# Елисейские Поля

Ирина Одоевцева

Ирина Одоевцева известна прежде всего как поэтесса и автор мемуаров «На берегах Невы» и «На берегах Сены». В 1922 году она покинула Россию и вернулась только в 1987 году. Ей, последней представительнице далекого Cеребряного века, довелось увидеть свои книги изданными в СССР. Возвращение оказалось триумфальным – словно в награду за все невзгоды эмигрантской жизни. В эмиграции Ирина Одоевцева продолжала писать стихи, но также обратилась к художественной прозе и получила известность как автор романов и рассказов. Проза Одоевцевой, ставшая значительным явлением за пределами России, долгое время оставалась незнакомой русским читателям. Каждый роман или рассказ интересен по-своему, и в каждом из них ощущается принадлежность писательницы к новой культурной реальности – русскому Парижу, тоскующему по безвозвратно ушедшим временам и с надеждой устремленному в будущее.

© И. В. Одоевцева (наследник), 2022

© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

## Романы

### Ангел смерти

#### Первая часть

##### 1

Было так жарко, что окна на ночь остались открытыми. По саду носился июльский ветер, поднимал сухой песок, шумел в листьях деревьев, хлопал ставнями. Люке сквозь сон казалось, что это дождь стучит по крыше. Она на минуту открывала глаза. Занавески бились по ветру, как два черных крыла. Люка вздыхала и проваливалась в сон. Влажные волосы прилипли ко лбу. Ей было жарко, томно и душно. Она широко раскидывала руки и снова открывала глаза. Маленькая круглая розовая луна катилась сквозь тучи, как детский мячик. Темные крылья бились у окна. И где-то совсем близко, у самого сада, у самой постели, у самого сердца, торжественно и тревожно шумело море.

Море? Откуда? Ведь здесь никакого моря нет. Но волны шумели все нежней, все тревожней…

Как грустно. Как хорошо. Подушка мокра от слез. Никогда еще не было такой странной, такой печальной ночи. Люка протягивает руку, пьет воду. И снова луна, и шумные крылья, и море, и запутанные, душные сны…

…Серый, бледный рассвет. Из открытого окна тянет холодом. Небо почти белое. С листьев бесшумно падает роса. Кусты роз слабо белеют. От земли поднимается туман. В небе летят туманные облака.

Люка ежится, хочет натянуть выше простыню, но трудно шевельнуться. Она лежит тихо, не двигаясь. Как странно, как таинственно все вокруг. И сад, и комната. Голубое платье беспомощно свисает со стула. Чулки, как змеи, свернулись на коврике. У соседней стены на кровати спит Вера. Рот полуоткрыт, дыханья не слышно. Она кажется мертвой. Из-под красного одеяла высунулась маленькая нога, и нога тоже кажется мертвой.

Люка лежит не шевелясь. Никогда ей еще не было так грустно. В груди легкая, холодная дрожь и такая пустота, такая слабость…

Листья блестят от росы. Розы тихо колышутся. Калитка скрипит. За белым туманом не видно, кто вошел в сад, только песок шуршит под ногами. Люка вытягивает шею. Вот он уже под елями. Арсений?.. Да, это он. На нем серый костюм. Лицо его печально. Черные глаза смотрят рассеянно. Черные волосы гладко причесаны.

И за плечами огромные черные крылья… Он медленно идет по саду и, не останавливаясь, не оборачиваясь, поднимается на террасу, входит в дом…

«Арсений Николаевич», – хочет крикнуть Люка, но голоса нет.

Деревья слабо раскачиваются. С листьев бесшумно падает роса. Только сад, только небо, только тишина…

Холодный ветер влетает в комнату, шевелит занавески. Что это было?.. Что?..

Тихо, совсем тихо, и веки уже снова опускаются. Ничего, ничего не было. Только туман… Только сон…

Когда Люка наконец совсем просыпается, за окнами обыкновенное солнечное утро.

Надо вставать. Люка вскакивает, сбрасывает рубашку на коврик.

– Мама, – вдруг вскрикивает она, – мама.

Дверь открывается. Вбегает Екатерина Львовна:

– Люка, что случилось?..

– Мама, – кричит Люка, – я больна, я страшно больна.

– Что, что с тобой?

– Я больна, я умираю, мама.

Люка показывает дрожащей рукой на простыню:

– Видишь, я умираю.

Екатерина Львовна целует ее мокрые щеки.

– Я умираю. Я умираю.

– Да нет же, нет. Просто ты теперь взрослая, моя маленькая Люка.

Вера просыпается, потягивается, садится на постель.

– Чего ты опять шумишь, Люка? Никогда выспаться не дашь.

– Я больна, Вера. Я умираю.

Вера смотрит с недоумением на сестру и на мать, потом громко смеется, качая растрепанной головой:

– Глупая ты, Люка. Ах какая глупая. И когда ты поумнеешь?..


Екатерина Львовна поправляет подушку, гладит Люку по голове:

– Ну, до свиданья, моя большая дочка. Ты полежи тихо до завтрака. Если можешь, поспи. Я скоро вернусь. Принесу тебе конфет.

Вера пожимает плечами:

– Что же, теперь каждый месяц именины справлять будете?

Вера похожа на самоеда в халате с капюшоном.

– Скоро ли ты, мама? У меня в семь ванна. Мы опоздаем…

Дверь за ними закрывается. Люка одна. Она лежит на спине и смотрит в окно. В окне видны два больших белых куста роз, ели и голубое небо. Старый садовник в соломенной шляпе и длинном полосатом переднике подстригает розы большими ножницами. По дороге пробегает рыжая хозяйская собака. Люка поднимает голову, чтобы увидеть пруд, он там сейчас за елями. Но пруда не видно, а встать она боится. Она лежит, прислушиваясь к тому новому, что происходит в ней. В груди какая-то особенная легкость. Встать бы, побежать туда за пруд по широкой дороге. Взобраться на самую высокую гору, ту, с водопадом…

Но встать страшно. Такой она чувствует себя хрупкой. Упадет, разобьется, как чайная чашка. Руки неподвижно вытянуты на красном одеяле, не надо даже пальцами шевелить. Колени плотно сдвинуты. Мама сказала: лежи тихо. И еще мама сказала, что Люка взрослая. Взрослая… Значит, кончено детство. Что ж, и слава богу. Не жалко. Это все выдумки про «золотое детство».

Там, в России, дом был большой и старый. За окнами лежал белый сверкающий снег, от него даже вечером было светло в комнатах. Люка садилась в зале на холодный скользкий пол. Подвески на люстре тихо звенели; темные пустые зеркала поблескивали, а за окном в морозном небе гуляла луна со звездами, как курица с цыплятами. Люке было страшно. Она крепче прижималась к черной холодной ноге рояля. А вдруг и рояль враг и сейчас хлопнет крышкой, откроет рот и оскалит на нее все свои большие зубы. Дверь в столовую отворена. Над столом висит лампа, добрая, уютная. Висит себе и спокойно пьет керосин. Теплый желтый круг ложится на скатерть. За столом мама читает книгу. Так просто встать, побежать туда. Но Люка сидит в темноте, дрожа от страха, и не откликается, даже когда ее зовут.

Люка никому не доверяла. Большие, они хитрые, от них не жди добра. Да и вещи тоже почти все хитрые и злые. Потом стало легче. Когда она поняла, что ни кофейник, ни часы не могут, даже если очень захотят, сделать ей зла.

А мама говорила: «Люка сорванец, храбрая, веселая. Ей бы мальчиком родиться…»

Люка осторожно вздыхает, осторожно поворачивается на бок.

«Как хорошо быть взрослой… Как хорошо быть влюбленной… Арсений…»

##### 2

Вера прихорашивается перед зеркалом:

– Люка, посмотри. Не торчит ли чехол?

Из-под Вериного кружевного платья сзади выглядывает смешной розовый хвостик. Люка прекрасно видит его, но скажи только Вере, начнет подшивать, переодеваться. Через час тогда не выбраться из дому.

– Нет, не торчит.

Люка старательно завязывает большой бант. Волосы короткие, бант плохо держится. Она осторожно поворачивается, чтобы бант не упал.

– Ты чего держишь голову, как цирковая лошадь. Кажется, опять моей пудрой напудрилась?

– Нет, что ты. Честное слово…

Люка быстро вытирает щеки и нос. Но Вере уже не до нее. Вера надевает шляпу.

– Какая ты хорошенькая, – льстит Люка.

Вера довольна.

– Ну, идем. Мама, ты готова?

Екатерина Львовна входит в новом сиреневом платье. Люка бьет в ладоши:

– Ах, как красиво.

Екатерина Львовна робко улыбается:

– Хорошо, Верочка?

Вера холодно осматривает мать:

– Да, хотя… я говорила, что лучше бы лиловое. Слишком молодо.

Екатерина Львовна смущается:

– Я покупала материю вечером. Она при свете почти лиловая.

– И коротко опять.

– Ты находишь, Верочка? Можно выпустить. Рубец широкий.

Люка краснеет от обиды за мать:

– Неправда, мама, неправда. Не верь. Просто она завидует.

Екатерина Львовна тоже краснеет:

– Люка, перестань, глупости.

Вера пожимает плечами:

– Что же, идем мы или нет?..


Они садятся в парке за столик. Музыка гремит. Женщины в белых и розовых платьях издали похожи на кусты цветов, над ними, как бабочки, мелькают маленькие пестрые зонтики.

Люка осторожно и высоко держит голову, чтобы бант не упал. И от этого, она чувствует, у нее очень серьезный вид. Так и надо. Ведь она теперь взрослая. Вера, щурясь, осматривает гуляющих.

– Как жарко, – говорит она раздраженно.

Люка оглядывается:

– Арсений Николаевич.

От быстрого поворота головы бант танцует на ее волосах.

Вера с деланым равнодушием размешивает сахар в чашке.

– Не оборачивайся. Сколько раз говорили тебе.

Арсений Николаевич пробирается к ним. Его черные гладкие волосы блестят как лакированные. Длинные ноги в белых туфлях ступают широко и уверенно.

Люкино сердце громко бьется, и от каждого его удара подпрыгивает бант на голове.

Арсений Николаевич садится за их столик. Он спокойно улыбается:

– Ну вот, через три дня я уезжаю.

– Уже?.. – Люка роняет ложку. Кусок вишневого мороженого падает на белое платье.

Вера подносит чашку к губам. Пальцы ее немного дрожат. Сейчас глотнет кофе и поперхнется. Но она ставит чашку обратно на блюдечко и смотрит на Арсения из-под полей розовой шляпы и длинных подкрашенных ресниц.

– Уже?.. – спрашивает она тихо и улыбается. – Как жаль…

С музыки домой в пансион, как всегда, возвращались вместе. Впереди Вера с Арсением. Сзади Люка с матерью.

Счастливая Вера, она идет рядом с Арсением, слушает, что он говорит. Из-под розовой шляпы виден кусок Вериной щеки и подстриженный затылок. Верина рука в белой перчатке теребит оборку платья. Противная Вера. И за что ей такое счастье? Она и не ценит вовсе.

– Как ты вытянулась, – озабоченно говорит Екатерина Львовна. – Неужели тебе придется новое пальто шить?.. Надо будет попробовать, нельзя ли рукава и подол надставить. А то откуда денег напастись…

Люка не отвечает, даже не слышит. Она смотрит на Арсения, на его блестящие черные волосы, на его серый пиджак. На песке дорожки, влажном после поливки, отчетливо отпечатываются следы его белых туфель. Люка ставит ногу на его след. В горле что-то бьется, как пойманная птица. Во рту солоноватый вкус, и трудно дышать. На Люкином языке это называется «сердце в горле». Это бывало и раньше, но только от слез. А от радости в первый раз. Люка останавливается, хватает Екатерину Львовну за руку:

– Мама, ах, мамочка… Слушай…

– Если надштуковать синим бархатом, будет совсем не так плохо. Как тебе кажется?

– Да, да. Бархатом. Непременно бархатом, – кричит Люка, прыгая на одной ноге. Бант, окончательно оторвавшись, падает на землю.

– Люка, ты ведь большая. Люди видят. Пора тебе помнить…

На лестнице прощаются. Арсений живет во втором этаже, они в первом.

– До свиданья, до вечера.

Дверь закрывается. Они дома.

Вера бросает шляпу на стол. Люка подхватывает ее:

– На стол нельзя. Денег не будет.

Вера вырывает шляпу из Люкиных пальцев:

– Не смей трогать, – и поворачивается к ней спиной.

Люка хочет обнять сестру:

– Не злись.

Вера топает ногой:

– Убирайся, слышишь.

Екатерина Львовна удивленно смотрит на нее:

– Вера, чего ты сердишься?..

– А что, прикажешь ты мне радоваться?..

Вера снимает платье, садится на кровать, сбрасывает туфли.

– Опять дырка на пятке.

– Но что с тобой, Вера? – спрашивает Екатерина Львовна.

– Что? – кричит Вера. – Ты еще спрашиваешь что? Посмотри на себя в зеркало, тогда и поймешь.

Глаза Екатерины Львовны становятся круглыми, брови высоко поднимаются.

– Что ты говоришь, Вера, я не понимаю…

– Не понимаешь? На кого ты похожа? Волосы стриженые, намазанная. Шляпа как у девочки, платье до колен. Разве так выглядит мать взрослой дочери?..

– Но, Верочка, ведь мне только тридцать девять лет. Рано мне рядиться старухой. И ты сама знаешь, что же я в жизни видела? В деревне. Вы с Люкой вечно хворали. Папа…

– Да, папа. Ты бы хоть помнила, что папу большевики расстреляли.

Екатерина Львовна беспомощно взмахивает руками:

– Вера, как ты можешь?.. Разве я не чту папиной памяти?

– Ты… Ты мешаешь мне выйти замуж. Вот что.

– Я? Я мешаю тебе?

По щекам Екатерины Львовны текут слезы.

– А зачем тебе, Вера, собственно говоря, замуж выходить, раз папу большевики расстреляли? – спрашивает Люка.

– Люка, не мешайся не в свое дело. Иди играть в сад, – строго говорит Екатерина Львовна.

Люка послушно выходит из комнаты, но дверь снова отворяется.

– Старая дева, – кричит Люка и убегает со всех ног по коридору. Но погони нет. Вера занята объяснением с матерью.

– Да, да, ты мешаешь мне выйти замуж. За кого нас втроем могут принять? И еще эта обезьяна Люка со своим бантом. А когда ты на балу, ты танцуешь больше меня, ты отбиваешь моих ухаживателей.

– Вера, как ты несправедлива. Господи. А я жила только для вас…

Екатерина Львовна плачет, лицо ее становится жалким и старым.

– Господи, – всхлипывает она.

Вера сидит на кровати, устало и зло теребя подвязку.

– Надоело. Перестань, пожалуйста. Не хочешь мне помогать и не надо.

Екатерина Львовна вытирает глаза:

– Что же я могу… И если бы все так нервничали. Ведь я тоже была молодой.

– Да. Но у тебя было приданое.

– Чем же я виновата, что большевики…

– Никто и не винит тебя, только не мешай.

– Хорошо, Верочка. Не сердись, – говорит Екатерина Львовна примирительно. – Я постараюсь, вот увидишь. В Париже.

Но Вера трясет головой:

– Нет, не в Париже. Здесь.

– Здесь. Зачем же? Какие здесь женихи. Дюшель?.. Но французы не женятся без денег. Больше никого нет.

Вера краснеет:

– Как никого? А Арсений Николаевич?..

– Этот?.. – Екатерина Львовна кривит губы. – Какой это муж?..

– Почему не муж?

– Если ты серьезно… Ведь мы даже толком не знаем, кто он. Я слышала про него… Я не могу тебе повторить…

– Нет, скажи. Скажи сейчас же.

– Ну хорошо. Ты не волнуйся так. Он столько тратит, нигде не служит. Мне говорили. У него в Париже… Какая-то старая американка…

Вера сжимает кулаки:

– Замолчи. Не смей повторять. Это ложь, ложь!..

Екатерина Львовна испуганно смотрит на дочь:

– Вера… Неужели ты?..

Вера вдруг обхватывает худыми голыми руками шею матери, прячет лицо на ее груди. Слезы текут, смывая краску с ресниц, и падают бурыми пятнами на сиреневый шелк.

– Да, да, да… Я люблю его, – всхлипывает Вера. – Я люблю его, и, если он не женится на мне, я умру.

##### 3

Вера отправилась с Арсением покупать туфли к балу. Люку не взяли, оттого что Люка мешает. И на бал Люку тоже не возьмут, оттого что Люка мешает.

Был туманный, ветреный день. Люка тихо шла вокруг пруда. На желтый песок дорожки выползла большая черная улитка. Люка подняла ее и положила на траву.

– Глупая, куда забралась? Тебя тут раздавят. Живи себе на здоровье…

Вот улитка ползет, и ни о чем не думает, и не знает, как трудно быть женщиной. Люка вздохнула. Ах, совсем уж не так весело быть взрослой… Совсем не так хорошо быть влюбленной. Арсений уезжает через два дня…

На скамейке сидит седая дама, жена доктора Барто, и вяжет на спицах красный безобразный шарф. Люка хочет пройти незамеченной, но мадам Барто зовет ее:

– Сядьте ко мне. – Мадам Барто гладит Люкины светлые волосы. – Какая вы хорошенькая.

Люка морщится. Ведь она не болонка, чтобы ее гладили.

– Расскажите мне про Россию.

– Я ничего не помню о России.

– Но все-таки. Вы ведь русская.

– Не помню, я была маленькая, когда мы уехали.

– Так ничего и не помните?.. Хоть что-нибудь. Меня очень интересует ваша несчастная родина.

Люка пожимает плечами:

– Зимой в России холодно, а летом жарко и много цветов.

– Ну еще, еще… А Петербург?..

Но Люка трясет головой:

– Я не помню.

– Что же, идите, упрямая девочка. Раз вы ничего не хотите рассказывать. – У мадам Барто обиженный вид. – Идите играть.

Люка вскакивает. Слава богу, отпустила. И зачем пристает?

Люка идет дальше, мимо пруда под темными качающимися елями. Она не любит вспоминать о России. Помнит ли она? Разве можно забыть?.. Так больно. Так грустно… Но об этом нельзя рассказывать глупой, чужой женщине. Люке и без того тяжело сегодня, а тут еще…

Она останавливается, смотрит на низкое облачное небо, на сонную воду.

Петербург… Разве можно забыть?.. Петербург… И закрывает глаза.

…Белый, чистый, сияющий снег. Все белое, и все сияет. Улицы, крыши домов, воздух. А небо ярко-синее, и в нем огромное морозное розовое солнце. По широким, прямым снежным улицам летят рысаки под малиновыми и голубыми сетками. «Берегись!» – кричат румяные кучера. В маленьких легких санках сидят дамы в собольих, в горностаевых шубках. Красные розы лежат на их коленях. Красные губы улыбаются, большие темные глаза смотрят рассеянно и мечтательно.

По тротуару проходят офицеры, волоча сабли и звеня шпорами. Высокие, красивые, стройные. Над их медными сияющими касками развеваются конские хвосты. Солнце играет на их золотых погонах.

И Люка тоже летит в узких санках вниз по широкой снежной улице, вдыхая морозный сияющий воздух, сладкий запах роз и тетиных духов.

– Хорошо тебе, Люка? Не холодно?

Серые большие глаза приближаются к ней, теплые руки обнимают ее. Снег комьями летит из-под копыт. Ветер свистит в ушах. Вниз по широкой улице, туда, на гранитную набережную.

– Это Нева, – говорит тетя. – Это Нева, Люка.

Люка хочет ответить, но не может от удивления, от счастья.

– Это Нева…

Солнце сияет, сияет гранит, сияет прозрачный голубой лед. И по голубому льду скользят маленькие легкие эльфы. На ногах у них серебряные коньки. Они танцуют, порхают, кружатся, держась за руки, и вдруг разбегаются во все стороны. Они смеются, серебряные колокольчики звенят, поют скрипки.

Санки останавливаются. Тетя берет Люку за руку. И вот они на голубом льду. К ним подлетают эльфы, окружают их, что-то говорят. Но серебряные колокольчики громко звенят, и ничего нельзя разобрать. Темноглазый тоненький эльф в треуголке сажает Люку на стул с серебряными полозьями, и Люка несется с ним по голубому льду. Все быстрей и быстрей. Она слышит его дыханье и, обернувшись, видит его темные, блестящие, веселые глаза. Ей страшно и блаженно. Куда они несутся?.. Куда?.. Может быть, в прорубь, может быть, в рай…

Но она уже опять с тетей в узких санках, и снег комьями летит из-под копыт рысака.

– Весело тебе было, Люка? – И опять запах роз и духов и теплые руки.

А вечером Люка стоит посреди огромного, ярко освещенного зала. На ней белое платье, волосы завиты локонами. И кругом эльфы, те самые, что скользили по голубому льду, но теперь на них уже нет серебряных коньков. Но серебряные колокольчики все еще звенят. Эльфы кружатся по паркету, и Люка с ними. Она танцует с темноглазым эльфом. Он улыбается ей, берет ее за руку, уводит из залы. Они идут по темному коридору. Ей опять страшно. Куда он ведет ее?.. Куда?.. Но эльф молчит. Он толкает дверь. Они в комнате, полной цветов. Цветы на столах, на полу, всюду. Как светло, как тепло. И птицы поют, маленькие красные и желтые птицы. Эльф сажает Люку рядом с собой на низкий диван.

– Как вас зовут? – спрашивает он.

– Люка, – отвечает она тихо.

– А меня Арсений.

– Арсений, – повторяет 〈она〉 еще тише.

Он обнимает ее:

– Я люблю вас, Люка.

Птицы громко поют. Из залы доносится звон серебряных колокольчиков. Она видит только его темные блестящие глаза, его темные блестящие волосы.

– Я женюсь нас вас, Люка, когда вы будете большой. Не забудьте: меня зовут Арсений. И вы должны меня ждать…

…Ветер качает ели. В пруду тускло поблескивает вода. Люка идет дальше.

А может быть, этого и не было и она сама все выдумала. Но ведь она уже встретила Арсения. И он, конечно, узнал ее. Он пока молчит, и она тоже молчит. Но теперь уже скоро. Надо только спокойно ждать…

Люка выходит на гимнастическую площадку. На трапеции сидит рыжий Рене, сын мадам Барто.

– А вы так не умеете, – кричит он Люке, поддразнивая ее. – Вы трусиха, вы девчонка.

– Это вы мне?.. – Люка презрительно пожимает плечами. – Я вам сейчас покажу, как я не умею. – Она подвертывает юбку, взбирается по лестнице. – Вот, смотрите.

От влюбленности, от грусти Люка чувствует себя особенно храброй и ловкой. Веревки трещат. Весело и чуть-чуть страшно. Оборвешься, полетишь вниз, и конец…

Она раскачивается на трапеции. Дама с собачкой смотрит на нее в лорнетку.

– Какая грациозная, – говорит она мужу, – какая смелая.

У Рене вытягивается лицо.

– Это еще ничего не значит. Вы все-таки девчонка.

– Ах, ничего не значит? А так?

Верхушки елей мелькают перед глазами, зеленая земля качается внизу. Люка становится во весь рост на трапецию и, высоко раскачнувшись, взмахнув руками, с криком бросается вниз головой.

Люка висит, зацепившись за трапецию одной ногой, и громко смеется:

– Что, можете вы так?

И побежденный Рене аплодирует. Аплодирует и дама. А Люка уже сидит на трапеции и раскланивается во все стороны.

Калитка скрипит. Это Вера возвращается с Арсением. Хорошо, что он видел. Вера подбегает:

– Люка, сумасшедшая, шею сломаешь. Слезай.

– Сейчас. – Люка насмешливо дрыгает ногами. – Еще немножко поупражняюсь.

Но Вера сердится:

– Людмила, слезай, слышишь.

Делать нечего. Люка съезжает по скользкому столбу.

– Довольно представления давать, – насмешливо говорит Вера. – Подумаешь, какая «царица воздуха».

Люка кротко смотрит на сестру:

– Напрасно ты мне мешаешь, Верочка. Если я замуж не выйду, то поступлю в цирк и буду хлеб зарабатывать. Это лучше, чем женихов ловить. Вот и ты могла бы…

Но Вера перебивает ее:

– Люка, у тебя опять грязные уши. Пойди вымой сейчас же.


На столе лежат шесть толстых конвертов. Екатерина Львовна надписывает последний. У Екатерины Львовны еще с институтских лет страсть к переписке.

– Ну, – спрашивает она Веру, – купила?

Вера развязывает пакет, поднимает крышку коробки:

– Вот, – и торжественно вынимает розовые шелковые туфли.

– Ах, какие прелестные, – вскрикивает Люка, – какие чудные. Покажи, покажи.

Но Вера уже закрывает коробку:

– А тебе что, не твои.

Люка обижается:

– Что, я их съем, что ли. Покажи.

Вера ставит коробку на стол:

– Не покажу. Отстань.

Екатерина Львовна собирает со стола конверты.

– Туфли действительно прелестные. Ты их вечером увидишь на Вере, Люка.

Люка обнимает мать:

– А меня возьмут на бал? Мне ужасно хочется.

Екатерина Львовна смотрит на Веру:

– Как ты думаешь. Может быть, взять ее? Она будет тихо сидеть. Обещаешь, Люка?

Вера сердито двигает стулом.

– Или она, или я. Иди с ней, я останусь. Еще не хватало целым выводком выезжать. Всех возрастов, на все вкусы…

– Я танцую не хуже тебя, напрасно ты важничаешь.

– Во-первых, ты танцуешь, как слон, во-вторых, все равно не пойдешь, не волнуйся. И не мешай мне читать.

– И правда, ты еще слишком мала, Люка. Я лучше завтра сведу тебя в кинематограф. – Екатерина Львовна гладит Люку по щеке.

– Обещаешь, а потом обманешь.

– Нет, завтра же, непременно.

Но Люка не верит:

– Дай вперед деньги на билеты.

Екатерина Львовна достает из сумочки десять франков. Люка прячет их под ключ. Если теперь надует, все-таки не так обидно.

Внизу в холле глухо и протяжно бьют в гонг. Екатерина Львовна встает:

– Надо сегодня пораньше пообедать, чтобы тебе не спешить одеваться, Вера.

– Идите, – говорит Люка, – я только платье переодену, а то это мятое. Суп не успеете съесть, как я приду.

Вера открывает дверь:

– И что за кокетство? Не возись долго, ждать тебя не будем.

##### 4

– Вера, можно мне помочь тебе?

Вера удивленно смотрит на сестру:

– Странная ты, Люка. То дерзишь, а то такая услужливая. Ну хорошо. Посиди тихо, пока я буду мыться.

Для Люки в детстве было праздником, когда мама одевалась на бал.

Люка садилась в большое кресло в угол и смотрела во все глаза.

В маминой спальне горели три лампы, пахло совсем особенно: духами, пудрой, жжеными волосами. Всюду кружева, ленты, цветы. На кровати бархатное темно-красное платье, длинный хвост его, как хвост дракона, извивался на ковре. И тут же, рядом с драконьим хвостом, как две маленькие испуганные птицы, бронзовые туфельки.

Мама, в шуршащей нижней юбке, с голыми белыми плечами, бегала от туалета к шкафу и обратно, высоко поднимала руки, подшпиливала длинную косу. Горничная в белом переднике грела щипцы на спиртовке. Голубое пламя подпрыгивало, щипцы краснели. Мама волновалась, просыпала пудру на ковер. Люка дышала все ровнее и ровнее, веки слипались, она засыпала…

…Вода шумно бежит из никелированного крана. Вера в одной рубашке, нагнувшись над умывальником, мылит плечи, шею, трет уши. Белая пена падает хлопьями на пол. Вера вытирается мохнатым полотенцем. Потом садится перед туалетом причесываться. Долго приглаживает волосы, льет вежеталь на голову, озабоченно смотрится в зеркало.

Люка следит за ней из угла:

– Мойся, мойся. Причесывайся, причесывайся. А туфель нет.

– Люка, что ты бормочешь?

– Я?.. Тебе показалось.

На Верином затылке торчит хохолок. Вера снова приглаживает его щеткой, поливает вежеталем.

– А ты бы спросила у Арсения Николаевича, что он делает. У него как лакированные.

Вера отмахивается:

– Не мешай.

И завязывает голову белым носовым платком узелком назад, как деревенские бабы. И от этого у нее сразу становится круглое русское лицо с русскими бабьими глазами.

– Тебе бы теперь, Вера, сарафан и петь: «Ах вы, сени, мои сени».

Но Вере не до песен, Вера нервничает:

– Рубашку. Достань рубашку. Не ту. Шелковую. Ах, какая ты бестолковая.

Люка суетится около нее.

– Откупори духи. Напудри мне плечи.

Люка хлопает большой легкой пуховкой по Вериным плечам. Пудра поднимается розоватым облаком.

– Ровнее, ровнее. Теперь затылок, спину.

Вера снова садится перед туалетом, развязывает платок. Блестящие темные волосы кажутся приклеенными к маленькой круглой голове.

Вера улыбается. Остальное уже просто. Она старательно подводит ресницы, подкрашивает губы.

Люка смотрит на нее. «Какая она хорошенькая. Какие у нее большие глаза, изогнутые брови, белая шея», – Люкина грудь раздувается от нежности и гордости. Вот она какая, Вера. Вот она какая, ее сестра.

«А все-таки она ведьма, – вдруг вспоминает Люка, и вся гордость и нежность сейчас же исчезает. – Да, ведьма».

Вера, мечтательно улыбаясь, натягивает на ноги розовые шелковые чулки.

На постели, как гора битых сливок, лежит белое тюлевое платье. От запаха пролитых духов становится трудно дышать. Сейчас, сейчас начнется самое интересное.

– Люка, туфли.

Люка идет к столу.

– Здесь нет, – говорит она удивленно, – но ведь ты поставила их на стол перед обедом.

– Ах, не знаю. Поищи.

Люка обшаривает всю комнату. Туфель нет. Может быть, прислуга убрала. Звонят прислуге. Нет, прислуга не видела никакой коробки. Но она сейчас поищет.

У Веры красные пятна на щеках, губы дергаются.

– Что же это такое. Куда туфли могли деться. Да ищи же, Люка.

Люка открывает ящики комода, хлопает дверцами шкафа, выбрасывает на пол белье и платья, роется в них, залезает даже под кровать.

– Нигде нет, – весело кричит она оттуда. – Пропали.

Екатерина Львовна входит в черном платье, большой вырез прикрыт кружевом.

– Хорошо так, Вера? Танцевать не буду. Обещаю.

Но Вера даже не смотрит на нее.

– Туфли пропали, – всхлипывает она.

– Пропали? Не может быть. Сейчас найдем. Ты пока платье надень.

И снова перерывают всю комнату.

– Не плачь, Вера, – советует Люка, – рожей будешь, нос распухнет.

– Нигде нет. Но ничего, старые туфли совсем уж не так плохи, – уговаривает Екатерина Львовна.

Вера стоит перед зеркалом в тюлевом платье и с отчаянием смотрит на свои ноги:

– Нет, нет, я не пойду. Каблуки сбиты. Как нищенка. Хуже нищенки.

– А ты не танцуй и, когда сидишь, поджимай ноги под стул, – советует Люка.

– Уже поздно, попудрись и едем. Право, не так заметно. Не огорчайся. – Екатерина Львовна поправляет цветок на Верином плече.

– А может быть, найдем еще, – вздыхает Вера. – Поищем еще немножко.

– Я сейчас шкаф отодвину, – готовно предлагает Люка. – Больше негде. Все обыскано.

– Я так радовалась, такие хорошенькие. И двести франков стоили. Нет, я не пойду.

В дверь стучат.

– Вы еще не готовы? – спрашивает Арсений Николаевич. – Вы знаете, уже одиннадцать.

– Сейчас, сейчас. Подождите минутку. – Вера быстро пудрится. – Скажи, Люка, не видно, что я плакала?

– Ну конечно видно. Но не очень. Можно подумать, что у тебя насморк. Только не забудь, не танцуй и поджимай ноги под стул.

Шум спускающихся по лестнице шагов. Три тени, две темные, одна светлая, идут по саду мимо белых кустов роз, мимо поблескивающего пруда под высокими елями.

Люка высовывается в окно:

– До свиданья, веселись, Вера. Поджимай ноги, не забудь.

Калитка скрипит. Ушли…

Люка стоит в разгромленной комнате среди валяющихся на полу платьев, книг и белья:

– Так тебе и надо, так тебе и надо, ведьме.

Она тихо выходит в коридор, оглядывается, чтобы никто не видел, осторожно поднимает крышку большого хозяйского сундука и достает из него коробку с Вериными туфлями. Потом возвращается к себе.

– Вот они, розовые туфельки. Здравствуйте! – Она нежно проводит пальцами по розовому шелку. – Я виновата перед вами, вы хотели сегодня на бал пойти, а я вам помешала. Но мы все-таки потанцуем.

Люка надевает розовые туфли и кружится по комнате, напевая. Как легко танцевать! Розовые туфельки будто сами носятся по полу, как в сказке Андерсена. Люка останавливается, переводит дыханье, держась за зеркальный шкаф. Как весело. Из зеркала на нее большими серыми глазами смотрит лукавое, почти женское лицо. Как весело!

…Розовые страусовые перья веера колышутся. Люка улыбается загадочно и рассеянно, как должна улыбаться женщина на балу. Ее широкое шелковое платье томно шуршит. Музыка, цветы, сияющий паркет… Люка медленно проходит по залу. «Какая хорошенькая, какая прелестная», – шепчут со всех сторон. Она царица бала…

– Ах, как весело. – Люка трясет головой и громко смеется. – А Вера там в старых туфлях.

##### 5

Закатное небо. Высокие темные горы. Направо поросшие лесом и травой, налево скалистые. И с самой высокой с шумом летит водопад. Скала кажется лиловой, от водопада прозрачным столбом поднимаются брызги. Закатное солнце освещает водопад. Шум воды смешивается с шумом автомобилей.

Люка сидит рядом с Арсением на траве у дороги.

Тут же лежит его мотоциклетка.

– Вас не растрясло, Люка?

– Нет. Нисколько.

Люка поглаживает свои голые колени. Ноги затекли, но ей стыдно признаться. Она молча смотрит на широкую пыльную дорогу.

– Что вы такая тихая? Я не привык.

– Вы уезжаете завтра.

– Ну и?..

– Мне грустно…

Он берет ее за руку:

– Милая Люка, всегда грустно расставаться с друзьями. Мне тоже, поверьте, грустно. Но что же делать. Надо… – Он улыбается. – Я чуть не забыл, ведь я купил вам шоколад.

– Спасибо.

Люка берет плитку, разрывает серебряную бумагу, кладет в рот кусочек шоколада. От сладкого вкуса в носу начинает щипать, ресницы моргают. Люка проглатывает шоколад. Слезы текут по ее щекам.

– Мне грустно…

– Что же это, Люка? Не плачьте, не надо.

Но Люка уже громко всхлипывает, закрывая лицо руками:

– Мне грустно.

У Арсения растерянный вид.

– Люка, Люка, перестаньте. Ну, милая, маленькая Люка. Перестаньте.

Люка поднимает голову. Левая щека запачкана шоколадом.

– Поцелуйте меня, и я не буду больше плакать.

Он наклоняется к ней и осторожно касается губами ее мокрой, запачканной шоколадом щеки.

– Нет, не так. В рот, не то я опять заплачу. – И Люка снова громко всхлипывает.

– Вы сумасшедшая, – испуганно говорит он, целуя ее детские, соленые от слез губы.

Она вздыхает, закрывает глаза:

– Еще, еще. Обнимите меня!

– Вы сумасшедшая…

Люка кладет голову к нему на плечо:

– Нет, я не сумасшедшая. Только я взрослая, а вы все еще считаете меня маленькой. Я совсем взрослая.

– Ну конечно, – соглашается он, боясь спорить. – Вы взрослая.

Она глубоко вздыхает и крепче прижимается к нему.

– Поцелуйте меня еще раз…

– Надо ехать домой, вас хватятся, – робко говорит он.

Люка вскакивает:

– Да, надо ехать. Ведь я тайком удрала, опять скандал будет. Но поцелуйте меня еще раз. Слушайте… Вы сами говорите, что я взрослая. Я буду ждать вас сегодня ночью в нашей комнате. Вы придете в сад. Я вылезу к вам в окно.

Он поднимает мотоциклетку:

– Едемте, Люка.

– Я буду вас ждать. Вы придете? Обещайте.

Она ловко примащивается сзади на седло. Мотоциклетка несется по дороге, шумя и подскакивая.

– Я буду вас ждать, – громко кричит Люка, – обещайте…

Арсений оборачивается к ней:

– Не болтайте. Язык прикусите…


Люка лежит в кровати, прислушиваясь к дыханию Веры. Спит? Нет, кажется, еще не спит. Как бы самой не заснуть. Она щиплет себя за руку, широко открывает сонные глаза. Вера дышит все спокойнее, все ровнее.

– Вера, – тихо зовет Люка.

Ответа нет. Спит. Люка осторожно спрыгивает на пол, снимает с крючка Верин шелковый пестрый халатик, нагибается, ища Верины ночные туфли. Потом тихо подходит к окну, пододвигает кресло, расправляет складки халатика. Лунный свет падает прямо на нее.

Такой он увидит ее сейчас, такой прелестной, почти призрачной. В полночь, в открытом окне, освещенной луной…

Жаль только, что она стриженая и нельзя распустить волосы по плечам, было бы еще красивее, еще романтичнее…

Кусты роз слабо белеют. Над ними качаются черные огромные ели. В пруду влюбленно и грустно поют лягушки. По небу, как стая диких гусей, быстро летят облака.

Он сейчас придет. Глухо хлопнет дверь, заскрипят шаги по дорожке. Он пройдет мимо шелестящих роз и встанет под ее окном. Он протянет руки, поможет ей выпрыгнуть в сад. Что он скажет ей?..

Сердце начинает стучать. Зачем она позвала его? Лечь в кровать, притвориться спящей? Нет, он сейчас придет.

На луну налетают облака. Темно. Ничего не видно. Может быть, он уже тут, под окном?.. Но облака летят дальше, и снова светло, а его нет. Что же он так долго? Он придет, она не сомневается. Только бы уж поскорей…

Понемногу и луна, и небо начинают бледнеть. Деревья расплываются в молочном тумане. От пруда тянет сыростью. Люка ежится. Закутаться бы одеялом. Но нельзя. Станешь похожа на тюк. Она плотнее запахивает полы халатика. Нет, он должен увидеть ее красивой.

Небо становится все светлее, луны уже почти не видно, такой бледной и прозрачной стала она. Белый легкий туман поднимается все выше, заволакивая сад. Молчат лягушки, молчат деревья, молчат цветы. Ни движенья, ни вздоха. Так тихо, как бывает только на рассвете, в таинственный час между утром и ночной темнотою. Люка кашляет, испуганно оборачивается. Нет, Вера спит, не слышит. Отчего он не идет?.. Отчего?.. Но он придет. Не может не прийти…

В соседней церкви протяжно и гулко звонит колокол.

Значит, шесть часов. Значит… Люка тихо встает, вешает Верин халатик, ложится в постель. Значит, он не придет…

##### 6

Вера трясет Люку за плечо:

– Да проснись же.

Люка поднимает тяжелую голову, трет кулаком глаза:

– Что, что такое?..

– Мы уходим. Ты спишь как сурок.

– Который час?..

– Девять.

– Девять… – Люка испуганно садится на кровать. В половине десятого уезжает Арсений. Она вскакивает. Где туфли? Где платье?.. Скорей, скорей. Неужели она не увидит его?..

Она бежит по коридору. Из холла доносятся обрывки разговора:

– Надеюсь, вы будете часто бывать у нас в Париже. Мои дочери так подружились с вами…

– Благодарю вас, с удовольствием.

Люка останавливается. Нет, она не посмеет войти, она закричит, она упадет в обморок, и все увидят, поймут.

Но все-таки она толкает дверь. И ничего особенного не происходит. Все обыкновенно, буднично. Арсений стоит перед Екатериной Львовной. На нем синий костюм, красный галстук. Люка все видит, все замечает. Не кричит, не падает в обморок.

– Я уже боялся, что не попрощаюсь с вами, маленькая соня. – Арсений пожимает ей руку. – Ну, растите большой и умной. В Париже нам с вами непременно надо будет в цирк на дрессированных львов сходить.

В саду перед террасой шумит автомобиль. Горничная укладывает в него чемоданы. Арсений сбегает по лестнице.

– До свиданья, счастливого пути…

– До свиданья, до Парижа…

Люка смотрит на него. Вот сейчас, сейчас все кончится. Он уедет, и больше ничего не будет. И вдруг, сорвавшись с места, бежит за ним.

Арсений уже садится в автомобиль.

– Вы, – начинает Люка хрипло, – вы… – «…Не пришли, а я вас ждала», – хочет она сказать, но что-то мешает в горле.

Арсений снова трясет ее руку.

– Да, да, – говорит он, блестя белыми зубами. – Я не забуду. Непременно пойдем львов смотреть. До свиданья.

Автомобиль трогается. Вот он выезжает на дорогу, вот заворачивает за угол. Вера машет платком.

– Уехал, – говорит она протяжно, – уехал… А нам все-таки жить надо и лечиться тоже. Идем, мама.

Люка остается на террасе.

– Уехал, – повторяет она нараспев.

От бессонной ночи болит голова, в ушах звон.

– Уехал… Что теперь делать? И стоит ли вообще что-нибудь делать? Куда идти? Зачем?..

Она медленно входит в дом и, держась за перила, поднимается по устланной красной дорожкой лестнице, потом идет по широкому коридору. По обе стороны белые двери, и на каждой черный номер – 24, 26, 28. Двадцать восьмой, здесь жил Арсений. Она берется за ручку. Дверь не заперта. Люка стоит в незнакомой комнате. Еще не прибрано. Все так, как было при нем. На столе груда газет. Красное одеяло свешивается с кровати на пол. На подушке впадина, след от его головы. Окна закрыты. В нагретой солнцем комнате душно. Люка подходит к постели, гладит подушку, трогает простыни. Здесь он спал. Она откидывает одеяло, ложится в постель. От простынь терпко и обморочно пахнет египетским табаком, одеколоном. Чужой, мужской запах. В ушах звон сильней. Все тихо плывет перед глазами. Холодные простыни тяжело ложатся на голые колени. Люка вздрагивает, широко раскидывает руки, ладони становятся слабыми и влажными. Она глубоко вздыхает и блаженно закрывает веки…


– Люка, ты ничего не ешь. Отчего ты такая красная? Дай я тебе лоб пощупаю. Господи, да у тебя жар.

– Глупости, мама, – вмешивается Вера, – ничего у нее нет. Просто объелась вчера мороженым. Пусть примет касторки.

Но Екатерина Львовна беспокоится:

– Что у тебя болит, Люка?

Люка слабо трясет головой:

– Ничего не болит. Только в ушах звон. И еще тут колет. Сердце.

– Какое же тут, у плеча, сердце? Легкое должно быть. Ты простудилась.

Но Люка трясет головой:

– Нет, сердце. Я знаю. Это сердце.

Конечно сердце. Сердце всегда болит от горя.

Екатерина Львовна не верит:

– Надо тебя сейчас же уложить, послать за доктором.

Люка отодвигает тарелку, с трудом встает, цепляясь за стул.

– Это сердце, не надо доктора…

Люка больна от горя и любви. Доктор сейчас поймет, расскажет. И все будут знать, и все будут смеяться над ней.

– Не надо доктора. Не хочу. Я здорова…

Люка лежит в кровати. Доктор что-то тихо говорит. Ну конечно, что Люка больна от горя и любви. И теперь все знают. Все.

Мама выходит вместе с доктором. Люка одна. Теперь все знают, даже Том, рыжая хозяйская собака. Даже вещи в ее комнате. Да, вещи знают. Они вдруг стали враждебными и насмешливыми. Полированный шкаф неприятно блестит, стол горбится и хихикает, стулья подбегают к самой постели и шаркают круглыми тонкими ножками. «Больны?.. А какой такой болезнью, позвольте узнать…» Синие и красные квадратики на обоях подталкивают друг друга углами и смеются тоненькими голосами: «Ждала… Не пришел. С носом осталась. С носом…»

…Люка открывает глаза. В окно светит луна, занавески тихо колышутся, розы под окном тихо кивают. И сейчас же над Люкой наклоняется Арсений.

– Арсений?.. Но ведь вы уехали.

– Я вернулся. Мне сказали, что вы больны. Я здесь. Я никуда не уйду. Спите…

И Люка засыпает.

Утро… Люка жмурится от солнца:

– Арсений, вы здесь?

– Да, да, спите, Люка. Я здесь. Я с вами.

Люка берет его за руку:

– Не уходите, мне страшно без вас.

– Я никуда не уйду. Я буду с вами всегда. Я люблю вас, Люка…

Люка счастлива. Но она так слаба, так беспомощна. Ей даже трудно вздохнуть.

– И я вас… – шепчет она.

И опять ночь.

Люка поднимает голову, Арсений сидит в кресле около ее постели.

– Арсений, я не умру?

– Но ведь вы совсем здоровы.

– Я боюсь, что умру. Я слишком счастлива. Поцелуйте меня, Арсений.

Он садится к ней на кровать, целует ее в губы. Свет луны падает на него, блестят черные глаза, блестят черные волосы.

– Люка, помните, в Петербурге?..

– Да. Я ждала вас, Арсений…

– Я женюсь на вас, когда вам будет шестнадцать лет.

– Еще так долго, полтора года…

– Но разве вам не хорошо?..

– Ах, мне хорошо, слишком хорошо.

Люка снова закрывает глаза.


– Пить, – говорит Люка хрипло.

– Люка, Люкочка, взгляни на меня. Ты узнаешь меня. Кто я?..

– Ты – мама, – произносит Люка медленно.

– Узнала меня. Пришла в себя, – радостно кричит Екатерина Львовна. – Доктор, она выздоровеет, она будет жить.

– Да, – говорит доктор, – теперь она поправится. – И щупает Люкин пульс.

Екатерина Львовна плачет. Слезы текут по ее измученному бледному лицу.

– Люкочка, деточка моя…

К постели подходит Вера, она тоже бледна.

– Ну и напугала же ты нас, Люка.

Вера улыбается, гладит сестру по щеке:

– Поправляйся скорей, цыпленок.

Какие все добрые, милые. Только где Арсений?.. Люка хочет спросить, но язык еще плохо слушается. Дверь скрипит. Это он. Но входит горничная и ставит букет роз на ночной столик. Розы, конечно, от Арсения. Даже спрашивать не надо. А он, должно быть, спит. Он так устал, ведь он не отходил от нее.

Люка улыбается. Как хорошо выздоравливать, как хорошо жить…

…Окно в сад открыто. Люка видит темные ели и кусок голубого неба над ними. Большая прозрачная стрекоза влетает в комнату. Вера кладет на Люкину кровать свое голубое шелковое платье:

– Это тебе, чтобы ты скорее выздоровела. Мне оно узко, тебе будет как раз.

Люка трогает платье. Шелк нежно скрипит под пальцами. Какое красивое. Люка всегда любовалась им. Взрослое, настоящее платье, не то что Люкины мешки с прорезом для головы и рук.

– Через три дня ты можешь встать, – говорит Екатерина Львовна, целуя дочь. – Ты рада, Люкочка?

Да, Люка рада. Люке хорошо. Но… Но Арсений… С тех пор как она пришла в себя, она не видела его. Уехал?.. Отчего тогда не написал ей? И отчего ни мама, ни Вера не говорят о нем? Люка ждет его. Днем и ночью, каждый час, каждую минуту. Она его невеста, она не беспокоится. И спрашивать не надо. Но ждать все труднее…

Люка сидит в кресле на террасе, похудевшая, вытянувшаяся. На ней Верино голубое платье, ноги закутаны пледом. Осеннее солнце косо освещает сад, кусты облетающих роз и пруд. Пансион уже пуст. Все разъехались. Только в первом этаже живет какая-то старушка. Больше никого.

Пора в Париж. И так засиделись из-за Люкиной болезни. Но теперь Люка, слава богу, здорова. Да, Люка здорова. Это заметно по всему. Екатерина Львовна больше уже не смотрит на нее такими восторженными влажными глазами, Вера опять огрызается и, наверное, жалеет, что подарила голубое платье. Ведь и без платья Люка поправилась бы.

– Подадут громадный счет, – вздыхает Екатерина Львовна.

Вера кивает:

– Еще бы… было бы хоть за что деньги платить. А то целый месяц мучились…

– Неужели Люка хворала целый месяц?..

– Ну конечно, мама. Разве ты не помнишь? Она захворала двенадцатого августа, в день отъезда Арсения Николаевича.

Люка вытягивает шею:

– Разве Арсений Николаевич?.. – и, не кончив, беспомощно прислоняется к спинке кресла и закрывает глаза.

Не надо, не надо спрашивать. Ни о чем не надо спрашивать…

#### Вторая часть

##### 1

Большой темноватый класс. Парты слишком низки. Люка горбится, вытягивает длинные ноги, рассеянно смотрит на черную доску, на географические карты, на очкастого учителя. Рядом с ней сидит курносая толстая Ивонна. Губы Ивонны быстро шевелятся. Люка знает, что Ивонна шепчет: «Святой Антоний, сделайте так, чтобы меня не вызвали. Я вам дам два су, святой Антоний…» Ивонна никогда не учит уроков и трусит. Люка даже немного завидует ей, бояться все-таки веселее, чем только зевать. Люке бояться нечего, она хорошо учится.

Люка возвращается в метро. На станции все те же надоевшие рекламы. Два гуся в чепчиках клюют из жестяной коробочки паштет из гусиных печенок и похваливают: «Ah! Que c’est bon!»[1]

Глупые утки. Безнравственная реклама.

Дома в маленькой тесной квартире в Пасси еще скучнее. Две спальные, столовая и кухня, а повернуться негде, и ходить приходится всегда боком, чтоб не задеть за стол или кровать.

За обедом Екатерина Львовна, вздыхая, разливает суп.

– Все дорожает. Я просто не знаю, что мы будем делать. Надо экономить…

И экономят. Сладкого больше не готовят и даже в кинематограф не ходят. Вера потеряла службу, целыми днями пропадает в поисках новой и становится все злее. Вечером она вышивает крестиками по канве для русской мастерской.

Люка садится рядом с ней под лампой в столовой:

– Дай я тебе помогу.

– Отстань, иди уроки учить.

– Я уже кончила. Дай, я умею. Тебе же выгоднее.

– Отстань, говорят тебе. Я не нуждаюсь в твоей помощи.

Люка замолкает и от нечего делать считает полоски на обоях. Пятнадцать синих, шестнадцать желтых. Впрочем, они уже давно сосчитаны, и ошибиться нельзя. Потом принимается за объявления в газете. Но и тут ничего нового нет. Зубная лечебница «Зуб», доктора Спец и Рыбко. Спешно продается квартира в Медоне.

В половине десятого раздается звонок. Люка бежит в прихожую открывать.

– Здравствуйте, Владимир Иванович.

– Здравствуйте, Люка. Ваши дома?

Люка презрительно кривит губы:

– Где же им быть?

Владимир Иванович снимает пальто на шелковой подкладке, поправляет перед зеркалом галстук и большие роговые очки. На руке у Владимира Ивановича круглые золотые часы, и портсигар у него золотой. Люка уважает богатство. Владимир Иванович входит в столовую.

– Я не помешал? – спрашивает он.

– Нет, напротив. Мы очень рады.

Вера поспешно кончает пудриться. Владимир Иванович садится к столу.

– Отвратительная погода, – говорит он. – Как у вас хорошо.

Екатерина Львовна кивает:

– Да, осень…

Потом идет на кухню ставить самовар. Владимир Иванович из-под очков смотрит на Веру, на ее белую руку, на иголку, на красную шелковую нитку и канву.

За чаем вяло разговаривают. Екатерина Львовна накладывает варенье:

– Я сама его варила. В этом году лето жаркое было, ягод много.

Лето… Белые кусты роз, качающиеся ели, пруд, голубое небо и Арсений…

Люка молча размешивает сахар и вдруг поднимает голову:

– А почему Арсений Николаевич не бывает у нас?

Вера краснеет:

– Отстань, Люка. Молчи.

– Придет еще. Наверное, очень занят, ведь у него много дел… Но такое ли лето у нас в России? – быстро говорит Екатерина Львовна.

– Да, под Москвой…

Когда тема о России наконец исчерпана, снова наступает молчание и снова Екатерина Львовна старается оживить разговор:

– Ну, Люка, расскажи, что у вас в лицее нового.

Люка дергает плечом. Этого только не хватало, чтобы и дома про лицей. Верно, им уже совсем не о чем говорить, раз о такой скуке спрашивают.

– Она у меня первая ученица, – хвастается Екатерина Львовна.

– Удивительно. – Владимир Иванович улыбается Люке. – Ведь русская во французском лицее. Трудно, должно быть.

Но Вера обрывает его:

– Еще бы она ленилась. За нее деньги платят. Должна понимать, не маленькая.

В двенадцать часов Владимир Иванович уходит. Теперь спать, а назавтра все сначала.

##### 2

Четверг. С тихих деревьев Люксембургского сада падают рыжие листья.

Люка сидит на скамейке между хорошенькой Жанной и курносой Ивонной.

– Сыграем еще партию?

Ивонна вытирает лоб рукой:

– Посидим. Я устала.

– Ты толстуха, – говорит Жанна презрительно. – С тобой скучно играть.

Солнце освещает рыжие деревья, статуи, цветники, лестницы и дворец. Игрушечные кораблики плавают в круглом бассейне. Трава еще совсем зеленая, и воздух теплый.

Люка размахивает ракеткой:

– Да, да, Ивонна, с тобой скучно. В теннис ты не играешь, бегать не можешь, и ничего-то ты не знаешь.

– Ну, положим, я знаю гораздо больше тебя.

– Ты? Что ты знаешь?

Ивонна гордо выпрямляется:

– Много, хотя бы, например, что надо делать, чтобы иметь детей.

Жанна хохочет:

– Нашла чем удивить. Я знаю даже, что надо делать, чтобы не иметь детей. Хочешь, расскажу?..

Щеки Жанны краснеют. Ивонна наклоняется к ней, глаза блестят.

– Расскажи…

Люка зажимает уши:

– Не смей, не смей. Я не хочу. Замолчи, Жанна.

Она вскакивает со скамейки и убегает.

Жанна догоняет ее:

– Куда ты, принцесса-недотрога? Если не хочешь, чтобы я рассказывала, я тебе книжку принесу. Сама прочтешь. Очень интересно.

– Нет, и книги не надо.

– Видишь, я знаю больше тебя. Нечем тебе гордиться. И у тебя вид девчонки, а у меня… – Ивонна с удовольствием проводит рукой по своей груди.

Люка морщится:

– Это некрасиво и немодно.

– Глупости. Мужчины это любят.

– А ты почем знаешь? Вот у меня сестра Вера. Тонкая, плоская и пополнеть боится.

– А в нее много влюбляются?

– Ужасно. Двое уже застрелились, – фантазирует Люка.

– А тебя она любит?

– Обожает. Все, что я хочу, делает. Конфеты покупает.

– Счастливая ты, Люка, – вздыхает Жанна. – У меня брат все меня мучает, за волосы дерет.

Ивонна снова проводит рукой по груди:

– А все-таки мужчины это любят…

– Откуда ты знаешь?

– Мне Поль сказал.

– Поль?.. – переспрашивает Люка.

– Ну да. Поль, мой двоюродный брат. Он приходит к нам по воскресеньям. И в коридоре…

– Что в коридоре?…

Ивонна выжидательно молчит.

– Ну, ну, – Люка трясет ее за плечо. – Что такое в коридоре?

– В коридоре он… – Ивонна снова умолкает.

– Ну, – вскрикивает Жанна.

– Он большой, – говорит Ивонна мечтательно. – Ему уже восемнадцать лет. Он студент.

– И что же в коридоре?..

– В коридоре он обнимает меня… И целует.

– Неужели? – ужасается Жанна. – И ты позволяешь?

– Как не позволить? Он сильный.

– Куда он целует тебя? В губы?

– Да, в губы. В шею. И колени.

Люка краснеет:

– Колени…

– Да. Сначала я боялась, но теперь…

– А если войдут?

– Тогда будет скандал, – спокойно говорит Ивонна. – Но что же я могу? Он сильный.

Жанна смотрит на Ивонну сбоку:

– А ты не врешь?

Ивонна возмущается:

– Честное слово. Хочешь, в воскресенье приведу его сюда?

– Приведи, непременно приведи.

Ивонна чувствует себя героиней.

– Ну а ты, Жанна. Неужели тебя еще никто не целовал?

Жанна грустно качает хорошенькой головкой:

– Нет, никто. А тебя, Люка?

Люка пожимает плечами:

– Я бы многое могла рассказать. И поинтереснее, чем Ивонна, только не вам, вы слишком глупы.

– Сама ты умна, – огрызается Ивонна. – Просто тебе стыдно, что рассказать нечего.

Люка снова пожимает плечами:

– Может быть, и есть что, да не тебе.

Они идут по прямой, шуршащей рыжими листьями аллее. Вдали видны широкие ворота.

– Кто скорей до забора, – кричит Люка. – Раз, два, три. – И несется вперед.

Минуту Жанна бежит рядом, плечом к плечу, потом топот ее ног слабеет, она отстает.

– Первая, я первая, – кричит Люка, держась за решетку. – А вы черепахи.

По улице мимо сада проезжает такси. Сквозь стекло на Люку смотрят черные блестящие глаза. И рядом в глубине маленькая голубая шляпа, совсем как у Веры. Одна минута, и уже нет такси.

Арсений… Неужели Арсений и Вера?.. Или только показалось?.. Люка стоит около забора и смотрит вслед такси. Неужели это был он?..

Жанна дергает Люку за руку:

– Что же ты не отвечаешь? Хочешь играть в Линдберга?

##### 3

Самовар шумит на белой скатерти. Рядом с вазочкой с вишневым вареньем мотки красного, синего и желтого шелка. Вера молча шьет, наклонив темную, гладко причесанную голову. Владимир Иванович влюбленно смотрит на нее:

– Сегодня был чудный день. Вы гуляли, Вера Алексеевна?

– Да, гуляла. – Вера внимательно считает стежки, не поднимая глаз.

Люка ставит чашку на блюдце.

– А я была в Люксембургском саду. Скажи, Вера, ты не проезжала мимо в такси? С Арсением Николаевичем?

– Я?.. – Вера резко поворачивается к сестре. Ножницы со звоном летят на пол. – Я? С Арсением Николаевичем?.. Ты с ума сошла.

– Чего ты сердишься? Мне показалось издали. Шляпа голубая, совсем как у тебя.

Вера густо краснеет:

– Мало ли в Париже голубых шляп. Я сегодня вообще не выходила.

– Но как же ты только что говорила, что гуляла?

Вера еще больше краснеет.

– Я не гуляла, я ходила за работой в мастерскую. Арсения Николаевича я с лета не видела. И какое тебе дело?..

– Я ничего… Мне только показалось. Голубая шляпа совсем как твоя. И…

– Отстань. Как ты смеешь приставать, змееныш?..

Вера встает, шумно отодвигает стул и уходит, хлопнув дверью. Щелкает ключ.

– Ну вот, – огорченно говорит Владимир Иванович. – Как нехорошо вышло.

Екатерина Львовна старается казаться спокойной:

– Вера так нервна. Вы ее извините, пожалуйста. Я иногда просто не понимаю, что с ней.

– Нервы, должно быть, малокровие. И Вера Алексеевна слишком много работает.

Люка трясет годовой:

– Она? Она целыми днями пропадает. Вторую неделю все ту же блузку вышивает.

– Люка, ты опять суешься? Не довольно с тебя, что Веру расстроила?

– Она сама расстроилась. Я ничего не говорила, мама. Мне только показалось…

– Знаешь пословицу: когда кажется, тогда крестятся? Слишком ты болтлива.

Люка надувает губы:

– Хорошо. Теперь молчать буду.

Владимир Иванович прощается.

– Куда же вы так рано, – удерживает его Екатерина Львовна. – Верочка сейчас выйдет. Верочка, Владимир Иванович хочет уходить.

Но ответа нет. Владимир Иванович нерешительно смотрит на дверь спальни, потом вздыхает:

– Нет, уж я лучше пойду. Пора. Передайте, пожалуйста, привет…

Люка провожает его в переднюю. Владимир Иванович надевает пальто.

– Нехорошо обижать сестру, Люка.

– Обидишь такую. Она сама всякого обидит. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Люка.

Люка возвращается в столовую. Екатерина Львовна сидит за столом под лампой, положив голову на руку.

– Мамочка, милая. Что с тобой? Тебе грустно?..

– Ах, Люка. Разве мне легко все это видеть?..

Люка не понимает, что значит «все это», но сердце сжимается от жалости.

– Мамочка, это пройдет. Ты увидишь, как будет хорошо.

– Мама, – кричит Вера из-за двери. – Я не хочу, чтобы этот змееныш спал со мною. Пусть ночует где знает. Я ее не впущу.

– Хорошо, я возьму Люку к себе. Но ты впусти меня, Верочка. Я хочу с тобой проститься.

– Я уже легла, мне лень вставать, спокойной ночи.

Люка бьет в ладоши:

– Вот как чудно, я буду спать с тобой, мамочка…


Люка лежит на диване в комнате матери. Диван твердый и узкий, и бока болят, но Люка блаженствует. С мамой можно поговорить, мама не облает, как Вера.

– И тогда они убили ее, разрезали на куски и бросили в Сену… Ты слушаешь, мама?..

– Спи, – сонно отвечает Екатерина Львовна, – уже поздно.

Темно, тихо и тепло. Красная лампадка мигает перед иконой. Овальное зеркало тускло поблескивает над диваном. Полосатое кресло в углу кажется гвианским каторжником. Притаился, присел на корточки, ждет, чтобы прыгнуть с ножом на горло.

– Мама, послушай.

Люка высоко поджимает холодные колени, поворачивается на другой бок, вздыхает.

– Мама, ты спишь?

На постели шуршат простыни.

– Что тебе, Люка? – спрашивает сонный голос.

– Мама, послушай, не спи… Скажи, ты не знаешь… Есть такие стихи у Лермонтова – «Ангел смерти». Ты не помнишь?..

– Какие еще там стихи? Спи…

– Ах, мама, – взволнованно шепчет Люка, – я все вспоминаю и не могу заснуть.

– Глупости, перекрестись и спи. Лермонтова завтра в библиотеке возьмешь, тогда и прочтешь. А теперь спи.

Люка замолкает на минуту.

– Мама, – спрашивает она снова, – мама, ты видела, как умирают?..

– Молчи, Люка… И что за страхи на ночь, перекрестись и спи.

Тихо. Сквозь темные занавески на окне падает узкий зеленоватый луч уличного фонаря. Люка поднимает голову с подушки, всматривается в зеркало над диваном. Уличные тени, расплывчатые и смутные, скользят по темному стеклу. Страшно. Люка прижимает руки к груди. Кто это там в глубине?.. Кто?.. Кровь медленно и мучительно отливает от сердца, и пальцы холодеют. Кто это?.. Неужели он?..

– Мама, – шепчет Люка, – мама, ты видела, как папу расстреливали?

– Люка, – вскрикивает Екатерина Львовна и щелкает выключателем, – Люка, что ты говоришь?..

Люка сидит на кровати и широко раскрытыми глазами смотрит в зеркало. Худые плечи вздрагивают под ночной рубашкой.

– Зачем ты зажгла свет? Зачем? Еще минута, и я увидела бы его.

– Кого?.. Что ты говоришь, Люка? Что с тобой? Выпей воды.

Екатерина Львовна наклоняется над ней, но Люка прячет лицо в подушку.

– Оставь меня. Я уже почти видела его. А теперь все пропало. Пропало.

##### 4

Со смертью у Люки старые и сложные отношения. Пяти лет Люка слушала сказки про волшебниц и злых колдунов, прижимаясь к маминым коленям.

– Мама, ведь это все еще повторится? Не правда ли, повторится? – спрашивала она, бледнея. – И волшебницы, и колдуны? Когда я вырасту, а ты будешь мертвая. Да?

И мама грустно улыбалась:

– Разве ты хочешь, чтобы я умерла?..

– Ах нет. Но ведь бабушка уже умерла. Значит, теперь твоя очередь. Но ты все-таки, пожалуйста, поживи еще. Без тебя мне будет очень скучно.

Люка соскальзывала с теплых маминых колен, бродила по большому неосвещенному дому, пока не попадала в длинный коридор. Из коридора дорога уже одна – хотя и запретная – прямо в кухню. Люка робко толкала дверь и останавливалась. В кухне было жарко. Плита пылала красными огнями, в кастрюлях и на сковородках что-то кипело и жарилось. Синий чайник подскакивал, хлопая крышкой. Вода в нем булькала неприятно и насмешливо. Люка отворачивалась, лучше не смотреть на него. Она осторожно подходила к толстой кухарке и дергала ее за передник:

– Аксинья, расскажи про чертей.

И кухарка, помешивая что-то деревянной ложкой в кастрюльке, сейчас же начинала:

– А было это, барышня Люка, давно, когда вас еще и на свете не было. А я тогда была не такая, как теперь, а красавица, загляденье, коса до пят, глаза как звезды, сама румяная да белая. Вот и иду я однажды пройтись. Только вышла из села – гляжу, у самого леса тройка стоит, звенит бубенцами, ямщик с павлинным пером, кони быстрые, а в санях барин, чернявый, бородка клинушком, шуба тысячная и шапка бобровая. Сделал он мне этак ручкой: «Эй, красавица, садись, прокачу». Я было уж и ножку в сани занесла, да тут как подует ветер, и с барина шапку долой. А под шапкой-то волосы курчавые и рожки торчат. Ну, я назад, перекрестилась. Только снег столбом пошел, ни барина, ни тройки. А если бы села в сани, прямехонько в ад, в пекло доставил бы меня, а там за ножки да на сковородку. Жарься себе, как блин, чертям на радость.

– А теперь, Аксинья, чертей уже нет?

– Теперь уже нет. Все перевелись. Зато теперь большевички`. Большевички-то, говорят, еще почище чертей будут…

В одно утро встали с испуганными лицами, бегали по дому, укладывали чемоданы и сундуки. Надо удирать, завтра будет поздно…

У Люки был маленький ангорский котенок. Люка очень любила его, и первой ее мыслью было: а Ступка?

– Мама, Ступка поедет с нами?

– Нет, куда с кошкой. Там тебе новую купим.

– Мама, пожалуйста, возьмем Ступку. Я не могу без Ступки.

Но мама неожиданно рассердилась:

– Нет, сказано тебе. Нет. Ступка останется. Не приставай. И без тебя голова кругом идет.

– Так Ступка не поедет?..

– Нет, нет, и не топчись под ногами. Иди играть.

Люка не плакала, она взяла котенка на руки и вышла в сад. Было тихо, холодно и грустно. Белое осеннее солнце светило сквозь голые ветки. Песок скрипел под ногами. Люка села на качели, прижимая Ступку к груди.

– Ступка мой, Ступочка. Как ты будешь без меня, Ступка?..

Она оттолкнулась ногой, и качели тихо закачались. От их мерного укачиванья стало еще грустней, еще безнадежней.

– Ступка мой… – Люка поцеловала его пушистую шерсть. – Ступочка…

Качели остановились. Люка смотрела на березы, на тяжело летевшую ворону, на крышу дома. Котенку надоело лежать неподвижно, он зацарапал лапками по Люкиному платью, стараясь освободиться, но Люка крепче прижала его к груди и встала:

– Ступка мой. Никому не отдам, не оставлю.

Она обошла дом, тихо пробралась по узкой лестнице на чердак. Чердак был большой и низкий. Всюду стояли сундуки, старые стулья, диваны, шкафы. С потолка спускалась паутина. Сквозь маленькое круглое окно падал пыльный солнечный луч. Люка затворила дверь, зашла в угол за шкаф и, став на колени, начала рыться в куче мусора. Котенок жалобно замяукал.

– Сейчас, сейчас, Ступочка, подожди.

Люка подняла с полу веревку и встала. Потом сделала из веревки петлю, поцеловала котенка прямо в мордочку. Котенок недовольно фыркнул и лизнул ее в губы маленьким шершавым языком.

– Ступка, мой Ступка, прощай…

Она привязала конец веревки к высокой спинке стула, накинула петлю котенку на шею. Котенок повис в воздухе, отчаянно дрыгая лапками. Люка зажмурилась, чтобы не видеть. Когда она взглянула на котенка, все уже было кончено. Он висел на веревке, раскачиваясь взад и вперед, как маятник. Лапки были растопырены. Рот широко раскрыт. Круглые стеклянные глаза смотрели прямо перед собой.

– Ступка, Ступка!

Люка громко заплакала. И вдруг захлопали крылья, и что-то влетело в окно. Люка втянула голову в плечи и с криком бросилась за шкаф. Крылья, хлопая над ее головой, пронеслись дальше, туда, к Ступке. Люка забилась в самый угол, холодея от ужаса. Это Ангел смерти прилетел за Ступкиной душой. Азраил, Ангел смерти. Люка знала, он всегда прилетает за душами.

Сердце громко стучало, и колени дрожали. Люка долго стояла, прижавшись к стене. Потом наконец осторожно выглянула из-за шкафа. Было по-прежнему тихо, пыльно и пусто. Котенок висел уже неподвижно, его вытаращенные стеклянные глаза все так же смотрели прямо перед собою, лапки все так же топорщились. Большой серый голубь сидел на выступе круглого окна, склонив голову набок. Но Люка знала, это не он. Это Ангел смерти прилетал за Ступкиной душой. Ангел смерти, а не голубь.

– Люка, Люка, – звали внизу. – Одевайся скорее, сейчас едем…

В экипаже Екатерина Львовна вспомнила:

– А где же твоя кошка?..

Люка сказала грустно:

– Кошку взял ангел.

Но никто не обратил внимания на ее ответ. Не тем были заняты. И никто больше не спрашивал о Ступке.

А через несколько дней Люка гуляла по берегу теплого Черного моря и удивлялась, почему черное, когда оно как синька. Красное круглое огромное солнце медленно опускалось в синие волны.

– Мама, – беспокоилась Люка, – солнце упало в море. Рыбы не съедят его за ночь?..

Белые чайки, хлопая крыльями, кружились над головой. Люка закрывала глаза, и ей казалось, что это Ангел смерти летит за Ступкиной душой, и сердце громко стучало от ужаса и блаженства…

##### 5

Снова дни идут за днями. Лицей, потом обед и вечером самовар, Владимир Иванович, Верины крестики и разговоры о России.

– Я сегодня шла по Елисейским Полям, – говорит Екатерина Львовна, – так красиво, деревья, вдали арка, и небо совсем особенное, как только в Париже бывает, прозрачное, высокое. Так красиво. И все-таки я шла и думала: лучше никогда бы мне не видеть всего этого. Лучше бы мне быть в России несчастной, чем здесь счастливой…

Вера поднимает голову и задумчиво смотрит в угол.

– Да, – вздыхает она. – И по русской земле так легко ходить. Теперь уже снег в России…

Люка пожимает плечами:

– А как же, Вера, без Галери Лафайет? Где бы ты там ленточки покупала и одну пару перчаток по десять раз меняла?

Но Вера, не отвечая, шьет, наклонившись над канвой…

В двенадцать ложатся спать. Люка снова спит вместе с Верой. Вера долго моется и причесывается. Потом тушит свет.

– Спокойной ночи, Верочка, – заискивающе говорит Люка.

– Спи, – сухо отвечает Вера.

Вера все так же нервна, раздражать ее нельзя.

Люка закрывает глаза. Люка спит…

…Ей снится, что она лежит на широком низком шелковом диване. Она голая, ей неловко, стыдно. Прикрыться бы, но ничего нет, ни простынь, ни одеяла, ни подушек. Диван плоский, шелк холодный и скользкий. Люка беспокойно двигается. Комната совсем пустая: ни стульев, ни стола, ни даже ковра на полу. В широкое, во всю стену, окно видны только синее прозрачное небо и большая круглая луна. Луна смотрит прямо в комнату. Лунный свет падает прямо на Люкины ноги. Люка сжимает и разжимает колени, хочет спрятаться, уйти от луны. Но некуда. Лунный свет заливает ее ноги, проходит между коленями, через живот, грудь, горло, и во рту на кончике языка его вкус, прохладный влажный вкус лунного света. И некуда уйти, некуда спрятаться от луны. Так стыдно, так хорошо…

На луну набегает большая черная туча. Совсем темно, ничего не видно. Люка съеживается, подбирает колени к подбородку и чувствует холодный ветер в волосах. И вдруг шум крыльев над головой. Она зажмуривается. Нельзя дышать, и сердце не стучит, и глаза открываются сами собой от ужаса.

Черные огромные крылья… Черные блестящие глаза… От их взгляда кровь убегает из тела, вместо нее по венам струится легкий-легкий холод, и в груди уже нет сердца и нет жизни. В груди пусто, холодно и легко.

– Азраил… – слабо вздыхает Люка.

Черные крылья, черные глаза наклоняются над ней. Холодные легкие руки гладят ее грудь, ее колени. Как холодно, как блаженно, как страшно. Сейчас оборвется ее душа. Она держится только на тонкой ниточке. Сейчас оборвется и полетит в широкое окно, в темное небо… Но почему так темно?.. Она не видит его. Только черные блестящие глаза, только черные огромные крылья…

– Азраил…

Ледяные губы медленно и мучительно касаются ее губ. Темно. Тихо. И веки закрываются от счастья, блаженства и ужаса.

– Азраил…

Люка просыпается. Это их спальня. Вера спокойно дышит на соседней кровати, на стуле лежит платье, на коврике брошены туфли. Это их спальня, и все обыкновенное. Но в ногах Люкиной постели, словно огромная птица, сложив черные крылья, сидит Азраил, и черные глаза его блестят в темноте.

Она протягивает к нему руки:

– Азраил. Ты будешь ко мне прилетать?..

– Да, да. Каждую ночь… Каждую ночь…

##### 6

Люка ходит в лицей, обедает, готовит уроки. Как всегда. И никто не знает, что с ней случилось, и никто ничего не замечает. Люка не изменилась, только немного бледнее, немного рассеяннее, чем прежде.

Урок истории. Люка зевает. Как она устала, и спина болит. А после истории еще алгебра.

«Азраил», – пишет она чернилом на парте и стирает рукавом, чтобы никто не увидел. Рукав весь черный, и руки тоже.

– Слушай. – Толстая Ивонна толкает ее локтем. – Он завтра придет.

Люка рассеянно поднимает голову:

– Он? Кто он?

– Он. Поль, конечно. Какая ты бестолковая.

– Куда же он придет?

– Ты уже забыла. Ведь я обещала его показать. Он придет завтра в Люксембург. Слышишь, Жанна?

Жаннино хорошенькое лицо густо краснеет.

– Этот Поль, который тебя целует?..

– Ну да. Завтра в половине третьего.


Жанна и Люка ходят взад и вперед по широкой аллее Люксембургского сада. На Жанне новое платье и перчатки.

– Ты чего же так нарядилась?

Люка насмешливо осматривает ее.

– Сегодня воскресенье, и мы должны познакомиться с молодым человеком…

Люка смеется, тряся головой, ее светлые волосы прыгают.

– Ты бы хоть шляпу надела, – советует Жанна. – Что он подумает?

Люка подбрасывает берет и ловит его.

– Вот еще. И так много чести, что мы его ждем.

Рыжие листья глухо шуршат под ногами. Деревья поднимают к небу голые черные ветки. В холодном прозрачном воздухе статуи кажутся живыми, цветы – искусственными и сад виден до самой глубины.

В ворота входит Ивонна, рядом длинный Поль в студенческой шапочке.

Ивонна сияет. Люка и Жанна останавливаются и ждут. Идти навстречу неприлично.

– Это Поль, – знакомит Ивонна, – а это мои подруги Жанна и Люка.

Поль улыбается. Зубы у него пломбированные. Он пожимает им руку – ладони у него потные.

– Какие хорошенькие, – говорит он развязно. – Только худенькие, как макароны. Но все-таки прелесть.

Садятся на скамейку. Люка с краю, рядом Поль, потом Жанна. Ивонна уступила ей свое место возле Поля.

– Ну, девочки, расскажите что-нибудь веселое, – говорит он.

Но они молчат. Ивонна толкает Жанну ногой, давясь от смеха.

– Чего ты?.. Перестань, – смущенно шепчет Жанна.

Поль смотрит на Люкины голые колени:

– Совсем еще маленькая. В коротких чулочках. Сколько вам лет?..

Люка обиженно прикусывает губу:

– Через месяц пятнадцать.

– О, как много. – Он протягивает руку к Люкиным коленям. – А потрогать можно?..

Люка вскакивает красная и злая:

– Не смейте. И довольно с меня… Прощайте.

Она поворачивается и быстро идет к воротам. Ивонна догоняет ее:

– Что же ты? Куда? Он обидится.

– На здоровье, пусть обижается.

– Но как можно?.. Ты совсем невоспитанная.

– Убирайся. – Люка почти бежит.

– Разве он тебе не нравится?..

– Ужасно нравится, страшно, и он чудно тебе подходит.

– Ну вот видишь…

– Прощай.

Ивонна недоумевающе смотрит Люке вслед, потом возвращается к Полю и Жанне.

– Сумасшедшая эта Люка.

Люка идет по тротуару.

Как противно. Руки у него потные, и весь он отвратительный, и еще целуется с этой индюшкой. А она, Люка, побежала смотреть на него. Она, к которой прилетает Азраил…

Люка морщится. Какой стыд. Он чуть не взял ее за колено. Чтобы успокоиться и убить время, Люка идет пешком. Идти далеко, с Монпарнаса в Пасси. Но ей не скучно. Она размеренно шагает, читая в такт:

Есть Ангел смерти; в грозный час
Последних мук и расставанья
Он крепко обнимает нас,
Но холодны его лобзанья…

Уже четыре часа, а в одиннадцать можно лечь.

Он крепко обнимает нас,
Но холодны его лобзанья…

Люка сидит перед тарелкой супа и, улыбаясь, глядит прямо перед собой на обои.

– Люка, чему ты? – спрашивает Екатерина Львовна.

– Что? – Люка растерянно моргает.

– Чему ты улыбаешься?..

– Я?.. Разве я улыбалась?..

Вера подозрительно смотрит на сестру:

– Ты вообще какая-то странная. Сонная. Синяки под глазами.

Люка краснеет:

– Я? Я ничего… Я вспомнила, в лицее…

– В лицее?.. – Вера грозит ей пальцем. – Смотри у меня.

Неужели догадалась?.. Неужели видела его?.. От страха холодеют руки.

– Ты не больна ли, Люка? – беспокоится Екатерина Львовна.

– Нет, я здорова. Я очень проголодалась.

Люка, давясь, глотает горячий суп и кашляет. Вера хлопает ее по спине:

– Не ешь так жадно. Никто не отнимет.

##### 7

Азраил… Как хорошо…

И вдруг электрический свет нестерпимо ярко ударяет в лицо. Вера стоит перед кроватью:

– Я так и знала. Так и знала.

– Что? Что такое?..

– Нечего притворяться.

– Я не понимаю. Я хочу спать. О чем ты?

– Ах, ты не понимаешь?.. Не понимаешь, не знаешь. Маленькая, наивная. Так я тебе расскажу.

– Нет, нет, – испуганно кричит Люка. – Я не хочу, не надо, я не хочу этого знать. – И зажимает уши.

Но Вера грубо отводит ее руку:

– Нет. Ты будешь слушать. Довольно. Не знала, так узнаешь…

Вера до боли стискивает Люкину руку и, наклонив к ней бледное злое лицо, быстро-быстро говорит о самом позорном, о самом страшном.

– Вера, ради бога, Вера…

– Что у вас тут такое?..

В дверях стоит испуганная Екатерина Львовна.

– Вот, – Вера трясет Люку за руку, – вот, полюбуйся на твою дочь!..

– Вера, что ты говоришь? Замолчи, – шепчет Екатерина Львовна, – как тебе не стыдно?

– Стыдно? Это ей должно быть стыдно…

Люка лежит, уткнувшись головой в подушку. Екатерина Львовна наклоняется над ней:

– Люкочка.

Люка вдруг поднимает голову, смотрит на мать затравленными глазами.

– Отстаньте от меня, черти, – говорит она хрипло.

Снова тихо. Екатерина Львовна ушла к себе. Вера успокоилась и спит. Люка лежит, широко раскинув руки. О, как отвратительно… Голова горит. И все уже ясно, она все знает… Все ясно, отвратительно, грубо и страшно. И неужели правда? Неужели? И как люди живут, разве можно жить, если это правда?..

Люка еще шире разбрасывает руки, чтобы только не дотронуться до себя. Отвратительно, все отвратительно. И отвратительнее всего она сама…

Люке стыдно. Люке противно. Лежать бы так целый день в темноте, никого не видеть, ничего не слышать. Но надо вставать. Сейчас проснется Вера. О, как все отвратительно. Как противно. Как стыдно смотреть на свою рубашку, натягивать чулки, мыться.

Люка уходит потихоньку из дома, пока все спят. Но и на улице все противно. На людей смотреть нельзя, они тоже все… И даже лошади… Люку начинает мутить. Какая гадость. Чтобы успокоиться, она рассматривает автомобили. У них четыре колеса и мотор, руль. Вот маленький «ситроен», а это «рено». Да, об автомобилях еще можно думать. И о деревьях, о тучах, о ветре.

Но в лицее опять все отвратительно. Толстая Ивонна, которая целуется с Полем… И Жанна, и все ученицы, и учителя. И даже мухи. Ведь и мухи тоже… Люка сидит красная, с запекшимися губами.

– Вы не больны? – спрашивает классная дама. – Может быть, хотите домой?

– Нет, нет, – пугается Люка. – Не хочу.

– Поль сказал про тебя… – шепчет Ивонна.

Люка сжимает кулаки:

– Молчи. Не смей со мной говорить, а то я тебя так вздую!

– Сумасшедшая.

После занятий Люка долго бродит по улицам. Голова кружится. Она ничего не ела. Надо хорошенько устать, тогда не будешь ни о чем думать.

В половине десятого Люка отпирает входную дверь.

– Люка, – вскрикивает Екатерина Львовна. – Деточка. Где же ты пропадала? Как я волновалась. Всюду уже искали, ко всем знакомым звонили и в лицее…

Вера пожимает плечами:

– Я говорила, что нечего бояться. Ты бы, мама, вместо поцелуев выбранила бы ее хорошенько.

Екатерина Львовна хочет обнять Люку, но Люка слабо отстраняется и проходит в спальню.

– Оставь, мама. Я очень устала. Я хочу спать. Я обедала у Ивонны. Завтра расскажу.

Вера расставляет чашки на столе, звенит блюдечками.

– Комедия. – И презрительно смеется. – Ничего. Пусть поголодает. Полезно.

##### 8

Азраил больше не прилетает. Люка даже не вспоминает о нем. И все по-прежнему – лицей, обед, уроки, чай. Люка по-прежнему играет с Ивонной и смеется. Что поделаешь? Жить надо, и каждый день. Даже если очень тяжело. Даже если очень скучно. Люке кажется, что она несчастна, но, может быть, это и не совсем так.

Самовар давно докипел. Люка зевает, поставив оба локтя на стол. Владимир Иванович влюбленно смотрит на Веру, поблескивая очками. Иголка быстро мелькает в Вериных пальцах.

– Я буду шить, пока не кончу. Хоть до утра, – говорит Вера.

– Уже половина первого. – Екатерина Львовна с улыбкой поворачивается к Владимиру Ивановичу. – Вы пропустите последнее метро.

– И бог с ним, – беспечно отвечает он.

– Да, но такси здесь ночью не найти. Ведь вам далеко.

– Я и пешком дойду. За счастье побыть лишних пять минут с Верой Алексеевной я готов…

Владимир Иванович краснеет. Этого не следовало говорить. Да, этого говорить не следовало.

Но Екатерина Львовна все так же улыбается:

– Что же? Ноги молодые… Но тебе, Люка, пора спать. Идем.

Екатерина Львовна уводит Люку. Дверь в спальню закрывается. Вера и Владимир Иванович одни.

Вера еще ниже нагибается над канвой. Владимир Иванович молчит. Круглые часы на стене громко тикают.

– Вера Алексеевна…

Вера поднимает голову, глаза ее смотрят на него чуть-чуть испуганно, и во всем лице ожидание.

– Что?.. – тихо спрашивает она.

– Вы не устали?

– Нет… – По щекам ее скользит легкая тень от опустившихся ресниц.

Она вдевает в иголку красную нитку, откусывает кончик.

– Это… Это вас не утомляет?

– Ну конечно. – Она нетерпеливо поднимает брови. – Конечно утомляет. Но что же делать?..

– Вера Алексеевна… Я… Простите. Все это очень просто… Если вы… Если бы вы стали моей женой…

Вера кладет канву на стол и смотрит на него пристально и внимательно. И во взгляде ее уже не страх, а торжество.

– Да, – говорит она спокойно, – я знала, что вы меня любите, но…

Он наклоняется через стол и быстро берет ее за руку:

– Нет, нет, ради бога. Не отказывайте мне так сразу… Подождите…

Вера нежно улыбается ему:

– Глупый вы человек. Я и не хотела вам отказывать. Я хотела только сказать…

– Ничего, ничего не надо говорить… Вы решите и тогда позвоните мне. Я буду ждать. Я не буду выходить. А пока прощайте. Раз вы знаете, что я вас люблю…

Он целует Верину руку и быстро идет в прихожую. Вера видит, как он надевает пальто, берет шляпу.

– Спокойной ночи, Владимир Иванович.

Он молча кланяется. Вера стоит одна в пустой столовой.

Из спальни выскакивает Люка в одной туфле и бросается на шею Вере.

– Поздравляю! Поздравляю! Поздравляю! – кричит она, поджимая босую ногу.

Вера отбивается:

– Рано. Рано. Не с чем. Оставь. Я вряд ли выйду за него.

– И дурой будешь, – решает Люка. – Он богатый.

– Ты ничего не понимаешь. Он похож на барана.

– Велика беда. Пушкин тоже был похож на овцу.

– Не трещи, Люка, – останавливает Екатерина Львовна. – Конечно, это прекрасная партия, и будет очень жаль, если ты…

– Ах, мама, – устало вздыхает Вера. – Я не знаю… Я потом решу. Завтра. Как мне грустно… Ах, как мне грустно…

##### 9

Вера протягивает Люке пять франков:

– Вот возьми. Иди в кинематограф.

– В кинематограф? – изумляется Люка.

Неужели Вера хочет доставить ей удовольствие? Нет. Тут что-то не так.

Люка прячет деньги в карман.

– Спасибо, какая ты добрая. Завтра как раз дают очень хорошую фильму.

– Нет, не завтра. Иди сегодня.

– У меня много уроков. Я не успею приготовить.

– Глупости. Если не успеешь, напишу тебе записку. Ну, беги.

– А все-таки я бы лучше завтра…

Но Вера сердится:

– Уходи. Слышишь, уходи сейчас же. Противная девчонка. Вечные капризы.

– Верочка, чего же ты злишься? – Люка уже надевает пальто. – Дай только еще франк на метро обратно.

Вера бросает два франка на стол.

– Скоро ли ты? Опоздаешь.

Люка бежит вниз по лестнице. Хорошо бы подежурить у дома, проследить, кого Вера ждет. Но тогда и в самом деле опоздаешь…

Вера взволнованно ходит по столовой.

– Он сейчас придет, мама. Я знаю, это ни к чему. И все-таки. В последний раз. Я хочу, чтобы дома, у нас. Но ты, пожалуйста, не выходи.

– Хорошо, Верочка. Только напрасно ты себя мучаешь. Ведь ничего не выйдет.

– Ну да, да, да. Я знаю. Но все-таки. Вдруг я ошибаюсь и он действительно любит меня.

В прихожей звонок. Вера торопливо приглаживает и без того гладкие волосы:

– Мама, уходи. Это он, – и бежит открывать.

Екатерина Львовна закрывает дверь в столовую, на носках подходит к креслу, садится, берет книгу. Но буквы сливаются и прыгают.

– Он сделал мне предложение…

– И ты, конечно, отказала?..

– Нет. Я не отказала. Я хотела спросить тебя.

Екатерина Львовна переворачивает страницу, несколько раз читает одну и ту же фразу. Не слышать бы, но так близко за стеной.

Она прижимает руку к груди. Бедная Вера, как мучается. А она, ее мать, не может, не умеет помочь.

Голоса переходят в шепот, нельзя разобрать слов. Это еще тяжелее. Екатерина Львовна подходит к самой двери, прикладывает ухо к замку. «До чего дошла. Подслушиваю».

Все тихо, и вдруг… Что это? Будто всхлипывание. Екатерина Львовна уже берется за ручку. Надо утешить, успокоить Веру. Нет, нельзя. Она ничего не может сделать для дочери. Только подслушивать, только плакать. Как будто от ее слез Вере легче.

За дверью продолжают шептаться:

– Что? Что? Твоей любовницей?..

Ответа нельзя разобрать.

– Вы… Уходите, сейчас же уходите. И чтобы я вас никогда больше не видела.

– Но Вера…

– Уходите, уходите, – уже кричит Вера. – Да уходите же. Мама, мама, выгони его. Выгони…

Дверь в прихожей хлопает.

Екатерина Львовна входит в столовую. По щекам ее бегут слезы, она протягивает к дочери дрожащие руки:

– Верочка…

Но Вера холодно смотрит на мать, и лицо совсем спокойно, только немного бледнее, чем всегда.

– Мама, я выхожу замуж за Владимира Ивановича. Я пойду вниз, позвоню ему. Ты довольна?

Она идет в прихожую, но на пороге останавливается:

– А может быть, не стоит?.. – и через плечо смотрит на мать все так же спокойно. – Может быть, лучше в окно выброситься? А, как ты думаешь?

– Вера, что ты говоришь? Господь с тобой.

Вера коротко смеется:

– Я пошутила. Честное слово. Я не выброшусь в окно. Я трусиха… Я выйду замуж. Хотя это, может быть, еще страшнее.

Екатерина Львовна остается одна в столовой. Вот и исполнилось ее желание. Вера невеста. Но как грустно, как тяжело. Она вытирает слезы и крестится. Потом быстро расставляет чашки на столе. Руки все еще дрожат, и чашки жалобно звенят. Зачем она это делает? Кому нужны эти чашки? Разве будут пить чай?.. Вера возвращается.

– Мама, он сейчас придет. Он так обрадовался, даже смешно. Глупый человек. Он думает – счастье. Он думает – любовь. А на самом деле… – Вера пожимает плечами. – Пойдем, мама, помоги мне одеться. Я хочу встретить его в белом платье, настоящей невестой…

Через четверть часа приходит Владимир Иванович, счастливый и растерянный.

Екатерина Львовна впускает его.

– Я так рада, – говорит она, целуя его в лоб.

Глаза его блестят из-под очков.

– Это самый счастливый день моей жизни.

– Надеюсь, что вы теперь всегда будете счастливы. Верочка… это… твой жених.

«Мой жених… – Вера стоит перед зеркалом в белом широком платье. Глаза смотрят печально и удивленно, рот кажется совсем невинным, и руки беспомощно опущены. – Мой жених, – повторяет она. – Я невеста… – Она улыбается себе в зеркале. – Здравствуй, невеста». А о нем, об Арсении, она больше не будет думать. Кончено. У нее жених. Но сердце больно сжимается, боль бежит от сердца к ногам, к рукам, к горлу, и хочется кричать от тоски. Но нельзя. Там, за стеной, ее жених. Он не должен знать. Никто не должен знать…

Она выходит в столовую, протягивает руку Владимиру Ивановичу:

– Володя… – Голос ее звучит тихо и нежно, и лицо розовеет от смущения. – Вы можете меня поцеловать.

Он касается губами ее щеки и закрывает глаза:

– Господи, как я счастлив…

Все молчат. «Что бы ему еще сказать», – думает Вера. У Екатерины Львовны встревоженное лицо. Круглые часы громко тикают.

Владимир Иванович вдруг становится веселым и шумным.

– Вот увидите, какой я теперь буду, – говорит он, шагая по маленькой столовой. – Вот увидите. Я хочу, Верочка, чтобы вы гордились вашим мужем. Я весь мир переверну.

Вера смеется:

– Ну конечно перевернете…

– Вы знаете, на нашем заводе… Меня так ценят. Я…

Вера улыбается, не слушая. Вот он какой. А она и не знала. Разговорчивый. И чем-то гордится. Она думала, робкий, тихий. А он вот какой.

Ей становится скучно.

– Послушайте, Володя. Поедем ужинать. Куда-нибудь, где цыгане. Хорошо?..

– Что ты, Верочка? Как можно к цыганам? Вас благословить надо. А ты к цыганам…

– Ну и благослови, если надо. Но ты ведь, наверное, сама не знаешь, как благословляют. Только поскорей. А потом поедем. Я хочу веселиться…

Ресторан. Шампанское. Женщины в светлых вечерних платьях. И все смеются, и всем весело. Или, может быть, притворяются, что им весело. Но Вере грустно, и нет сил притворяться. Она ставит локоть на стол, голова легко кружится, и все кругом кажется смутным и странным.

Цыгане на эстраде. Старые цыганки в пестрых шалях. Какие у них толстые ноги, а цыганки должны быть стройные и молодые.

Дни за днями катятся,
Сердце болью тратится,
Обрывая тоненькую нить… —

поют они гортанно и страстно.

– Как грустно, – вздыхает Вера. – А я хотела веселиться. Зачем мы приехали сюда?

– Если вам не нравится, поедем в другое место. В какую-нибудь французскую буат[2]. Там веселее.

Но Вера качает головой:

– Нет. Останемся. Они хорошо поют. И разве есть место, где мне будет весело?.. Налейте мне еще.

– Верочка, ты слишком много пьешь.

– Оставь, мама. Слушай лучше.

Пусть туман колышется,
Пусть гитара слышится —
Не мешайте мне сегодня жить…

Вера пьет, закинув голову, и ставит пустой стакан на стол.

– Не мешайте мне сегодня жить, – повторяет она медленно. – Но ведь мне никто не мешает. Никто. И все-таки я не могу жить. Ах, лучше бы я умерла.

– Вера, что ты говоришь… – испуганно шепчет Екатерина Львовна. – Не пей больше.

– Ты думаешь, я пьяна? Нет. А может быть, и пьяна, я не знаю. Пусть туман колышется. Видишь, как он колышется. Или это дым от вашей папиросы? Отчего вы молчите, Володя? Вам тоже грустно? Хотите выпьем на «ты»?.. Жених и невеста всегда на «ты».

Она протягивает ему стакан, чокается.

«Надо сказать, что-нибудь неприятное», – и смотрит ему прямо в глаза.

– Я не люблю тебя и никогда не полюблю.

Он роняет стакан, шампанское течет по скатерти, на Верино белое платье.

– Глупый, – смеется она, захлебываясь, волосы падают ей на лоб, – какой глупый. Я нарочно.

Он вытирает ее колени салфеткой:

– Ты пошутила?..

– Ну конечно. Конечно…

Пусть туман колышется,
Пусть гитара слышится,
Не мешайте мне сегодня жить… —

поют цыгане.

Вера слушает. Лицо ее снова становится грустным.

– Конечно я пошутила. Но слушай. Я не знаю… Может быть, ты все-таки будешь несчастным со мною. Даже наверно будешь несчастен. Мне очень жаль вас, Володя… Но что же я могу?..

– Вера, не пей больше.

– Ах, мама. Оставь. Сама не пей, если тебе не хочется. И я больше не обязана тебя слушаться, раз я невеста. – Она смеется. – Кончилась твоя власть надо мной. Правда, Володя?..

Цыгане уходят. Теперь вместо них на эстраде негры. Гавайские гитары щемяще и томительно звенят.

– Что же это такое? – растерянно оглядывается Вера. – Будто нарочно. Я хочу забыть, смеяться. А они нарочно выворачивают мне душу.

Из-за столиков встают пары, кружатся, медленно раскачиваются.

– Верочка, пойдем танцевать.

– Танцевать? – удивленно переспрашивает она. – Разве можно танцевать, когда сердце разрывается? Надо сидеть тихо и слушать. Дай мне папиросу. И все-таки… – Она кладет теплую ладонь на его руку. – Я постараюсь быть тебе хорошей женой, Володя…

Он целует ее пальцы.

– Смотри, – вдруг говорит она, вытягивая шею. – Какая у нее шуба, у той черной у окна. Я редко видела такую красивую. Ах какая. – Глаза ее суживаются от зависти. – Какая чудная.

Владимир Иванович наклоняется к ней:

– Тебе очень нравится, Верочка?

– Еще бы. Вот вопрос. Посмотри, какая пушистая.

– Раз тебе так нравится, надо будет тебе такую же купить.

– Мне?.. – Ее брови удивленно поднимаются. – А ты знаешь, сколько она стоит?..

Но он спокойно улыбается:

– Раз тебе нравится…

– Ты… Ты серьезно?

– Конечно. Завтра же утром пойдем выбирать.

Но она все еще не верит:

– Ты смеешься надо мной. Я даже мечтать никогда не смела. Ведь у меня на пальто кролик.

– А завтра у тебя будет белка. Самая лучшая. Какую захочешь.

– Завтра?.. Такая широкая, с огромным воротником, на парчовой подкладке?.. Правда? Ах, как я рада, какой ты милый.

Она громко хлопает в ладоши.

– Верочка, не шуми, – успокаивает Екатерина Львовна. – На нас смотрят.

– И пусть смотрят. Пусть. Ты только подумай, мама… Завтра с утра пойдем покупать. Ах, Володя, теперь я знаю, ты меня любишь. И мне очень, очень весело. И это все вздор. Мы наверно будем счастливы. Я танцевать хочу, Володя. Ах, как мне весело. Как весело…

##### 10

– Мама, – кричит Люка из прихожей. – Мама!

Люка зажигает свет. В столовой на буфете записка. «Не жди нас». И даже чая нет. Люка проходит на кухню. На столе грязные тарелки, кусок холодной телятины, жареная, застывшая в жире картошка.

Люка кладет одну в рот, выплевывает – невкусно. И снова возвращается в столовую.

Что же могло случиться? Куда они делись? Вот почему Вера ее отослала. Люке грустно и тяжело быть одной. В кинематографе она плакала. Было так похоже на ее, Люкину, жизнь.

Жених бросил невесту, как Арсений ее. И Люка опять все вспомнила. Правда, там в конце все устраивается, но на то и кинематограф. И что же у Люки может устроиться, раз ничего, кроме воспаления легких, и не было?

Люка смотрит на желтые полосы обоев. Полосы как прутья клетки. Люка чувствует себя птицей, запертой в клетке.

Надо лечь. Она медленно раздевается. Как тихо. Как грустно. Даже немного страшно. А вдруг сейчас откроется дверь… Люка быстро оборачивается. Нет, дверь закрыта, и войти некому. Надо спать. Она тушит свет и ложится. Занавески неплотно задернуты, зеленый луч уличного фонаря падает на пол. Лучше на него не смотреть. Закрыть глаза и спать. И не думать об Арсении. Но так тихо, так грустно…

Люка прижимается щекой к подушке. Слезы текут быстро-быстро, и нельзя их остановить. Она будет плакать так, пока не изойдет от слез, не умрет от любви, нежности и жалости к себе. Она высоко подтягивает ноги, целует свои колени.

– Бедная Люка, бедная, ах какая бедная, – шепчет она…


– Тише, Вера, тише. Разбудишь Люку. Не стучи.

Люка сквозь сон слышит легкие шаги и шелест шелка. Она открывает глаза:

– Вера, ты?

Вера стоит посреди комнаты вся в белом, свет фонаря падает на нее.

Люка протягивает к ней руки:

– Верочка…

Шелк шуршит. Платье светлым кругом ложится на пол. Туфли со стуком летят в угол.

Вера подходит к Люкиной кровати:

– Подвинься.

Люка отодвигается к стене.

– Верочка, как давно ты не ложилась ко мне.

Вера поднимает одеяло, ложится рядом с сестрой и обнимает ее.

– Как у тебя тепло.

Люка кладет мокрую щеку на Верино плечо.

– Ты плачешь, Люка?..

– Это во сне. Я видела дурной сон.

– Вот возьми. – Вера сует ей в руки что-то холодное и шершавое. – Я привезла тебе грушу.

– Спасибо…

Слезы падают на грушу, и у груши солоноватый вкус.

– Слушай. – Вера целует Люкины мокрые губы. – Слушай, я выхожу замуж.

– За Владимира?..

– Да. И ты подумай, он купит мне завтра беличью шубу.

– Беличью?..

– Я так рада. Я буду богатой и тебе подарю что хочешь.

– Поздравляю тебя, – шепчет Люка, слезы все еще текут из ее глаз. – Я бы хотела туфли на белой подошве. Только дорого – полтораста франков.

– Ничего, куплю. И уроки музыки брать будешь.

– Ну, можно и без уроков…

Вера прижимается к сестре. От нее пахнет духами и вином.

– Я так рада…

– А ты влюблена, Вера, влюблена?.. – шепчет Люка над самым ухом.

– Ах, я не знаю. Я рада. Мне было очень грустно, а теперь…

Вера легко вздыхает, и Люка отвечает таким же легким вздохом на вздох сестры. Ей тоже было грустно, а теперь… Рассказать Вере об Арсении? Нет, лучше помолчать. И может быть, все еще устроится, как в кинематографе. Люка крепче прижимается к сестре и сонными губами целует ее плечо.

– Хорошо тебе, Верочка?..

– Хорошо…

Сонные глаза закрываются.

– Спи, Люка…

– Сплю…

##### 11

На столе в вазе большой букет белых роз. Это от Владимира.

Вера сидит на диване, на коленях у нее новая шуба. Она гладит ее, прижимается щекой к меху.

– Знаешь, мама, мне кажется, что она живая и чувствует. И не она, а он. Такой пушистый, теплый, милый зверь. И зовут его Мурзик. Непременно живой. Вот, дай руку, погладь его. Чувствуешь, как мех прижимается к ладони? Это Мурзик ласкается. – Вера зарывается лицом в шубу. – У, милый. И как пахнет – еловыми шишками, миндалем, сбруей. Мурзик мой.

Екатерина Львовна смеется:

– Ну уж и миндалем…

– Мама, сыграй что-нибудь, а мы с Мурзиком послушаем. В доме, где невеста, всегда должна быть музыка. Цветы и музыка.

– Мне надо жарить котлеты, – слабо защищается Екатерина Львовна. – Сейчас Люка придет завтракать.

– Мама, невесте нельзя отказывать.

Екатерина Львовна садится за рояль. Вера устраивается поудобнее на диване.

– Как ты хорошо играешь, мамочка. Вот теперь я чувствую себя настоящей невестой. Такой веселой, почти счастливой.

Звонок… Екатерина Львовна идет отворять. В прихожую входит высокая бледная немолодая женщина:

– Я хотела бы видеть Веру Алексеевну Вишневскую.

Под короткой вуалькой заплаканные глаза, и руки в белых перчатках слегка дрожат.

– Войдите, пожалуйста. Верочка, это к тебе.

– Ко мне? – удивляется Вера и лениво встает. Шуба падает с дивана и сворачивается на ковре, как громадная серая кошка.

– Я пришла… Извините меня, – путается посетительница. – Вы – Вера Алексеевна Вишневская?

Вера кивает:

– Садитесь, пожалуйста.

Но дама остается стоять.

– Простите, я не знаю, с чего начать…

Она стоит у окна. Солнце падает прямо на ее лицо, усталое, красивое, со складками у рта и заплаканными глазами.

– Я не знаю, поймете ли вы меня… Владимир Иванович…

Вера быстро поднимает голову:

– Ах вот оно что. Владимир Иванович…

– Да. Он в вас влюблен. Он мне сам сказал. И я… Я пришла просить, умолять вас отказать ему. Ради бога. Вы так красивы, так молоды… У меня ничего нет, кроме него… – Она протягивает к Вере дрожащие руки в белых перчатках. – Ради бога. Я старая. Пожалейте меня…

Вера пожимает плечами:

– При чем тут я. Это его вам надо было просить… Если он предпочитает вас…

– Ах нет. Он влюблен в вас. Ему кажется, что он тяготится мной. Но если вы ему откажете – он вернется ко мне… Ведь мы уже десять лет…

Вера трясет головой:

– Нет, я не откажу ему. Я ничем не могу вам помочь.

Ресницы быстро моргают под темной вуалькой. По бледной щеке катится слеза.

– Какая вы черствая. У вас вместо сердца камень…

– Всего хорошего, – говорит Вера.

– Прощайте. Я хотела вас еще попросить… Но это тоже напрасно. И все-таки постарайтесь не делать его слишком несчастным.

Вера смеется и снова устраивается на диване.

– Ну, это уже касается только его и меня…

Екатерина Львовна молча провожает гостью. Вера поднимает шубу с пола.

– Какая наглость. Нет, какая наглость, мама. Врываться к чужим людям…

– Но, Верочка, мне ее очень жаль.

– Ах, оставь, пожалуйста. Смешная. Такая старая и еще любить хочет…

– Но, Верочка, она несчастна…

– Мало ли несчастных?.. Какое мне дело. Мне так приятно сегодня. Сыграй еще что-нибудь, мамочка.

Вера снова прижимается щекой к меху и закрывает глаза, слушая музыку.

##### 12

– Я тебе говорила, Вера, что надо было розовое одеяло купить. А то лиловое совсем как гроб.

– Оставь, мама. Мне нравится. И почему непременно розовое? Я ведь не немка, чтобы сентиментальничать.

– Как хочешь, – соглашается Екатерина Львовна. – А обои какие? Тоже лиловые?

– Обои в хризантемы, – вмешивается Люка. – В лиловые и белые. И в птицы. Птицы желтые с большими хвостами. Ужасно красиво. Я знаю, где такие купить можно.

– Ах нет, я птиц терпеть не могу. Мне ночью будет сниться, что они меня клюют. Уже девять часов. Сейчас Володя придет.

Вера причесывается в спальне.

– Нет. Лиловое одеяло очень красиво… Надо купить лиловый бобрик.

Звонок. Паркет тихо скрипит под мужскими шагами. Вера прислушивается, улыбаясь.

«Я гадаю, кто там? Не жених ли? Не жених ли это мой?..» Ах, какой бы он, Владимир, ни был. Пусть в очках, пусть некрасивый. Но он все-таки ее жених. Разве можно хоть чуточку не быть влюбленной в своего жениха?

Голоса в столовой звучат громко. О чем они так? Что случилось?

– Вера, Вера, – зовет Екатерина Львовна. – Иди скорей.

Вера не спеша поправляет складки платья и, стараясь ступать особенно легко и грациозно, выходит в столовую.

– Здравствуй, Володя. Что у вас такое?

У Екатерины Львовны испуганное, взволнованное лицо.

– Вера, эта дама, эта дама, которая утром приходила, отравилась, – почти кричит она.

Вера садится в кресло, расправляет широкое платье и, склонив голову набок, спрашивает, все еще улыбаясь:

– Умерла?..

– Вера, господи! Как ты можешь?.. – вскрикивает Екатерина Львовна.

– Нет, нет, – торопится Владимир Иванович, – она жива. Ее удалось спасти. Она отравилась вероналом… Слишком много приняла…

Вера слушает с любопытством.

– Ну конечно. Все они так. Или слишком мало, или слишком много, чтобы не умереть.

– Но она чуть не умерла… Доктор говорил…

Вера перебивает его:

– Чуть не в счет. Если бы по-настоящему отравилась, так и умерла бы. И пожалуйста, Володя, довольно об этом. Мне неинтересно.

Екатерина Львовна хватается за сердце:

– Господи, Вера. Какая ты злая. И в кого ты только такая?..

– Ах, мама, перестань. Я совсем не злая. Но какое мне дело?.. Пусть она себе живет на здоровье…


Вера сидит на кровати матери, обхватив руками угловатые колени.

– Мама, – быстро говорит она, удивленно глядя на мать, – мама, как это случилось, скажи? Ведь еще недели нет, я ждала Арсения и мучилась. А теперь я влюблена в Володю. Да, да, влюблена, хоть и смешно. Влюблена. В особенности сегодня, когда эта идиотка отравилась. Но как это случилось?

– Что же, Верочка. Естественно. Он твой жених. Когда станешь его женой, еще и не так полюбишь его, по-настоящему.

– Ах нет, мама. Совсем не то. И когда женой стану, наверное, разлюблю. Ты ничего не понимаешь. Это, должно быть, от ожидания, оттого, что с ним целуюсь. Но я влюблена, – нетерпеливо и обиженно проговорила она. – И скорей бы уже свадьба. Ждать тяжело. Даже часто дышать трудно, как будто сердце распухло. – Она на минуту умолкает. – Слушай, мама, – вдруг спрашивает она, – а ты… Как ты можешь?

– Что могу? О чем ты, Верочка?

– Ну, как ты можешь, – нетерпеливо продолжает Вера. – Как ты можешь… спать одна? Разве тебе не тяжело?

Екатерина Львовна поднимает брови и краснеет:

– Вера! Что ты говоришь! Ведь я твоя мать.

– Ну и что же, что мать? Уважать тебя надо, бояться? Нет, нет. – Вера, смеясь, обнимает мать и целует ее в шею. – Я тебя люблю, ужасно люблю, вот и все. И мне тебя жаль. Да, жаль.

– Оставь, оставь. Задушишь.

– Тебя никто не целует, так хоть я. Моя красивая, моя молодая мама.

Екатерина Львовна смущенно отбивается от дочери:

– Ну довольно. Успокойся. Полежи тихо. Хуже Люки.

Вера вытягивается поверх одеяла рядом с матерью.

– Нет, мне серьезно жаль тебя, мамочка. Тебе непременно надо еще замуж выйти. У тебя такие плечи, такие глаза, такие губы. Тебе нельзя быть вдовой.

– Глупости все это, Верочка. Но как ты нервна!

– Ах, я совсем не нервна. Я влюблена, я счастлива. И я хочу, чтобы все были счастливы, и прежде всего ты.

Вера снова целует мать:

– Мамочка моя милая. Мама-кролик. Мама-персик. Мама-соловей. Помнишь, как я тебя в детстве звала?

Екатерина Львовна нежно гладит ее темные волосы:

– Странная ты. Такая ласковая, а сердца у тебя настоящего нет, и никого ты не любишь. Как кошка. Ну, иди спать. Дай я тебя перекрещу. Уже поздно.

– Спокойной ночи, соловей мой.

Вера целует еще раз мать и, соскользнув с постели, бежит, смеясь, к себе.

Люка еще не спит. Она лежит в темноте с закрытыми глазами, сложив руки на простыне.

Вера тихо проходит мимо нее, кровать легко скрипит, шуршат простыни.

– Вера, – зовет Люка, – Вера, послушай.

– Ты не спишь, Люка? Уже поздно.

– Послушай, Вера.

– Ну что?

– Я все лежу, думаю о тебе и не могу заснуть.

Вера тихо смеется:

– Брось думать. Знаешь, индейский петух тоже думал…

– Вера, не смейся. Вера, ты не боишься выйти замуж?

– Боюсь? Что ты еще выдумала?

– Но ты разве забыла? Ты ведь мне сама рассказывала… И все это будет с тобой, подумай…

– Ах вот ты о чем. – Вера зевает. – Спи лучше.

Простыни снова зашуршали.

– Но Вера, – взволнованно зашептала Люка. – Ведь это так страшно, так страшно…

– Молчи. Не мешай мне спать. И не волнуйся, пожалуйста. Ты еще мала, не понимаешь. Я совсем не боюсь, я очень счастлива. Спи, Люка.

Люка замолкает на минуту.

– Вера, – снова зовет она. – Вера…

Но ответа нет.

Люка подгибает выше холодные колени, закрывается одеялом до самого подбородка и вздыхает. Вера смеется, не хочет слушать. Неужели она не понимает, что ее ждет?

Люка закрывает глаза, чувствуя страх перед этой тяжелой, непонятной, грязной жизнью, и сейчас же засыпает.

##### 13

Екатерина Львовна разбирала покупки, только что принесенные из магазина. Вера сидела на диване и безучастно глядела в окно.

– Кружева очень хороши. А шелк слишком тонкий, будет плохо стираться. Да что с тобой, Верочка? Даже не посмотришь, будто не для тебя все это.

– Скучно…

В столовую вбежала Люка, неся Верину новую шубу:

– Стыдно хандрить, Вера. Тебе скучно, а нам от этого тошно. Вот и Мурзик загрустил. – Люка высоко подняла шубу. – Видишь, даже рукава повесил. Улыбнись Мурзику, Вера, а то он обидится.

– Отстань, Люка.

– Фу, какая ты злая, слышишь, Мурзик говорит: для того ли я пятнадцать тысяч стоил, чтобы на меня и взглянуть не хотели? Для того ли я такой пушистый и теплый? Ну улыбнись, а то Мурзик обидится. Неужели ты больше не любишь его?

– Что там любить, подумаешь. Ведь это только шуба. Пускай дорогая, но все-таки только шуба, больше ничего.

Люка, прищурившись, взглянула на сестру:

– А ты что хотела, чтобы шуба Исаакиевским собором была?

Вера рассмеялась:

– Ты глупая, Люка. Ну пойдем, помоги мне одеться. И Мурзика тащи. Хочешь, поедем с Володей в Булонский лес чай пить?

Люка запрыгала. Рукава шубы замахали в воздухе.

– Ура! Не сердится, не сердится. Только пить будем не чай, а шоколад, хорошо?

##### 14

Накануне дня свадьбы приехала из Бордо тетя Варя и теперь сидела за столом в столовой.

Люка внимательно разглядывала ее. Мамина сестра, а совсем не похожа. Такая толстая, самоуверенная. Только на три года старше, а совсем старуха.

– Это хорошо, – говорила тетя Варя, – что замуж выходит. Тебе легче будет. Да и спокойней. Долго ли с теперешними до греха. Очень я рада, что у меня сын, а не дочь. Вот и Люку поскорей пристрой.

– Ну, Люка еще ребенок…

– Я и не говорю, чтобы сейчас. Когда шестнадцать лет будет. Что же это Вера так долго? Завтра свадьба, выспаться даже не успеет. Эх, как все неправильно.

Екатерина Львовна улыбнулась:

– А ты по-прежнему хочешь, чтобы все правильно было?

– А то как же? – удивилась тетя Варя и, поставив локти на пеструю скатерть, поправила шпильки в прическе. – Все должно быть правильно, не так, как у тебя. В доме беспорядок, да и в жизни твоей всегда беспорядок был. Никогда ты не знала, что хочешь. Вот и дочку так воспитала. Любит она хоть жениха своего?

– Кажется, любит.

– Кажется? Мать, а не знаешь. Эх ты, – презрительно мотнула она головой. – Да и то, какая у них, у теперешних, любовь.

– Да ты, Варя, не волнуйся, – успокаивала Екатерина Львовна. – Вот, попробуй варенье. Я сама варила…

– Ты мне, Катя, зубы вареньем не заговаривай…

Вера бросает шубу на диван, снимает туфли.

– Ноги даже заболели. Люка, тащи саночки.

Люка бежит за саночками, Вериными утренними туфлями.

– Так смешно, – рассказывает Вера, – там какой-то длинный все на меня смотрел, а Володя злился.

– Ты причащалась, Вера? – неожиданно спрашивает тетя Варя.

– Нет. А разве надо было?..

Тетя Варя всплескивает руками:

– Господи, да что же это такое?

– Ничего, ничего. И так окрутят. Вы не беспокойтесь, тетя. Ах, как я устала.

– Но ты хоть бы подумала серьезно о том, что в новую жизнь вступаешь…

– О чем там думать? Все уже передумано. Спать надо. Ну, спокойной ночи.

Вера встает и, на ходу развязывая пояс платья, идет в спальню. Люка бежит за ней. Вера садится на кровать:

– Завтра меня уже тут не будет…

Люка, сидя на корточках, стаскивает с нее чулки.

Вера брыкается:

– Оставь. Щекотно.

– Позволь. Позволь. Ведь в последний раз.

Люка тянет воздух носом:

– Как хорошо пахнет. Ты зачем колени душишь?

Вера улыбается:

– Затем…

– Нет, скажи зачем. – Люка нагибается вперед и целует Верино розоватое гладкое колено.

Вера, смеясь, толкает ее ногой в грудь. Люка опрокидывается на спину на ковер.

– Убила, убила, – кричит Люка, складывая руки на груди.

– Нет, не верю. Те, которые мертвые, ногами дрыгают и «Боже, царя храни» поют.

– «Боже, царя храни», – громко поет Люка.

В дверь просовывается голова тети Вари.

– Что у вас тут еще?

– Взрыв патриотических чувств, – кричит Вера, задыхаясь от хохота.

– Господи, и это накануне свадьбы. – Тетя Варя возмущенно захлопывает дверь.

Вера продолжает хохотать, уткнувшись в подушку.

– А теперь спать, спать, – вдруг серьезно говорит она, – а то ведь завтра ночь в поезде.

– Счастливая, – вздыхает Люка. – Ниццу увидишь. Там пальмы. Будешь сама бананы с них рвать.

– Что бананы? Обезьяну за хвост поймаю и тебе в подарок привезу. Ну, спи. Не болтай больше. Я тушу…

Вера повернулась к стене, подложила руку под щеку.

«Завтра моя свадьба, – смутно подумала она. – А если бы не с Володей, а с Арсением? Ах, все равно. Так тоже хорошо. Я буду замужем. И богатой. – Она закрыла глаза. – Пусть все, что со мной случится, мне сегодня во сне приснится, – прошептала она. – Кажется, надо себя за левый мизинец дернуть?..» Но руки уже стали тяжелыми и непослушными, и двинуть ими не было сил.

Вера спала. Ей снилось, что она идет одна по незнакомой улице в своем старом коричневом платье. Она садится в автобус и едет куда-то. Потом снова идет мимо магазинов и домов. Дверь в церковь открыта. «Венчаться», – вспоминает Вера и входит в церковь. Пусто и тихо, и нет ни жениха, ни священника. Вера ждет. На аналое лежит икона. Свечи ярко горят перед ней. Вера берет икону, оглядывается и выбегает из церкви. Она бежит по улицам, прижимая икону к груди. За ней погоня. «Держи, держи! Воровка!» Вера бежит все скорее, подбегает к обрыву. Она разобьется! Все равно, пусть. Только бы не поймали. Но бежать легко и не страшно. Песок сыплется из-под ног. Вот она внизу. А на горе стоят Люка, Екатерина Львовна и Владимир. «Вера, Вера», – кричат они. Вера поднимает голову и смотрит на них. Как они высоко… И в руках у нее вместо иконы большие столовые часы. Стрелки показывают десять. Как поздно!

Из кухни несся слабый стук ножа о тарелку, с пустой Люкиной кровати свешивалось на пол одеяло.

Вера заложила руки под голову. «Какой скверный сон. Скверный. Но почему скверный?.. Просто глупый. Нет, скверный». И сейчас же в памяти всплыли когда-то слышанные объяснения снов. В церкви быть – к несчастью, и с горы бежать – плохо. «Глупости, глупости, – успокаивала она себя. – Вздор. Ни в какие сны я не верю. Вот еще».

Она встала с кровати, подошла к окну и открыла ставни. Мелкий косой дождь стучал в стекла. Небо было серое и низкое. «Дождь в день свадьбы – хорошее предзнаменование. И это вздор. Такой же вздор, как и сны».

Вера накинула халатик и прошла в столовую. Все уже было чисто прибрано. Паркет блестел, на столе стояла большая корзина белых цветов. Свадебные цветы. Она села на диван. «Свадьба. Сегодня ее свадьба, а день такой похоронный». Она смотрела на серое небо, на мокрые зонтики прохожих.

«Господи, как грустно. Как больно. Что больно?.. – быстро спросила она себя. – Ничего, ничего, ничего не больно: никакой боли нет и даже грусти нет. Просто скучно. Но так ли еще будет скучно потом. Арсений… Нет, об Арсении думать нельзя».

Из кухни выбежала Люка, вся вымазанная в муке:

– Верочка, встала уже? Мама спрашивает, класть в соус мадеру?

– Что? В соус?

– Ну да, в соус, с мадерой вкусней. Но бутылка двадцать франков стоит.

Вера нетерпеливо повела плечами:

– Ах, делайте как хотите. Почем я знаю.

– Она велела побольше налить, – уже несся Люкин голос из кухни. – Она говорит, ничего, что двадцать франков. Хоть пятьдесят – только бы вкусно было.

Дождь тихо стучал в стекла. Цветы на столе тускло белели. Вера закрыла глаза. Вот так сидеть. И чтобы ничего не надо было. Ничего. Так сидеть и знать, что все уже кончено и больше ничего не будет, кроме этого серого мокрого окна и этих белых ненужных цветов.

– Вера, ты здесь? – озабоченно прокричала из коридора тетя Варя. – Одевайся. Скоро в мэрию.

Снова вбежала Люка:

– Вера, иди на кухню. Там лангуста принесли. Такого симпатичного, черного, и усами двигает. А то его сейчас варить будут. Идем.

Вера слабо отмахнулась:

– Оставь.

– Но он хорошенький. Ты непременно должна посмотреть.

– Оставь, у меня голова болит. Закрой плотнее дверь. Жареным пахнет.

– Это утка, – радостно объяснила Люка, убегая.

Снова стало тихо и пусто. И дождь по-прежнему стучал в стекло. Так тихо, так грустно. Свадьба. Разве к свадьбе готовятся в этом доме? Не похоже. Скорее к похоронам.

От белых цветов шел слабый сладковатый запах. «Как ладан», – подумала она, и сразу вспомнился сон и церковь и как она бежала с горы, прижимая икону к груди. И почему-то стало страшно.

В комнату вошла Екатерина Львовна.

Вера взяла ее за руку:

– Подожди, мама. Сядь сюда.

Екатерина Львовна торопливо и робко села на диван.

– Мама, – Вера посмотрела прямо в глаза матери, – скажи, теперь уже поздно отказаться?

Веки Екатерины Львовны испуганно заморгали.

– Отказаться?..

– Ну да. От свадьбы.

На щеках Екатерины Львовны выступили красные пятна.

– Я думаю, поздно, – нерешительно начала она. – Как же? Ведь через два часа в мэрию. И шафера…

Вера кивнула.

– Я тоже так думаю, – сказала она серьезно и спокойно. – Поздно. И довольно об этом.

Она тряхнула головой, короткие волосы запрыгали во все стороны.

– Поцелуй меня, мама. И давай одеваться…


Маленькие белые туфли, уверенно стоявшие на коврике, тонкие пальцы, крепко державшие свечу, и улыбка – все говорило: «Не неволей иду. Сама хотела и очень счастлива».

Пламя свечей… Голоса певчих… Высокие окна…

Сквозь белую фату, опускавшуюся на глаза, все казалось каким-то особенным, чуть-чуть волшебным, чуть-чуть смешным.

Шафер плотно надел Владимиру венец на голову, и Владимир похож на султана с табачной коробки. Люка на длинных, худых ногах совсем цапля, а голова с большим бантом в профиль заячья. Цаплезаяц или зайцецапля… Вера тихо засмеялась, закрыв лицо руками.

– Плачет, – удовлетворенно прошептала тетя Варя. – То-то. Даже и ее пробрало.


Вера рассеянно улыбалась из окна вагона, держа в руках подвенечный букет.

– Пиши каждый день, Верочка, – просила Екатерина Львовна.

– Веселись, – кричала Люка. – Пришли фруктов.

Екатерина Львовна тронула Владимира за рукав:

– Берегите ее, пожалуйста. Это смешно. Все матери так говорят – но Вера такая слабенькая.

Владимир поцеловал ее руку:

– Будьте спокойны.

Становилось скучно. Говорить больше было не о чем. Наконец поезд тронулся.

– Ура! – закричали шафера.

– Ура! – нестройно подхватили остальные и замахали платками.

Люка побежала за поездом.

– Люка, сумасшедшая. Под колеса попадешь, – кричала Вера.

Екатерина Львовна крестила уходящий поезд. Вера постояла еще немного у окна, размахивая платком. Но ничего уже не было видно.

– Вот мы и едем, – сказал Владимир.

Вера прошла в купе, сняла новое дорожное пальто, маленькую шляпу и села на диван. Владимир сел напротив нее и улыбнулся.

– Теперь ты моя жена.

«Этого он мог и не говорить, – подумала она, поправляя волосы. – Ну что? Что дальше?»

Она нетерпеливо и смущенно взглянула на него:

– Я с России не ездила в первом классе, – и погладила красный бархатный диван.

– Когда мы будем в Ницце?

– Завтра в три.

Он сидел напротив нее и разговаривал так спокойно и сдержанно, как простой знакомый. Он даже ни разу не поцеловал ее после венчания.

«Что же это такое? – тревожно думала она. – Что же это?»

– Тебе, наверное, понравится Ницца. Мы съездим в Монте-Карло поиграть в рулетку. Ты азартна?

– Я не знаю. Я никогда не играла.

– И в карты не играла?

– И в карты тоже не играла.

– Ну тогда, наверное, выиграешь. В первый раз всегда везет.

Они снова замолчали. Вагон слабо подпрыгивал. Колеса стучали.

– Ты, должно быть, устала, – сказал он и встал. – Тебе надо лечь, уже поздно.

Он расстелил плед. Вера увидела, что руки его дрожат. «Значит, он тоже волнуется, – подумала она с торжеством. – Не только я, он тоже».

– Я еще не хочу спать…

– Но поздно.

– Ну хорошо. – Она вытянулась на диване, подложила маленькую кожаную подушку под голову. – Спокойной ночи. Я уже сплю.

– Тебе так будет неудобно. Ты разденься. Я постою в коридоре.

Он вышел, закрыв за собою дверь.

Вера вскочила, быстро отперла новый чемодан, достала флакон духов и стала душить диван, плед и подушку. Потом сняла платье, надела халатик и дорожные мягкие туфли, перед зеркалом в стене попудрилась, накрасила губы, надушилась и повела носом. Кажется, перестаралась. Дышать нечем. От выпитого за обедом вина все еще шумело в голове. Она закрыла чемодан.

– Сейчас?.. Или еще до завтра ждать?.. Господи, как я влюблена, – вдруг вслух сказала она и тихо рассмеялась. – А он боится. Какой смешной.

Она притушила свет, легла, покрылась пледом. Кровь громко стучала в левом ухе.

– Я влюблена, влюблена, влюблена, и сейчас ко мне придет мой муж…

Она вытянула ноги. Что же так долго? Но он уже стучал в дверь.

– Ты легла? Можно?..

– Можно.

Он вошел, и, хотя было почти темно, она заметила, что он очень бледен.

– Что это так пахнет? – растерянно спросил он.

– Я разлила нечаянно духи.

– Надо открыть окно, а то задохнемся.

– Нет, нет, оставь, – испугалась она. – Это «Fol Arôme»[3]. От них ничего не будет.

– Как хочешь. Я о тебе беспокоюсь.

В теплом, надушенном, темном купе слабо мерцала синеватая лампочка. На подушке белело Верино лицо. Владимир осторожно пробрался к своему дивану и остановился.

Она видела, как он поднял руки, снял роговые очки. Стекла тускло блеснули, очки стукнулись о столик. Теперь у Владимира было совсем новое, доброе и растерянное лицо. Но Вере почему-то стало страшно.

– Вера, – тихо позвал он.

– Что? – еще тише ответила она.

Он подошел и сел рядом с ней.

– Спокойной ночи. – Она немного отодвинулась от него.

Он нагнулся и поцеловал ее в щеку.

– Какие сильные духи. Действительно сумасшедший запах.

Вера молчала.

– Ты моя жена, – сказал он снова.

«Слышала уже», – подумала она по привычке насмешливо и в ту же минуту почувствовала, что зубы ее стучат.

– Тебе удобно?..

Он поправил подушку и, наклонившись близко, посмотрел на нее близорукими, выпуклыми глазами.

Что же это такое?.. Как томительно…

Владимир поправил плед. Рука его легла на ее голое колено.

– Какие у тебя холодные руки, – сказала она только, и они снова замолкли. – Ах нет, нет, – крикнула она вдруг. – Не надо. Не тут. Не в поезде. Завтра. В Ницце. Я прошу тебя, пожалуйста, Володя, Володя…


Колеса стучали, вагон подпрыгивал. Вера открыла глаза. Сквозь синюю штору на окне пробивался синеватый дрожащий свет. Вера вдохнула теплый, надушенный, тяжелый воздух, подняла голову, и все поплыло перед глазами. На пальце тускло блестело тонкое золотое кольцо. Вера не отрываясь смотрела на него. Потом села на диван и свесила ноги.

На соседнем диване спал Владимир, ее муж. Он лежал на спине красный, с полуоткрытым ртом. В ногах валялся пиджак, подтяжки упали на пол. Вера отвернулась, чтобы не видеть. Ее замутило. Это от духов. Надо выйти в коридор. Она сбросила плед и быстро запахнула халатик над разорванной рубашкой.

На столике рядом с очками лежал ее подвенечный букет. И даже цветы были противны.

Коридор был пуст. Уже совсем рассвело. Розоватое сияющее лучистое солнце медленно выплывало из-за прозрачных туч. Вера смотрела на низкие круглые холмы, на низкие пыльные деревья. Холодный утренний ветер влетел в окно. Вера съежилась, плотнее запахивая халатик. «Так вставало солнце Аустерлица, – подумала она, как всегда, насмешливо, – так встает солнце моей новой жизни».

Ее плечи вздрогнули, она прижалась головой к холодному стеклу.

– Я такая несчастная, – всхлипнула она вдруг, – я такая несчастная. Но отчего? – Она нетерпеливо и обиженно подняла голову. – Отчего я несчастна?..

Вагон сильно тряхнуло, и она снова беспомощно прижалась лбом к окну, слезы, как капли дождя, потекли по стеклу.

– Я несчастна оттого, что я злая. Да, да. Оттого, что я такая злая.

#### Третья часть

##### 1

Вечером в доме испортилось электричество. Екатерина Львовна уже спала. У нее болела голова, и она рано легла.

От непривычного слабого света свечи все в комнате стало каким-то особенным, таинственным. И было слишком тихо. Хоть бы хлопнула дверь, услышать бы чей-нибудь голос. Но прийти некому, а мама спит.

У пустой стены, где еще недавно белела Верина кровать, теперь кресло, и на нем сидит рыжий кот Васька. Обыкновенный кот, но на стене его большая черная тень кажется тигром. Люка не любит его, но с тех пор, как Вера уехала, берет его на ночь к себе. Все-таки живой. Все-таки вдвоем, не одна.

Люка раздевается, откидывает одеяло:

– Кись, кись, кись. Господин кот Васька, пожалуйте сюда.

Но кот не слушается. Он, не двигаясь, пристально смотрит на свечу.

– Что ты там видишь, глупый? Иди спать ко мне.

Кот все так же смотрит на пламя круглыми зелеными немигающими глазами.

Люке становится не по себе. Она замахивается на кота рукой:

– Брысь!

Но кот остается сидеть неподвижно.

– А, ты вот какой. Так погоди же. Я тебе усы спалю.

Люка подносит свечу к самой морде кота. Круглые стеклянные глаза смотрят прямо в огонь, прямо ей в лицо. И вдруг словно укол в сердце, похолодевшие пальцы разжимаются, роняют подсвечник.

– Ступка…

Свеча ударяется о пол. Темно. Темно, и нельзя дышать от страха. Но сейчас же открывается дверь, и Екатерина Львовна входит с лампой:

– Что ты шумишь, Люка?

– Я уронила свечу. Не уходи. Мне страшно.

Колени еще дрожат. Люка ложится в постель. Закрывает глаза.

– Перекрести меня, мама.

Екатерина Львовна крестит ее:

– Спи, деточка.

Люка боится взглянуть туда, на кресло.

– Мама, а Ступка… нет, что я… а Васька все еще сидит?..

– Васька? Разве он у тебя?

– Он на кресле, – испуганно шепчет Люка.

– Что с тобой, Люка? Никакого Васьки здесь нет.

– Тогда он под креслом. Поищи его, мамочка.

Екатерина Львовна наклоняется, смотрит под кресло, под кровать.

– Нет его. Тебе показалось.

– Он только что сидел здесь, – волнуется Люка. – Где же он? Найди его.

– Он, верно, на кухне. – Екатерина Львовна выходит из комнаты. – Ну конечно. Спит на плите. Принести его тебе?

– Ах нет, нет. Не пускай его ко мне. И запри его в кухне. Запри.

– Что за глупости. Зачем?

– Ну пожалуйста, мама.

Замок щелкает.

– И пожалуйста, завтра же отдай его кому-нибудь.

– Хорошо, – равнодушно соглашается Екатерина Львовна. – Я и то говорила, какой с него толк. Ведь мышей нет… Спи, Люка.

Люка лежит в темноте, прижимая маленький холодный крестик к груди:

– Господи, спаси и сохрани…

За стеной в кухне вода по капле падает в раковину и тихо поскрипывает пол. Там окно не завешено, и луна свободно гуляет по кухне, перебирает блестящие кастрюли, наводит тонкий луч на ножи… И он не спит. Он ходит от окна к плите и обратно. Оттого и пол скрипит. Только кто он? Васька? Или Ступка?.. Или?..

##### 2

Люка стоит в коридоре, прислонившись к стене. Сегодня ее непременно вызовут по географии. Надо еще раз повторить урок.

За дверью в каморке, где составлены старые парты и доски, слышен шорох. Что там? Крыса? Люка боится крыс, но все-таки любопытно. Ведь не бросится же крыса на нее. Она тихо открывает дверь.

В узкой, пыльной, полутемной каморке, прямо на грязном полу… Люка смотрит, сердце тяжело остановилось, глаза открываются широко. Что они делают? Зачем?

Ей хочется захлопнуть дверь, убежать и даже себе не признаться, что видела. И все-таки она стоит на пороге и смотрит не отрываясь.

Красная подвязка на сером чулке и белая полоска кружев.

Что они делают? Зачем?

– Ах, – томно вздыхает Ивонна.

– Что вы делаете? – вдруг испуганно и громко вскрикивает Люка.

Жанна вскакивает первая, растрепанная, красная.

– Люка, ты видела?

Ивонна неуклюже встает, отряхивает клетчатое платье.

– Ну и видела. Подумаешь.

– Что вы делали? – повторяет Люка испуганно.

– Мы? Мы играли в Поля.

Жанна зажимает Ивонне рот:

– Не смей, не смей.

Но Ивонна отталкивает ее:

– Что тут такого?

– В Поля? – переспрашивает Люка. – Как? Я не понимаю.

– Очень просто. Ведь теперь Жанна приходит ко мне по воскресеньям. И Поль ее тоже целует. И теперь гораздо удобнее. Никто не мешает. Мы сидим в кабинете. Там диван. Только на полу твердо. Теперь я буду Полем. Перестань ломаться, Жанна. Хочешь играть с нами, Люка?

Но Люка, красная от стыда и отвращения, трясет головой:

– Это гадость. Свинство. Как вы можете?

– Ну, ты, пожалуйста, без морали. Не хочешь играть, твое дело. А другим не мешай. Убирайся!

Ивонна выталкивает Люку за дверь.

Люка бежит по коридору, сжимая кулаки. Навстречу идет круглая классная дама по прозванию Шар.

– Почему вы здесь? Уже урок начался.

Люка приседает:

– Извините. Я сейчас.

– А где Ивонна и Жанна? Их тоже нет.

– Они, должно быть, не вернулись еще с завтрака.

– Нет, я их видела. Может, там?

Шар протягивает короткую руку к каморке.

– Нет, нет. – Люка трясет головой. – Их там нет. Там никого нет. Честное слово.

Только бы она не пошла туда, не увидела бы их. Если найдет – скандал. Из лицея их выгонят.

– Я пойду поищу внизу.

– Идите в класс. Вам бы только бегать.

Классная дама поворачивает обратно. Люка вздыхает. Слава богу. Пронесло…

Жанна и Ивонна входят в середине урока. У Жанны томный и усталый вид и платье помято.

– Где вы были? – спрашивает Шар.

Ивонна краснеет и молчит.

– Мы гуляли, – говорит Жанна.

– Хорошо. Вы останетесь на час после занятий.

Ивонна садится на свое место рядом с Люкой:

– Это ты, дрянь, донесла.

Люка презрительно пожимает плечами.

– После урока, – говорит она, показывая кулак.

Звонок. Все вскакивают с мест. Парты шумно хлопают.

– Господа, – кричит Люка, стоя на скамейке, – я вызываю Ивонну на бокс.

– Принимаю, – флегматично кивает Ивонна. – Напрасно только связываешься со мной. Я тебя в котлету…

Все становятся кругом. Выбирают жюри. Борцы снимают передники, закатывают рукава. Люка первая входит в круг.

– Чемпион России, – представляет арбитр Жанна.

Люка кланяется.

– Чемпион Франции. – Ивонна тоже кланяется.

Борцы подают друг другу руки. Публика хлопает и волнуется.

– Ивонна на пять кило тяжелей.

– Но Люка ловчей.

– Ивонна сильней. Я за Ивонну. Ставлю один против пяти.

– Я за Люку.

– Проиграешь. Ивонна…

– Начинайте.

Люка зажмуривается и, размахивая кулаками как ветряная мельница, кидается на Ивонну. Ивонна ударяет ее в грудь. Люка с трудом удерживается на ногах.

– Браво, Ивонна, так ее, так.

Люка снова бросается на Ивонну. Она не чувствует ударов. Она ничего не слышит, ничего не видит. Только одно – победить.

Ивонна отступает. Она тяжело дышит и уже устала. Глаза у нее испуганные. Люка продолжает наступать.

– Держись, Ивонна. Браво, Люка, так, еще, еще. Браво, Люка.

На минуту борцы сцепляются.

– Царапается, – вскрикивает Люка.

Свист. Долой, долой Ивонну. Позор. Люка наступает, из ее расцарапанной щеки течет кровь.

– Браво, браво, Люка!

Ивонна уже только увертывается от ударов, защищает руками лицо. Она оглядывается – нельзя ли удрать. Но публика стоит сплошным кольцом, плечом к плечу.

– Врешь, не уйдешь! – уже по-русски кричит Люка.

– Довольно, – вдруг всхлипывает Ивонна. – Я больше не могу.

– Признаешь ли себя побежденной?

– Признаю, – всхлипывает Ивонна.

Жанна звонит в колокольчик.

– Чемпион России, в один раунд…

Борцы снова пожимают друг другу руку. Публика качает Люку.

– Тише, тише, уроните, убьете ее.

Люка, не совсем еще придя в себя, смотрит кругом счастливыми, ошалевшими глазами:

– Вот видите, победила.

Снова аплодисменты. Кто-то промывает ее расцарапанную щеку.

Кто-то толкает ее:

– Я на тебе десять франков сделала. Завтра пирожными угощаю.


Люка возвращается домой счастливая и гордая. Левое плечо ноет, и на щеке царапина. Но это пустяки. Будет ее помнить Ивонна. А прохожие спешат мимо, толкают ее, и никто не знает, что она победила.

Уже темно. Фонари зажжены. Воздух холодный и влажный. Люка проходит сквозь Трокадеро, на минуту останавливается, смотрит с лестницы на Париж. Эйфелева башня тает в белом тумане, внизу под высоким пролетом огни и деревья Марсова поля. Люка спускается по лестнице, медленно идет мимо чугунного носорога, мимо пустого цветника с небьющими фонтанами.

Она нагибается, поднимает с земли бурый сморщенный лист, кладет его на ладонь. Лист слабо шуршит. «Как записка, – думает Люка. – Записка. Откуда? С неба?..»

Голые деревья тревожно шумят над головой. Сквозь тонкие ветки огни фонарей кажутся звездами. От влажной черной земли сладко и обморочно пахнет тлением. И вдруг порыв ветра и между деревьями черные огромные крылья.

– Азраил…

Но уже ничего нет. Только вечер. Только фонари и шуршащие ветки.

Люка идет дальше, испуганная, смущенная. Что это было?.. Нет, ничего не было. Но разве она еще помнит? Не совсем забыла?..

Люке грустно, и как она устала. Она еле передвигает ноги. Вот наконец их улица. Под фонарем перед самым подъездом стоит кто-то. Она видит его синее пальто, его шляпу. Он стоит спиной к ней – верно, ждет. Но какое ей дело? Сердце еще трепещет от шума черных крыльев. Что это было?.. Неужели опять Азраил?

– Здравствуйте, Люка.

Люка кладет холодную руку в его ладонь. «Нет, это только кажется, – успокаивает она себя. – Только кажется…»

И все-таки она говорит:

– Здравствуйте, Арсений Николаевич…

– Как поживаете, Люка?

– Хорошо, спасибо… – Лучше прислониться к фонарю, чтобы не упасть.

Она неясно видит его лицо. И голос его доносится будто издали… Это от тумана. Это от волнения.

– Какая вы бледная. Вы были больны?..

– Нет…

– Как поживает Екатерина Львовна? Вера Алексеевна?

– Вера вышла замуж. Она в Ницце.

– Скоро приедет? – отрывисто спрашивает он.

– На будущей неделе. Она вчера прислала цветы.

Он снимает шляпу:

– Ну, всего хорошего, Люка. Кланяйтесь Вере Алексеевне. Не забудете?

– Нет.

– А вы большая стали. Много учитесь? Так не забудьте передать привет Вере Алексеевне. До свиданья.

Он быстро уходит. Люка растерянно смотрит ему вслед.

«Неужели это на самом деле был он? Улица пуста, и даже представить себе нельзя, что он только что стоял здесь под фонарем и говорил с ней…» Люка тихо входит в дом, поднимается по лестнице и в прихожей бросается на шею матери:

– Мама, мама… – И нельзя понять, всхлипывает она или смеется.

Екатерина Львовна отстраняет ее от себя:

– Да скажешь ли ты наконец, что с тобой? – и видит длинную красную царапину на Люкиной щеке.

– Господи, ты упала?

– Нет, нет, я ранена, – уже громко хохочет Люка. – Я дралась с Ивонной, и я победила.

Люка со всех ног бежит в столовую.

– Как не стыдно драться…

– Я победила, – кричит Люка, – победила. Подумай, она на пять кило тяжелей, а я победила.

От возбуждения Люка не может устоять на месте и бегает из комнаты в комнату, оглушительно хлопая дверьми.

– Люка, перестань. У меня голова разболится.

Но Люке необходимо как можно больше шума, грохота и крика. Она ложится на спину на диван, взмахивает ногами и, перекувырнувшись через себя, падает на пол.

– Люка, сумасшедшая. Спину сломаешь.

Но Люка уже прыгает со стула на стул.

– Не мешай, мама. Я не могу, не могу иначе. Я бы хотела, как Чаплин в «Ла рюе вэр л-ор»[4], пух из всех подушек выпустить и вокруг палки на потолке крутиться. Ах, мама…

Люка бежит к себе. Минут пять слышно, как она шумит там. Потом все стихает…

Екатерина Львовна накрыла на стол. Принесла из кухни миску с супом.

– Люка, иди обедать.

Но Люка не ответила, она даже не слышала. Она сидела на кровати, крепко обхватив колени, и глядела в угол, бессмысленно и блаженно улыбаясь. Желтый круг от фонаря на тротуаре. Арсений. На нем было синее пальто и серая шляпа. Это она хорошо заметила. И воротник поднят. «Какая вы стали большая», – сказал он и улыбнулся. А палка?.. Была палка? Она наморщила лоб. Да, палка камышовая висела на руке. И перчатки серые. И волосы блестели, когда он снял шляпу.

– Люка, что же ты? Иди обедать.

– Сейчас. Подожди. Я готовлю уроки.

Она снова попробовала себе представить Арсения. Но теперь вместо него она видела себя. Растрепанная, на щеке царапина, в старом берете – урод. И руки в черниле. А что туфли у нее на белой подметке, он вряд ли и заметил. Ведь было темно. И она так глупо держалась, ничего не сумела сказать. Только «да» и «нет». Как глухонемая. Слово «глухонемая» показалось самым унизительным и подходящим.

– Как глухонемая, – со злобой повторила она, подошла к зеркалу и показала себе язык. – У, несчастный урод…

– Люка, суп остынет.

– Иду, иду. Не дашь даже задачи решить.

Люка села за стол, разложила салфетку на коленях.

– И что за выдумка девочкам драться? У нас в институте…

– Вы были куклы шелковые в твоем институте.

– Девочкам стыдно драться. И как вы деретесь? Расскажи.

Люка пожала плечами:

– Неинтересно.

– Разве мне может быть неинтересно?

– Просто деремся кулаками, боксируем, стараемся друг другу в зубы побольней заехать. Или под ложечку, хотя это и запрещено.

– Господи, Люка. Неужели серьезно? Как пьяные извозчики.

Люка опять пожала плечами:

– Я же говорила, что тебе неинтересно. Ты не спортивна. Не понимаешь…

После обеда Люка снова в своей комнате. Надо все вспомнить, все подробно.

Люка вздыхает, прижимает руки к груди и видит… Да, действительно видит Арсения. Каждую ресницу, каждую точку на лице, каждый шов на пальто. Он стоит в углу и смотрит на нее блестящими рассеянными глазами, и желтый свет фонаря падает на его серую шляпу…

##### 3

Утром пришло письмо.

Вера писала: «Встречайте в четверг без четверти одиннадцать. Я ужасно рада вернуться в Париж, мамочка, и что медовый месяц кончился. Ах, этот мед».

Четверг – значит завтра.

– Люка, Люка, – кричит Екатерина Львовна, – завтра утром…

Люка вбегает в столовую.

– Верочка приезжает, – с трудом доканчивает Екатерина Львовна, и слезы текут по ее щекам… – Завтра утром…

– Мама, чего ты? Мама.

– Ах, Люка, – всхлипывает Екатерина Львовна, – ты не знаешь. Мне так тяжело без Веры. – Она притягивает к себе Люку. – Только ты меня, моя маленькая, и утешала. Без тебя я бы не могла. Спасибо тебе.

– Нет, мама. Не надо… – Люка прячет красное от стыда лицо на груди матери. Утешение?.. Хорошо от нее утешение. Дома как чужая. Молчит, и днем и ночью об Арсении думает… Нечего сказать, утешение. Бедная мама.

Люка тоже плачет, прижимаясь к матери. Екатерина Львовна целует ее мокрую щеку:

– Добрая моя девочка. Какая я счастливая, у меня такие милые дочери…


Шесть часов. Совсем черно, будто ночь. Люка сонно потягивается. Электричество неприятно желтеет под потолком.

– Надень новое платье, Люка.

Екатерина Львовна с беспокойством осматривает себя в зеркале. Хорошо ли так? Понравится ли Вере? Не было бы ей стыдно за них с Люкой. Приколоть цветок к пальто?..

– Мама, скоро ты? Я готова.

Екатерина Львовна поворачивается:

– Опять ты за свой старый берет. Сними сейчас же. Его давно выбросить пора. А перчатки где?

– Я не ношу.

– Нет, уж пожалуйста. Вот, возьми мои.

Люка неловко натягивает белые замшевые перчатки:

– Такие чистые. Я их замажу.

– Подтяни чулки. Шарф спрячь вовнутрь. Нечего Ринальдо Ринальдини изображать. Ведь ты – девочка.

Наконец выбрались. Надо еще заехать к Вере на квартиру, все ли там благополучно.

Заспанная горничная открывает дверь. Прихожая просторная, и все так нарядно и ново. Не то что у них. Люка ходит из комнаты в комнату, трогает вещи, присаживается на стулья. Вот бы и ей так жить. Вот бы и ей так жить с Арсением…

Екатерина Львовна волнуется:

– Я заказала на завтрак курицу. Верочка, наверное, проголодается с дороги. Переставь фиалки на ночной столик да смотри не разбей вазу. А на сладкое взбитые сливки с каштанами. Как ты думаешь?

На вокзал приехали рано. Екатерина Львовна нетерпеливо шагает по перрону.

– Люка, не прижимай цветов, помнешь. И сейчас же отдай Вере. Не забудь. Это на счастье.

Наконец поезд. Вера выходит из вагона улыбающаяся и нарядная.

– Вот, вот она, – кричит Люка и бежит к сестре.

Вера уже увидела их и, немного отстранив Люку, быстро идет к Екатерине Львовне:

– Мамочка.

Екатерина Львовна обхватывает Верину шею и с почти страдальческой нежностью прижимается губами к Вериной щеке. Верины длинные ресницы дрожат.

Люка смотрит на сестру. Как заговорить с ней? Как заговорить с этой красивой чужой дамой?.. Прежде всего отдать цветы…

Но Вера, оставив Екатерину Львовну, порывисто поворачивается к сестре:

– Люка, – и три раза как-то особенно жадно и крепко целует Люку в губы.

– Ну давай, давай цветы. Спасибо. Какая милая. – Она пристально смотрит на Люку и смеется. – Да ты что краснеешь? Забыла меня? Отвыкла? А я по тебе скучала, цыпленок…

Здороваться с Владимиром Ивановичем проще.

– Здравствуйте, Володя.

– А вы еще вытянулись, Люка. Скоро выше меня будете…

Домой, к Вере, ехали в такси. Люка сидела напротив сестры и близко смотрела ей в лицо. «Изменилась. Нет, такая же. Только еще немного беспокойнее…»

– А бананов на пальмах нет, Люка, – быстро говорила Вера, блестя серыми глазами. – И пальмы оборванные. Ужасно надоедают. И совсем там уже не так чудно. Море как синька. И скучно, гораздо скучнее, чем здесь.

Дома, сняв пальто, снова долго целовались, и Люка, уже не стесняясь, вешалась на шею сестре.

Потом Вера заперлась в ванной с Екатериной Львовной и шепталась с ней там.

Люка напрасно водила ухом взад и вперед по двери, выискивая, где послышнее, ничего нельзя было разобрать за шумом воды.

Завтракали весело.

– Верочка, у тебя усталый вид, – беспокоился Владимир Иванович, – ты бы прилегла.

Вера пожала плечами:

– Ложись сам, если устал.

– Но ты плохо спала в поезде. Я думал…

– Слишком много ты думаешь…

Вера говорила с мужем резко и недовольно, совсем как с Люкой когда-то, но теперь, поворачиваясь к сестре, она ласково улыбалась.

– Ну как, Люка? Пойдем чемодан распаковывать. Может быть, и для тебя там что-нибудь найдется.

Люка поняла. Времена переменились. Теперь на ее, Люкиной, улице праздник.

Целый день провели вместе, как-то особенно нежно, почти влюбленно.

«А ты счастлива?» – хотела спросить Люка, но «счастлива» показалось неподходящим.

– А ты довольна? – спросила она.

Вера рассеянно кивнула:

– Конечно, конечно…

Но Люка уже ахала над подарками:

– Это все мне? И конфеты, и чулки, и сумка?.. И тебе не жалко?..

Домой собрались поздно и в прихожей долго огорченно прощались, как перед длинной разлукой.

– Ты завтра придешь к нам, Верочка?

– Да, непременно. И все-таки зачем вы уходите? Знаешь что, мама? Оставь мне Люку до завтра. Ведь ты не будешь бояться спать одна?

– Бояться? – удивилась Екатерина Львовна. – Но ведь ей надо в лицей. Она и так сегодня не ходила.

– И завтра не пойдет, велика важность… Хочешь у меня остаться, Люка?

– Еще бы…

– Ну хорошо. Пусть остается.

Люка волчком закружилась по прихожей. Владимир Иванович запер за Екатериной Львовной дверь.

– Где же Люка будет спать?

– Как где? Со мной в спальне.

– А я?

– А ты в кабинете на диване.

Владимир Иванович ничего не возразил.

– Ну, Люка, идем скорее. Я умираю от усталости…

Лиловое одеяло откинуто. Простыни и наволочки с кружевом и на столике фиалки.

Вера снимает платье.

– Нет, нет, позволь, я тебя раздену, Вера.

Люка садится на ковер.

– Дай ногу. Туфли сниму. – И вдруг удивленно поднимает голову. – Что это? Почему не пахнет духами?

– Так, – отвечает Вера.

– Опять «так». И душишься ты так и не душишься так. Отчего?

– Оттого, что… Незачем.

Люка широко открывает глаза:

– Ну да. Незачем.

Люка уже стянула Верины чулки.

– Не понимаю…

– Не понимаешь? – Вера сидит на кровати, болтая босыми ногами. – Не для кого.

– Как так? Мне казалось, что когда замужем…

– Мало ли что тебе казалось…

Люка трется щекой о Верино гладкое колено:

– Я так люблю, когда ты надушена. Подушись. Ну, для меня, пожалуйста.

Вера, смеясь, встает и, придерживая рубашку на груди, подходит к туалету.

– Скажите, какая требовательная. Может быть, и губы прикажете намазать?

– И губы намажь, чтобы совсем хорошенькая. Ах, какая ты прелесть.

Люка с размаху кидается в кровать, натягивает лиловое одеяло.

Какая широкая кровать, холодная, гладкая. И вдруг на минуту ощущение той ночи, когда в первый раз прилетал Азраил. Та же тревога и легкость в крови и даже как будто опять вкус лунного света на кончике языка.

Люка вытягивается:

– Как хорошо… Вера…

В дверь тихо постучали.

– Что такое еще?

Вера недовольно пошла посмотреть. В коридоре стоял Владимир Иванович в пижаме.

– Что тебе, Володя?

– Верочка, мне надо с тобой поговорить.

– Ну что такое? Завтра скажешь.

– Послушай, ведь это первая ночь в нашей квартире.

– Ах, оставь. Что за глупости? И не все ли равно…

– Хорошо, хорошо. Не сердись, Верочка. Спокойной ночи.

Вера закрыла дверь. Люка из кровати протянула к ней руки:

– Скоро ли ты? Мне холодно одной.

Вера приподняла одеяло и легла рядом с сестрой:

– Ну вот. Туши, Люка.

– Нет. Подожди. Я хочу на тебя посмотреть. Положи голову на подушку. Закрой глаза. Вот так.

Вера рассмеялась:

– Ах, Люка. Распустила я тебя, на свою беду. Ну, нагляделась? Туши.

Люка в темноте прижалась к Вериному теплому душистому плечу:

– Как хорошо, что ты вернулась.

Вера крепко обняла ее:

– Маленькая моя Люка… Какая худенькая. Одни ребрышки. Цыпленок мой.

Люка вздрагивала:

– Как хорошо… как хорошо…

– Слушай, – вдруг тихо над самым ухом зашептала Вера. – Скажи… Скажи, ты никого не видела?..

Люкино сердце застучало.

– Видела… – прошептала она.

– Кого?.. – почти испуганно спросила Вера.

– Арсения Николаевича.

Стало совсем тихо. Ну да. Напрасно Люка сказала. Вере неинтересно. Вера заснула. Но Вера придвинулась еще ближе.

– Где ты его видела? Что он говорил?..

– Около нашего дома. На прошлой неделе. Он спросил, скоро ли ты приедешь. Просил кланяться.

– Больше ничего?

– Больше ничего…

И опять тихо…

– Ну спи… Довольно болтать, спи.

Люка зажмурилась. Не надо было про Арсения. На Веру только сон нагнало. А было так хорошо… Она вздохнула.

– Не спишь, Люка?..

– Не сплю.

– Любишь меня, Люка?

– Люблю.

– Больше всего на свете?

Люка подумала немного. Надо честно.

– Почти… – Больше всего на свете она любит Арсения.

– А ты, Вера?

– И я… почти…

Вера открыла сонные глаза и увидела перед собой лицо Арсения. Его черные глаза смотрели прямо на них. Но Вера не могла разобрать на кого. На нее или на Люку.

– Больше всего на свете люблю тебя, – прошептала она ему, засыпая.

##### 4

Жить стало очень весело. Денег было много, а к весне Вера обещала велосипед. Люка и не думала, что бывает такая приятная, легкая жизнь. И Вера веселая, с каждым днем все веселее.

Так прошел месяц. Люка только не очень верила, неужели так может быть долго, всегда. И тревожно ждала чего-то, чего-то, что все сломает, исковеркает, от чего станет еще хуже, чем прежде. Но успокаивала себя: «А вдруг я напрасно боюсь?..»

Но оказалось, не напрасно. Это «что-то» все-таки началось, и началось оно так.

Люка возвращалась из лицея в февральский ветреный день. Было еще холодно, но ветер дул уже по-весеннему нежно. Люка медленно шла и улыбалась. Как хорошо. Небо легкое, весеннее. И земля легкая, и ноги легкие, и дышать легко. Все такое легкое-легкое. Только кажется тяжелым, только кажется неподвижным, а на самом деле все летит и звенит. Люка склоняет голову и слушает тихий звон трамваев, ветра, и голосов, и тихий звон сердца в груди. Как хорошо…

Вчера Люка водила Жанну за свой счет в цирк. Теперь она богатая, может. Жанна даже немного заискивает перед ней.

Люка входит в прихожую: «Мама!» Но ответа нет. В столовой на столе записка: «Я у Веры. Приходи туда». И отлично. Люка уже три дня не видела сестры. Вера все ездит куда-то, ее никогда не поймаешь. Отлично. И обедать у них вкусно, не то что дома.

Люка бросает портфель с книгами на пол и вприпрыжку сбегает по лестнице.

У Веры на звонок открывает горничная. И уже сразу в прихожей чувствуется что-то странное. Какая-то тревога.

– Что случилось?

У горничной испуганные глаза.

– Я не знаю. Кажется, мадам нездорова.

Владимир сидит на диване в кабинете.

– Здравствуйте, Люка. Посидите со мной. Нет, к Вере нельзя.

– Почему?..

Но Владимир смотрит на ковер и, должно быть, даже не слышит Люкиного вопроса.

Люка садится на диван, вытягивает ноги в желтых туфлях.

Нечего сказать, весело. И почему нельзя к Вере? У Владимира расстроенное, бледное лицо.

– Ну, как в лицее, Люка, вызывали?

– Да, по алгебре…

Из-за закрытой двери слышен голос Екатерины Львовны:

– Успокойся, успокойся, еще ничего не известно.

И всхлипыванье.

– Почему Вера плачет?

Владимир Иванович поднимает голову:

– Ну так как, вызывали?

– По алгебре…

И за дверью:

– Ты хину принимала?

– Да, да. Не помогает.

Всхлипывание сильнее.

Люка вытягивает шею:

– Вера больна?

– Простудилась, должно быть, – делано равнодушно отвечает он.

И снова за дверью:

– Я не хочу, не хочу. Я лучше умру.

– Но Верочка. Если даже… Ведь это совсем не опасно.

– Нет, я не хочу, не хочу. Это отвратительно, безобразно. Я лучше умру.

С минуту тихо, и вдруг Верин голос, жалобный и высокий:

– Господи, за что?..

Люка чувствует, как слезы щекочут в носу. Почему ее не пускают к Вере? Она бы утешила, развлекла, рассказала бы про вчерашних моржей.

– Разве она заразная?

Владимир Иванович смотрит на нее:

– Кто заразная?

– Ну Вера же. Почему нельзя к ней?

– Не приставайте, Люка.

В спальне хлопает шкаф.

– Какое платье достать?

– Все равно. Какое-нибудь.

– Шерстяные чулки надень. И шубу. Не простудись после ванны.

Шум передвигаемого стула.

– Попудрись, Верочка.

– Оставь, все равно. Где шляпа? Ну, идем.

Щелкает замок. Вера входит в столовую. Глаза красные, волосы висят из-под криво надетой шляпы. Что с ней?

У Люки сердце разрывается от жалости и нежности.

– Верочка!

Но Вера отмахивается от нее и быстро идет в прихожую. Люка хватает ее за рукав шубы:

– Вера!

– Отстань, – говорит Вера коротко и прикусывает губу, чтобы не расплакаться.

– Не приставай, Люка. Видишь, Вера расстроена. – Екатерина Львовна торопится за дочерью. – Обедайте без нас, а потом пойдешь домой.

Вера уже на лестнице:

– Скоро ли ты, мама?

– Сейчас, сейчас…

Люка открывает дверь в спальню.

Шторы на окне спущены. Кровать не постлана. На ковре рубашка и рядом утренние туфли. Шкаф открыт. На ночном столике какие-то порошки. Люка тянет воздух носом, как легавая собака. Пахнет йодом. Нет, ничего понять нельзя.

– Люка, обедать.

Люка садится напротив Владимира Ивановича. От всех этих волнений ужасно хочется есть.

Владимир Иванович рассеянно и молча смотрит на белую скатерть.

Люка наливает себе вина.

За жарким Владимир Иванович вспоминает о ней.

– Вы ничего не кушаете, Люка. Так нельзя.

– Угу, – отвечает только Люка с набитым ртом.

Но он, должно быть, вспоминает, что ему надо занимать ее.

– Ну, как в лицее? Вызывали?

– Угу, – снова односложно отвечает она, продолжая жевать.

Разговор кончен.

Люка наливает себе третий стакан вина. Как приятно с Володей. Пей сколько хочешь, не мешает. И на сладкое сливочный крем. Каждый бы день так обедать.

Люка встает:

– Спасибо, Володя.

– Теперь идите домой готовить уроки. Возьмите на дорогу апельсин.

– Спасибо, Володя. До свиданья…

На улице дождь, и это удивляет Люку. Должно быть, она слишком много выпила, если дождю удивляется. Да, она слишком много выпила, и оттого все кругом совсем особенное. От каждого предмета в голове какой-то отблеск, как будто второе отражение. Вот фонарь. Фонарь как фонарь, стоит себе и скупо светит. Старый, немного кривой и облезлый. Но Люка видит не его, а мечту о фонаре. Фонарь, как его впервые задумали. Ночное солнце на высоком шесте, разгоняющее убийц и темноту, ослепительный маяк, помогающий честным людям добраться до дому по черным, страшным дорогам.

Вот полосатая кошка выбежала на тротуар, встретилась с другой черной кошкой, минуту постояли рядом, морда к морде, и быстро шмыгнули в открытую дверь молочной. Люка знает, что они решили: пойдем купим молока и давай веселиться.

Она громко смеется. Капли дождя текут по ее берету, по щекам, по непромокаемому пальто. Она глубже засовывает руки в карманы. На тротуаре блестит лужа. Люка ступает прямо в нее. Брызги летят высоко на клетчатые чулки, на голые колени. Ну вот, теперь и ноги мокрые. Теперь все в порядке. Она снова смеется. И вдруг становится грустно. Она вздыхает. Чему она радуется? Чему смеется? Ей бы плакать, такая она несчастная, такая одинокая. Ей страшно жаль себя. «Бедная Люка, бедная, – шепчет она, – никто тебя не любит. А ты смеешься…»

«Арсений…» Всегда, когда грустно, Люка вспоминает о нем. «Арсений…» Сердце начинает слабо ныть, и во рту знакомый солоноватый вкус. Это тоже всегда, когда грустно.

«Арсений…» Она медленно идет, опустив голову. Дождь попадает за воротник, течет вниз по спине. Пусть, от этого еще грустней, еще безнадежней. Так грустно, что даже хорошо, и уже не хочется быть веселой.

«Арсений…» И все-таки у нее есть что вспомнить. Эта встреча… Еще совсем недавно, еще двух месяцев нет… Ведь она была, эта встреча…

В тот вечер она шла такая же грустная и ничего не предчувствовала. И так же, как сейчас, подходила к дому. И там, у того фонаря на углу, так же, как сейчас, стоял человек. Только у этого зонтик, но ведь зонтик оттого, что дождь… Так она шла, все ближе и ближе, совсем как сейчас. Она останавливается, колени начинают дрожать. А если это он, там под фонарем?.. А если это он и ждет ее? Вздор, успокаивает она себя. Не может быть… Не бывает такого.

Человек уже не стоит под фонарем. Он идет к ней навстречу. Лучше не видеть его лица. Ведь это не он. Она отворачивается.

– Здравствуйте, Люка.

Люка вздрагивает. Не может быть. Что?.. Что?.. Что?..

Перед ней под зонтиком Арсений.

– Вы совсем промокли, Люка. Идите сюда, ко мне под зонтик. Вы простудитесь.

Он берет ее под руку. Она рядом с ним. Ее плечо прижимается к его рукаву.

– В такой дождь, – говорит он, – долго ли простудиться. А скажите, кстати… ваша сестра здорова?..

– Да… или нет, больна.

– Больна? – переспрашивает он. – Но чем?

– У нее… свинка, – вдруг решает Люка. Ну конечно, у Веры свинка.

Как она раньше не догадалась.

– Свинка? Она вам сама сказала?

– Нет, но я знаю. Она плакала, что безобразно, а мама утешала: «не опасно». Это свинка. Что же другое? И безобразно, и не опасно. У меня у самой была.

Она смотрит снизу вверх в его лицо. Какой он бледный. Или это тень от зонтика?

– Кланяйтесь Вере Алексеевне. Вы не забудете?

– Нет, нет.

– Идемте, я вас провожу до дверей, а то вы еще промокнете.

– Спасибо.

Его длинные ноги в коричневых башмаках ступают рядом с ее желтыми туфлями. Всю бы жизнь идти так, под зонтиком.

– Ну вот и ваш дом. Так не забудьте передать привет.

Он пожимает ей руку, смотрит на нее рассеянно.

– Вы говорите, она плакала?..

– Кто?

– Ваша сестра.

– Да. Вера плакала. Она кричала: «Я лучше умру…»

– Передайте ей привет и скажите… Нет, ничего не говорите… Только непременно передайте привет. А вы какая большая стали, совсем барышня. Много учитесь? До свиданья.

Он снимает шляпу и быстро уходит. Люка поднимается по лестнице, но на площадке поворачивает и бежит вниз назад на улицу.

– Арсений Николаевич, – кричит она, задыхаясь. – Арсений Николаевич!

Улица пуста. Прямо перед домом желтеет фонарь. Дождь звонко барабанит по тротуару.

– Арсений Николаевич!

Люка добегает до угла, смотрит налево, направо, все пусто. Куда он пошел? В ту сторону?.. Или туда? Нет, теперь его не найти, не догнать…

Она снова возвращается, медленно всходит по лестнице, отпирает входную дверь и, не снимая пальто, садится прямо на пол в прихожей, прижимает голову к стене и плачет. Промокшая юбка тяжело прилипает к голым коленям, на полу холодно и твердо. Слезы быстро текут по щекам. Темно, холодно, безнадежно. Но так и надо, так и надо…

Наконец, наплакавшись, она встает, сбрасывает пальто, зажигает свет и, все еще вздрагивая от слез и холода, идет в столовую. Она сама виновата. Она не сумела. Надо было позвать его домой. И было бы так хорошо. Вдвоем, одни… Это, может быть, единственный случай. Единственный случай в ее жизни. И она не сумела. А было бы так хорошо.

Он сел бы здесь, рядом с ней, на диван. Она очистила бы для него апельсин.

– У вас волосы мокрые, – сказал бы он и вытер бы ей голову своим белым шелковым платком. – Какая вы стали большая, Люка. Совсем взрослая…

– Да. Мне на Рождество исполнилось пятнадцать лет.

– Неужели уже пятнадцать?..

Он бы посмотрел на нее внимательно и долго.

– Какая вы хорошенькая, Люка.

Она бы ничего не ответила и даже, может быть, немного покраснела бы.

– Вам пятнадцать лет, Люка. Теперь вы большая, и я могу вам сказать…

– Что? – спросила бы она тихо.

– Разве вы не понимаете?.. Разве вы не знаете, отчего я ждал вас тогда, отчего я ждал вас сегодня под дождем?..

Она покачала бы головой:

– Нет, я не знаю, – и ей стало бы страшно, еще страшнее, еще блаженней, чем только что под зонтиком.

– Люка. – Он взял бы ее руку и, повернув, поцеловал бы в ладонь. Непременно в ладонь. – Люка, я люблю вас. Я всегда любил вас, я только ждал, когда вам можно будет сказать. – Он наклонился бы к ней совсем близко. – Еще в Петербурге. Еще в Мондоре. Я всегда любил вас…

##### 5

Приемная доктора.

– Не волнуйся, – шепчет Екатерина Львовна. – Уже скоро. Следующая твоя очередь.

Вера рассматривает гравюры на стенах. Голубой маркиз обнимает сиреневую маркизу, на другой пастух целует пастушку и у ног их лежат белые овцы. Вера брезгливо кривит губы – целуются, обнимаются, чтоб потом так мучиться, как она сейчас.

Вера смотрит на них, и ей кажется, что маркиза и пастушка на гравюрах меняются, тонкие талии распухают, под юбками вздымаются большие животы и губы вместо улыбки складываются в страдальческую гримасу. И овцы огромные, с раздутыми боками, круглые как шары.

Вера отворачивается. У стены пузатый комод… Какой противный… Он тоже как будто…

Она брезгливо пожимает плечами. Все, все напоминает. Куда ни взглянуть. И поворачивается к матери.

– Что, Верочка?

В больших серых глазах Екатерины Львовны выражение любви и страха. И лицо совсем такое, как на старой карточке, снятой двадцать два года тому назад.

– Я была тогда беременна тобой, Верочка, – говорила Екатерина Львовна, показывая Вере карточку. – А платье это было прелестное. Лиф весь обшит кисточками. И шляпка палевая. Еще малозаметно было…

И вдруг Вера ясно видит мать, какой она была двадцать два года тому назад. В шляпке-лодочке, в лифе с кисточками, с челкой на лбу, с еще слабо округленным животом, хорошенькую, молодую. Беременную. Беременную Верой, ею самой. Верой – ею, которая смотрит на мать. Верой – ею, которая сидит здесь в розовом кресле и отражается в зеркале. Но как же это?.. Ведь она еще не родилась. Она еще там, под полосатой юбкой и лифом с кисточками, в этом теплом круглом животе. Вере хочется крикнуть, но нет голоса, она продолжает смотреть в каком-то тяжелом оцепенении на беременную мать и на себя в зеркале.

Что-то липкое, мутное заливает кровь, поднимается все выше, и нельзя ни шевельнуться, ни вздохнуть, ни закрыть глаза, и в висках тяжело стучит. Ей отвратительно видеть беременную мать, и отвратительней всего, что мать беременна именно ею, Верой. И видеть себя в зеркале тоже отвратительно, себя взрослую, себя беременную.

Липкая муть докатилась до сердца. О, как противно. Закричать бы, разбить вазу, но только прекратить это. Не видеть круглого живота, шляпки-лодочки, лифа с кисточками…

– Трудные были роды. Щипцами тебя вынимали… Щипцами…

И ее тело тоже будут рвать щипцами.

Судорога отвращения пробегает по спине. Вера встряхивает головой, ударяется о кресло затылком. И все сразу пропадает. Екатерина Львовна сидит в своей потертой котиковой шубке, немолодая и грустная. Вера делает еще усилие, встает, подходит к столу.

– Что? – спрашивает тревожно Екатерина Львовна.

На столе лежит книга. Вера хочет ее взять. Надо успокоиться, почитать. Но вдруг, как от жабы, отдергивает руку. На желтой обложке большими черными буквами напечатано: «ЛʼЭтернель амур».

– Амур, – повторяет Вера, с отвращением кривя губы. – Амур… – И прижимает платок ко рту. – Мама, меня тошнит.

Но в ту же минуту широко распахивается дверь, и седой высокий старик в белом больничном халате, ласково и устало улыбаясь, приглашает:

– Пожалуйте.

И в открытую дверь за его спиной видно медицинское кресло и на столе блестящие никелированные страшные инструменты…

Вера едет с матерью домой.

– Радоваться надо, а не огорчаться, Верочка.

– Радоваться? Но отчего же ты плачешь?

– Ах, Верочка. Мне жаль тебя. Но иметь ребенка такое счастье…

Вера, не отвечая, смотрит в окно сухими глазами.

– Он будет такой маленький, теплый, беспомощный. Ты будешь обожать его. И такой хорошенький. Ведь вы с Люкой были прелесть какие, на улице на вас оборачивались. Скажи, ты хочешь мальчика или девочку?

– Никого не хочу…

– Но все-таки… все-таки. Мальчика или девочку?

– Лучше уж девочку.

– Ну вот, вот, – радостно торопится Екатерина Львовна. – Непременно будет девочка. Представь себе – волосики золотые, глаза светлые.

– Нет, – перебивает Вера, – черные глаза.

– Но откуда черные? Ведь у нас всех и у Володи серые.

– Нет, черные. У нее будут черные. Не спорь, я знаю. Непременно черные.

– Ну хорошо, хорошо. Пусть черные. Она так быстро вырастет. Она будет бегать по комнатам, будет обнимать тебя за шею маленькими ручками и звать Мама-Киса.

– Мама-Киса, – тихо повторяет Вера и улыбается в первый раз за весь этот мучительный день.

– Ну вот, вот, – шепчет Екатерина Львовна, и слезы снова бегут по ее щекам. – Вот ты уже и любишь ее. А как мы ее одевать будем…

Владимир Иванович встречает их в прихожей.

– Что сказал доктор? – взволнованно спрашивает он.

– Да, да, да, – резко говорит Вера и, не взглянув даже на мужа, быстро проходит к себе в спальню.

– Но… Я не понимаю, – растерянно шепчет он. – Как же это могло случиться?

Вера поворачивает к нему бледное, злое лицо:

– Не понимаешь? Где тебе понять! – и захлопывает за собой дверь.

– Мама, – кричит она, сбрасывая пальто на пол. – Я не хочу. Нет, нет, нет, я не хочу. Я лучше умру, мама.

– Верочка, Верочка. Что ты?..

– Мама, это ужасно. Это отвратительно, безобразно. Я не хочу. За что? Мне жаль себя, жаль, жаль! – Она громко плачет, уткнувшись в материнское плечо.

– Это совсем не страшно, Верочка. Совсем не страшно. И зато потом такое счастье.

– Нет, нет, я не хочу. И ребенка не надо. На что мне? Нет, нет, я не хочу.

Екатерина Львовна гладит ее по голове:

– Ну успокойся, успокойся.

– Мама, – Вера поднимает заплаканное лицо. – А ведь можно? Еще можно избавиться? Еще можно…

– Да, конечно, – испуганно говорит Екатерина Львовна, – но это…

Но Вера кидается на кровать и зажимает уши:

– Нет, не говори, не говори. Это гадость. Это еще страшнее. Я боюсь, боюсь. Я не хочу. Нет, я лучше умру…

##### 6

Надо идти завтракать к Вере. Екатерина Львовна уже с утра там.

В доме по-прежнему чувствуется переполох. И Вера по-прежнему в спальне, и к ней нельзя. Но Люка все-таки стучится:

– Верочка, впусти меня.

– Нельзя. Уходи.

– Пусти. Мне надо тебе передать…

Да, надо, необходимо передать привет от Арсения. Ведь она ему обещала. Но Вере, конечно, не до приветов. Она рассердится, выгонит Люку.

Ключ в замке щелкает. Вера, запахивая халатик, снова садится на кровати. Растрепанные волосы торчат во все стороны, лицо желто, глаза распухли.

– Верочка, что с тобой?

– Не приставай. Говори скорей и уходи.

Люка мнется:

– Мне надо тебе… Я… Вчера… Я вчера встретила Арсения, – говорит она вдруг быстро и краснеет. – Он просил передать тебе привет. – И отворачивается, чтобы Вера не заметила. Но Вера не видит ее. Вера смотрит на свои чулки, брошенные на ковре, и губы ее вздрагивают.

– Что он еще говорил?..

– Он сказал, что дождь… И что много больных, и спросил, здорова ли ты.

– А еще что?

– Больше ничего.

Он еще сказал: «Не простудитесь. Какая вы большая, Люка, совсем барышня. Много учитесь?» И еще они шли под зонтиком. Но это уже ее, Люкино богатство, и делиться им Люка ни с кем не обязана.

– А какой он был? Грустный?

– Да, кажется, грустный. Или нет, скорее веселый.

– Ах, господи, какая ты, Люка, ничего толком сказать не можешь. Ведь не маленькая.

– А тебе не все равно, веселый или грустный?

– Ну конечно все равно. Я только так спрашиваю. Какая ты смешная. Пойди поцелуй меня. – Вера, смеясь, обнимает сестру, целует ее в затылок. – Ах, какая смешная, Люка. Вот и развеселила меня, а мне было так плохо…

Люка в восторге прыгает по комнате:

– Я еще вчера говорила, чтобы меня пустили к тебе. Я знала. Подожди, я тебе про моржей расскажу. Хохотать будешь.

– Ну, про моржей после. А сейчас пойди скажи на кухне, чтобы мне яичницу сделали. Мне даже есть захотелось, вот ты какая у меня.

За завтраком почти весело. Вера улыбается, Екатерина Львовна и Владимир влюбленно смотрят на нее.

– Это все Люка. Если бы не она, я сегодня не встала бы.

Люка надувается от гордости.

– Я так много плакала. – Вера смотрит на мужа. – Надо мне новое платье купить в утешение.

– Конечно, конечно.

Он поспешно достает из бумажника пятьсот франков:

– Не мало?

– Нет, хватит.

Вера кладет деньги под тарелку. У Люки сильно стучит сердце. А вдруг забудет? Но Вера встает и прячет деньги в сумку.

– Ты поедешь со мной, мама. Поможешь мне выбрать.

– И я, и я, – просит Люка.

– И тебя возьмем. А потом мороженым тебя угощу. Ну, идем, помоги мне одеться.

Владимир Иванович берет Люку за плечо:

– Спасибо, Люка, за Веру.

– Ну вот еще. – Люка скромно опускает глаза…

– Достань чулки, серые, те, с каемкой, знаешь, и платье серое бархатное, – командует Вера из ванной. Вода шумно бежит из крана, и плохо слышно, но переспрашивать нельзя. Вера рассердится. – Рубашку с кружевом. И все надуши.

Вера выходит из ванной розовая и свежая, совсем не похожая на ту, что сидела здесь на кровати. Вера пудрит плечи, руки и грудь.

– Зачем это?

– А тебе что? Не тебя ведь пудрят.

Мелкая легкая пудра летит по комнате. Люка кашляет.

– И ноги тоже?

– И ноги, – насмешливо отвечает Вера. – Ну, давай скорей рубашку.

– Это все так стараются для портнихи?

– Все.

Люка обдергивает Верино платье:

– Какая ты красивая.

Вера печально качает головой. Маленькие серые перья на ее шляпе дрожат.

– Теперь уже недолго.

– Что недолго?..

Но Вера старательно мажет губы перед зеркалом.

– Мама, я готова. Идем. Скажи, сколько времени еще не будет видно?

– Месяцев пять, даже шесть.

Вера надевает шубу.

– Господи, как мало времени осталось. Ах, как мне надо торопиться жить.

Владимир целует ее руку:

– До свидания, Верочка.

– Я, наверное, опоздаю к обеду. Знаешь, в магазинах, у портнихи…

– Ничего, Верочка. Я подожду.

Они втроем спускаются с лестницы. Но на улице Вера вдруг останавливается.

– Вот что, – говорит она смущенно, – я передумала. Я лучше поеду одна.

– Хорошо, хорошо, Верочка, – поспешно соглашается Екатерина Львовна. – Я тоже думаю, мы будем тебе только мешать.

– Приходи вечером, мама.

– Как же так, Вера, а мороженое?

Но Вера, не слушая, останавливает автомобиль. Люка подбегает к ней:

– Я скажу шоферу адрес, а ты садись.

Вера зло смотрит на нее.

– Что ты за мной шпионишь, змееныш? Поезжайте прямо, – говорит она шоферу и захлопывает дверцу.

Люка совсем сбита с толку:

– Отчего она опять рассердилась?

– Не обращай внимания, Люка. Вера очень нервна, это пройдет.

– А мороженое как же? Вера обещала…

Но Екатерина Львовна торопится:

– Тебе пора в лицей, Люка.

##### 7

На столе две бутылки вина, финики, копченая селедка, плитка шоколада, учебники и тетрадки.

Жанна в гостях у Люки. Люка подливает ей вина, угощает ее финиками, Екатерина Львовна, как всегда, у Веры.

– …Она жила одна в огромной квартире. Одной жить страшно. Она богатая была и все боялась, что ее убьют, никому не верила, – рассказывает Люка шепотом. – Боялась, и убили. Утром нашли в кухне с перерезанным горлом, и все стены в крови. Как раз в Марди-Гра, и маски приходили смотреть. А вечером в доме напротив нашли вторую старуху зарезанную. И думали, тот же убийца. Но это одна зарезала другую, понимаешь? А потом и себя. Вечером в Марди-Гра. Под окнами танцевали Пьеро, играли на бумажных дудках. А соседи видели, как старуха накануне стучалась. И пряталась под зонтик, чтобы ее не узнали. Под зонтик, хотя дождя не было. А та с балкона смотрела: «Это вы? Что давно у меня не были?» – и сама впустила… Зонтик, а дождя не было, – повторяет Люка. – Как приятно, даже в горле щекочет. Зонтик. Большой зонтик. Под ним вдвоем идти можно. – Люка на минуту задумывается. – А ее все-таки видели… И зонтик не помог. Сама зарезалась бритвой, а не то бы гильотина.

Жанна испуганно смотрит на нее:

– Ты это выдумала?

– Нет, я в газете читала. Хочешь, еще расскажу?

– Нет, нет, пожалуйста, не надо. Я боюсь. Мне ночью приснится.

Люка хохочет:

– Трусиха, – и серьезно прибавляет: – Я тоже иногда боюсь ночью, но только не убийц. Что же ты не пьешь?.. Не вкусно?

Жанна пьет, потом вдруг тяжело и беспомощно кладет голову на стол и плачет:

– Ах, Люка.

Люка трясет ее за плечо:

– Ну, Жанна, ну что с тобой? Хочешь воды? Съешь шоколаду, пройдет.

Но Жанна плачет все сильней:

– Ах, я так несчастна.

– Ты?.. – удивляется Люка и с любопытством смотрит на подругу.

– Я, я… – всхлипывает Жанна, – я его так люблю… А он, а они…

– Кто он? Кто они?

– Поль. Поль и Ивонна…

– Ах вот оно что… – Люка трясет головой.

– Нет, ты не смейся. Я ужасно, ужасно, ужасно люблю его.

– А он?

– Он совсем не любит меня. Ему безразлично – я или Ивонна.

Люка смотрит на хорошенькую плачущую Жанну, и ей жаль ее. От выпитого вина она как-то особенно ясно все понимает: и Жаннино горе, и звон часов в столовой, и всю жизнь.

– Послушай. – Она трясет Жанну за плечо. – Ты не плачь. Ты несчастна, но ведь и я тоже несчастна. Это всегда так. Так уж устроено. Сначала все несчастны, а потом выходят замуж, и богаты, и счастливы. Я знаю. Так и с Верой было. И с нами так будет. Надо только подождать. И я жду. Мы только еще немножко слишком молоды. Вот и все.

Жанна поднимает лицо:

– Правда, Люка?

– Ну конечно правда, раз я говорю.

– И Поль женится на мне?

Люка не понимает, как можно влюбиться в Поля. У него потные руки и зубы пломбированные. Но раз Жанна плачет…

– Да, да, он женится, – убежденно шепчет Люка. – Я знаю.

Жанна вытирает глаза кулаком и улыбается блаженной и пьяной улыбкой:

– А что же будет с Ивонной?

– Ивонна лопнет от зависти.

– Как? Совсем лопнет? – уже смеется Жанна.

– Совсем. По всем швам. Придется куски собирать, чтобы в гроб класть. Я знаю. А мы будем счастливы…

Люка наливает себе и Жанне вина:

– Ну, выпьем за наше счастье. Мы будем счастливы. Я знаю… Только немножко еще подождать… И будем счастливы. Честное слово.

#### Четвертая часть

##### 1

В начале июля перебрались на дачу. Люка была недовольна. Стоило тоже. Разве это дача? Час езды от Парижа, и ни моря, ни хотя бы гор. На такую дачу даже стыдно выезжать. Но Вере нужно в Париж к доктору, а Владимиру Ивановичу – на завод. Вот и сидят здесь.

В саду клумба с левкоями и два куста жасмина. Дорожки слишком белые, слишком чистые. Как будто на открытке. Все сделано для того, чтобы нравилось. А вот Люке не нравится. Совсем не нравится. Даже наоборот, противно. И беседка в углу сада такая ненужная. С кем и о чем в ней беседовать? Лучше бы уже в Париже остаться. Там все-таки Жанна, не так скучно. И от Верочки немного отдохнули бы…

Люка устраивается поудобнее на перилах, болтая ногами в сандалиях.

Жарко. Скучно. Только сегодня утром приехали, и уже скучно. А придется прожить здесь целых два месяца.

На террасу, осторожно ступая и чуть-чуть переваливаясь, выходит Вера. На ее легкое белое платье сверху накинута розовая шаль. Люка отворачивается. Люка давно знает, что у Веры не свинка, Вера пухнет с каждым днем, живот уже под самым носом.

Вера подходит совсем близко, обнимает Люку:

– Ты что тут сидишь, как воробей?

– Жарко…

Люка смотрит на Верины ноги в шелковых чулках. Какие красивые, стройные ноги. Странно даже, что они такие же красивые, как прежде, не изменились.

– Почему ты не бегаешь? Все уже осмотрела?

Люка зевает во весь рот:

– Скучно.

– Нечего киснуть. Пойдем-ка лучше гулять. Тут, говорят, чудесный лес.

– Ну и пусть себе лес…

– Пойдем, – уговаривает Вера. – Знаешь, тут, наверное, и кондитерские есть. И мороженое. А, как ты полагаешь?..

Люка встает:

– Ну, если мороженое. Только сначала мороженое, а потом лес.

В лес она совсем не пойдет, удерет из кондитерской. Очень ей нужен лес…

– Идем же.

Вера тяжело сходит в сад. Люка бежит за ней, глядя на ее спину.

Как утка ковыляет. Нашла тоже время рядиться. Только еще безобразнее…

– Первым делом в кондитерскую. – Люка открывает калитку и останавливается.

У самого забора стоит Арсений.

– Арсений Николаевич, – вскрикивает Вера как-то особенно громко.

Люка молча прижимает руки к груди.

– Здравствуйте, Вера Алексеевна. Здравствуйте, Люка. Какими судьбами?

– Мы здесь живем.

– Неужели? И я тоже. Вот моя дача. Та розовая, на углу. Мы опять соседи, как в Мондоре.

Вера улыбается:

– Мы так давно не виделись. Мама будет очень рада. Зайдем к нам.

Люка бежит вперед предупредить, проносится через сад и, задыхаясь, вбегает в дом:

– Мама, мама! Да где же ты?

Екатерина Львовна выходит, держа в руках маленький вязаный чепчик:

– Что? Что такое?

– Мама, Арсений Николаевич. Он здесь. Он живет с нами рядом, – захлебывается Люка.

– Вот как?

Екатерина Львовна почти не удивлена.

– Мама, он идет сюда!

– Ну хорошо, пусть идет. Но ты-то чего так кричишь?

Люка смущается:

– Я… Я пойду руки вымыть, – и бежит наверх.

У себя Люка садится на пол и раскачивается из стороны в сторону:

– Он здесь, он здесь, он здесь…

Потом вскакивает, смотрит в окно.

Арсений и Вера идут по саду. И все кругом: жасмин, левкои, трава, деревья и небо – вдруг меняется. Все становится волшебным, звенящим, летящим. И даже Вера, тяжелая утка Вера кажется легкой белой бабочкой. Все кружится. Сад медленно плывет перед глазами. Люка глубоко вдыхает теплый воздух и снова садится на пол.

Снизу уже слышатся голоса:

– Вот и отлично, теперь мы вас не выпустим. А то за всю зиму ни разу не были у нас.

– …Я тоже очень рад, поверьте…

Люка встает, моет лицо и руки – зачем? Она все равно не посмеет сойти. Причесывается, смотрит на себя в зеркало и трясет головой, чтобы снова растрепать волосы, а то будто корова языком прилизала. Нет, она все равно не сойдет…

Снизу голос Екатерины Львовны:

– Люка, где же ты? Иди чай пить…

– Сейчас, мама.

Люка остановилась красная, с бьющимся сердцем. Как она выйдет такая, все сейчас поймут.

Но никто не обращает на нее внимания. На пестрой скатерти стоят голубые чашки. Большой шмель кружится над вазой с жасмином. Самовар блестит, все такое привычное, совсем как всегда…

##### 2

Арсений Николаевич читает вслух только что полученную из России книгу. Вера шьет, склонив набок маленькую круглую голову. В пальцах Екатерины Львовны мелькают длинные желтые спицы. Клубок розовой шерсти мягко падает со стола и катится по полу.

# Примечания

1

Ах! Как вкусно!(фр.)

2

Отфр.boite (de nuit) – ночное кафе, кабаре.

3

«Сумасшедший аромат»(фр.)– духи фирмы «Герлен». – Примеч. ред.

4

«La ruée vers lʼor»(фр.)– «Золотая лихорадка».