Крис Карвер
Мой истинный враг

Глава 1

8 лет назад

Чарли-Марли, придурочная Энни и ботан в очках, имени которого Мэтт не то что не помнил – знать не знал, – все они собрались вокруг парты Рози своей шайкой задротов-переростков, облепили ее со всех сторон, как муравьи, и Мэтту пришлось бесцеремонно растолкать их для того, чтобы, наконец, добраться до своей девушки. Чарли-Марли широко открыла свой рот размером с гараж и выдавила звук, отдаленно похожий на тот, что издает ее любимый гобой после того, как парни из команды поиграют им в «собачку», перекидывая из рук в руки и смеясь.

– С ума со… – Мэтт злобно глянул на нее, и она заткнулась.

Рози посмотрела на него разочарованно, от этого в животе в ту же секунду сдох кто-то склизкий и по ощущениям похожий на змею.

Рози обладала особым взглядом. Иногда она смотрела на него с такой нежностью, что он невольно вспоминал их знакомство полгода назад, когда первым, что он увидел, посмотрев на нее, были глаза. Яркие и живые, глаза человека, тонко чувствующего мир, глаза человека, которого хочется оберегать, и от которого хочется беречься. Она тогда просто посмотрела, и Бен запал. Вот так это и случилось.

– Мэттью, я сейчас не в настроении разговаривать.

Она откинула свои длинные волосы на одну сторону, открыв часть шеи и мочку уха, что он так любил целовать, наслаждаясь реакцией девушки. Нежная, как лепесток, тоненькая, прекрасная, естественная…

– Ты не пришла на игру вчера.

– Да, не пришла, потому что не люблю баскетбол.

Он прищурился. Ботан и Энни дружно хихикнули за его спиной. Чарли-Марли высокомерно фыркнула, а Рози встала, чтобы собрать свои вещи в сумку.

– Ты серьезно, детка? Я ведь капитан команды. И это важно для меня, ты знаешь, насколько это важно.

– Да, а для меня важно, чтобы моих друзей не трогали.

– Я и не трогаю твоих придурочных друзей!

Он даже не сразу понял, что не так сказал, пока она не развернулась и не посмотрела в глаза так, словно знать его не желает.

– Да ты издеваешься. Сара в больнице с воспалением легких после того, как вы сбросили ее в бассейн!

– Я ее не трогал! Меня там даже близко не было, спроси у Филипа, он забрал меня после второго урока, потому что ему нужна была помощь дома! И кто бы из парней ни сделал это – я ни при чем.

Рози устало вздохнула и повесила сумку на плечо. Он потянулся, чтобы привычно погладить ее по щеке (такие прикосновения всегда его успокаивали, а сегодня, в полнолуние, в ночь, когда его волк рвался с цепи и жаждал власти, касаться ее было необходимостью), но девушка опустила голову, закрываясь.

«Не прячься от меня…»

Он подхватил ее под подбородок, приподнимая ее лицо до уровня своего. Заглянул в глаза.

– Ты не веришь мне, правда?

– Мэтт, они тебе в рот смотрят, особенно Коллинз. Это Коллинз сбросил Сару в бассейн, и если бы ты хоть однажды сказал ему… сказал, чтобы они не задирали моих друзей, чтобы не делали того, что они делают… Но тебе плевать.

– Мне не плевать, Рози.

– Как зовут этого парня?

Она кивнула в сторону очкарика. Мэтт покосился на него и закусил губу, вздыхая.

Коллинз – кусок дерьма, но Мэтт за него не отвечает. Он не может контролировать все вокруг, он подросток, он сам еще нуждается в контроле.

– Рози, прошу, давай не сегодня?

– Его зовут Эрик, – наверное, если бы люди могли умирать от направленного в их сторону осуждения, то Мэтт уже валялся бы у ног этого… Эрика, выхаркивая собственные кишки. А тот бы, вероятно, подленько хихикал, пиная его в довесок.

– В любой другой день… Но не сегодня, пожалуйста, Рози…

Не сегодня. Только не сегодня…

Не уходи.

И снова этот осуждающий взгляд самых любимых на свете глаз…

Она ушла, покачав головой, как будто жалела, что вообще когда-то с ним познакомилась. Мэттью сжал кулаки. Это будет самое чудовищное полнолуние в его жизни.

Сейчас

Когда они въезжают в Кломонд, фонари отбрасывают бледные рыжеватые тени на слегка присыпанный снегом асфальт. Серое небо за счет плотно прилипших друг к другу туч кажется почти черным, отчего создается ощущение, что сейчас не сумерки, а как минимум середина ночи.

Филип пытается говорить с ним.

Он уверенно ведет машину, болтает о маме, отце, о своей работе в клинике, показывает рукой направо, а потом налево, рассказывая о том, как сильно изменился город, но Мэтт не верит ни единому его слову, потому что все, что есть в его голосе – чужое. Он чужой, и винить его в этом глупо, потому что они не виделись восемь лет, так что… Он хотя бы старается.

Восемь лет. И его старший брат Филип окончил университет, интернатуру и стал врачом. Восемь лет, а у младшей сестренки Эстер уже есть парень, хотя, когда они виделись в последний раз, она водила велосипед с корзинкой на руле и второстепенными колесами. Восемь лет, за которые изменился Мэтт, изменился Филип, изменился когда-то родной и любимый Кломонд. От этого не тоскливо и не погано – так случается. Но он больше не может представить себя, спокойно кивающим мистеру Флинту, когда он приносит почту, или перепрыгивающим через невысокий забор Мэйсонов, чтобы позвать Джордана поиграть в футбол. Хотя бы потому, что Джордан уже давно живет в другом конце города и работает помощником шерифа. И вряд ли они все еще считаются друзьями, ведь Мэтт не уверен, что узнает его при встрече.

– Мэтт, – интонация Филипа становится мягкой, как будто он осторожничает, прежде чем заговорить. Мэттью поворачивается к нему, разглядывая его жесткий, четко очерченный профиль. Они так чертовски похожи. Особенно сейчас, когда оба – взрослые мужчины. – Ты только не жди многого от Эстер, ладно?

У него замирает сердце.

– Хорошо.

Филип поворачивается и бросает на него обеспокоенный взгляд.

– Не подумай, она не злобная или капризная, просто ей шестнадцать. И она тебя вечность не видела, дай ей время, ладно?

– Без проблем.

И он не собирается злиться на Филипа за то, что он только что на корню обрубил все его мечты о том, как он прижмет к себе свою сестренку, стискивая в объятиях. Потому что он, черт побери, скучал. Восемь лет назад Эстер была единственной, кто мог вламываться в его комнату рано утром, и кому было позволено таскать с его тарелки бекон во время завтрака. Она приходила смотреть его игры, закутавшись в форменную куртку команды, а после того, как Мэтт с треском громил соперников, Эстер была первой, кто запрыгивал на него, облепляя худыми конечностями.

Светофор пару раз подмигивает желтым и врубает красный, они стоят на полупустом шоссе и молча смотрят перед собой. Он не знает, о чем думает Филип. Он хочет спросить, есть ли у него девушка или парень (когда Мэтт уехал, брат был на стадии определения своей ориентации при помощи каких-то сумасшедших беспорядочных экспериментов), а если есть, то нравится ли он/она отцу, потому что Джозеф всегда был придирчив к партнерам своих детей (достаточно вспомнить знакомство с Рози и ее тихое «Мэтт, он меня ненавидит» на ухо). Мэтт хочет спросить о многом, но решается лишь на один вопрос:

– Как насчет Ребекки?

Сердце брата издает тревожное «тук-тук-тук», замирает на одну секунду, а потом начинает биться размеренно. Прекрасный самоконтроль.

– Ребекка учится в местном колледже.

Он постукивает ногтями по обивке руля.

– И?

– Что «и», Мэтт? Она в колледже. Она умная, она в команде по лакроссу, водит машину и дружит с девочкой Эммой – дочерью моей коллеги, что? Что еще ты хочешь знать?

– Успокойся. Ты знаешь, о чем я.

– Не переживай, с ней поговорили о том, что ты вернешься. Она не ждет тебя с ружьем наперевес или вроде этого. По сути, ей плевать на тебя. Она, кстати, так и сказала.

Он нажимает на газ, трогаясь чуть быстрее, чем они ехали прежде. На лобовое стекло падают редкие снежинки, мгновенно исчезая под прессом дворников.

Мэтт решает молчать и дальше, наблюдая, как за окном все реже и реже мелькают крыши домов, в конце концов, сменяясь плотной стеной деревьев, из-за которых не видно просвета.

Глава 2

– Джордан, шериф у себя?

Ребекка садится на стол помощника и болтает ногами до тех пор, пока вышеупомянутый помощник не дает ей подзатыльник. А потом тыкает ручкой в лоб.

– Убери свою задницу с моего стола.

Ребекка обиженно пыхтит, спрыгивая на пол:

– Не очень-то и хотелось. Так что с шерифом?

– Ее нет.

Джордан прячет взгляд. Ребекке становится смешно. Он серьезно думает, что она не выучила его наизусть за все те годы, что приходит сюда? Он всерьез думает, что Ребекка не чует своим курносым носом, когда тот покрывает эту старую преступницу, именующую себя шерифом? Ох, Тара. Если ты жрешь там бургер, прикрываясь папкой с нераскрытым делом, тебе не жить!

– Ладно, – подыгрывает она и делает вид, что собирается уйти… А сама проскальзывает в узенький коридор, ведущий к кабинету шерифа города.

Джордан орет вслед:

– Бекка, я же сказал, что ее нет!

– Да-да, я поняла! Я тут просто… погуляю!

И она припадает ухом к шерифской двери. Отчетливое копошение и шелест бумажных пакетов сменяются тихими матюками, когда Ребекка выкрикивает:

– Тара! Эй, я знаю, что ты там, я слышу, с какой скоростью твои челюсти пережевывают очередную гадость! Я слышу, как счетчик уготованных тебе судьбой лет отматывается вперед с каждым укусом, ты знаешь, сколько калорий в той булке, которую ты съела на завтрак? Да-да, у меня есть шпион в твоем участке! Выплевывай эту дрянь и выходи!

Она опирается о стену, скрещивает руки на груди и ждет. Несколько сотрудников проходят мимо, осуждающе мотая головой. Бекка лишь подмигивает им, улыбаясь. На какую-то минуту в кабинете повисает такая глухая тишина, что она раздумывает, уж не пришло ли в голову этой строгой и во всех смыслах немаленькой женщине вылезти в окно? За тишиной следует чертыхание. Ребекка сгибается пополам, хохоча, но тут же выпрямляется, когда дверь распахивается, и пышная темнокожая женщина с жутко недовольным лицом выходит в коридор.

Она смотрит на Ребекку так, словно готова ее убить. Та в ответ улыбается и хлопает шерифа по круглой щеке.

– То, что ты не пролезла в окно, только подтверждает мои слова о том, что тебе категорически запрещено есть ту мерзость, которую ты пыталась съесть тайком от меня.

– Ты говоришь с шерифом Кломонда.

Эх, Тара. Если бы твои слова хоть раз действовали.

– Сегодня четверг. По четвергам мы ужинаем вместе. Это происходит уже целых восемь лет, не пора ли тебе смириться с этим?

Она подхватывает ее под руку и ведет к выходу. По пути Тара благородно дарит Джордану ночное дежурство, а Джордан дарит Бекке проклинающий взгляд. Не то чтобы она к таким не привыкла.

– Что я сделала в своей жизни не так, если ты свалилась на мою голову?

– Дай подумать. Ты подружилась с моей мамой, когда тебе было десять. Потом, в колледже ты подружилась с моим отцом. Ты познакомила их друг с другом, была подружкой невесты на свадьбе и, собственно, позволила мне родиться.

– Это была самая большая ошибка в моей жизни.

Они заказывают два вегетарианских бургера, смузи для Тары и диетические котлетки для Бекки. На все это богатство на их столе Тара смотрит чуть брезгливо, чем очень сильно потешает Ребекку, которая нападает на свой бургер с завидным энтузиазмом.

– Видишь? – прожевывая и отхлебывая холодный чай из бутылки, говорит она. – Я ем траву. А мне восемнадцать, мой организм априори не приспособлен есть траву в этом возрасте. Давай, у тебя получится!

Она протягивает руку и подбадривающе хлопает шерифа по плечу.

Тара закатывает глаза и цепляет вилкой полоску капусты из салата. Жует, не скрывая своего отвращения.

Ладно, она капризничает. На самом деле Ребекка знает, насколько важны для нее эти ужины по четвергам, потому что они похожи. Потому что Бекка потеряла родителей, а Тара потеряла ребенка пару лет назад. У них кроме друг друга никого нет, так что ужинать вот так вместе раз в неделю – все равно что на целый час возвращать себе семью.

– Как дела в колледже?

– Сучий Харрис! – начинает Ребекка, получает скомканной салфеткой в лицо и извиняется. – Ладно-ладно, не выражаться при шерифе, я помню! Но никто не просит его быть таким мудаком! Прости. Серьезно, он три раза за эту неделю заставил меня переписать эссе! Даже говорить о нем не хочу!

Она присасывается к чаю, Тара смеется, наконец расслабляясь и заставляя себя откусить от отвратительного бургера крошечный кусочек.

– А еще сегодня Сэлмонский сынок приезжает, – Бекка заглядывает в пустую бутылку и, удостоверившись, что там ничего нет, отставляет ее от себя.

Тара промокает губы салфеткой.

– Это тот, что младший? Как там его? Мэтт?

– Угу.

– И?

– Ничего. Мне все равно. Пока есть ты, скайп, Эмма и рябиновая дверь в мою комнату.

Она улыбается уголком губ. Тара накрывает ее руку своей.

– Нож, что я тебе подарила на прошлый День рождения, все еще у тебя, верно?

Мэтт не рассчитывал, что ужин пройдет так хорошо. Он ожидал неловких пауз между стандартными вопросами, которые заданы чисто из вежливости. Ожидал настороженности, взглядов исподтишка и хотя бы небольшой доли холода в голосах родных. Но все проходит на удивление спокойно, отец с интересом слушает о его работе, о том, как в Лондоне обстоят дела с ценами на продукты и медикаменты, мама расспрашивает о колледже и девушках, Мэтт немного смущен, но рассказывает о том, что, расставшись с Дженнифер год назад, так никого и не встретил. Единственная, кто не проявляет энтузиазма в разговоре – это Эстер. Мэтт и не ждет от нее ничего, потому что Филип предупредил, но не может на нее не смотреть, ведь она так сильно изменилась и выросла. Из маленького остроконечного ребенка превратилась в яркую, современную девушку.

– Ты ходишь в частную школу? – наконец решается он.

Эстер роняет вилку, как будто сам факт того, что Дэн обратился к ней с вопросом, наводит на нее ступор.

Она отвечает однозначным:

– Да.

– А твой парень?

– Тоже.

Мэттью не дурак и прекрасно понимает, что более развернутого диалога с младшей сестрой ему в ближайшее время не полагается. Поэтому он кивает и поворачивается к Филипу, чтобы расспросить его о работе в больнице и о том, какова сегодняшняя статистика болезней на взрослую долю населения Кломонда.

Примерно к десерту со стороны улицы раздается гул подъехавшего автомобиля, а еще через пару минут входная дверь распахивается и с силой захлопывается, сменяясь шумным шарканьем ног по ступенькам наверх, на второй этаж.

И вот в эту минуту в столовой повисает напряженная тишина.

Все смотрят на Мэтта, Мэтт смотрит на маму. Она делает глубокий вдох, а потом, едва заметно улыбнувшись, зовет:

– Ребекка, милая! – шарканье на секунду затихает. – Не хочешь кусочек вишневого пирога?

– Благодарю, я поужинала!

И Мэтт вдруг понимает, что ему очень нравится этот голос. Но ему не нравится презрение и пропитанный ядом холод, что обнимает каждое слово плотным тугим комком.

Мама вздрагивает и не дышит до тех пор, пока Ребекка не закрывает дверь в свою спальню с громким хлопком.

Филип тихо, но не без облегчения выдыхает. Отец подбадривающе кивает Мэтту и возвращается к своему пирогу. А сам Мэтт хочет понять, как родные упустили момент, когда мама потеряла этот свой всегда уверенный альфа-взгляд, сменив его прозрачными кристаллами в уголках глаз и дрожью на кончиках пальцев.

Он откладывает в сторону приборы и испытующе смотрит на маму.

– Когда я был подростком, нам запрещалось опаздывать на ужин даже на тридцать секунд.

– По четвергам Ребекка ужинает со своей крестной, мы не можем запретить ей этого, сынок.

– Я думал, у этой семьи есть традиции.

– Верно, и она не нарушает их. Есть лишь четверг, который посвящен ее собственной маленькой традиции. Это все.

«Что с тобой стало, мама», – думает Мэтт.

«Что с тобой стало, раз эта девчонка вьет из тебя веревки?»

Глава 3

В его комнате почти ничего не изменилось после его отъезда, Филип поменял лишь кровать и шторы, оставив все остальное на своих местах. Мэтт улыбается, рассматривая фотки школьной сборной по баскетболу, на которых он стоит между Коллинзом и Джорданом, широко улыбаясь. В тот вечер они выиграли самый сложный матч в его жизни, после которого Мэтт впервые напился, послушавшись совета своего дяди Оливера о том, что именно и в каких количествах должен пить оборотень, чтобы опьянеть. Ох и влетело же тогда обоим от мамы! Разорванная щека заживала почти весь следующий день.

Рядом пара снимков с Рози. На обоих они хохочут, уворачиваясь от камеры – такие счастливые и беззаботные. Мэтт пытается вспомнить, когда в последний раз думал о Рози. Восемь лет прошло, тогда ей никто не объяснил, почему он уехал. Его терзала обида, так что прощаться он не хотел, а она… Наверное, если бы ей было нужно, то она попыталась бы с ним связаться через родителей или Филипа. Не сложилось, и не сказать, чтобы Мэтт жалел.

Он проводит ладонью по книжной полке – пыли нет, зато есть его старые, зачитанные до дыр сборники фантастики и Толкиен. Чуть выше гордо поблескивают чистотой школьные кубки и грамоты в деревянных рамках. Филип даже его старую приставку не выбросил, оставив лежать между ровненькой стопкой старой порнушки и потертыми игральными картами, иметь которые им было строго запрещено, но в которые они все равно играли, как только родители покидали зону слышимости. В те времена Филип носил длинные волосы, одевался, как панк, а еще одновременно мутил с парнем из колледжа и с Кали – девчонкой из команды поддержки. Это закончилось разбитым сердцем бедного парня и не менее разбитым сердцем далеко не бедной Кали, которая оказалась оборотнем из соседней стаи и нехило погоняла Филипа по лесу в полнолуние.

Самое главное фото висит на стене над кроватью. Оно было сделано через день после того, как психованный Ник Кэмпбел – охотник из клана, с которым у Сэлмонов уже много лет был заключен мир, попыталась поджечь их дом. Тогда все обошлось небольшим возгоранием, отец сломал ногу, вынося маленькую Эстер на руках из дома, а у дяди Оливера немного обгорела рука. Им пришлось переехать в загородный дом на время, но в итоге жить чуть поодаль оживленной толпы и поближе к лесу оказалось так приятно, что семья не спешила перебираться обратно в город даже сейчас.

Через пару дней после пожара, когда оборотни залечили раны, а отцу наложили гипс, стая выбралась на пикник, где и сделала совместное фото, которое Мэтт повесил на свою стену в приступе сентиментальности.

Он делает глубокий вдох, впуская в себя запах дома, стаи, старой жизни, запах, который сладковатой родной пылью пощипывает глаза. В груди приятно сдавливает, и он держит это чувство в себе, пока раскладывает привезенные вещи по полкам.

Филип упомянул, что с его душем нужно еще разобраться, и завтра он вызовет сантехника, поэтому пока ему придется помыться в ванной на первом этаже. Разобрав сумку и расставив мелкие вещи по полкам, он надевает домашние штаны и, прихватив мягкое новое полотенце, выходит в коридор.

Еще слишком рано для сна, но родные уже разбрелись по своим комнатам. Мэтт слышит, как по родительской спальне на третьем этаже бродит отец, как мама о чем-то тихо с ним переговаривается. Мэтт почти уверен, что главная тема их разговора – это он. Он может услышать их, если захочет, но в этом доме такие трюки запрещены. Это все равно, что читать чужой дневник – низко, подло и не соответствует принципам семьи Сэлмон.

Мэтт проходит мимо комнаты Эстер, которая наглухо заперта, потом мимо чуть приоткрытой двери в спальню Филипа. Из-под нее горит свет, и доносится негромкая музыка. Мэтт думает о том, чтобы заглянуть к нему после душа и пожелать спокойной ночи, как когда-то давно. Потом он преодолевает еще одну дверь и застывает почти у самой лестницы. Голое плечо неприятно обжигает, будто кто-то включил фен и дует на него горячим воздухом. Мэтт пару секунд стоит на месте, а потом, не разворачиваясь, делает шаг назад спиной. Это чувство снова возвращается, но на этот раз оно сильнее, и это не просто горячий воздух, это словно легкое пламя от зажигалки, щипающее кожу плеча.

– Что за черт? – спрашивает он сам себя и полностью разворачивается к этой странной двери. Раньше эта комната пустовала, дядя Оливер просил ее для себя, хотел оборудовать там кабинет для университетских занятий (знает Мэтт его занятия, по три первокурсницы за ночь), но мама была непреклонна и оставила ее свободной для гостей.

Мэтт вытягивает ладонь и касается пальцами гладкого дерева, но тут же морщится, потому что пальцы прошивает болью. Он трясет рукой и в шоке смотрит на дверь. Приближается к ней и пытается принюхаться, чтобы понять, что там внутри. Но запахов нет. И звуков тоже. В голове крутятся мысли, цепляясь одна за другую, и не нужно быть гением, чтобы понять, что единственный материал, который служил бы такой прекрасной защитой ото всех сверхъестественных способностей, является рябина.

Он выпускает один коготь и осторожно приближает его к стене рядом с дверью, чтобы проверить, сделана ли она тоже из рябины, но тут его с силой разворачивают, обхватив за плечо, а в следующую секунду он больно впечатывается затылком в ту самую стену, и, да. Она из рябины. На спину словно выплеснули расплавленный свинец.

Мэтт сжимает зубы и в шоке смотрит на тощую ладонь, передавливающую его горло.

Отчего-то из груди вырывается смешок:

– Классный захват, – сквозь боль шипит он.

– Спасибо! – огрызаются в ответ. – Я в курсе. Какого черта ты забыл у меня под дверью?

Мэтт хочет сказать, что сможет ответить на этот вопрос, только если его перестанут душить. Для этого он поднимает глаза и тут же проваливается на самое дно, потому что…

– Ох…

Да быть того не может…

Мэтт не представляет, как это толковать, но когда он поднимает голову и заглядывает в глаза девушки, то волк в груди издает тупой, противный скулеж, очень сильно похожий на скрип заржавевшей двери, и с хрустом откусывает кусок плоти от сердца.

И это кошмар, который тянет на тысячу по шкале от одного до ста.

Потому что так бывает только в книгах и старых сказках про оборотней. Потому что даже «Красная шапочка» в сто раз реальнее, чем та легенда, которая только что начала оживать прямо у него на глазах. И он не верит, но чувствует. Ощущает. Эта легенда течет у него по венам вместо крови и шепчет что-то на древней латыни. Черт, черт. Родинками на бледной коже, жарким дыханием в паре сантиметров от губ. Кусочками льда в глазах, дрожью по телу, сердцем, что суетливо колотится, пробивая ребра…

Сердце. Боже, это сердце.

Она твоя пара, Мэттью, мать твою, Сэлмон.

Этого просто. Не может. Быть.

Ребекка все еще давит на его шею пальцами, зло стискивая зубы, Мэтт уже любит беспорядок на ее голове и то, насколько горячие у нее руки.

Он в труху, он безнадежно, беспомощно и навеки…

А Ребекка не понимает ничего, просто злится, даже не подозревая, что только что вцепилась пальцами… нет, не в горло. В чужую жизнь. И держит ее в руках.

– Мэтт, – мама зовет его (откуда, господи-боже, она вообще взялась?) и мягко гладит по волосам. – Отпусти ее.

Но я ее не держу, хочет сказать он, но понимает, что держит. Не крепко и не грубо (хотя, дай волю – вцепился бы зубами, поставил метку, сделал своей), но все-таки цепляется пальцами за ее запястье, как будто не позволяет убрать руку от своей шеи. А Ребекка уже не смотрит зло, у нее в глазах непонимание и испуг. Волк ударяет хвостом по полу и рыкает на хозяина. Не пугай свою пару. Мэтт приподнимает уголок губ и говорит:

– Мам, она такая красивая.

– Что? – спрашивает Ребекка. Его Ребекка. Ребекка, которую нужно забрать себе. Навсегда.

– Да, милый, она красивая. Я знаю. А теперь отпусти ее.

С ним разговаривают, как со слабоумным. Пока до него это доходит, рядом уже появляются (нет, не санитары с носилками, хотя были бы кстати) Филип и отец. Филип протискивается между ним и Ребеккой, примерно через минуту ему это удается, и, когда ладонь Ребекки покидает его горло, ему кажется, что по коридору прошелся дементор и выкачал все счастье.

Он боится не то что повернуться – даже моргнуть, потому что его мир в эту самую секунду весь собирается вокруг этой курносой девчонки с холодным взглядом. С холодным, растерянным, слегка любопытным, но таким ярким, живым и теплым взглядом. Нужным, как чертов воздух.

Оглушающая, интригующая. Идеально подходящая волку.

Волк в восторге. Волк нашел пару. Он истекает слюной, скулит, порыкивает, падает на спину и дрыгает лапами, вертится волчком… Мэтт не выпускает ее, но и не сдерживает, пропитываясь ее эмоциями насквозь.

Мама еще один раз зовет его по имени, потом трогает за руку, а потом начинает быстро говорить:

– Филип, вызови доктора Хэнка, скажи ему, что это срочно, он должен приехать, как только сможет. Ребекка, тебе придется остаться у Эммы на пару дней, ты не против?

Ребекка, может, и не против, зато против Мэтт. И он хочет рыкнуть, выказывая протест, но почему-то не может… То ли волк – мохнатый предатель, то ли просто у него язык распух и занял собой весь рот.

Ребекка еще несколько секунд смотрит ему в глаза, при этом ее рот немного приоткрыт, и он понимает, что если у него сейчас попросят почку или легкое в обмен на возможность ее поцеловать – он даже думать не станет. Потому что… Боже, о чем тут думать вообще?

Ребекка отворачивается от него. Мэтт сдерживает порыв заскулить, привлекая внимание человека.

– Не против, если мне объяснят, что здесь творится.

– Не думаю, что ты захочешь знать, дорогая.

– Ну, ваш сын смотрит на меня так, будто сейчас сожрет, и, если я не ошибаюсь, он еще не отвел взгляд, верно? Верно. Так что, да, я подумала и… Я хочу знать. Совершенно точно.

Она кивает, потом сглатывает, и Мэтт облизывает губы от восхищения. Мама косится на него, но уже не держит за ручку, словно мальчишку. А вот отец Ребекку держит. Даже, кажется, немного прикрывает собой, хотя это лишнее. Отец – самый спокойный, самый мягкий член семьи, никто никогда не осмелился бы его трогать.

– Это касается… оборотней, – мама произносит это слово так осторожно, будто боясь спугнуть девчонку. И она, в самом деле, слегка вздрагивает, но быстро берет себя в руки и вздергивает подбородок вверх.

– Мне плевать. Расскажите мне.

При этом она начинает двигаться по коридору, и Мэтт неосознанно тоже поворачивается, продолжая следить за ней взглядом.

– Это очень долгая история, милая.

Она пожимает плечами:

– Как здорово, что я никуда не спешу, боже, парень, прекрати… – она поднимает одну ладонь и прикрывает ею свое лицо, пряча от Мэтта. – Это очень пугающе, я серьезно, отвернись от меня.

Мэтт делает глубокий вдох. Нужно взять себя в руки. Нужно как-то угомонить бешено стучащее сердце.

Закрывает глаза.

Моя.

Моя-моя-моя-моя.

– Хорошо, – сдается мама и становится между Ребеккой и Мэттом. – Мы можем встретиться где-нибудь в городе завтра днем? И я все расскажу тебе, ладно?

Ребекка косится на него, нахмурившись.

– Если до того момента он меня не прикончит.

– Поверь. Теперь он скорее прикончит меня.

Она, очевидно, понятия не имеет, о чем идет речь, но выглядит жутко напуганной.

Глава 4

В доме у Эммы всегда пахнет так вкусно, что слюни наполняют рот каждую минуту. Ее мама так часто что-то стряпает/печет/готовит, что Ребекку не может не мучить вопрос: как Эмму до сих пор не разнесло до размеров бегемота? Она ест за троих (а с тех пор, как начала встречаться с Мартином – за четверых), а у нее не то что жира – даже намека на него нет. Не то чтобы у Ребекки у самой бока свисали – ее порой принимают за тощую пятнадцатилетку, – но все-таки, если бы она ела столько, сколько ест Эмма, то у нее бы как минимум раздулись щеки. А этой хоть бы что.

– Не знаю, Эм, это какая-то их оборотническая штуковина, о которой я бы и знать не хотела, если бы это не имело отношения ко мне. Подробности узнаю завтра от Натали.

Да, Эмма знает об оборотнях. Она знает об оборотнях с тех пор, как три года назад одно из полнолуний пришлось на годовщину смерти родителей Ребекки, и ту лихорадило так, что зуб на зуб не попадал. Она и раньше старалась ночевать у Эммы в полнолуния, но на этот раз все было иначе. Она вела себя слишком тихо, ничего не ела, даже сериалы смотреть отказалась, а когда под аккомпанемент волчьего воя, донесшегося из открытого окна, у нее случилась паническая атака, молчать уже не хотелось. Да и в целом. Не хотелось молчать. Она слишком устала это делать.

На следующий же день она призналась Натали, что Эмма в курсе, и та одобрительно кивнула, осторожно предупредив, что это не та информация, о которой следует рассказывать кому-то еще.

– И он что… он просто смотрел на тебя?

У Эммы над губой полоска из кетчупа, а на носу майонез. Кто из них двоих бОльший свинтус, надо еще подумать.

Когда их совместные ночевки совпадали со сменами Эмминой мамы в больнице – это было реально кайфово. Они валялись на диване в гостиной в пижамах, босые и ленивые.  Смотрели музыкальный канал, трепались, перемывали кости парням и девчонкам. Ели пиццу или сладости, иногда покупали пиво (если не нужно было идти на учебу с утра).  Как сегодня – свеженькая пепперони, холодная кола, от которой сводит зубы, но которая так приятно пощипывает язык. Идеальный мир. Еще бы другую тему для разговора…

Ребекка чешет пальцами одной ноги косточку на другой и зевает, посмотрев на часы.

– Ну да. Но не как люди смотрят, когда им любопытно или когда видят что-то странное. Он смотрел так, будто…

– Будто?

– Будто уже знает меня. Причем, очень хорошо знает. У меня от него мороз по коже.

Она морщится и застывает с недонесенным до рта куском.

Мэтт смотрел, как на собственность. Признавать это противно и мерзко, но Ребекка уверена, что именно таким взглядом ребенок смотрит на свою куклу, щенок – на свою косточку, а преподаватель – на кресло у своего стола, которое дает ему право ставить «неуды» направо и налево, верша человеческие судьбы и лишая детей права на стипендию.

Мэтт смотрел так, будто приобрел Ребекку на ярмарке прошлой осенью, а вот теперь приехал забрать свою покупку. Глаза его светились, на губах играла пьяная улыбка, и если до этого момента Ребекка была уверен в том, что оборотни ее не пугают (вызывают отвращение – да, но не пугают), то теперь она совершенно точно может признать это.

Она боится Мэтта Сэлмона до ужаса.

– Я, конечно, ни на что не намекаю, –  Ребекка откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. В кафе прохладно, поэтому она в куртке, которую даже не собирается снимать, хоть люди и косятся на нее.  – Ладно, я намекаю. В смысле… Вам не кажется, что все это сильно похоже на какой-то бездарный фанфик по «Сумеркам»?

Натали складывает руки на столе. Она в строгом светло-сером  костюме, при макияже и с аккуратной прической, вся такая статная, красивая и независимая, сидит с ней в дешевой закусочной за колледжем и выглядит вполне расслабленно, что очень странно. Потому что Ребекка была уверена, что такие как она ходят только в дорогие рестораны, где стакан воды стоит дороже, чем ее старенькая, оставшаяся от родителей машина.

– По «Сумеркам»?

Ребекка кивает и начинает кусать свою губу, пытаясь понять, как бы попроще донести до женщины свои мысли:

– Ну, знаете, оборотень, запечатление и все в этом духе. Вы это имели в виду, когда сказали, что я его пара?

– Не знаю, о чем ты говоришь, Ребекка, я плохо разбираюсь в современной культуре, но я хочу сказать.., – она сцепляет руки в замок и чуть наклоняется к ней. – Это очень редко случается в мире оборотней. Случаи, когда волк находит свою пару, бывают не чаще, чем раз в десять лет, поэтому для нас это не менее удивительно, чем для тебя.

– Так я избранная? Ух ты.

– Пожалуйста, не веди себя так, как будто это забавно. Мэтт сейчас… растерян. Он испытывает эмоции, которых не испытывал никто из нас ни разу в жизни, и это его смущает, злит и слегка пугает… Это нормально.

– И чем он занят на данный момент?

– Ждет тебя.

– Ждет… Поговорить?

– Поговорить, увидеть. Волку важно, чтобы его человек находился в зоне видимости. Ну, или в зоне осязаемости…

– Осяз… оу, – Ребекка морщит нос. – Извращение какое-то.

– Не воспринимай все так, прошу.

Этот разговор перестал ей нравиться, как только начался. Ей вообще никогда не нравились разговоры об оборотнях. И разговоры с оборотнями. Она специально назначила встречу в этом убогом месте, надеясь, что Натали не придет, но… она пришла. Они редко говорили вот так наедине, глядя друг другу в глаза – Ребекка не стремилась сблизиться, а Натали не давила. За те восемь лет, что Ребекка жила в их доме, все привыкли к такому положению вещей. Она не нарушала правила: дома была строго в десять, хорошо училась, не влипала в неприятности и не сбегала из дома. В ответ Сэлмоны не требовали от нее большой и светлой любви, позволяли ей показывать только те эмоции, на которые она была способна по отношению к ним. Она могла приводить в дом друзей, могла оставаться у Эммы на ночь, ее отпускали на вечеринки и покупали все те вещи, которые она просила. Ребекка никогда не приходила домой пьяной и не позволяла себе грубить, и пусть она никогда не была с ними особо ласкова – холодной вежливости было достаточно.

– Слушайте, – Ребекка выпрямляет спину и упирается локтями в столешницу. – Не знаю, чего вы ждете от меня…

– Просто будь с ним помягче.

На этот раз очередь Ребекки поднимать брови.

Она издевается.

– Помягче?

– Я знаю, что о многом прошу.

– Я не позвала охотников и не попросила их всадить пулю Мэтту в лоб только из уважения к вам. Я согласилась на его возвращение, я пообещала, что не буду кидаться на него с аконитом или еще с чем-то, но это все, Натали. Простите.

Она нервно сминает в руках салфетку.

– Я понимаю тебя, – говорит миссис Сэлмон. – Мне и самой было непросто позволить ему вернуться, это волк тянет его домой, в стаю. К альфе. И теперь волк тянет его еще и к тебе.

Ребекка больше всего на свете хочет сменить тему, потому что все это для нее неловко и противно. Но еще есть любопытство, которое она не может не утолить.

– Волки ищут пару, чтобы продолжить род, а я, как вы заметили, не особо настроена спариваться с оборотнями. Так почему я?

Она груба, но иначе она не умеет. Не в этой ситуации. Не сейчас.

Натали, если и чувствует боль от ее слов, то никак этого не показывает.

– Ты права, Ребекка. Но мы наполовину люди, а люди, как ты знаешь, в первую очередь хотят, чтобы человек подходил им в духовном плане. Чувства. Запахи. Внешность. Характер человека, то насколько он яркий, насколько эмоциональный. Все это играет роль в совокупности. Волк прислушивается к ощущениям своего человека, и если Мэтт, посмотрев на тебя, что-то почувствовал, то его волк почувствовал все втройне и мгновенно записал тебя себе в родственные души. Люди строят семью, отталкиваясь от эмоций. Ты подходишь Мэтту в этом плане, и он ощутил это.

– У нас с Мэттом не будет никакой семьи, вы ведь понимаете это? Ничего не будет.

Она делает упор на слове «ничего» и не без наслаждения наблюдает за тем, как огонек надежды тускнеет в темных глазах женщины.

Она смотрит на нее, а потом отворачивается, пряча глаза в карточке меню.

– Закажем еще что-нибудь? Я бы выпила чай.

Ребекка переводит взгляд в окно.

– Я ничего не хочу.

Натали подзывает официантку, она мило улыбается, принимая у нее заказ, записывает его в маленький блокнотик, а потом, все еще обращаясь к женщине, кивает на Ребекку.

– А ваша дочь что-то будет?

Ребекка вздрагивает и смотрит на официантку уничтожающим взглядом. А потом проговаривает громко, холодно, надавливая на каждую букву:

– Я не ее дочь.

Натали сжимает крышку стола до хруста. Ребекка видит, как белеют ее пальцы, и она готова поклясться, что если заглянет сейчас под стол, то увидит, как дерево крошится под ее когтями.

– Она не моя дочь, – спокойно повторяет она. – Ей чизбургер, большой молочный коктейль и картошку фри.  – И она добавляет, уже поворачиваясь к ней и натягивая выдавленную улыбку. – Угостишь Эмму, когда мы закончим.

У Ребекки вдруг что-то екает в груди, когда она видит, как женщина смахивает слезу со щеки.

Глава 5

8 лет назад

Рози была особенной. Она была уникальной, очень красивой и чувственной. Она любила свою скрипку, старые игровые автоматы в холодном кафе на окраине города и Мэтта. Очень любила Мэтта.

Наверное, именно поэтому он не мог простить ей того, что она так с ним поступила в то полнолуние. Рози не знала о том, кем является Мэтт, но она умела чувствовать его сильнее, чем кто-либо в целом мире. Ему достаточно было просто посмотреть в ее глаза, сжать ее руку и обжечь поцелуем уголок губ, как она считывала с него все, что он хотел ей сказать. А порой сказать хотелось так много. Было столько чувств, что не хватало слов, а еще он был уверен, что это Рози будет тем человеком, которого однажды он посвятит в тайну своей семьи. И она не сбежит, не испугается, не сочтет его монстром. Она примет его, как принимала всегда. Любым.

Она смеялась с друзьями на перемене, а Мэтт с ужасом отсчитывал минуты до момента, когда взойдет луна, и смотрел на нее, подперев стену в коридоре.

Если бы Филип успел забрать его с вечерней тренировки в тот день, то он не пошел бы пешком через лес. Если бы он не пошел пешком через лес, то не наткнулся бы на Оливера.

Оливер был дядей, но не другом. Оливер любил полнолуния, потому что знал, как развлекаться, выпуская наружу своего зверя. Мэтт этого пока не умел. Но в тот миг был так зол на Рози, на Филипа и на своих друзей, что пробежаться по темнеющему лесу, дав волю своим инстинктам, показалось хорошей идеей.

Сейчас

Мэтт просыпается (впадает в реальность?) по ощущениям очень рано. Он напрягает слух, не открывая глаз. На кухне гремит посудой отец – готовит кофе для Филипа, который должен вернуться после ночной смены. На холодильнике тихо бормочет старое радио, которое папа никак не может решиться выбросить. На сковороде шипит, зажариваясь, тоненький сладкий блин, от которого по дому растекается приятный аромат корицы.

Мамы нет, а Эстер крепко спит в своей комнате.

Он слышит, как в гостиной монотонно бормочет телевизор, и какой-то докторишка важным голосом перечисляет первые симптомы заражения крови: повышение температуры тела, сильный озноб, нестабильное психическое состояние больного (апатия, эйфория), безучастный взгляд, затрудненное дыхание.

Мэтт открывает глаза и смотрит в бледно-серый потолок над своей кроватью. И он чувствует…  Ребекки все еще нет в доме, но она уже проснулась. В данную секунду у нее очень сильно колотится сердце, Мэтт не уверен, что хочет знать, по какой причине. Ребекка хорошо себя чувствует, у нее приподнятое настроение…

В отличие от Мэтта.

Он сжимает горло рукой и думает о том, что у него, нахрен, заражение крови.

Когда он пытается сесть, начинает кружиться голова. Кружиться. Голова. У оборотня. Он хмурится и моргает, чтобы вернуть функциональность своему вестибулярному аппарату. Выходит погано, потому что к головокружению тут же примешивается противное покалывание в висках.

Доктор Хэнк предупреждал об этом.

«Твоя пара не признала в тебе родственную душу, Мэтт, твой организм будет бунтовать, будь к этому готов».

О’кей, доктор Хэнк.

Охренительно просто.

По шкале от одного до бесконечности – насколько же он влип? Правильно, на целую херову бесконечность. И заражение крови не было бы таким удушающе-мучительным, ведь в конечном итоге, когда твоя кровь уже заражена, ты просто готовишься к смерти. У него же все в миллион раз хуже – волчара в груди за солнечным сплетением просто не даст ему сдохнуть. Он будет грызть его, будет резать клыками в полосы, будет рычать, рвать на куски и захлебываться кровью, но так и не позволит перестать ощущать это.

Доктор много чего наговорил ему вчера, после того как вдоволь поохал на тему «волк и пара, какая редкость, уникальный случай, бла-бла-бла». Мэтт уверен, что если бы советнику дали волю, он всего его разобрал бы по частям и пристально изучал в своей лаборатории, загримированной для простых жителей под частную клинику.

Так вот. Хэнк сказал, что будет фигово – он не соврал. Плюс, после ухода Ребекки из дома, Мэтту не переставало казаться, что его ноги могут оторваться, чтобы пойти вслед за ней. Ему хотелось к ней до зуда в ладонях. А еще его не покидало ощущение того, что ему недалеко до психушки, потому что он совершенно точно стал зависим от человека, которого видел всего раз в жизни в течение трех минут.

Он стоит перед зеркалом, трет колючую жесткую щетину на подбородке и говорит сам себе:

– Переживем, волчара. И не в такое дерьмо влипали.

И он бы поверил в это, но это неправда. Настолько глобального, бесконечного и неразрешимого дерьма в их жизни еще не было. Потому что он не сможет уйти – это раз. Он не сможет отказаться от этого ощущения – это два. Он не сможет сделать что-либо, против желания Ребекки и даже назло ей. Он просто… в кандалах и с цепью на шее. Он просто в гребаной жопе.

И это то, о чем он думает ровно до тех пор, пока во время пробежки привычной с детства тропой за домом не врезается со всего маху в Ребекку. Та орет и плюхается на задницу.

Голова взрывается, и Мэтт смотрит по сторонам несколько секунд, пытаясь понять, куда отлетели его мозги. Ребекка в это время встает и подлетает к нему, зло толкая в грудь. На ней мокрая от пота футболка, расстегнутая толстовка совершенно дурацкого цвета и спортивные штаны чуть уже, чем ей следовало бы носить на пробежку, зная о наличии на данной территории одного конкретного оборотня, сходящего по ней с ума.

Мэтту от ее удара не больно, у него чешется в носу от сладковатого запаха девушки и от яркости ее глаз. Сейчас, при свете дня, он может разглядеть Ребекку более пристально. И ему очень сильно нравится то, что он видит.

– Привет.

– Больной? Я здесь бегаю, ищи себе другую тропу!

Мэтт вдруг смеется. Ребекка дышит зло, раздувает ноздри и стискивает кулаки что есть мочи. И она такая… естественная, живая, чистая. Теперь, когда оборотень понимает, от чего именно так сильно билось это горячее человеческое сердце, ему становится легче дышать.

– Что смешного?!

– Я тоже здесь бегаю, Ребекка. С десяти лет.

– Мне-то что?

Мэтт продолжает улыбаться. Ребекка продолжает смотреть так, будто сейчас разбежится и впечатает его ногой в землю.

– Ты серьезно? Мы тропу не поделим? Она принадлежит нам в равной степени.

– Она моя.

Она упирается кулаками в бока и выглядит просто охренительно горячо. Мэтт за такие мысли больно кусает себя за язык, а волку дарит внушительный пинок, с каким-то садистским наслаждением слушая, как он скулит за ребрами.

– Ладно, слушай, мы можем поделить время. Во сколько ты начинаешь пробежку? В шесть? Я буду выходить, когда ты закончишь.

На этот раз очередь Ребекки ухмыльнуться.  Мэтт мысленно благодарит ее за то, что это именно ухмылка, а не улыбка, потому что он даже представить себе боится, что с ним будет, когда он увидит, как она улыбается.

– Нет, Мэттью, – «матерь божья, скажи мое имя еще раз», – ты не будешь здесь бегать. Неа. Твои пижонские кроссовки за триста баксов не ступят на эту землю больше никогда. Это моя тропа, обойди ее за милю и найди себе новую. Ты понял меня? – она скрещивает руки на груди. – И ко мне ты тоже не приблизишься. Я прошу тебя постараться сделать так, чтобы в следующий раз мы встретились примерно никогда.

От того, как быстро и беспорядочно она подбирает слова, у Мэтта едва ли слюни не капают на эти самые пижонские кроссовки.

– Мы живем в одном доме, встреч не избежать.

– Уверена, ты справишься, – говорит Ребекка. – Потому что я не намерена видеть тебя. Мне плевать, как ты это сделаешь, не попадайся мне на глаза.

И она уходит, оставляя Мэтта мучиться с волком, с тусклым отголоском вдребезги разбитой гордости и с волной отчаянной злости, когтями раздирающей горло.

После пробежки Ребекка забирает рюкзак из своей комнаты, запрыгивает в машину и уезжает, на ходу жуя крекер. Мэтт ловит себя на том, что  вздыхает, провожая взглядом ее машину. Но сначала классную задницу, что уж там.

Филип выходит на крыльцо с огромной кружкой кофе в руке, растрепанный после сна и все еще в пижаме. Он жмурится, впитывая солнечные лучи, что уже не такие яркие, как летом, но все еще немного припекают макушку. Мэтт чувствует, как тепло растекается по телу. Он в стае. От Филипа пахнет домом, лесом, немного – лекарствами и другими людьми, эти запахи смешиваются с терпким ароматом его одеколона и создают вокруг Мэтта что-то типа кокона, находясь внутри которого он вновь ощущает себя живым.

– Чем планируешь заняться сегодня? – спрашивает брат, с не самым довольным видом наблюдая за тем, как Мэтт выхватывает кружку из его рук и делает глоток.

Он пожимает плечами:

– Документы с моей прошлой работы придут только через пару недель, так что заняться пока нечем. Я думал сходить в… в колледж?

Он так и знал. Филип делает эти свои глаза, как раньше, когда Мэтт пытался сбежать на свидание с Рози через окно, а он его ловил, уберегая от маминого гнева и возвращая обратно в комнату.  Глаза «да ладно, ты ведь не такой тупой, Мэтти». Глаза «дай-ка я тебе объясню, что такое плохая идея».

Он впечатлен тем, что Филип не растерял арсенал своих злобный взглядов, но Мэтт больше его не боится, так что…

– Да ладно тебе, Фил.

– Ужасная, ужасная идея, ты понял меня?

– Я не собираюсь преследовать Ребекку, я погуляю по коридорам, я ведь собирался поступать туда когда-то…

– Нет. Прекрати это.

Филип возвращает себе свою кружку и на несколько минут зависает, наслаждаясь ароматом отцовского кофе. Отец не альфа и никогда им не был, но никто и никогда не оспорит того, что, являясь хранителем очага в этой стае, он продолжает оставаться образцом мужественности и чести. И готовит лучший кофе на свете.

– Что мне делать, если меня тянет к ней?

Филип зевает и бесцеремонно чешет задницу. Мэтт закатывает глаза. Он совершенно не изменился.

– Блинчики, Мэтт. Хороший завтрак, душ, а потом ты поедешь со мной на работу и будешь вытягивать боль из моей пациентки Барбары, которая не заслужила тех мучений, что ей достались. И я не позволю тебе сталкерить Ребекку.  Дай ей время, Господи.

Глава 6

– Опаздываете, лузерши.

– На тебе футболка, которую я подарила тебе на прошлый День рождения, Тим, если мы лузерши, какого черта ты дружишь с нами?

Тим постукивает пальцем по губе, размышляя, пока Ребекка и Эмма занимают свои места позади него.

– В этом городишке выбор невелик.

– Ты засранец.

Ребекка раскладывает учебники на столе. Лекция по истории – один из самых бесполезных предметов в ее программе, поскольку мистер Грэмс не считает нужным хоть что-то сказать по теме, если он плохо спал этой ночью (а, как известно, он каждой ночью спит именно плохо). Это будет очередное занятие, когда он просто даст им название темы и номера страниц в учебнике, а сам сделает вид, что читает, похрапывая за книгой.

– Есть дело, – Тим разворачивается, призывая сидящего рядом с ним Дэна сделать то же самое. – Мы узнали, с кем нам предстоит играть первый матч сезона. И наш дорогой друг Дэн любезно достал нам информацию на всех членов команды соперников.

Ребекка с Эммой обмениваются неопределенными взглядами, и они обе наклоняются, чтобы услышать подробности.

– Это частный колледж. Ну, тот, куда отсылают своих детишек богатенькие родители.

Дэн раскладывает на столе Ребекки фотографии, и она вскидывает брови, понимая, что парни явно заморочились. Это  ведь всего лишь лакросс, хочет сказать она. Но потом вспоминает: для них это давно уже не всего лишь лакросс. Не просто игра.

– Постой, это ведь оттуда к нам перевелся Лео?

Тим изгибается на своем стуле так, что оказывается повернут к Ребекке всем корпусом.

– Да, и он был в команде. Из которой его, судя по всему, вышвырнули со скандалом, так что бой будет не на жизнь, а на смерть.

Это ведь не очень странно, что глаза Тима, когда он говорит это, практически наливаются кровью?

– Эстер тоже там учится. Кажется, Бретт, ее парень – капитан команды.

– Кстати, о Бретте, – Тим тыкает пальцем в снимок, на котором изображен худой блондин со смешными ушами, торчащими в стороны. – Говорят, та еще сука.

Ребекка пытается вспомнить, приводила ли Эстер его домой, но даже если это и произошло однажды, Ребекка редко участвовала в семейных посиделках и вечерах, где можно познакомиться с будущим родственником, так что видеть его не пришлось.

– Ну, – говорит она, внимательно разглядывая парня. – На каждую их суку у нас есть ты, Тим.

Тим скалится.

– Но Бретт не главная проблема. У них есть два козыря в команде, парочка, которая, судя по всему, вообще не разлучается, и тренируются они днем и ночью, как сраные монстры, – Тим кладет перед Ребеккой еще две фотографии – на одной из них блондинка с большими глазами навыкате, а на второй – кудрявая шатенка, по чьей ухмылке можно с первого взгляда понять, что Бретт – это явно не единственная сука в команде. Тим тыкает пальцем в блондинку. – Защитники Дженна, – а потом а шатенку, – и Синтия.

На второй он задерживает взгляд. Эмма поднимает брови, всматриваясь в лицо друга.

– Ты же не?..

– Она красотка.

Эмма хлопает себя ладонью по лбу, Дэн как-то странно хихикает в кулак, а Ребекка выдергивает злосчастное фото из пальцев друга.

– Ладно, ты просто потрахаешься с кем-нибудь перед матчем, это не проблема. Ну, или надерешь ей задницу на поле, это тоже своеобразный оргазм.

И она подмигивает Тиму, наслаждаясь реакцией. Тим сгребает в кучу все фотографии и отворачивается, усаживаясь на своем месте. Потом, вспоминая что-то, слегка поворачивает голову в сторону Ребекки и говорит:

– Мы должны надрать ВСЕ эти задницы, детка, и если ты налажаешь, то потрахаюсь я с тобой. После матча. Без смазки. Тебе не понравится.

– Знаешь, Тим. Иногда я думаю «Терпеть ненавижу этого парня, хочу, чтобы он исчез». А потом я вспоминаю, что ты один из моих лучших друзей, что я дала себе слово принимать тебя даже той сволочью, какая ты есть, ну и что ты был первым парнем, с которым мы… ласкали друг друга… Хоть и через одежду…

– Господи, да забудь ты об этом, наконец! – вспыхивает Тим, отворачиваясь.

Они с Эммой хихикают в его спину.

Почти на всех переменах Ребекка, Эмма, Тим и Дэн планируют дополнительные тренировки, которые нужны, чтобы догнать тот уровень, который есть у ребят из частного колледжа. За обедом к ним присоединяется Гейл, и Ребекка понимает, что у нее пропал аппетит.

Гейл – это парень, который уже давно пытается ее склеить. У Ребекки на него аллергия, если вам интересно, а у Тима ежедневный запас шуточек на тему «наша маленькая Бекки не дает парням, у которых на голове зализанный коровой пучок соломы». Гейл настойчив, прилипчив, и имеет привычку выливать на себя слишком много парфюма. Когда Эмма сидит достаточно близко к нему, она имитирует приступ астмы и просит Ребекку вывести ее в уборную, этим спасая от ненужных знаков внимания. Но сегодня Эмма сидит за четыре стула от него, и это не срабатывает. А жаль.

– Какие планы на вечер? – Гейл кладет руку Ребекке на плечи и склоняется очень и очень низко.

– Прости, приятель, – Тим откусывает кожуру от яблока. – У нас марафон видеоигр. Не уверен, что это продлится долго, скорее всего, мы с Дэном сделаем из этих двух лузерш отбивные в первый же час, но я бы не надеялся на твоем месте.

Ребекка дарит Тиму взгляд, полный любви и обожания.

– Ух ты, видеоигры, а можно мне прийти?

У Гейла в голосе столько надежды, что Ребекке на секунду даже становится жаль его.

Тим улыбается и спокойно отвечает:

– Нет, – а потом возвращается к своей еде, сочтя разговор завершенным.

Ребекка сбрасывает чужую руку с плеча и пожимает плечами, виновато (ничуть не виновато) улыбаясь.

К концу дня, перед тем как разъехаться по домам, парни решают, что Ребекке нужно выждать момент, когда Эстер приведет Бретта в гости, а потом попытаться силой своего обаяния (Что уже само по себе издевательство) выведать у него стратегию их игры. План выглядит, как отстой, звучит он тоже, как отстой, но Ребекка делает вид, что согласилась, только чтобы Тим отвалил от нее.

Филип, опаздывающий на работу, страшнее мамы в альфа-форме, честное слово. Он так громко орет на парня, что занял его место на парковке, что Мэтт сдерживает порыв заткнуть уши ладонями.

– Нет, блять! Нет. О-о-о, нет! – Филип высовывает голову в окно. – Ну уж нет, придурок! Не выходи из машины. Верни свою задницу в салон и выезжай с моего места. Да. Да, сейчас. Не надо смотреть на меня так! Живо. Отгони. Свою. Машину. И голову помой, кстати, выглядишь, как дерьмо!

Он возвращается в машину и ждет, пока бедный парнишка выполнит его просьбу-приказ. Мэтт молча наблюдает за тем, как он постукивает пальцами по рулю.

– Есть и другие места.

– И он прекрасно займет одно из них.

Когда они, наконец, паркуются, Мэтту становится жалко больных, которых лечит его старший брат.

В лифте душно и слегка тесновато, Филип на ходу снимает куртку и натягивает на себя больничный халат. Мэтт вдруг видит это преображение. Минуту назад он был его сварливым старшим братом, который орал на парня на парковке, сыпал матом и готов был придушить кого-нибудь за то, что его рабочий день начался не так как нужно, а теперь стоит перед ним, собранный и холодный, просто врач, который, хоть и не выспался достаточно после ночной смены, все равно выглядит так, что ему можно доверить собственную жизнь.

– Ты отлично выглядишь, – вдруг говорит Мэтт.

Филип косится на него, как будто пытается придумать, что сказать, но его спасает звук открывающихся дверей и народ, который встречает их на этаже.

Они вместе выходят к приемной, Филип забирает у дежурной истории болезней, а Мэтт просто рассматривает стену перед собой.

– Поможешь мне с двумя больными, а потом я отдам тебе рецепт для Ребекки, и ты поедешь домой. Домой, Мэтт, а не в колледж, я буду звонить на домашний и каждый час проверять там ли ты, – все это брат говорит, не отрывая глаз от своего планшета.

– Что за рецепт?

– У нее есть некоторые проблемы с тревожностью, но она сама покупает таблетки, я просто беру рецепт у нашего психиатра.

Он что-то подписывает и возвращает несколько папок дежурной.

У Ребекки есть проблемы с тревожностью. Мэтт не может избавиться от чувства, что он голоден до информации о ней. Господи, он вообще ничего о ней не знает, а узнать нет ни единой возможности. Это несправедливо.

– Ладно, я поеду домой, но у меня будет условие.

Филип закатывает глаза и поворачивается к нему.

– Чего ты хочешь?

– Пойдем вечером в бар и поговорим о ней. Расскажешь мне все, что ты о ней знаешь.

– Мэтт, я не думаю, что это… – его перебивает девушка в форме медсестры, которая осторожно проводит ладонью по его плечу, привлекая внимание.

– Филип, мужчина из шестнадцатой палаты пришел в себя, он хочет видеть тебя.

Мэтт смотрит на эту девушку. У нее карие глаза и родинка над губой. Она повзрослела, с ее лица сошла подростковая припухлость, черты стали жестче, четче, сейчас ее брови и ресницы подчеркнуты косметикой, а волосы собраны в пучок, но она все равно напоминает ему девчонку из прошлого, что часами просиживала в музыкальном классе и улыбалась так, как никто другой.

Мэтт делает шаг вперед, а потом она вдруг поднимает голову и сталкивается с ним взглядом.

– Боже, Мэтт, – она прикрывает рот рукой.

Мэттью в ответ улыбается.

– Привет, Рози.

Глава 7

– Ты красавица.

– Ты не мог начать с чего-то кроме комплиментов, да?

Филип добровольно отпустил его, когда понял, что они с Рози хотят пообщаться наедине. Еще бы они не хотели, правда?  Они устроились в крошечном кафетерии напротив больницы, и, хотя здесь не было того шикарного выбора кофе, о котором он мечтал с того дня, как вернулся домой, в целом это место нельзя было не назвать уютным.

– Это правда.

Рози смеется, и ее щеки краснеют, выдавая смущение. У нее на лбу небольшая складка, неизвестно, результат это бессонных ночей в больнице или же жизнь девушки не такая простая, как он надеется. Мэтт хочет узнать обо всем, но сейчас вопросы могут подождать. Ему интересно просто рассматривать ее – девушку из прошлого, девушку, что когда-то казалась ему единственной на свете. Чувствует ли он к ней что-то сейчас? Он не может определить. Наверное, прошло слишком много времени, чтобы он был в силах откопать из-под десятков слоев воспоминаний то особенное, благодаря которому он помнит, как любил ее.

– Если бы я знала, что ты вернулся, то я бы… не знаю, сходила к косметологу? – в ее звонком голосе смех и лучистое счастье. Мэтт наслаждается яркостью ее глаз. Карих глаз. Не льдисто-серых… Боже. – Ведь люди обычно готовятся, когда собираются встретить свою первую школьную любовь в коридоре больницы?

– Тебе это не нужно, ты прекрасна, Рози.

– А ты так и не разучился пускать табун мурашек по телу одним своим голосом. Я помню школу. Я была уверена, что девчонки из группы поддержки однажды меня покалечат – так они смотрели на нас. Ты был лакомым кусочком. Да что там, ты и сейчас лакомый кусочек.

Она снова улыбается и задерживает взгляд на его губах. Мэтт неловко отворачивается, и это чувство – это чувство – оно берется просто из ниоткуда. Хочется рыкнуть на нее и запретить смотреть.

Эти губы не принадлежат тебе, рычит зверь у него под кожей. И это кажется таким правильным.

С ним такое впервые, и он не знает, как это расценивать, но сердце заходится в каком-то суматошном темпе, и Мэтт даже не сразу замечает, как Рози опускает уголки губ, переводя взгляд куда-то на свои руки.

Он беспокойно хмурится:

– Что такое?

– Прости, что не связалась тогда с тобой, Мэтт.

– Нет, нет… Рози. Это ты прости. Я уехал, я не счел нужным попрощаться.

– Все равно. Мне кажется, что я вполне могла послать тебе письмо по электронной почте или как-то связаться с тобой через Филипа. Но я не сделала этого. Была зла, обижена, и много чего. Но знаешь, мне все еще интересно… Почему ты уехал?

Она смотрит прямо в глаза, а у Мэтта в груди собирается ком. Тугой плотный кокон чего-то невысказанного. Он бы хотел рассказать, он очень хочет рассказать, потому что годами носил в себе, но он не может. Он, блин, просто не может.

– Рози, я не хочу врать тебе, но и правду сказать я не могу, я просто хочу, чтобы ты знала – это никогда не было связано с тобой и с нашей ссорой. Никогда. Это другое. Все дело в моей семье.

Он вдруг понимает, что не может смотреть на нее. Говорить об этом трудно, и это никогда не было тем, что обсуждалось им с кем-либо, и вся его семья, все они, казалось, заключили договор – не говорить, не вспоминать, никаким образом не напоминать об этом друг другу.

И Рози будто чувствует его сомнения, поэтому смыкает свои пальцы поверх его руки, а его словно током бьет, и он одергивает руку, не успев себя остановить. И тут же смотрит на девушку виновато.

– Рози…

– Ой. Мэтт, я же. Боже, я нарушила личное пространство, прости. Так глупо, у тебя кто-то есть, должно быть! – и она бьет себя ладонью по лбу, и выходит такой смешной звук, что Мэтт весело фыркает. И она видит его улыбку, секунду смотрит, не понимая, а потом тоже смеется, мотая головой. – Как же это по-идиотски.

– Да, мы все еще два идиота.

– Два упрямых идиота, – поправляет она.

– Два привлекательных упрямых идиота.

– Согласна.

А потом они оба выдыхают, и у них получается допить свой кофе, не напрягаясь. Рози рассказывает о колледже, о том, что в Лос-Анджелесе ничего не вышло, и она вернулась домой, встретила Филипа на заправке, и они разговорились. Филип помог ей с работой, и они стали встречаться временами, чтобы выпить пива и поговорить об одиночестве друг друга.

– Он не смог меня соблазнить, если ты думаешь об этом.

Мэтт закатывает глаза и думает, что, вероятно, он просто не пытался, потому что, если бы пытался, то смог бы. Это же Филип. Его все обожают.

– И ты одна?

– У меня были отношения, если ты об этом. Просто… не сложилось. А ты?

– Я… даже не знаю, как это назвать, – он смеется и в собственном смехе слышит это я-так-задолбался отчаяние. – Просто порой ты видишь человека и понимаешь, что тебе это так сильно не нужно, так сильно. Но он смотрит на тебя, и ты просто. У тебя нет выхода. Знаю, звучит, как бред.

Он трет лицо обеими руками, он пытается сбросить этот образ, что появляется в его голове сам по себе, вторгается без разрешения и хохочет там над ним заливисто, оголяя шею, усыпанную родинками, сверкая глазами. Кто ж тебя придумал, Ребекка? Кто?

– Ты не выглядишь особо счастливым, – тихий голос Рози звучит словно откуда-то из-за стены. Он улыбается, но на самом деле, ему хочется сорвать горло, прокричав что-то о сраной несправедливости и о том, что, знай он, что его ждет здесь, дома, он никогда бы не вернулся из Англии.

– Потому что она совершенно точно сведет меня с ума.

– И кто она?

– Ох, это неважно, шансов у меня все равно нет. А еще она только недавно окончила школу. Почти еще подросток, представляешь? Ей хватает пары секунд, чтобы взбесить меня и возбудить одновременно.

Рози давится смешком.

– А ты вспомни себя в том возрасте! Ты же был просто невыносимым! – она смеется, а потом грустно вздыхает и смотрит на Мэтта с сочувствием. – Мне жаль, что с той девушкой все так плохо.

– Та девушка крепко схватила меня за яйца.

Он заглядывает в свою чашку и около минуты просто смотрит на остатки сахара, что крупицами лежат на дне. Смешно, но это так похоже на его жизнь сейчас. На самом фиговом дне.

– Неужели нет никакого шанса на взаимность?

– Ни. Единого. Мне кажется, окажись мы вдвоем на Марсе, она сняла бы скафандр, только чтобы не пришлось находиться со мной наедине.

– Да как такое возможно, Мэтт, посмотри на себя! – она снова хватает его за руку, на этот раз не нежно, а грубовато, заставляя поднять на себя взгляд.

– Это неважно, Рози.

– Это всегда было важно. То, какой ты. Ты можешь заполучить любую, ясно? И эта девушка, каким бы крепким орешком она ни была, она просто не сможет, слышишь, не сможет устоять. Ты понял меня?

Знала бы ты, Рози, как сильно я хочу тебе верить.

Мэтт в последний раз был в баре года два назад. В Лондоне он много работал в последнее время, к тому же, он встречался с Дженнифер – девушкой, которая работала учительницей в начальной школе. Она была милой, но такие места не выносила, обычно они ходили в театр или брали водное такси и просто смотрели на звезды, пересекая блестящую в свете луны гладь Темзы.

Дженнифер любила классическую музыку, поэзию, платья до колен – короче, все то, от чего Филипа бросало в дрожь. Поэтому брат и невзлюбил ее с первой минуты, как они встретились в скайпе. А потом прожужжал Мэтту все уши о том, что с такой женушкой он протухнет уже к 30 годам.

И он оказался прав. Мэтт не был тусовщиком, как большинство парней его возраста, но и сидеть всю жизнь, разгадывая сканворды, тоже не был готов. С Дженнифер было покончено незадолго до возвращения домой.

А вот теперь Филип распахивает перед ним дверь сомнительного заведения под названием «У Джо» (серьезно, Кломонд, похоже, единственный город, в котором кто-то еще называет так бары), и в нос ударяет резкий запах дерева, сигаретного дыма и крепкого (очень крепкого) алкоголя. Мэтт знает, что если не намешает сегодня водки с аконитом, то это будет по какой-то веской, просто гипервеской причине.

– Я не бываю здесь каждые выходные, если ты об этом подумал, – пританцовывая под какой-то старый рок, говорит Филип. Потом его хлопает по спине громила, с виду напоминающий Эверест, и он не рычит и не откусывает ему голову, а просто хлопает его в ответ по щеке (!!!) и говорит «привет, Джо!» (то есть, это и есть Джо?), потом говорит «это Мэтт, мой брат», и Мэтт давится собственным языком, потому что Джо хлопает его по спине тоже, и он практически уверен, что слышит, как его лопатки ударяются друг о друга.

Они занимают столик и идут к барной стойке, чтобы сделать заказ. Бармен игнорирует толпу остальных посетителей, наклоняется через стол и просто, черт возьми, целует Филипа взасос на глазах у Мэтта и всего остального бара! Толпа орет и улюлюкает, Мэтт пытается сделать так, чтобы никто не растоптал его валяющуюся на полу челюсть, а Филип впихивает свой язык в рот парня, вызывая у своего брата мгновенное желание застрелиться.

Господибоже.

Когда вся эта порно-показуха заканчивается, Филип хватает Мэтта за подбородок, заставляя открыть рот, и просто вливает в него стопку текилы, которая взялась непонятно откуда, и, судя по вкусу, в нее уже добавлен аконит.

– Откуда?..

Филип тянет его за руку к столику. В его второй руке зажата бутылка виски.

– Этого парня зовут Нолан. Он мог умереть от десятка ножевых ранений год назад, а я просто… затянул его раны… Ну, ты понимаешь… Нетрадиционным способом.

– Вколол ему вольчьего яда? И он не обратился?

– Именно. Не знаю, как ему это удалось. Возможно, потому что до полнолуния было еще далеко или доза была слишком мала. Если бы узнал кто-то из больницы или, что хуже, мама, мне пришлось бы уйти с работы. Но он никому не сказал, хотя такое чудесное исцеление и вызвало у него вопросы…

Они усаживаются за столиком у стены. Филип снимает куртку, Мэтт следует его примеру и вешает свою кожанку на спинку стула. Нолан у стойки весело подпрыгивает, разыгрывая перед клиентами спектакль по превращению целого списка разных напитков в один коктейль.

– Это же здорово, Филип.

– Да, но я рисковал. Это не то же самое, что вытягивать боль через вены. Не знаю, о чем я думал. Я просто… Он бы умер, Мэтт. Все равно бы умер. Я решил попробовать и… Все получилось. Но, черт, если бы кто-то узнал…

– Посмотри на него. Он жив, он в порядке, и он не выглядит так, будто не благодарен тебе.

– Может быть, ты и прав.

Он разливает виски в два стакана и ничего туда не добавляет. Мэтт вскидывает брови. Филип лишь улыбается ему и залпом опрокидывает свою порцию, довольно шипя.

Мэтт тоже делает глоток. Маленькая доза аконита, вперемешку с алкоголем, не вредит, а обжигает горло, и тепло растекается по телу приятным блаженством.

– Я всегда звоню ему, когда собираюсь прийти, и он добавляет в пару бутылок аконит. А потом я просто забираю их и упиваюсь в сопли.

– Ну, так или иначе, это то, что я собираюсь сделать сегодня – упиться в сопли.

Он рассказывает о Рози и о том, что в сравнении с тем, что он испытывает к Ребекке, те чувства к девушке были просто детской влюбленностью. Глупой детской влюбленностью. Особенно сейчас, когда он увидел ее, он смог убедиться в этом лично.

Филип тоже говорит о личной жизни, вернее, о ее отсутствии, и Мэтт не хочет напрягать его шуточками по поводу того, как Нолан на него поглядывает. Он не маленький мальчик, сам разберется.

Проходит около часа, и наступает момент, когда Мэтт вдруг понимает, что он уже порядком окосел и снова говорит о Ребекке.

– И это просто не дает мне покоя. Я не видел ее со вчерашнего утра, когда она наорала на меня во время пробежки и попросила не появляться на ее глазах, а сейчас впереди выходные, мама позволила ей остаться у Эммы, и я даже не знаю, что это вообще за Эмма такая, и когда я смогу увидеть ее. В смысле, Ребекку, а не Эмму. Я сдохну.

Филип смотрит куда-то ему за спину и прищуривается, посасывая кубик льда.

– Думаю, со смертью ты можешь повременить. Ох, боже, да кто их вообще пустил сюда?

Мэтт понимает, что чувствует это, и одновременно он слышит голос у себя за спиной, и его одолевает жар, который проходит сквозь все тело, щипая за каждую клетку, оживляя ее, заставляя проснуться. Когда Ребекка говорит:

– Вы следите за мной.

Филип встает и поправляет сползающую с плеча лямку майки.

– Нет, Ребекка, мы не следим за тобой, но тебе придется объяснить, какого черта ты делаешь в баре, который открыт лишь для лиц старше 21 года.

Мэтту приходится повернуться, потому что голос Ребекки звучит все ближе и ближе, к нему примешиваются другие голоса, которые он не узнает, и другие запахи, которые он не хочет знать. Все это сбивает его с толку.

Он не встает, но поворачивается на своем стуле. Ребекка прямо перед ним. Она стоит, спрятав руки в карманы своей джинсовой куртки и не выглядит особо довольной. Хотя, кажется, рядом с Мэттом она никогда не выглядит довольной.

С ней еще трое, которых Мэтт видит впервые. Одна из них – кудрявая и невысокая брюнетка, которая стоит ближе всех к Ребекке. Вероятно, Эмма. Она чуть хмурит лоб, выказывая недовольство, но выходит это у нее весьма забавно, поскольку она, очевидно, не очень трезва.

Справа от Эммы – блондин в кожаной куртке, похожей на ту, что носит Мэтт. Его волосы уложены, глаза горят ярко-голубым, и все его лицо выражает вселенское равнодушие к происходящему. Того парня, который стоит дальше других, Мэтт не видит, но, судя по тому, что говорила мама о друзьях Ребекки сегодня днем, этот третий и блондин – это Дэн и Тим. Больше у Ребекки нет друзей.

– Я не обязана отчитываться, – отвечает Филипу Ребекка и вскидывает подбородок. Мэтт против воли улыбается. Эмма как-то странно на него косится.

– Я убью Джо за то, что он пустил вас сюда, – Фил обходит стороной столик, подходит к Ребекке и протягивает руку вперед. – Я хочу твое фальшивое удостоверение сюда прямо сейчас.

Забавно, ведь Филип не выглядит сурово, но когда он говорит таким тоном, Ребекка выпучивает глаза и смешно открывает рот.

– Ты не сделаешь этого.

– О, нет, сделаю. И ключи от машины тоже. Не верю, что вы еще ничего не выпили.

И она права. Мэтт втягивает в себя горьковатый природный запах Ребекки, запах ее шампуня, ее геля для душа и ее духов, среди всех этих ароматов чувствуется алкоголь и немного сигаретного дыма. Еще и курили, засранцы.

– Я – дочь помощника шерифа, ты же не думаешь, что я села бы за руль…

– Ключи. – И Филип так улыбается, что даже Мэтт сейчас от страха отдал бы ему все, что он попросит.

Ребекка рычит, но все-таки вынимает из кармана ключи и удостоверение, зло впихивая их Филипу в руку.

Она все еще не смотрит на Мэтта, но зато Мэтт на нее ого-го как смотрит.

И, Господи, он просто до безумия любит то, что он видит.

Эти глаза, полыхающие гневом, жизнью, молодостью. Эти губы, что чуть приоткрыты, как будто она хочет что-то сказать, но усиленно сдерживается. Волосы, слегка уложенные, но все равно идеально рассыпанные по плечам. Этот румянец на щеках, эти длинные ресницы…

Ребекка со вздохом провожает свои вещи, что скрываются в кармане у Филипа.

Мэтт впервые подает голос перед ними:

– Что вообще вы здесь забыли, не могли найти клуб, где тусуются ровесники?

Ребекка поворачивается к нему и прищуривается. И Мэтт буквально влюбляется в этот взгляд и следующие минуты вообще не дышит.

Филип вздыхает.

– А теперь вы поедете домой, я вызову такси. –  он возвращается на свое место и берет в руки телефон. – Ты и Эмма. На остальных мне плевать. Да-да, Эмма, не смотри так, ты тоже, потому что я знаю твою маму и знаю, что будет, если она узнает, что я позволил тебе здесь остаться.

Эмма открывает рот, но спорить не смеет, потому что Ребекка открывает рот секундой раньше, и из этого рта просто высыпаются потоки слов:

– Нет. Слушай. Давай, скажи мне, что не зависал бы тут в свои восемнадцать, если бы это место существовало! – Филип говорит «нет», Мэтт закатывает глаза, потому что это неправда. – Тем более, смотри, ты здесь, и мы под присмотром, и мы не будем пить, ну разве что пиво. Нет? Ладно. Пиво тоже не будем, сойдет и кола. Позволь нам…

– Ребекка, это не обсуждается, я доктор, и я знаю, как ты переносишь алкоголь, и я несу за тебя ответственность. Мы с Мэттом несем за тебя ответственность.

Когда он говорит это, он, вероятно, сразу же начинает об этом жалеть, потому что Ребекка поворачивается к Мэтту, заглядывает в глаза и просто. Просит.

– Позволь нам остаться.

То, как обреченно стонет Филип, скорее всего, слышит весь бар.

Глава 8

Дела обстоят так.

Мэтт и Филип сидят на стульях спиной к бару. Тим тоже сидит на стуле, но с другой от них стороны, а Ребекка, Эмма и Дэн расположились на диванчике у стены. При этом, если бы Ребекка сидела на краю дивана, а не посредине, то они с Мэттом, скорее всего, соприкасались бы коленками под столом. Эта мысль не дает ему покоя. Но между ними Эмма, а Ребекка сидит между ним и Дэном, и еще она что-то ищет у Дэна в волосах и смеется при этом, прекрасно зная, какую реакцию это вызывает у Мэтта.

Филип просто болтает о чем-то с Тимом. Мэтт просто опрокидывает один стакан за другим и закуривает, чтобы улететь окончательно. Улететь как-то не выходит. Эмма молча сверлит Мэтта взглядом а-ля я-за-тобой-слежу, но Эмма сама по себе настолько мила, что, скорее всего, единственный, кого она может запугать – это первоклассник, и то если у нее в этот момент будет нож или электрошокер.

– Эй, Эмма, – зовет Филип, вытирая выпачканные в лайме пальцы. – Потанцуешь со мной?

Эмма вспыхивает, и Мэтт прекрасно ее понимает. У большинства людей на планете такая реакция на Филипа. Потому что он секси и при этом невероятный добряк.

Они уходят и какое-то время все остальные сидят в тишине.

Тим лениво смотрит по сторонам, Дэн сидит в телефоне, а Ребекка разглядывает свои ногти. Потом Мэтт пытается что-то сказать, но Тим перебивает его и тянется рукой к бутылке с виски, говоря что-то о том, что на него запрет Филипа на алкоголь не распространяется, и Мэтт одновременно с Ребеккой подаются вперед и хватают его за запястье.

Их пальцы соприкасаются, и Мэтт получает инфаркт, пока Ребекка тупо смотрит на него, моргая.

Они оба знают, что если Тим выпьет хоть глоток этого виски, то его увезут на скорой. Аконит вреден и для людей тоже, и еще неизвестно, какой именно сорт аконита намешал сюда влюбленный в Филипа бармен.

Ребекка одергивает руку, Тим непонимающе таращится на них, они смотрят друг на друга. И Мэтт не знает каким образом, но во взгляде Ребекки он просто читает просьбу придумать что-нибудь.

– Что происходит?

Мэтт встает и ищет бумажник в своей куртке.

– Лучше я куплю вам пива, ребят.

И он уходит, чувствуя, как Ребекка прожигает взглядом его затылок.

Нолан широко ему улыбается, когда он просит четыре пива и еще одну бутылку особенного виски для Филипа.

– Возьмешь у Филипа мой номер, – говорит он, открывая бутылки и передавая ему по одной. – Если захочешь прийти сюда без него, просто позвони мне, и я все устрою.

И он подмигивает Мэтту, а потом происходит что-то, совсем выходящее за грань, потому что Ребекка повисает на его плече и как-то подло прищуривается, глядя на бармена, который уже скрылся за стойкой.

– Посмотрите-ка, кто здесь. Это он продает вам тот убийственный виски, которым вполне мог отравиться мой друг?

Мэтт не сразу понимает, что она там говорит, потому что она близко, и она трогает Мэтта, и единственное его желание сейчас – принюхаться к запаху ее кожи, пометить ее своим запахом, перемешать их так, чтобы впитать друг в друга…

– Твой друг мог бы не тянуть лапы к…

– Мэттью, – демонстративно перебивает она и цокает языком.

Она прижимается к его бедру своим и практически висит на его плече, упираясь в него локтем. Мэтт шумно сглатывает, поворачивая голову так, что их лица оказываются на одном уровне.

– Ты близко, – просто говорит он.

Ребекка смотрит прямо в глаза, ее дыхание ни на грамм не сбивается, а сердце стучит так ровно, будто бы ей в самом деле плевать. Что, очевидно, так и есть.

Зато Мэтта пошатывает на месте.

– Тебя это волнует? То, что я близко?

– Да, Ребекка, меня это волнует.

Какой смысл отпираться, если уже по уши в дерьме?

И эта девчонка, она просто дьявол, и она сейчас знает, какая власть в ее руках, поэтому она облизывает губы, не пошло, а совершенно обыкновенно (Необыкновенно), и легонько теребит пальцами воротник на рубашке Мэтта.

– Ты смешной.

– Это не значит, что ты будешь мною манипулировать, – просто говорит он.

Ребекка искривляет губы и мотает головой:

– Прости, но буду. Знаешь, эти люди, – она кивает на Тима и Дэна, которые переговариваются друг с другом, пока Филип делает вид, что слушает их, на самом деле прислушиваясь к каждому слову Ребекки. – Это все было для них. Этот спектакль, в котором Филип – строгий старший брат, а я ворчливая сестра-подросток, о которой нужно заботиться. Мы с ним так делаем каждый раз, когда оказываемся вместе где-то, помимо дома. Он меня за что-то отчитывает, я делаю вид, что чертовски обиделась, но вот в чем прикол, – Ребекка улыбается как-то слегка нетрезво. – Когда в понедельник я приду в колледж, в моем шкафчике будет лежать мое фальшивое удостоверение, знаешь почему? Потому что это не его гребаное дело, пью я, хожу ли я по барам или нет. Все это, вся моя жизнь – не его дело, он лишь может сделать вид, что наказывает меня на публике, но мы вернемся домой, и я зайду в свою комнату, и все, на что он будет способен там – это обходить меня стороной. Потому что мы НЕ семья, Мэтт. Мы – не то, что думают люди. И мы не то, за что нас сейчас принял ты.

И ее рука просто соскальзывает с плеча, а потом она уходит, прихватив две бутылки – для себя и для Эммы.

Мэтт находит взглядом виноватый взгляд Филипа и чертыхается сквозь зубы.

* * *

«Где ты?»

«Кто это?»

«Мэтт».

«О, тогда ответ на твой вопрос – не твое дело».

Ребекка какая-то по-утреннему уютная, когда вплывает на кухню в понедельник. Она потягивается, разминая кости, а ее футболка от пижамы, очевидно, просто не может не задраться, оголяя острые тазовые косточки и очень красивый пресс. Мэтт сглатывает и поворачивается обратно к плите. И начинается.

Он никогда не думал, что у него будут такие проблемы с его волком вне полнолуния. Но, оказывается, находиться рядом с Ребеккой довольно тяжело.

Мэтт уговаривает своего волка терпеть. Он просит его, умоляет.

Вот так, волчище. У тебя получится.

– Как-то поганенько работает эта твоя связь, не находишь? – спрашивает Ребекка и открывает холодильник, попутно зевая. Достает оттуда банан, запрыгивает на стол и начинает чистить его, забавно высунув язык на бок.

Мэтт заливает кипяток в свою кружку и морщится, когда порошок, засыпанный туда ранее, скатывается в уродливые комочки.

– Почему?

– А ты разве не должен был, ну, не знаю, учуять меня? Я про твое сообщение «Где ты?»

– А, да. Наверное, из-за специй обоняние притупилось.

Он разворачивается, опираясь задницей о столешницу, и пользуется тем, что Ребекка занята чисткой банана, чтобы рассмотреть ее.

Ребекка с утра – это милейшая вещь на свете. Она очень расслаблена и взъерошена, глаза немного припухшие ото сна, а волосы в беспорядке. Ее футболка съехала в бок, буквально на сантиметр оголяя кожу плеча, но этого сантиметра хватает, чтобы разглядеть красивую родинку рядом с ключицей. На ней нет обуви или носков, и она смешно поджимает пальцы на ногах, болтая ступнями в воздухе. Мэтт хочет дотронуться до косточки на ее щиколотке… Интересно, она боится щекотки?

Если говорить о запахах, то Ребекка пахнет солнцем и зубной пастой. Мэтт задерживает взгляд на родинках на ее шее и едва сдерживает улыбку, представляя, как с одной родинки на другую прыгает солнечный луч рано утром, пока она еще спит, раскинувшись на своей кровати.

Ее губы припухшие, шершавый язык то и дело скользит сначала по одной губе, потом по другой, делая их влажными. Мэтт отдал бы все, пожалуй, чтобы так же попробовать их на вкус.

В какое-то мгновение Ребекка ловит его взгляд и вскидывает брови. Мэтт мысленно пинает себя в бок и прокашливается, отворачиваясь.

Несколько минут он слушает шипение чайника. Каша в его кружке все еще не хочет напоминать напиток, и Мэтт уже собирается выплеснуть ее в раковину, когда Ребекка оказывается рядом. Не так близко, как в прошлый раз, в баре, но достаточно, чтобы его слегка закоротило.

– Мэттью, позволь узнать, что ты делаешь?

Чтобы вы понимали – Мэтт терпеть не может свое полное имя. Оно всю жизнь казалось ему уродским. Но когда Ребекка произносит его, это звучит, как настоящая песня. Кажется, у него проблемы. Кажется, даже если она начнет его оскорблять, это будет казаться ему песней.

Мэтт поворачивается и смотрит в ее лицо. С такого ракурса ее глаза кажутся еще более яркими. И это просто… С ума сойти можно.

– Завариваю какао.

– Постой, что? Нет. Нет, ты не завариваешь какао, ты просто насыпал порошок в кружку, залил кипятком и ждешь, что он – что?

– Эм, растворится?

– Омойбог, не можешь же ты быть настолько беспомощным.

Мэтт тянется и достает с полки коробку из-под какао.

– Нет, постой, в инструкции так и написано.

Ребекка тяжело вздыхает, отбирает у него коробку и ставит на стол.

– Мэттью, инструкции для лохов, а ты совершил две чудовищные ошибки. Во-первых, ты насыпал порошок в кружку, а нужно в кастрюлю…

– Но здесь написано…

– Там написана ерунда. И вторая ошибка – ты не достал молоко.

Мэтт смотрит на нее и хлопает глазами. В последний раз ему так мозги промывали по поводу готовки лет двенадцать назад. Он тогда попытался поджарить попкорн, в итоге огреб от мамы за то, что надымил на кухне. А потом она объясняла ему, как правильно это делать. Объясняла на пальцах, словно слабоумному. Ребекка прямо сейчас – вылитая мама.

– Я не пью молоко.

– Тебе и не нужно пить молоко, тебе нужно приготовить какао. Это разные вещи.

И она просто хлопает его по щеке. Легонько, как бы сообщая: ты придурок, но ты не безнадежен. И пока Мэтт пытается не упасть в обморок, Ребекка успевает достать кастрюлю из шкафа, молоко из холодильника и начать что-то насвистывать над плитой.

У нее все выходит на удивление просто. Мэтт только и успевает, что следить за ее пальцами, которыми она распечатывает пакет с молоком или открывает коробку. По кухне разлетается приятный запах, и Мэтт удивлен, что на него еще не сбежались отец и Филип – главные любители сладостей.

– Так почему ты не в колледже?

– У меня нет занятий по понедельникам. Я встречаюсь с другом в полдень, но это не твое дело.

Она фальшивенько улыбается Мэтту. Он думает, что знает всех ее друзей, и, говоря о них, Ребекка всегда называет их по именам. Этот загадочный друг какой-то слишком… загадочный.

Он как раз собирается спросить, почему Ребекка готовит для него какао, если так его ненавидит, но она сама отвечает на его вопрос, тыкая ложкой в сторону кастрюли:

– Кстати, это не для тебя, а для Тары, так что губу не раскатывай. Ты себе сам приготовишь.

Мэтт хмыкает, но не спорит.

* * *

Плохой, плохой оборотень, думает Мэтт, когда едет вслед за машиной Ребекки, петляя в залитых солнцем улочках и поворотах. Скребущее чувство, что сковывает грудь с самого утра, никуда не уходит. Мэтт не знает, с чем это связано, но ему хочется, чтобы Ребекка каждую минуту была под его присмотром. И теперь эта встреча с непонятным другом. Если это не Эмма, Тим или Дэн, то это странно.

А еще он думает, что шпион из него херовый, потому что дистанцию удается сохранять довольно маленькую, но, так как Ребекка еще не остановила машину и не облила его потоком ругательств с головы до ног, вероятно, его план работает.

Она проезжает еще четыре квартала в сторону частных домов, а потом останавливается у одного из них. Мэтт тормозит на противоположной стороне дороги и смотрит, как девушка выходит из машины и упирается ногой в дверцу, ожидая кого-то.

Мэтту не нужно читать фамилию владельцев на почтовом ящике, он и без того знает, что здесь живут Кэмпбелы. Тревога забирается под кожу и противно скребет там, создавая зуд. Это не к добру.

Кэмпбелы – самая древняя семья охотников в Кломонде. Их клану не меньше лет, чем стае Мэтта, и последние двадцать из них между этими двумя семьями заключено перемирие. Но перемирие – это не взаимная любовь и совместные пикники на природе. Кэмпбелы все еще презирают оборотней, Сэлмоны все еще опасаются охотников. А после случая с Ником Кэмпбелом, попытавшимся поджечь их дом, ниточка доверия, которую создавали годами, натянулась до предела и застыла в таком состоянии.  Кэмпбелы часто уезжают из города, кочуют по стране, уничтожая дикарей и омег, потерявших контроль раз и навсегда. Но они возвращаются спустя годы. Всегда возвращаются.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.