским, Рустамом Хамдамовым, Кирой Муратовой, Кириллом Серебренниковым. Ее перу принадлежит восемь книг, составивших целое собрание сочинений (АСТ, 2019). Творчеству и жизни Аллы Демидовой посвящен документальный фильм «Кто тебя победил никто» (режиссер: Любовь Аркус) и биографическое исследование Сергея Николаевича «Алла Демидова. P.S.» (АСТ, 2020).

Для проекта «Чтения со смыслом» Алла Сергеевна специально написала эссе «Счастье – это когда окончен спектакль».

Когда в школе мы писали сочинение «Ваш счастливый день» – было легко. Сами собой возникали слова о летних каникулах, купании, голубом небе и легкой влюбленности.

Сейчас же, пролистывая в уме свою жизнь, не нашла там ни одного счастливого дня. Потому что в голове крутится услужливая мысль: «А что такое понятие счастья?» Это что – состояние души? Хорошее настроение? Удача? Да так, чтобы длилась целый день!

Или, может быть, мое брюзгливое сегодняшнее настроение, когда с утра что-то не заладилось?

Стала вспоминать знакомых, кого видела в моменты успеха, удачи или счастья. Например, как мы с Володей Высоцким едем с репетиции и он говорит: «Заедем по дороге в Скатертный переулок – в ОВИР, за моей визой. Кажется, у меня сегодня удачный день!». Я ждала его в машине. И вижу, как открывается дверь и спускается по этому горбатому переулку очень счастливый человек – Высоцкий. Он тогда впервые получил долгожданное разрешение ехать во Францию к Марине Влади.

Садясь в машину, он говорит: «У меня сегодня удачный день – проси, что хочешь, сегодня все исполнится». У него действительно случались такие особенные дни: когда их ждал, когда в такой день мог сделать что-то совершенно невероятное…

Едем мы с Ваней Дыховичным на репетицию к 10-ти часам утра. (Ужас!)

Завтра должен идти в ЗАГС, но утром обнаружил, что потерял все документы. (Ужас!) Женится он на Оле Полянской (ее отец – член ЦК, второй человек в стране после Брежнева). Обсуждаем, что, может быть, кому-то не по душе предстоящая свадьба и документы выкрали.

Приезжаем в театр, Ваня весь этот ужас рассказывает Высоцкому, тот срывается с репетиции, целый день носится по кабинетам и к вечеру восстановил все документы Дыховичного. Счастлив Иван! Счастливы все! Удачный день Высоцкого!

Значит, счастье – где-то рядом с удачей? Пытаюсь вспомнить свои удачные дни, но никак они в памяти не соединятся со счастьем! Или то – всего лишь молодость… Этакое животное счастливое чувство бытия…

Помню, как орала во все горло песню «Я так хочу, чтобы лето не кончалось…», плавая у себя на даче в широкой реке.

Сейчас тоже там плаваю, но мне не приходит в голову громко петь от наслаждения и быстро преходящего счастья.

Такие моменты разбросаны по жизни, слава Богу!

…Мы с моей пуделихой Машкой сидим под елью в проливной дождь в лесу. Понимаю, что вдобавок еще и заблудились. Но когда наконец возвращаемся домой – счастье! Скачем от радости. Не заблудились. Принесли целую корзину грибов. И как прекрасно после душа сидеть на веранде и пить душистый чай с только что сваренным бабушкой вареньем…

Сейчас сижу и пишу эти строки на той же веранде. Рядом крепко заваренный чай и мое любимое грушевое варенье… Кругом тишина и покой – гладь речной воды, лес, то же солнце, что и раньше, то же небо. «О, как совершенны дела Твои!» – думал больной…

Может быть, счастье – просыпаться каждое утро? Впереди длинный день. Можно целый день читать какой-нибудь английский роман или опять-таки пойти в лес за грибами. Правда, давно уже нет Машки, как и других моих любимых зверей. Но есть кот Кися. Он блаженно растянулся на ковре рядом со мной. Он счастлив…

Раньше часто использовала присказку: «Счастье – это когда кончается спектакль». Но то скорее шутка. Сейчас я бы сказала, что счастье – ощущение гармонии. От удачно сделанной работы, от единения с залом… От беседы с умным человеком, от чужой талантливой работы, от хорошей книжки. Или от Моцарта, кого я, как утреннюю гимнастику, слушаю по утрам. От доброты – своей или другого. Да мало ли от чего! От удачно сложившегося пасьянса наконец!

Живи в ладу с самим собой – и будешь счастливым! Или еще проще – просто нужно объяснить себе: «Я – счастливый человек!» – и поверить своим словам.

У Чехова где-то прочитала, что талант – это вера в себя. Поверь себе! Не говори: «Хочу быть счастливым», а повторяй как мантру: «Я счастлив!»

Конечно, счастье бывает разное. Взаимная любовь – разве не счастье? Или удача, или восторг… Говорят еще, что здоровье и спокойствие души – тоже счастье. Недаром древние говорили: «Mens sana in corpora sano», что означает «в здоровом теле – здоровый дух» (или, наоборот, «здоровый дух в здоровом теле»). И дух, и тело крепко спаяны, следовательно, так просто – для счастья нужно всего лишь здоровое тело и спокойная душа.

У Беккета есть пьеса «Счастливые дни». Там только два персонажа – муж и жена. Главная героиня Винни закопана в землю по пояс, а во втором действии – по горло. Жизнь ее кончается, но она по-прежнему рада каждой мелочи, что достает из сумки: то зубная щетка, то губная помада… Я, кстати, помню на одной выставке инсталляцию – содержимое женской сумки. Чего там только не было! А для Винни счастье, что начинается новый день! Пьеса явно абсурдистская. Беккет саркастически насмехается над жизнью. И кстати, во втором персонаже пьесы – Вилли – явно прослеживается автошарж. Говорят, что когда Беккет с женой переезжали на новую квартиру, то он оборудовал себе аскетичный кабинет – стул, стол и узкая кровать. А рядом – комнаты жены, заполненные мебелью, безделушками, пуфиками и всякой дребеденью… В пьесе Винни постоянно обращается к мужу, а он только что-то мычит в ответ и прячется за ее спиной, вернее, за холмом, куда закопана Винни.

Само «закапывание» у каждого режиссера решалось по-разному. У Беккета в ремарке – это земля. У Питера Брука – песок. В Театре Фоменко Винни закопана в бесконечные коробки. В Париже я видел спектакль, где Винни сидит в мусорном ящике. У Кэти Митчелл в 2015 году, вместо земли сцену заполняла вода, и в конце вода доходила Винни до глаз. Но Кэти Митчелл стала первой, кто взялась за постановку данной пьесы в 1961 году. И эпиграфом того спектакля служила реплика самого Беккета: «Нет ничего смешнее, чем несчастье».

Наверное, нет односложного ответа, что такое счастье. Может быть, счастье – это просто жизнь?!

Мария Миронова. «Ты сделай поди!..»

О ней:

Мария Андреевна Миронова – Народная артистка России, лауреат театральных премий «Золотая маска» и «Хрустальная Турандот», президент и соучредитель благотворительного фонда поддержки деятелей искусства «Артист». Выпускница ВГИКа, ведущая актриса Московского государственного театра «Ленком», в котором работает с 1997 года (играла в спектаклях: «Безумный день, или Женитьба Фигаро», «Две женщины», «Город миллионеров», «Варвар и еретик», «Укрощение укротителя», «Визит дамы», «Тартюф» и др.). Также играла роли в спектаклях режиссера Андрея Жолдака – «Чайка», «Федра», «Кармен».

Активно работает в кинематографе. Фильм Павла Лунгина «Свадьба», в котором актриса исполнила главную женскую роль, участвовал в конкурсной программе Каннского кинофестиваля и был удостоен приза за лучший актерский ансамбль.

Первое, что приходит в голову: мозг человеческий очень сильно привязывается к негативному опыту. Гораздо больше, чем к позитивному. Элементарный пример: в том же «Инстаграме» сотня человек может написать «Какая вы красавица!», а кто-то один напишет какую-нибудь гадость. И ты будешь помнить именно его. Мозг «приклеивает» к себе в память именно негатив.

Думаю, что любая большая драматургия не строится на счастливом дне. В каждый момент времени мы осознаем, что жизнь конечна. И необходимо большое мужество в ее конечности пробовать находить счастье.

Далеко не каждый человек к такому готов. Чтобы почувствовать счастье, человек изначально должен быть смирен: способен принять как данность, что все вокруг – конечно! И что за рождением неизменно следует смерть, что близкие люди будут уходить из жизни.

Нужно быть готовым к предательству и ко многому тому, что не считается обычно «елейным» счастьем. Чтобы глубоко ощущать счастье, нужно изначально принять жесткие правила – существующие здесь, на нашей планете. Заслужили оды мужественные люди, имеющие достаточную степень мудрости, определенную степень внутренней отстраненности и осознанности. Имеющие возможность наслаждаться теми фрагментами счастья, тем условно малом, что человеку дано.

Стараюсь относиться с благодарностью за все, что дает Бог – каждую секунду жизни! А если умеешь испытывать благодарность за то малое, что получено – то тебе дастся больше. Если же не благодарен за то, что уже есть – зачем тебе давать больше? Возможно, даже потеряешь все.

Мне кажется, что существует особый механизм, Закон благодарности, что зависит от умения осознанно ценить моменты счастья. Тем не менее для меня непреложный закон: с тем, что привязывается к нашему мозгу, нужно уметь взаимодействовать, всецело осознавать.

Думаю, не стоит руководствоваться в поступках негативом, что пришел в нашу жизнь. Достаточно большой труд – просто пытаться осознавать это! Представь: кино про идеальную любовь старосветских помещиков – ну кому такое станет интересно? Тем более в наше время – подобное никак не «торкает».

…Трудно понять, что такое «нелюбовь»! Есть люди, что живут в нелюбви всю жизнь – не понимая, что же такое любовь. С детства, когда меня увещевали: мол, «так говорят!» – я всегда спрашивала: «А кто конкретно и где именно такое высказал?»

Я не верю в расхожие стереотипы. Есть дети, растущие в любви: им, наоборот, проще уже кармически понимать и ощущать, как что должно быть. А есть другие, живущие в нелюбви, что никогда не знали любви. И идут по накатанной схеме «нелюбви» неосознанно – просто не понимая: как вообще может быть иначе?

Пути у людей разные. Бывает, что человек, не довольствуясь тем, что имеет, приходит к жизненному перевороту. Но для меня «иметь» – никак не закон, абсолютно!

…Мне с детства всегда казалось, что счастье существует каким-то особым моментом, то есть «по причине чего-то». Условно, хотела я куклу Барби – и та вдруг появлялась. Вот такие события я и считала моментом счастья. А еще, когда мы собирались дома: у нас все хорошо, нет никаких проблем.

Но теперь все больше убеждаюсь в том, что, когда возникает проблема – тогда и проявляется способность человека по-настоящему прочувствовать счастье. Потому что без проблем – оно может быть только сиюминутным. Условно: тебе все дали, все имеешь, все легко… Но через секунду, когда у тебя заберут все – ты вновь станешь несчастным. Это – зависимое состояние…

Люди, зависимые от достижения, они как бы пытаются задержаться навечно в секунде данного достижения. И они несчастны, хотя у них вроде бы все есть!

Вообще, тема личной независимости – от дождя, от любых предлагаемых обстоятельств, – мне всегда очень интересна. Как можно было бы выстроить жизнь независимо, если человек всегда (пусть и в определенных обстоятельствах, в той или иной мере) с рождения зависим?

Как выстроить личную позицию по отношению к тому: дали тебе конфету или отняли? Как себя ощущать, как выстраивать свою внутреннюю составляющую – отталкиваясь именно от подобного счастья? Если ты зависишь от условной «конфеты», то отними ее – и ты снова несчастный! И навсегда останешься в позиции зависимого.

Мне гораздо больше интересна территория внутренней энергии, аккумуляции данной энергии – когда я не ожидаю от жизни каких-то подарков, но сама, своими силами, вношу счастье в жизнь. Считаю, что такая позиция – более независима: когда условная «конфета» не может испортить (да и вообще – сильно повлиять!) на мою жизнь.

…Не берусь утверждать, что у меня независимая позиция наблюдателя. Скорее, я просто «в себе». Считаю, что независимость заключается в том, что ты и сердцем, и всей своей энергией созидаешь. В этом – и есть моя жизненная позиция. «Минуй меня пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь» – фраза как раз и поясняет: можешь что-то получать, или нет – не привязывайся ни к чему!

Хотя я не сразу пришла к такому. Например, в детстве – вообще не умела проигрывать! Помню, проиграв в «Монополию», могла кровать сломать. Я просто не умела не получать то, что захотела. Поэтому делала все возможное: каким угодно путем получить то, что хочу. И не могла смириться с отказом. Но меня разрушало подобное!

Думаю, счастье – оно в определенном принятии. Как можно взаимодействовать с ситуацией, если ты ее не принял? Ты ощущаешь себя в полнейшей зависимости: видя только цель, но не реальное положение вещей. Так ты сам и не даешь ни единой возможности цели сбыться: потому что не видишь реальной ситуации. И замыкаешь себя на мысль, что исключительно в достижении цели – и есть счастье!

У меня случались периоды, когда жестко замыкалась на какие-то цели. Причем доходило до абсурда! И чем больше я себя замыкала, тем цель становилась все более желаемой. Дойдя до пика в таких случаях (будучи в хорошем смысле «еврейской девочкой»!), я анализировала ситуацию – и понимала, что зашла в абсолютный тупик…

В моей жизни встречались люди, которыми я восторгаюсь и преклоняюсь. Когда человеку важно что-то важное понять в жизни – он сам найдет нужного учителя. И у меня бывали такие моменты: например, после тридцати у меня случилось что-то подобное. Совсем как у Данте: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Чувствуешь себя, словно голый ежик – растерянной и потерянной. Думаешь, что вокруг – страшный лес с драконами, привидениями. И нет, мол, из этой чащи выхода. Но на самом деле так происходит потому, что не видишь реальности. А когда все разглядишь, то понимаешь: никакой то не дремучий лес, а всего лишь три облезлые березы. И ты в них заблудился…

Без адекватного восприятия реальности счастье – пустая иллюзия. Тут опять-таки, абсолютно субъективная вещь. Каждый что-то свое понимает под ним. Например, слово «любовь». Например, я люблю курицу. Но ее ведь поймали, убили, распотрошили, вкусно замариновали, пожарили и только потом приготовились съесть… А я говорю «люблю курочку-гриль». Но это же нонсенс! На самом деле, если по-настоящему люблю курочку, то не буду ее вообще есть – сердце кровью будет обливаться!

…Я человек обычный, для меня счастье – посидеть с друзьями, выпить бокал хорошего вина. Понимаю, что вино просто «дает в голову» – испытываешь приятные ощущения, расслабление, но не счастье.

Так вот, для меня и «счастье», и «любовь» – гораздо более серьезные понятия, чем принято обычно в данные слова вкладывать!

Есть психологи: к ним идешь, чтобы решать сиюминутные проблемы. А есть те, что подсаживают на Вечный поиск. Есть мотивационные книги, и я их много читала когда-то. Они могут дать заряд и импульс, но лишь на какое-то время. Но потом, на дальней перспективе – неизменно теряют значение. Момент системности и мотивации человека зависит не от учителя, не от тренера, не от прочитанных книг, а исключительно от волевого импульса самого человека.

Любовь к себе – то, чему учить не надо. Человек склонен воспринимать собственное «эго» центром мира. Все, что делает человек, он подсознательно делает лишь ради себя самого.

Но от ложного «эго» можно и нужно отстраниться. Условно, человек хочет неумеренно поедать конфеты. Вот она, любовь к себе: любит свое чрево, куда загоняет без меры конфеты. А дальше идет – исключительно из-за любви к себе! – к врачу, чтобы избавиться от побочных явлений неумеренного поедания сладкого. И затем (опять же из любви к себе!) пьет таблетки и ставит капельницы. И все равно оправдывает себя – опять-таки из-за любви к «эго».

Счастье – иметь мужество принять происходящее, в том числе и полное несовершенство происходящего. А никак не про любовь к себе!

Сейчас понятие «любви к себе» очень и исковеркано рекламой. Отовсюду слышится: «полюби себя», «ведь я этого достойна»! По сути, людьми манипулируют, чтобы они купили конкретный продукт.

Так что понятие «любви к себе» нужно долго расшифровывать. Сейчас зачастую здесь скрывается лишь посыл удовлетворения сиюминутных желаний.

Я никогда не оперировала понятием «любви к себе», но лишь – принятием себя. И принятием окружающего мира, других людей (ведь каждый – всего лишь частичка человечества, миллиардов людей!). Есть ли смысл зацикливать принятие всего мира лишь на себе, на какое-то одно тельце, что уже завтра может стать неживым? Мир гораздо шире, посмотри вокруг себя!

Потому и не воспринимаю странную зацикленность на процессе «поисков себя». «Я ищу себя!» – модная сегодня фраза. Царство небесное моей бабушке, что всегда говорила: «Я – последняя буква в алфавите!» Можно продолжить: никто из нас не пуп земли! Бессмысленно хвастаться своим «я» – таких миллиарды!

Нужно любить людей! Никогда ничего не советую. Хотя когда меня реально спрашивают, могу высказать мнение. Но не могу же я прожить жизнь за другого: а советы можно давать, лишь когда досконально знаешь ситуацию.

Стараюсь следовать заповеди «не судите…», так как у меня с детства много критики, желания дать собственную оценку. Почему-то считается, что критика – очень здорово. Вот мы и выносим всем оценки. По большому счету критицизм – отнюдь не позиция ума, а самый большой враг человека. А то у нас как: «Я кого-то критиковал – значит, правду изрек». Но мало ли кто что сказал? Ты сделай поди…

Случаются события, вещи, обстоятельства, которые самостоятельно можно организовать в жизни, целеустремленно посвятив себя такой задаче… Тогда получишь удовлетворение, даже гордость. А вот когда сталкиваешься с чудом – тут уж настоящее счастье! Для меня рождение нового человека – однозначно: неисследованное чудо. Не просто же тело родилось, а живой человек, новая судьба, целая жизнь! А откуда она? Просто из сперматозоида и яйцеклетки – все остальное, помимо тела? Вот у меня в саду деревья: вкладываю в них энергию любви, поливаю, ухаживаю. И у чахлых веток возникают вдруг новые ростки: идет какая-то удивительная энергетическая отдача. Энергия – то, что одушевлено!

Так что, если говорить именно о счастливом дне – это рождение детей. Условно говоря, я создаю совсем другое счастье, когда происходит что-то чудотворное! Кидаешь семечко – и вдруг рождается целая судьба! Для меня рождение – чудо, где ощущаешь реальное большое счастье!

И, слава Богу, с понятием счастья я существую нормально…

Эдуард Тиктинский. Один счастливый день

О нем:

Эдуард Саульевич Тиктинский (1972 г. р.) – российский предприниматель, председатель совета директоров, основатель и собственник Группы RBI.

В 1993 году Эдуард Тиктинский создал Группу RBI – одну из наиболее узнаваемых девелоперских компаний Санкт-Петербурга. Группа RBI активно занимается редевелопментом и реконструкцией памятников архитектуры и объектов исторического значения.

Член Попечительского совета Всемирного клуба петербуржцев, член Совета НП «Объединение строителей Санкт-Петербурга». В качестве эксперта и члена жюри участвует в «Премии РБК Петербург» и премии «Молодые миллионеры» газеты «Деловой Петербург», выступает с лекциями в ведущих вузах Санкт-Петербурга, активно делится опытом и жизненными наблюдениями на своей странице в Facebook.

Отмечен званием «Почетный строитель России» (ведомственная награда Министерства строительства и жилищно-коммунального хозяйства РФ), кавалер ордена «За заслуги в строительстве» (учрежденного Российским Союзом строителей). В 2016 году на X международном инвестиционном форуме по недвижимости PROESTATE, в рамках конкурса PROESTATE AWARDS, был включен в число лучших российских девелоперов, внесших наиболее существенный личный вклад в развитие отрасли за последнее десятилетие. С 2018 по 2021 год ежегодно признается «Девелопером года» по версии газеты «Деловой Петербург».

В 2017 году стартовали два больших социальных проекта RBI – работа с одаренными старшеклассниками в «Школе будущих лидеров RBI» и медиа-цикл «Разговор со смыслом». Оба проекта являются продолжением личной философии Эдуарда Тиктинского, направлены на развитие и личностный рост человека.

У меня нет однозначного определения счастья на все случаи жизни.

Я отвечаю на вопрос, что такое счастье по-разному – так, как чувствую и понимаю в каждый момент своей жизни. Состояние, когда теряешь слова и определения, когда находишься глубоко в моменте, когда непосредственно начинаешь чувствовать человека или природу.

Состояние, зависящее от другого человека или от каких-то обстоятельств. Как реализация значимых ожиданий. А когда меняются потребности или не реализуются ожидания – происходит откат, разочарование.

Но есть состояние за пределами счастья и несчастья – когда обретаешь способность сливаться с чем-то большим, с Универсумом, чувствуешь себя каплей бесконечного океана, маленькой песчинкой огромного мира. Единение с миром, которое не зависит от другого человека или обстоятельств. Состояние «более высокого предела».

Пиковое, потоковое, высокочастотное состояние: для обычного человека в нем невозможно находиться долго.

Я сторонник буддисткой доктрины о том, что первично предназначение души, пришедшей в мир. Душа приходит реализовать свой замысел, и под эту задачу ей дается тело, родители, социальное окружение. В мир приходят души разной зрелости, но у каждой из них есть свой «коридор для развития». И в рамках такого коридора у человека существует свобода воли. Он может пройти большой путь в сторону глубины своей рефлексии и роста осознанности. А может – в другую сторону…

Мы все испытываем несчастья, страдания и боль. Именно глубокое переживание может привести к трансформации ценностей. И это я вижу по ребятам, которые учатся в «Школе будущих лидеров RBI». Все они – успешные, прошедшие серьезный отбор, при этом многие из них испытали в раннем возрасте серьезные переживания, и в результате с ними произошел своего рода квантовый скачок. У них кардинально поменялись понятия счастья и несчастья. Вещи, казавшиеся важными, стали абсолютно проходными. И при этом открылись другие смыслы.

Helicopter view…

У меня не было какого-то одного глубокого переживания, которое бы кардинально трансформировало мою жизнь, но с возрастом и с многочисленными практиками появилась вера в высшие силы и представление о моем предназначении. Стало ясно, что я частица огромного замысла, глубину которого мне не дано понять.

Для меня ощущение счастья связано с пониманием, что я нахожусь «на своем пути», живу для того, для чего создан. Таков мой способ жить. Возможно, подобное состояние и нельзя назвать счастьем, но в нем меньше страха: когда нет цели, а есть Путь, который выбрал я и который выбрал меня.

Реализация Пути – это, например, когда я беседую со своими детьми об их будущем, их планах, обмениваюсь с ними мнениями, делюсь собственным опытом, а они со мной своим.

Когда мы в RBI трансформируем нашу культуру, становимся более искренними и открытыми, стараемся поднять уровень счастья, налаживая качество коммуникации между сотрудниками. Создается особая культура Живой Организации, где конфликты не затушевываются, а тщательно разбираются. Есть психологи, коучи и фасилитаторы, в чьи задачи входит помощь в снятии напряжения, в понимании себя, в разборе спорных ситуаций (с оказанием поддержки каждой стороне). В результате люди получают навыки конструктивного, эмпатичного, осознанного общения, помогающие им не только на работе, но и в повседневной жизни.

Когда я общаюсь с молодыми предпринимателями и вижу, как ребята растут и развиваются вместе со своими бизнесами и командами. В такие моменты чувствую, что делаю что-то очень важное.

У каждого – свой путь, и он соразмерен масштабу личности. Для меня масштаб личности определяется размером забот и переживаний – за себя, близких, коллег и друзей, город, страну… или за весь мир! Масштаб при этом не отменяет качество отношения к каждому отдельному человеку.

Тема эссе – «Один счастливый день». Но ведь день – очень большой срок. За 16 часов мы проживаем абсолютно разные состояния и оказываемся в разных ролях: настроение меняется много раз! Поэтому мы и говорим об игре нашей памяти, которая выделяет яркие события, выводящие отрезок времени из обычной рутины, несмотря на разные переживания в течение дня.

Вот, например, помню, как мы с моим старшим сыном ездили на футбол в Мадрид, как встретились с друзьями на центральной городской площади; потом шли пешком на стадион через весь город, смотрели футбол на переполненном стадионе… И все время бесконечно общались на разные темы!

Важным для меня фактор – жизненный темп в моменте. Когда торопишься – все смазывается. Возникает напряжение, теряются нюансы, не закрываются гештальты. Потому я люблю неспешный, вдумчивый разговор, пребывание в паузе, чтобы пережить прошедшие события. Нужен воздух.

Что делать, если человек чувствует себя несчастным? Верю, что нам дана свобода выбора. Я ли ответственен за свою ситуацию или просто так все сложилось?! Если ответ дается в виде вариаций на тему: «Просто мне не везет», то остается только ждать – когда же повезет. «Не захотел» и «не смог» – очень близкие понятия… Если человек делает выбор в сторону ответственности за свою жизнь, то ищет ответы, хочет себя понять. Стимулом является неготовность мириться с текущей ситуацией. Постепенно у «Искателя» появляются знания о том, как в нем все устроено: почему расстраивается, чего боится – и с чем изначально подобные состояния связаны. В идеале, одновременно с осознаванием себя и обретением непреодолимой тяги к изменениям, тем или иным способом появляется энергия для реализации задуманного.

В наше время человек, живя абсолютно светской жизнью, может заниматься специальными психологическими и духовными практиками, развивая свою осознанность.

Думаю, что человека нельзя научить испытывать глубокие переживания, но если у него есть решимость меняться, то шанс будет дан…

Ирада Берг. В лучах Эльдорадо

О ней:

Ирада Берг – писатель, продюсер, член Союза писателей Санкт-Петербурга, автор проекта «Чтения со смыслом» (www.read.spb.ru) Автор сборника рассказов «Всему свое время…», романа «Contione – Встреча», книги «Любовь и другие диссонансы» (в соавторстве с Янушем Вишневским); автор-составитель альманаха «Кто я?», автор сценария к фильму «INSIGHT» (отмеченного на Венецианском кинофестивале 2021 года), а также детских сказок, главным героем которых стал мальчик Петя «Волшебное закулисье Мариинского театра. Приключение Пети и Тани», «Петя и Ангел, или Чудесный полет сквозь время». Дебютировала в качестве драматурга с пьесой «Дальше мы сами» на Новой сцене Александринского театра. Окончила филологический факультет СПбГУ (немецкое отделение) и Санкт-Петербургский государственный институт культуры (кафедра истории русской культуры). С 2003 года работала главным специалистом международного отдела музея-заповедника «Царское Село». В 2009–2017 годах работала в музее-памятнике «Исаакиевский собор», руководила проектом «Собрание друзей Исаакиевского собора». Основатель Благотворительного фонда «Ренессанс». С 2017 года занимала должность заместителя директора по внешним связям и культурным проектам в Юсуповском дворце на Мойке. С 2019 года перешла на неформальную творческую работу – независимый продюсер культурных проектов и писатель.

У меня в жизни случилось не так много дней, проведенных вместе с моим отцом. Вот так, чтобы с утра до вечера – и целый день вместе! И можно болтать обо всем, обсуждать разные мелочи, смеяться и растворяться в явившихся вдруг в искрящейся полноте любви и доверии. Наверное, именно потому мне так дорог и ценен тот летний день. И все, что с ним связано.

Папа мне виделся немногословным, всегда на чем-то сильно сосредоточенным. «Весь в своих мыслях!» – так же обычно говорят про неразговорчивых людей? Поздно возвращался с работы – тогда он как раз стал руководителем в крупной проектной организации! – а потом еще ночами упорно выводил чертежи в гостиной за кульманом: чуть сутуловатая спина, строгий профиль с бакенбардами, дымящаяся в руке сигарета. Одним словом – архитектор!

Однажды он признался мне, что это даже не профессия, а образ жизни. Сейчас я, конечно, представляю, что такое «образ жизни»: когда выбираешь творческую профессию, то по-другому и быть не может! Ну а тогда мне сложно было понять какую – то внутреннюю отстраненность отца.

Даже не представляю, как он выдерживал: мог не спать несколько ночей подряд! И при этом ни разу не пожаловался, не посетовал, что устал. Повсюду в комнате разложенные листы ватмана, с чертежами и набросками, эскизы, акварельные зарисовки. И густой осевший запах табака. По-другому уже и не могу представить нашу гостиную!

Но в тот особенный день мы как будто бы очутились с папой в золотых лучах Эльдорадо – с высоким голубым небом, с прозрачной водой в озере, где плескалась серебряная плотва. Именно там, в размытых красках свежей зелени и полевых цветов – оказался запрятанный день счастья! Украденный у архитектуры и подаренный мне. И оттого – столь бесценный.

Наверное, таким мы и хотим видеть настоящее счастье: безоценочное, независящее от достижений, новых побед, дорогих приобретений и роскошных подарков! На первый взгляд – очень простое. Но только с возрастом понимаешь, что именно вот это – нетребовательное, спокойное, благодарное – счастье и является настоящим!

Тот незабываемо-счастливый день случился в Отрадном, так называется пригород недалеко от Ленинграда. Обычно я проводила там летом где-то с месяц – гостила у бабушки Люси и дедушки Вали. Они в тех местах снимали небольшой дом, куда я приезжала с радостными предвкушениями безграничной свободы.

Удивительно, как медленно и лениво могло течь тогда время: несколько дней проходили тягуче и сонно, словно в замедленной съемке! И так хотелось его ускорить: вечером заснуть пораньше, чтобы поскорее наступило завтра. Если бы тогда знать, как оно вскоре побежит – безжалостно к нам, как ни пытайся его замедлить!

Все стало быстрее. Время словно ускорилось в несколько раз: даже если и пытаешься его остановить – прогулкой или неспешным разговором, возникшем желании проехаться на электричке, бокалом (или даже не одним!) вина – оно тут же начинает вырываться и снова выбрасывать тебя в привычный ритм. Часы перелетов и переездов сузили границы между городами, и уже как-то естественно принимаешь такую «непринадлежность» к пространству.

От природы непоседливая и шаловливая, в Отрадном я и вовсе терялась в приятной текучести летних дней, их беззаботности и неспешности. Преисполненная детского восторга, вырывалась на простор – так что бабушке с трудом удавалось усмирить меня под вечер.

Дед считался любителем рыбалки и собрал неплохую коллекцию рыбацкой амуниции – из удочек, специальных крючков и даже нескольких спиннингов, предназначенных для большой рыбы. В местном озере водились лещи, налимы, окунь и форель. Но больше всего – плотвы (небольшой рыбы, юркой и очень блестящей!).

Дедушка научил рыбачить и меня. И вскоре у его непоседливой внучки уже неплохо получалось насаживать червяков на крючок. Поначалу черви казались просто отвратительными, а потом как-то привыкла. И стала легко закидывать удочку, с первого раза попадая в нужное место. Спустя какое-то время поплавок начинал уходить под воду, а я начинала аккуратно тянуть леску – все, как учил дедушка, чтобы рыба не соскочила! Чаше всего ловилась плотва, реже окунь. А пару раз я даже поймала форель!

Плотву часто жарила сама. В моем советском детстве почти на каждой кухне имелись черные тяжелые чугунные сковородки. Вот на них я густо и лила подсолнечное масло. Жареные плотвички получались с золотистой корочкой – хрустящие, с изрядно повышенным холестерином (но тогда подобные мелочи совсем не волновали: я с радостью уплетала приготовленную своими руками рыбу!).

Еще, помню, любила качели (точнее их подобие, подвешенную на веревки доску). Могла часами сидеть в саду, раскачиваясь. Смастерил их дядя Слава, что сдавал дедушке с бабушкой небольшой дом, где мы жили. Когда он не пил, то выглядел добрейшим человеком – даже учил меня прыгать на скакалке! А вот напившись, мог носиться с топором за женой Серафимой. (Та часто угощала меня парным молоком с малиной. Тот вкус помню до сих пор. То ли молоко было другим, то ли просто такие яркие ощущения из детства – тогда все казалось слаще и насыщенней. Иногда мы собирали малину вместе. Она давала самое маленькое лукошко, а потом меня так удивляло, как незаметно, ягода за ягодой, оно набиралось полным!)

Не помню уже, почему в тот день бабушка с дедушкой отправились в город. Но оставить меня одну побоялись, хотя Серафима и предлагала «присмотреть за ребенком». Мама тогда работала программистом на заводе и не смогла приехать. Мне только исполнилось семь лет, я боялась оставаться дома одна – по такому случаю на утренней электричке приехал папа, привезя с собой небольшую сумку и несколько мольбертов. В то время он часто рисовал дома: его акварели выглядели такими свежими и точными, какие бывают лишь у архитекторов, что традиционно обладают утонченным чувством пропорций и объема.

Сначала мы позавтракали вместе. Какое восхитительное чувство! Папа приготовил яичницу и как-то по-особенному, как умел только он, накрыл на стол: с точностью и изяществом, с природным чувством красоты. Я прямо с замиранием сердца смотрела на папины руки – как он ест вилкой и ножом казавшуюся мне волшебной яичницу с помидорами. Возможно, именно поэтому с возрастом для меня стало так важно, как именно принимает пищу мужчина.

Да, забыла рассказать о Джеке, хозяйской собаке. Знаете, никогда не заводила домашних животных (не считая воробья, но то – отельная история). Родители не хотели держать мохнатых питомцев дома – их можно понять. Так что через какое-то время я прекратила всякие попытки притаскивать разную живность домой. Джек стал для меня единственным другом из мира животных. И так им и остался (во всяком случае – до сегодняшнего момента).

Джек – породистая овчарка с очень умными глазами. Ну, так мне тогда казалось! Я всегда боялась собак, а вот Джека – нет. Даже наоборот: мы с ним вместе бегали, играли, валялись на траве. А когда я рыбачила, он часто сидел рядом. Иногда и в правду казалось, что он умеет разговаривать.

После завтрака мы с папой взяли удочки, мольберты и отправились на остров, что находился в самом конце озера. Джек увязался за нами – и вскоре уютно свернулся на носу лодки. Папа взял весла и начал уверенно грести. А я сидела напротив и наблюдала за всем вокруг: за ним, за Джеком. И за рыбой, плескавшейся в почти прозрачной воде.

Папа стал рассказывать мне историю, как впервые увидел фотографии Ленинграда. Он же какое-то время воспитывался в детском доме. Вот там, у воспитательницы, бережно хранился набор открыток с видами Северной столицы.

Жаль, что тогда я еще не умела задавать вопросы. А возможно – просто в тот момент папин рассказ показался мало интересен. Мне вполне хватало просто наблюдать – точнее: любоваться! – тем, как уверенно и слажено он то поднимал, то опускал весла. Нравилось смотреть, как с них тонкими струйками стекала вода. Поэтому и совсем не слушала, как он с громоздким чемоданом первый раз приехал в Ленинград.

Джек вдруг беспокойно забегал по корме. Мы свернули и попали почти в прозрачную речушку, где плескались просто-таки удивительные, как мне показалось, золотые рыбы.

– Только посмотри, какая здоровая форель! Дочь, ну-ка, давай – возьми весла! – Отец встал, чтобы достать удочку.

– Тоже хочу удить рыбу! – заупрямилась я.

– А ты что, разве умеешь?

– Еще как! – выглядела я тогда почти что обидевшейся. – Дедушка говорил, что ловлю не хуже настоящего рыбака!

Тут папа засомневался.

– Ну, хорошо. Только аккуратно, чтобы лодка не перевернулась! Идет?

Джек раскачивал лодку – не понимая, что же мы затеяли. Папа достал котелок и предусмотрительно зачерпнул воды.

В банке ползали заготовленные червяки: папа предложил помочь прицепить одного на удочку. Я гордо отказалась: хотелось самой продемонстрировать полученные от деда навыки. Без малейшей брезгливости взяла червяка и ловко нацепила на крючок, затем легко закинула удочку. Папа посмотрел на меня с нескрываемым удивлением.

Прошло всего несколько секунд и поплавок стал отчаянно дергаться. Я чуть потянула леску – рыба оказалась немаленькой! – пришлось повести леску по воде.

– Тебе нужна помощь? – Папа аккуратно помог поднять удочку. На крючке отчаянно болталась внушительная золотая форель.

– Ого, прирожденный рыбак! – Он потрепал меня по голове, как обычно хвалят мальчишек, если они в чем-то отличились.

Через пятнадцать минут в котелке уже лежало пять внушительных рыб. Мы проплыли еще немного вдоль речки и остановились у острова, вытащив из лодки котелок с рыбой.

Затем папа достал мольберты и установил их на берегу. Мы вместе собрали сучья, папа развел костер.

– Ну, будем варить уху! – гордо провозгласил родитель.

Вскоре из котелка пошел тонкой струйкой ароматный дым. А еще через какое-то время мы ели уху деревянными ложками.

А потом папа поставил два мольберта рядом и начал рисовать лес, речку. Даже попытался показать, как правильно изобразить перспективу – но на фоне великолепной природы вокруг подобные «заумности» воспринимались мною как совсем неинтересные. Я то и дело убегала в поиске прекрасных бабочек. Или собирать букет из полевых цветов. А Джек бегал рядом и облизывал мне руки.

Пейзаж, нарисованный тогда папой, уже давно кому-то подарили. И сейчас об этом очень жалею: ведь в тот самый день я ощутила себя счастливой!

Сергей Макаренков. Эльбрус

О нем:

Сергей Михайлович Макаренков (1960 г. р.) – российский книгоиздатель, автор социально-культурных проектов, член Правления Российского книжного союза. Стаж работы в книгоиздательской отрасли: свыше 37 лет.

Более 30 лет успешно возглавляет издательство «РИПОЛ классик», неизменно входящее в пятерку крупнейших издательств России. Благодаря Сергею Михайловичу Макаренкову российские читатели познакомилась с такими именами, как Б. Вербер, Э. Гилберт, Р. Грин, К. Клэр, Э. Толле и сотнями других в десятках различных жанров и тем.

Является создателем детского просветительского проекта «Всероссийская школьная летопись», объединяющего тысячи школьников по всей стране в работе над «книгами класса» и другими педагогическими и издательскими задачами.

Отмечен почетным званием «Заслуженный работник культуры РФ», Благодарностями Министра культуры РФ; Министра цифрового развития, связи и массовых коммуникаций РФ. Лауреат премии Министерства по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций РФ (в номинации «Искусство книги»).

Как только не называют Эльбрус – «вечная гора», «гора, приносящая счастье», «гора блаженных», «грива снега», «гора повелителей духов» и многое другое. И все перечисленное – правда, особенно по поводу «блаженных». Я порой напоминал себе именно такого. Зачем, почему я здесь оказался? В полубессознательном состоянии на подъеме я не раз задавал себе такой вопрос…

Какие мотивы срабатывают, чтобы люди приходили сюда снова и снова, пытаясь покорить могучего снежного гиганта? У всех нас они наверняка в чем-то схожи, но чаще – необъяснимы даже для самих себя! Просто некая внутренняя потребность что-то высказать: очень личное, о чем-то спросить себя или услышать ответ – там, где труднее всего. Честно, бескорыстно, искренне, один на один с внутренним голосом.

Нас – одиннадцать. Максим сначала все время всех пересчитывал. Хотя к концу нашей экспедиции перестал…

Там, в горах, неожиданно понимаешь меру ответственности – и за себя, и за тех, кого оставил на Большой земле: горы воспитывают! Поэтому и слово «безопасность» не раз звучало на подъеме: без ответственности – в горах просто нечего делать! Даже наш дилетантизм опирался на это чувство, не говоря уже про внутренний страх, что накатывал, когда порывы ветра и снега перекрывали все тропы.

Мы выглядели сильной командой – это становилось понятно и нашим гидам, и окружающим. Можно сказать, что интеллект, непринужденность, доброжелательность – являлись нашими позывными.

День первый – опоздание на самолет и смена рейса (что привело к получению отдельного номера: в горах такое считается полным эксклюзивом!). Гостиница «AzauStar» приятно удивила и гостеприимством, и элегантным дизайном.

День второй – знакомство с командой, выбор необходимых вещей в прокате. Сразу понимаешь, как много лишнего привезено, а о чем совсем не подумал. Два наших гида, два Саши: первый – Мелкий (вообще-то, таков псевдоним: он на него не обижается, ведь энергии у «мелкого» – как у целой группы продленного дня в школе!). А второй – Александр Автономов (потомственный альпинист, скалолаз, гид, что в свои 28 лет знает о горах, о лыжах и о людях буквально все!).

В тот день мы вышли в первый трекинг. Утром пошла носом кровь и стало непонятно – что дальше? Но оказалось, что организм таким образом сам выравнивал себе давление. Погода – роскошная: трекинг получился легкой прогулкой в преддверии вечернего чая.

День третий – на «канатке», с вещами. У меня огромный чемодан «Tumi» – столь гламурный багаж резко контрастировал с камнями, снегом и вещами моих коллег по восхождению. Но, увы, другого под рукой не оказалось!

Приземлились мы на высоте 4000 метров, в приюте «Национальный заповедник», недалеко от знаменитого «Приюта 11». Наш «отель» состоял из восьми кубриков с нарами, по четыре человека в каждом. И ожидало нас три ночевки. До удобств следовало добираться по камням на пригорок. (Всего два туалета на всех, хотя на базе одновременно могло размещаться до трехсот человек!).

Со мной в номере оказался украинский друг Виктор (что потом не раз удивлял нас при вылазках в горы удивительным упорством – на грани самопожертвования!) и его сын Кирилл. Но помимо завидного упорства, Виктор обладал еще и удивительно музыкальным храпом. По ночам мне слышалась вся троица великих: Бах, Бетховен, Брамс. А еще у Виктора имелся в запасе коньяк, что не раз скрашивало наше противостояние с горами. (За что ему – отдельное спасибо!)

Все дни стояла удивительная погода, а кроваво-снежные закаты говорили о нашей близости к Богу… Завтраки, обеды и ужины, приготовленные Зулией, возвращали в далекое детство: когда мы намазывали хлеб маслом, сверху клали сырокопченую колбасу и сыр, густо поливая все сгущенкой. Иван, больше напоминавший лорда из Суссекса, воспитал в нас любовь к овсянке – даже научив заливать ее в термос (что, кстати, лично мне очень пригодилось при Восхождении!).

«Горняшка», как мы ласково называли здесь «горную болезнь», не сдавалась: набрасываясь на отдельных членов нашей команды как голодный пес и терзая как могла. Но мы были готовы…

И вот третья ночь – ночь Восхождения.

Весь день мы отдыхали, копили силы, эмоции, проверяли оборудование. И вдруг ближе к полудню услышали порывы легкого ветра. Первые снежинки упали на наш лагерь. И это – только начало! Снегопад и сильнейший ветер обрушились на Эльбрус.

«Боже, за что же нам такое? – думал каждый. – Неужели теперь все сорвется?!» (Честно говоря, я почти уже смирился внутри себя: вот она слабость духа, лови ее сам!)

А ветер и снег только усиливались. В час ночи ратрак, злобно рыча и посмеиваясь над нами, вознес группу на Приют Пастухова (4700 метров) и оставил в ночи. Восхождение началось…

Ощущал ли физическое напряжение? Еще как! В отдельные моменты сознание просто отключалось (иногда, особенно уже на спуске, просто хотелось плакать!)

Было ли тяжело морально? Да. Особенно, когда понимаешь, что еще не пройдено и трети пути, а обратной дороги – скорее всего нет.

Возникало ли чувство соперничества? Разумеется! Когда видишь упорство и спины товарищей, отвоевывающих у горы каждый шаг.

А чувство удивления? Ну, как без него! Когда впереди, уже в конце пути, показалась большая попа девушки из ЮАР (тучной дамы, килограмм под 120!). Чтобы обогнать «горную леди», пришлось потратить последние силы.

Смог ли насладиться чувством победителя? Несомненно! Когда понял, что дошел, что смог! И пусть подобное сделали до тебя многие тысячи (а потому по большому счету – никаким подвигом, конечно, восхождение не является!). Но лично для меня пережитое стало Преодолением. И осознанием удивительного соприкосновения с настоящим, что осталось со мной навсегда!..

* * *

Эльбрус,
Туман и дожди…
Ему наплевать
На наши страданья!
Выбор был твой —
Иди или жди
Нового смысла,
А, может, признанья.

Эльбрусу не нужен
Ни «Я» и не «Ты» –
Он одинок
И совершенен,
И воплощение
Той чистоты,
В которой и ты
Сегодня уверен!

И я прикоснулся,
Немного совсем,
К сердцу Эльбруса,
К дыханию силы –
Огромное солнце,
Светящее всем,
На это открытие
Благословило…

Сергей Николаевич. Римские фонтаны

О нем:

Сергей Игоревич Николаевич (1958 г. р.) – главный редактор медиапроекта «Сноб», автор и ведущий телепрограммы «Культурный обмен» на Общественном ТВ России.

Автор книг: «Театральные люди» (Редакция Елены Шубиной, 2019), «Алла Демидова. P. S.» (АСТ, 2020). Составитель литературных сборников «Поэт и Леди. К истории отношений Андрея Вознесенского и Жаклин Кеннеди-Онассис» (Редакция Елены Шубиной совместно с Центром Андрея Вознесенского, 2018). «Все о моем отце» (АСТ, 2011), «Лондон. Время московское» (Редакция Елены Шубиной, 2014), «Красная стрела» (Редакция Елены Шубиной, 2015), «Все о моем доме» (Редакция Елены Шубиной, 2016) и многих других.

Место действия: Петергоф. Время действия: начало 90-х. Главные лица: Он и Она.

– А почему они называются «Римскими»? – спросила она.

Он на секунду замялся. В паре с самого начала он считался за старшего. Кому полагалось все знать, а она – как бы школьница, привезенная на ознакомительную экскурсию в Петергоф. Такая игра!

Может, потому, что в отличие от других фонтанов у «римских» напор в два раза сильнее, размышлял он вслух. Ведь это даже не струи, а какой-то водопад. Точнее, два водопада, бьющих прямо в небо. Бессмысленная и прекрасная растрата воды, энергии, красоты. Не то что в хваленом Версале, где фонтаны работают строго по часам: пожурчали, посверкали минут 15 и… c’est tout.

«Обычная французская скаредность!» – со вздохом констатировал он.

Она никогда не была в Версале, поэтому покорно согласилась.

Да, французы прижимистые. Правда, она знала это в основном по классическим романам Бальзака, Флобера и Дю Гара. Она вообще слыла очень начитанной девушкой и время от времени ошарашивала его вопросами типа: «Ты читал „Семью Тибо“?»

Он не читал «Семью Тибо». Но признаться в этом – так же неловко, как и в собственном незнании: почему два самых красивых фонтана Петергофа называются «римскими»? Поэтому он сделал вид, что из-за шума воды не расслышал вопроса. А она не стала переспрашивать.

Она вообще старалась вести себя максимально кротко и корректно. Не скандалила, не ставила условий, ничего не требовала. Просто ждала. Внутренне затаившись, как пантера перед решающим прыжком.

Перед поездкой в Ленинград она загадала, что если предложит поехать в Павловск, то ничего говорить ему не станет. А если в Царское Село, то там, рядом с «девой», что «над вечной струей вечно печальна сидит», выдаст ему все. И что ему пора определиться. И что ее жизнь втоптана в грязь. И что эти два года их связи стоили ей десяти лет жизни. И что она больше так не может… Она долго про себя репетировала, как будет говорить злые, убийственные слова. И даже какие-то фразы записала себе в блокнотик, что таскала повсюду с собой в сумке.

Но вчера по приезде он заявил, что хочет поехать в Петергоф. И это немного спутало ей карты. А про себя она даже обрадовалась: теперь не придется объясняться, а можно будет просто подарить себе счастливый день. Еще один!

У причала на Дворцовой набережной они сели в почти пустой «Метеор». Тогда, в начале 90-х, всех туристов в Ленинграде как будто смыло волной. Ни иностранцев, ни соотечественников. Это раньше при «развитом социализме» всюду тянулись бесконечные очереди. А сейчас – хоть шаром покати. Никого!

Она помнила, как раньше эти «метеоры» брались буквально с боем. Как отец уходил за билетами, исчезая в темной людской гуще, толпившейся на набережной, а они с мамой ждали без особой надежды на его скорое возвращение. Через какое-то время он все-таки появлялся, победоносно улыбаясь и держа в руках заветные билеты в Петродворец.

Сорок минут по Финскому заливу с ветерком – конечно, не сравнить с забитой битком, тесной, потной электричкой, отравлявшейся с Витебского вокзала. В «Метеоре», утопая в удобных креслах, ты чувствовал себя почти интуристом, рассекающим международные просторы. К сожалению, там не предусмотрели палубу, а любоваться на пролетающие виды можно только из окна запотевшего иллюминатора. Тем не менее, все выглядело настоящей роскошью.

Сейчас о ней напоминали лишь накрахмаленные девственно-белые наволочки, надетые на изголовье кресел. Становилось понятно, что ничья голова их уже давно не касалась. И в этом белом безмолвии пустых кресел вокруг чувствовалось что-то космическое, будто все пассажиры давно сошли на конечной остановке. А эти двое в первом ряду неизвестно зачем остались. Впрочем, почему? Известно! Чтобы увидеть «Римские фонтаны»!

Когда они прибыли в Петергоф, бабка на контроле приняла их за иностранцев.

– С вас 500 рублей! – радостно завопила она, потрясая какими-то квитанциями. И тут же добавила для предельной ясности, почему-то по-немецки:

– Фюнфь ханред рюбелс, битте зейн.

– А что ж так дорого, бабуль? – с деланной ласковостью спросил он.

– Так вы ж зарубежные гости! – уже без прежнего ликования в голосе попыталась настаивать контролерша.

– Эх, если бы! Свои, мать…

Она всегда удивлялась тому, как легко он находил общий язык с обслугой и с разными охранниками.

– А он у тебя… простой… – скажет ее мама, когда увидит его черно-белые фотографии.

И добавит с насмешкой:

– Такие во времена моей молодости учились в ФЗУ и обязательно участвовали в заводской самодеятельности!

– Что ты понимаешь! – почти закричала она. – Какая самодеятельность? Он тонкий, сложный, умный. И столько всего знает!

– У него двое детей. И у тебя нет шансов, – строго высказалась мама и, брезгливо обтерев руки о фартук, ушла на кухню.

Она не верила в счастье единственной дочери: ведь та с детства считалась сложным ребенком – застенчивым, зажатым. Уже подростком, если куда-то ехала одна в автобусе, всегда покупала себе два билета на тот случай, если один билет вдруг потеряется.

И, конечно, абсолютной пыткой стали уже в ее взрослой жизни советские гостиницы – с их противными дежурными по этажу, всегда придирчиво изучавшими паспорт на предмет штампа о браке.

Оба они в этот раз, чтобы не осложнять себе жизнь, решили остановиться в одной гостинице – в «Октябрьской», что рядом с Московским вокзалом. Чтобы проникнуть внутрь, следовало пройти охранника у турникета, показав паспорта и командировочные удостоверения. Затем направиться к окошку администратора. Там отстоять очередь и получить анкеты. После этого идти в кассу. Получив чек об оплате, вернуться обратно к администратору, чтобы выписать пропуск. И только после всех манипуляций и формальностей тебя пустят в лифт.

Но уже на этаже поджидает новый администратор, что продолжает проверку документов – с тем же садистским тщанием, что и внизу, на рецепции.

Почему она так боялась, так трепетала перед этими большими, строгими женщинами с вечно недовольными лицами, упорно сличавшими ее физиономию с фотографией в паспорте? Какие разночтения они пытались обнаружить? Какие тайны прозревали в комбинациях цифр, неведомых простым смертным, но, похоже, понятных им одним? Зачем сидели тут годами и десятилетиями, хмуро наблюдая за бесконечной вереницей постояльцев, въезжающих и отъезжающих? И даже сейчас, когда власть их явно поубавилась, они продолжали ощущать себя императрицами в изгнании, властительницами чужих судеб.

– Кажется, эта баба все поняла… – скажет она шепотом, пока они шли по бесконечному гостиничному коридору.

– Что именно?

– Что мы не просто командировочные. Ты видел, как она придирчиво изучала твой штамп о браке?

– Подумаешь…

– А когда ты попытался объяснить ей, что мы тут, мол, по работе, то разве не заметил, как она гнусно улыбнулась и съязвила: «Понятно, что по работе».

– И что теперь делать? Вообще не заселяться?

Он шел впереди, неся ее дамский клетчатый чемодан и свою стильную дорожную сумку, недавно купленную во Франции. Перед собой она видела только его удаляющуюся спину. И в какой-то момент ее вдруг пронзила мысль, что отныне так будет всегда. Что впереди их ждет еще множество самых разных коридоров, отелей, аэропортов, вокзалов, – и всегда будет повторяться одна и та же мизансцена: он на полшага впереди, а она бежит сзади, пытаясь догнать и идти с ним рядом. Она обычно налегке с каким-нибудь пакетом из duty free, а он нагружен вещами или толкает перед собой тележку с их чемоданами.

Она представила это с такой осязаемой отчетливостью, что внутренне успокоилась. Будто подобное уже случалось когда-то в их прошлой жизни, где они являлись мужем и женой, где могли спокойно путешествовать по миру – без всяких липовых командировочных удостоверений! И нет нужды обманывать разных душных теток, дежурных по этажу…

Решили, что поселятся у него. А в свой номер она даже не заглянула.

– А вдруг там вид лучше? – засомневался он.

– Вид тут всюду одинаковый: на Московский вокзал! – заключила она, деловито задергивая шторы и не оставляя ему никакого шанса для отступления от намеченной программы.

Поездка в Ленинград – целиком ее идея. Навестить город, где она родилась и прожила первые шесть лет. Потом отца по службе перевели в Москву и больше они сюда не вернулись. Все, что связывало ее с Ленинградом, отзывалось в душе какой-то неясной ноющей болью. Словно то давнее расставание случилось не по собственной воле, а под давлением каких-то враждебных сил.

И вот теперь пыталась что-то исправить: переиграть судьбу, вернуться туда, где когда-то чувствовала себя счастливой. В запасе у нее имелось не так много вариантов.

– Куда мы завтра поедем? – спросила она, уже имея в голове четкий план.

– Если будет приличная погода, давай все-таки в Петергоф! – предложил он, расставляя в ванной перед зеркалом бритвенные принадлежности.

– Но ты же хотел в Царское? – заволновалась она.

– Туда добираться сложнее.

– Можно же взять такси…

– На «Метеоре» круче!

Она не стала настаивать. Визит к «деве с разбитым кувшином» не отменялся, а только откладывался.

В Петергофе они не сразу пошли в парк. Вначале спустились к валунам на пляже перед пристанью. Где пахло морем и нагретыми на солнце водорослями.

– А слабо́ доплыть до того камня? – спросил он, показывая на серый валун, торчавший посреди сине-серой воды.

Ей показалось, что камень не очень-то и далеко.

– Тут мелко. Скорее, придется добираться до него пешком, чем вплавь.

– Тем более, – загорелся он. – Пойдешь вместе со мной?

– А вещи? Не оставлять же их тут? Обязательно украдут.

– Берем с собой!

Почему они решили, что им надо непременно дойти до этого камня. Зачем? Они не могли объяснить ни тогда, ни много лет спустя. Какая сила вдруг швырнула двух взрослых людей в море, заставив долго-долго брести по колено в воде, в обнимку с сумками и снятой одеждой? Со стороны они походили на двух беженцев, пытающихся средь бела дня пересечь границу. Но их целью стал лишь серый камень, что с каждым шагом становился все более далеким и недостижимым.

Казалось, что они не доберутся до него никогда. Но это совсем их не расстраивало. Напротив, всю дорогу они хохотали как безумные. Пока она не произнесла:

– Ты знаешь, у меня совсем мокрые трусы.

– Тогда сними их.

– А если кто-нибудь увидит?

– Ну конечно: все папарацци мира замерли, приготовив дальнефокусные камеры.

– Мне плевать на камеры. Просто не хочу, чтобы меня потом привлекли за аморалку.

– Ты обречена. Но если будут привлекать, то нас обоих.

И в подтверждение своих слов он с веселым гиканьем стянул с себя беленькие «кэлвины», что всегда надевал на важные свидания. Теперь они оба – голые, как в первый день творенья. Вокруг простирался Финский залив, а где-то за их спиной журчали знаменитые фонтаны, где золотой мускулистый Самсон раздирал пасть льву, откуда устремлялась в небо упругая молодая струя.

Они даже попытаются заняться любовью прямо там же, в воде. Но у него не получилось, к тому же мешали вещи, что приходилось держать на весу. Почти без сил они вернулись на берег и, кое-как обсохнув, отправились в Петергофский парк, что выглядел тенистым и на удивление безлюдным.

Прошли мимо большого Каскада, полюбовались на шахматную доску, откуда стекали потоки воды. Вдоволь намокли, прыгая среди камней разных «шутейных» забав. Наконец добрались и до «Римских фонтанов», сверкавших на солнце победительно и мощно.

– Я могу тебя попросить об одной вещи? – неожиданно серьезно спросила она.

Подсознательно он ждал, что рано или поздно состоится неприятный разговор: когда она потребует от него принять решение. Или скажет, что уходит, потому что больше так не может. И что он ее, мол, не любит. Потому что, если бы любил, то не стал бы так мучить! И что тогда?

Он, конечно, начнет врать, утешать, клясться, что никогда никого не любил, как ее. Потом они будут долго целоваться, как перед долгой разлукой. И прощаться навек. Сколько раз уже такое происходило?

Он с тоской приготовился выслушать знакомый речитатив, который ничего не мог изменить, но лишь отравить солнечный июньский день.

– Давай сейчас бросим здесь по монетке? – кротко предложила она.

– Мое бедное дитя, ты действительно веришь в подобное? – спросил он с наигранной интонацией отца-резонера.

– Верю! – воскликнула она. И с каким-то веселым отчаяньем швырнула серебряную монету в воду.

Он покопался в портмоне и, выудив оттуда неизвестно как затерявшийся французский серебряный франк, бросил его вслед.

…Прошло много лет. Они давно жили вместе. Он развелся. Дети выросли. Однажды на день ее рождения он подарил поездку в Рим, где она никогда раньше не была. Оставив вещи в маленьком отеле рядом с Пантеоном, они пошли наугад. Пересекли несколько улиц, чтобы очутиться на площади фантастической красоты с тремя мраморными фонтанами. Конечно, это оказалась Пьяцца Навона!

– Будешь бросать монетку? – спросил он, глядя на слепящую белоснежную красоту, утопавшую в струях воды бирюзового цвета.

– Нет, такой номер может получиться только один раз… – скажет она с грустью.

– Но ведь он же у нас получился! – радостно отозвался он. – Мы вернулись к нашим римским фонтанам!

– Теперь хорошо бы все-таки дойти до камня! – рассмеялась она.

– Нет, сегодня у нас другая цель! Она называется «оссобуко по-милански».

И, обнявшись, они отправились на поиски ресторана…

Дмитрий Озерков. Лестница и дверь

О нем:

Дмитрий Юрьевич Озерков (1976 г. р.) – российский искусствовед, куратор художественных выставок, кандидат философских наук. Заведующий Отделом современного искусства Государственного Эрмитажа, руководитель Проекта «Эрмитаж 20/21» (с 2007 года), хранитель французской гравюры XVXVIII веков Государственного Эрмитажа (с 1999 года), научный руководитель международной магистерской программы «Art&Science» в Университете ИТМО. Куратор выставок по классическому и современному искусству в Государственном Эрмитаже, среди которых «Воспитание Амура» (2006), «Джейк и Динос Чепмены: конец веселья» (2012) и «Ян Фабр: рыцарь отчаяния – воин красоты» (2016). Руководит проектом «MusicAeterna» Теодора Курентзиса и развивает Арт-площадку в Доме Радио в Санкт-Петербурге. Среди реализованных проектов: фестиваль «Современное искусство в традиционном музее»; выставки Роберто Матты, Ильи и Эмилии Кабаковых, Ансельма Кифера и многое другое. Курировал выставки Государственного Эрмитажа на 54-й и 56-й Венецианской биеннале изобразительного искусства – «Дмитрий Пригов: Дмитрий Пригов» (2011) и «Glasstress 2015 Gotika» (2015).

С огромного лестничного проема день начинается по – настоящему. За открытой из квартиры дверью мир распахивается ступенчатыми уступами вниз к выходу и вверх, на верхние этажи. Лестница кажется бесконечной. За ее пределами – неизвестное. Спуск с высокого пятого этажа длится очень долго. Ноги торопливо ступают по стертым камням, быстро проходят неравное число ступенек, ведь длина пролетов на черной лестнице старого дома разная. Разворачиваются в противоположную сторону. И ступают вниз на следующий марш. Но это не мои ноги. Я смотрю вверх.

Над моей головой вращается белый потолок из окрашенных побелкой зигзагов. Этажом выше ступеньки так же спускаются одна за одной, копируют те, что под ногами. И так же разворачиваются. И идут одни вверх, другие вниз под разными углами. Смотрю завороженно на этот праздник углов и не могу оторваться. Как от гравюры Эшера, добавил бы я сейчас. Белизна в углах потолка синеет, сереет, покрывается паутиной. Где-то проложены трубы отопления, торчат провода из распределительных коробок. На потолке одной из площадок – расплывчатое серо-черное гало от умело запущенной спички-«ракеты».

Видимо, меня несут на руках, иначе как я могу все время смотреть в потолок? На одной из площадок мы обычно рассматриваем след, оставленный в бетонном покрытии пола двумя кошачьими лапами. Кот прошел здесь, когда стяжка пола была еще сырой.

– Это наш кот по имени Тинто, который остался спать дома, прибежал сюда?

– Нет, конечно, Тинто мы сюда не выпускаем. Это был другой кот. Раньше. Давно. Нашему дому много лет.

Но это будет потом. Сейчас только потолок: вот бы этот геометрический спектакль не кончался! Мама быстро и ни на что не отвлекаясь, спускается со мной по лестнице. Финальный короткий спуск, потом еще один самый длинный, на первый этаж, длинный проход, еще одна ступенька вниз и одна наверх. Дверь и улица! Свежий воздух и двор-колодец над головой! Поворот направо в подворотню, свет в ее конце, и тротуар. Тут уже надо идти своими ногами. Через дорогу переходят, взявшись за руку. Сначала надо посмотреть налево, потом направо. Не торопясь. Но машин совсем мало. Умею ли я сам ходить, или это уже более позднее воспоминание?

Наш путь – в ясли. Мы переходим Лахтинскую улицу и идем в сквер у Писательского дома. Он обнесен серым бетонным забором с рисунком из кружочков и вертикальных заостренных овалов. В заборе проемы для проезда машин. В Писательском доме тоже есть ясли, но мы почему-то идем в другие. У забора часто можно встретить прогуливающихся ленинградских прозаиков Вадима Шефнера и Израиля Меттера. Мама мне потом их будет показывать. Они будут выглядеть тепло одетыми и рассеянными. В сквере есть чахлые кусты, молодые деревья и небольшое поле с воротами для игры в футбол. И площадка для малышей. На ней есть большая горка и железные качели, которыми я потом получу по голове. Есть песочница и низкая конструкция из железных труб, на которых закреплены четыре деревянных колобашки. Они раскрашены в разные цвета. По ним можно идти с мамой за руку, ступая с одной на другую. Последняя не закреплена и предательски проворачивается под ногой, бросая меня в нежданно обидную бездну из твердых железных труб. Мама за руку выдергивает меня вверх, так что трубами я получаю только по ногам. Но успеваю испугаться.

Все это будет вечером. А сейчас мы проходим сквозь очень высокую подворотню Писательского дома в сторону улицы Ленина. По ней ходят трамваи – тройка и тридцать первый. Тройка – овально-округлый, красно-желтый, с двумя фонарями наверху, плавно выступающими из покатого аэродинамического корпуса. Номер светится в овальном окошке по центру между ними. Тридцать первый – более нового типа, угловатый, желто – голубой, в смелом модернистском стиле 1970-х. Номер вписан в большой квадратный куб, смещенный к краю крыши, ближнему к пассажирам. Только эти два трамвая поворачивают с Чкаловского проспекта на улицу Ленина, остальные идут прямо. Перед поворотом трамвай должен остановиться, чтобы перевести стрелку. Она электрическая, но иногда не срабатывает. Тогда вагоновожатый должен выйти через переднюю дверь и перевести стрелку вручную специально припасенным ломиком, который он возит с собой в кабине. В этот момент можно будет успеть выскочить через переднюю дверь, если нужно по дороге домой зайти в молочный магазин на углу Лахтинской и Чкаловского.

Остановка здесь, у сквера Писательского дома, не доезжая перекрестка с проспектом Щорса. Резкий механический щелчок стрелки на углу Чкаловского возвещает, что трамвай сейчас повернет. Его еще не видно из-за дома, непонятно, какой номер придет. Когда загорится светофор, из-за угла со скрежетом повернет или тройка, или тридцать первый. На тройке можно доехать до метро Горьковская: она пойдет по проспекту Максима Горького налево. И дальше мимо мечети и особняка Кшесинской через Кировский мост к памятнику Суворову и Марсову полю. А тридцать первый повернет направо и мимо зоопарка проскрежещет на мост Строителей к Бирже, а оттуда – к Эрмитажу и Адмиралтейскому скверу. В трамвае ехать – одно счастье, особенно когда мама рассказывает, что за окном.

Для счастья нужен диалог. И сейчас он тоже происходит, тем более что я начинаю соображать, куда меня ведут, и не хочу туда. И начинаю тормозить движение. Мама отвлекает меня разговором. Но сам я говорить еще не умею, поэтому диалог состоит из ее реплик и моих звуков. И поз.

– Смотри, какой медведь на доме на той стороне, видишь?

– (Я: Не вижу.)

– Ну вот же, смотри: вот голова, вот лапа. Прямо как у твоего мишки!

– Нет! Выше смотри, на замковый камень. Как тебе объяснить? Ну вот же! Давай я тебя подниму…

– Смотри, куда я показываю…

– Ладно, а птицу видишь? Смотри, какой у нее клюв…

– А вон сова.

– (Я: Где?!)

– Ладно, мы уже опаздываем…

– Ну что ты встал на одном месте?..

На следующем доме рельеф в виде античной колесницы с возничим.

– А вон там ко-лес-ни-ца, видишь?..

– Вон там, наверху.

– Опять не туда смотришь…

Улицу Ленина можно перейти наискосок. По диагонали. Она – широкая. Ее прежнее, до Ленина, название – тоже Широкая. Дальше нужно (я: «Пожалуйста, не нужно, давай лучше еще посмотрим на ко-лес-ни-цу!») войти еще в одну подворотню серого советского здания под номером тридцать девять. Ворота в ней чугунные, в стиле ампира середины 1950-х. И в духе решетки Летнего сада, как почти все советские решетки. Сразу после подворотни слева к стене приделана железная пожарная лестница. Она начинается над головой и идет на самый верх этого пятиэтажного здания, на самую крышу! По ней поднимаются высокие пожарные, которые могут с земли дотянуться до ее верха. И еще дядя Степа, конечно. «Но пожарникам в ответ говорит Степанов нет». Потом, много лет спустя, в школьные годы, я поднялся по этой лестнице на самый верх. Это было довольно опасно. То ли подсадив один другого, то ли уцепившись пальцами за элементы руста, мы с одноклассниками дотянулись до нижней перекладины. Дальше нужно было просто подтянуться. И я полез быстрее всех. Мне не было страшно, и я поднимался все выше. Товарищи остались внизу. Потом – далеко внизу. Вначале они шутили и смеялись. Потом их слова стали обрывочными («Эй, хорош, пойдем!»), к ним подключился кто-то из проходивших мимо взрослых («А ну-ка слезай оттуда сейчас же!»). А потом я перестал обращать на них внимание. В какой-то момент я инстинктивно перебрался на внутреннюю сторону лестницы, спиной к стене дома. И продолжал подниматься. Но на крышу выбираться не стал. Что бы я там делал один без товарищей? А они за это время разошлись бы по домам от скуки, что меня не видно. Поэтому я просто спустился обратно вниз. Дух захватывало, но я был горд собой. Сопляки и трусы!

Все это будет потом. А сейчас мама ведет меня в ясли. Они тут, прямо за углом от стены с пожарной лестницей. В доме 39 со двора есть три подъезда, оформленных в виде небольших портиков с колоннами. Колонны окрашены желтой краской. Под каждым портиком вход в парадную и лестница наверх к другой двери. Другая дверь в первом портике ведет в ясли. Я не хочу говорить «в мои ясли»: они не мои. Каменные ступени ведут наверх к двери, за которой мама уйдет от меня.

Я начинаю плакать сразу при виде желтой колонны. Понимаю с отчаянием, что мама опять привела меня в то самое место, где она навсегда оставит меня одного! И это случится прямо сейчас! Бросит меня с незнакомыми, неприветливыми, грубыми крупными женщинами в белых халатах, которые почему-то улыбаются только при маме. Которые меня не любят. Мама говорит, что она вечером придет за мной, но я этому не верю. Не верю, потому что она может опять меня обмануть. Как когда она сейчас собирала меня в ясли. Ведь я, конечно, уже дома не хотел идти. Я прекрасно понимал, к чему ведет все это спешное утреннее зашнуровывание ботинок, застегивание тугих пуговиц пальто и завязывание шапки на шее. Я не хотел выходить, хотел остаться с ней дома. Где мои игрушки, ее книги за стеклом и папин свежий «Советский спорт» на журнальном столике. Но мама меня заговорила. Выдумала что-то специально, чтобы отвлечь меня и выманить из квартиры. Что-нибудь типа:

– А пойдем посмотрим, где же тот черный кот, которого мы видели вчера в сквере.

И я согласился. Мы вышли искать кота, которого не находим.

– Куда же он ушел? Пойдем поищем дальше.

Поискам приходит конец, когда мы заворачиваем в подворотню дома 39, проходим мимо уходящей в небо лестницы и оказываемся у подножья каменных ступеней, ведущих к двери в ясли. Тут я начинаю сопротивляться, ибо никакими отговорками про кота такого поворота событий уже не объяснишь. Мама затаскивает меня по ступеням наверх. Я вижу, как она передает меня, плачущего, на руки полной нянечке в нечистом спереди белом халате и что-то быстро говорит ей. Я не понимаю ни слова. Я извиваюсь в горячих красных руках с засученными рукавами и запахом хлорки. Пытаюсь опять и опять увидеть и позвать выходящую в дверь маму.

Через узкий тамбур-прихожую, прямо от входной двери, находится небольшая комната окнами на Ленина. Здесь нас коллективно высаживают на горшок. Я сижу на холодном металлическом эмалированном круге в одном помещении с другими детьми на таких же горшках. Где-то высоко наверху открыта форточка, видимо, чтобы не пахло калом и мочой. (Папа, который как-то увидел через проем двери эту картину, утверждал потом, что именно из-за сквозняка при открытой форточке дети и простужаются.) Я кручусь на горшке, на горшке удобно крутиться в разные стороны, когда он уже нагрелся и прилип к попе. Поворачиваюсь то к двери, за которой исчезают испражнившиеся счастливцы, то к окну, за которым время от времени громыхает трамвай. Тройка или тридцать первый? От трамвая с пола видны лишь неопределенные рога. За окном жизнь. За окном мама. Она ушла куда-то туда. Она там! Мама, вернись!

– А ну-ка не вертись на горшке! Будет он тут мне!

Это брезгливо зашла нянечка проверить.

– Покакал?

Из комнаты не выпускают, пока не испражнишься. Но разве можно сделать это против своего желания? Одновременно и вместе с другими? Когда тебе самому совсем не хочется?

– Молодец, Адрюша. Иди.

– А ты что, Леночка? Ну вот, хотя бы пописала. Ладно, ступай.

А я так и сижу. Я не умею тужиться. Что это вообще значит «тужься!»? Дома мне так не говорят. А в соседней комнате жизнь: там какие-то пластмассовые игрушки и, кажется, большая желтая машина с синим кузовом. Но попасть туда нельзя, пока не испражнишься. Других детей отпускают, а меня нет. Они пописали или даже покакали. Или как-то дали понять, что не могут этого сделать сейчас. Но как же им удалось убедить в этом воспитателя? Какой хитростью? Почему их уже отпустили играть, а меня еще нет? Кажется, это первые серьезные мысли в моей голове. И первое социальное унижение.

У входа в ясли было какое-то выделенное место для прогулок детских групп, песочница, что ли? Раньше я помнил, что там было на месте этих более поздних детских площадочных приспособлений, но давно забыл. Там, кажется, мы и гуляли вечером в ожидании родителей. Но ничего этого я в точности уже не помню. День в яслях был очень длинный и к вечеру память переполнялась до отказа. Вначале я бесконечно долго переживал, что мама оставила меня здесь и что она никогда не вернется. Постепенно горько смирялся с этим. И начинал жить своей жизнью. Один. Без мамы. Много раз успевал поиграть, поесть, поспать, поплакать и порадоваться, наверное. Я погружался в одиночество: друзей в яслях у меня не было. Главное воспоминание – это пожарная лестница и портик: желтая колонна и каменные ступени, которые я вижу мысленным взором даже сейчас. Может, я и полез потом высоко на ту лестницу, чтобы как-то изменить свое прошлое, перебороть унижение? Ясли – моя первая чужая дверь, за которой мне не дают жить чужие непредсказуемые люди с их необъяснимо враждебным поведением.

Когда возникает счастье? Когда мама вечером все же приходит за мной? Наверное. Но это не счастье, чистое и свободное, а тихое удовлетворение. Подтверждение того, что я был прав, когда утром не отпускал ее. Я бегу к ней навстречу, когда она появляется из-за угла, бросив все, что было в руках. Я плачу от радости. Это восстановление правильного порядка вещей. Возврат устоев. Это возможность наконец успокоиться и расслабиться, вернуться с ней домой вверх на пятый этаж из неприветливого мира, где всегда надо быть начеку. Где у тебя то игрушку из-под носа уведут, то стукнут сзади, то повалят, то грубо накричат ни за что ни про что. Дома можно играть спокойно и медленно. Выстраивать мой мир, как мне хочется. Можно спать с любимым коричневым мишкой или без него. Но знать, что мишка – только мой, что он «за меня».

Что он всегда будет только со мной. Он ведь тоже живой, когда я прижимаю к щеке его большую твердую голову. Он только пока не говорит (как и я). И я его никогда не отправлю в ясли к другим незнакомым мишкам. Чтобы он не испугался (как я), если я уйду, как ушла мама.

Сегодня вечером я поехал на улицу Ленина к зубному врачу. И к маме – завезти ей продукты. Мы говорим с ней о том, что бояться надо не смерти, а пустой жизни.

– Как, ты уже уходишь? Совсем не побыл…

Она так и живет на Лахтинской, и я прошу ее меньше ходить по магазинам, чтобы не подхватить вирус. Особенно в неудобный угловой на Ленина. Трамваи здесь давно не ходят, рельсы демонтированы. Зашел во двор дома 39 к пожарной лестнице и яслям. Прошло 44 года. Лестница спилена метра на полтора снизу, теперь так легко на нее не взберешься. Желтая колонна за углом на месте. Осталась детская площадка у входа. А дверной проем в ясли заложен. Чужой двери словно и не было. Каменные ступени идут вверх, упираясь в ровную оштукатуренную стену. Вся зона лестницы под портиком заварена решеткой. Очевидно, ясли упразднены, на их месте теперь жилплощадь, чья-то квартира. И новый жилец, чтобы к нему в окно было не забраться с внешней лестницы, зашил стальными прутьями вход и заложил дверь, а к себе попадает из общего подъезда. Когда я вернулся домой, лежавший на письменном столе второй том Даниила Андреева съехал с неровной стопки бумаг и упал на пол. И открылся на таком месте: «Чем больше любим плюшевый медвежонок, тем больше изливается на него из детской души нежности, тепла, ласки, жалости и доверия, тем плотнее сосредотачивается в нем та тончайшая материя, из которой создается шельт. Постепенно он создается и в самом деле, но ни астрального, ни эфирного тела у него нет, и поэтому тело физическое – игрушка – не может сделаться живою. Но когда игрушка, полностью насыщенная бессмертным шельтом, погибает в Энрофе, совершается божественный акт и созданный шельт связывается с юной монадой, входящей в Шаданакар из Отчего Лона. В Эрмастиге, среди душ высших животных, облеченных в астрал и эфир, появляется изумительное существо, для которого именно здесь должны быть созданы такие же облачения. Существа эти поражают не красотой и тем более не величием, а той невыразимой трогательностью, какой размягчает наши души вид зайчонка или олененочка. В Эрмастиге эти существа тем прелестней, что даже в соответствовавших им игрушках никогда не было ни капли зла. Они чудесно живут там вместе с душами настоящих медведей и оленей, получают там астральное тело, а потом поднимаются в Хангвиллу, как и все остальные».

Анна Озеркова. Извини, что ты кричишь
Один счастливый день

О ней:

Анна Озеркова – искусствовед, основатель литературного клуба

#i_see_spb_literature, библиотекарь Эрмитажа, куратор художественных выставок. Окончила факультет теории и истории искусства Академии художеств.

С 2017 года организует литературные вечера, вернув в Петербург моду на книжные клубы. Пишет свой первый роман. С недавних пор получает приглашения курировать художественные выставки. Свои тексты на них подписывает псевдонимом «Р.», делая их частью мира героини своего первого романа.

Если закрыть глаза во время бодрствования, можно увидеть одну типовую скамейку. Над этой скамейкой навек повисли жестокие слова. Улицы выстланы оброненными пионами из громадного букета. А в другой год укутаны срезанными ветками шиповника. Бледные мокрые от прошедшего дождя пионы не помещаются в руках. Ветки шиповника по всей дороге куда ни глянь. Обернись: уже нет ничего. Пустая дорога и ночь. Ждешь когда рассветет. Упаковываешь в коробки книги. Коробки потом сгорели во время пожара. А после обычный мотылек пыльцой нарисовал воспоминание о тех событиях. Или не мотылек вовсе. Мокрый от росы куст олеандра зацепился за шею.

В какой-то момент визуальное перестало удовлетворять. Мало живописи, фотографии, реального пейзажа (исключение составляет, пожалуй, мастерский карандашный рисунок). Нужны сопутствующие слова, скорее прочитанные или произнесенные, чем услышанные, чтобы не рождались неврозы и рецидивирующие ретриты. Нужна книга или без дураков умный живой разговор. Нужен смех, который закрепит яркость момента. Нужны слезы, которые не вечны. И опять – нужна по большей части лишь книга, которая запрограммирует момент на попадание в стопку долговечных воспоминаний. Хорошая книга – верный товарищ, она вторит нашим мыслям, порой спорит, но чаще примиряет с окружающим безумием. В детстве мы читаем под одеялом с фонариком, чтобы не будить домашних, а потом всю жизнь читаем в моменты, когда кончается терпение. С нами случаются ужасные асоциальные провалы, когда больше нет сил находиться среди людей. Тогда можно прямо сейчас начать читать. Помню, как читала Достоевского по пути от Воронцовского парка в Алупке до пляжа и обратно, помню, как читала «Перебои в смерти» в Пьемонте, что-то из Елинек на Селигере, «Черного принца» в Индии. Когда книга дочитана, поднимаешь голову и все-таки ищешь глазами умного собеседника.

* * *

Л. сидел на полу и ничего не делал. После долгого отсутствия он старался прийти в себя от ужаса. Дом казался чужим и, честно говоря, отвратительным. Чужая берлога с кучей ненужных вещей. Вежливость позволила ему снизить степень раздражения до почти незаметного для Р. Но все же она тоже сидела на полу и старалась справиться с охватившим ее отчаянием.

Л. встал и пошел ставить чай, третий раз за последние двадцать минут нажав на кнопку чайника. Ему хотелось быть в другом месте и хотелось, чтобы она была в другом месте со всеми этими ненужными ему вещами. Первый вариант чуть вежливее. Нужно успокоиться. Он вспомнил старый фильм, в котором герою нужно было надеть скафандр с розовой жидкостью и начать дышать через нее. Героя охватила паника, но потом он смог успокоиться и приноровился дышать. Л. почувствовал приступ метафизической тошноты. Прокипятил воду в чайнике еще один раз. Ему хотелось остаться одному, чтобы спокойно убрать на полки вещи после поездки, спокойно растянуться на диване с новой книгой в руках. Хотелось принять душ, куда ему принесут свежее полотенце, а потом сразу скроются из виду. Не хотелось других глаз, не хотелось отягощающих чувств.