Екатерина Шитова
Река Мира

Отец

Отец называл меня в детстве деревцем: я была высокая, худая, с длинными руками.

– Деревце мое, обними меня своими веточками, – так говорил он, когда укладывал меня спать.

Может быть, именно поэтому меня постоянно опутывали ветви, которые видела только я. Ветви были тоненькими, гибкими, со свежей зеленой листвой. Когда мне ночью было страшно, они тянулись ко мне со стены возле кровати. Когда я волновалась и краснела, отвечая у доски плохо выученный урок, они опутывали меня, прорастая прямо из пола кабинета литературы. Когда мне было одиноко, они подбирались ко мне со спины, где бы я не была, обнимали меня зеленым коконом.

Это были ивовые побеги – светло-коричневый ствол и тонкая, зеленая листва.

Когда я была маленькой, несмышленой и верила в то, что взрослые хорошо понимают детей, я рассказывала родителям об этих ветвях. Мама каждый раз при этом бледнела, капала себе в прозрачную рюмку валериановые капли и шептала отцу на ухо, что это ненормально, что, вероятно, меня надо лечить.

Отец смеялся, обнимал маму за плечи и говорил ей, что с детьми такое бывает.

– У Аси просто богатая фантазия, Мариночка. Это хорошо. Это значит, что хотя бы одна из наших дочек пошла в меня.

После этого отец смотрел на меня с нежностью и гладил мои непослушные светлые волосы. Когда он так делал, сердце мое готово было выпорхнуть из груди маленькой птичкой, так окрыляли меня любовь и восхищение к этому высокому, худому, небритому человеку с такими же непослушными и от этого вечно растрепанными светлыми волосами.

Мама, прерывая идиллию, нервно встряхивала головой и спрашивала резким голосом:

– И что ты мне прикажешь делать с ее ветвями?

– Ничего, Мариночка, не обращай внимания. Ася вырастет и забудет о них.

Несмотря на мамины переживания, к врачам они с этой проблемой не обращались, за что я им благодарна. Отец говорил, что психиатр найдет отклонение у любого творческого человека и сможет испортить ему репутацию и всю дальнейшую жизнь.

Сама же я привыкла к этим ветвям и считала их своей защитой. Они никогда мне не мешали, только помогали. По мере взросления, ко мне приходило понимание, что взрослые детей не понимают совсем, более того, они живут в совершенно ином, сером и унылом мире, поэтому из всего делают проблему, как моя мама.

Я перестала рассказывать о своих видениях, и постепенно мама успокоилась, решив, что отец был прав, и я благополучно переросла все свои "фантазии".

Отец же был в курсе, что ветви по-прежнему со мной.

– Подумаешь, заросли ивы! – говорил отец, – вот если бы у тебя перед глазами бегали зеленые человечки, тогда бы я подумал, что с тобой, действительно, не все в порядке. А тут лес, природа, ветви… Красота и романтика. Ты у нас творец, истинный художник, Ася! – смеялся отец, когда мы оставались с ним один на один.

Так, благодаря отцу, который кому-то мог показаться безответственным и ненадежным, у меня, странной, замкнутой девчонки, было обычное, вполне счастливое по моим собственным меркам детство без докторов и страшных диагнозов.

***

Отца звали Василий. Он был художником. Почти все время он проводил в своей мастерской. Давал частные уроки и писал картины, которые плохо продавались, несмотря на то, что цена у них была копеечная.

Как-то к отцу в гости пришел друг, высокий, широкоплечий мужчина в белом костюме. Они сидели с ним на кухне, разговаривали, иногда о чем-то громко спорили, курили и то и дело разливали по рюмкам светло-коричневую жидкость. Когда я зашла на кухню выпить стакан молока перед сном, они замолчали, а потом, мужчина в костюме, взглянув на меня мутным взглядом, произнес:

– С твоим подходом к жизни, ты никогда не выберешься из нищеты, Вася. У тебя вон дочка в дырявой майке ходит. Повышай цены на картины. Не в два-три раза. В сто раз повышай! – мужчина округлил глаза и стал похож на сумасшедшего, – Это маркетинг, Васек! Когда ты сам научишься ценить свое творчество, тогда и люди его оценят по достоинству.

Отец смущенно взглянул на меня, и я тут же стыдливо прикрыла рукой дырку на майке. Мама с отцом всегда говорили, что одежду нужно беречь, а дома лучше носить вещи похуже, поэтому мы с Алисой всегда надевали дома самые старые, давным-давно выцветшие футболки и майки. На дырки и помятости в нашей семье никто не обращал внимания. Мама не любила шить, а утюг наш уже два года стоял под столом сломанный.

Я выскочила из кухни, а потом слушала сквозь неплотно закрытую дверь, как отец ругается со своим другом. После этого тот к нам больше не приходил. Я чувствовала себя виноватой, а точнее винила во всем свою майку.

Цены на свои картины отец так и не повысил. Он сказал, что искусство должно быть доступно простому народу, и он не собирается строить из себя великого гения только потому что нам не хватает денег.

– Деньги и искусство несовместимы, деревце, и это правильно, – грустно сказал мне отец на следующий день, выскребая из своих карманов последнюю мелочь, чтобы отправить меня в магазин за буханкой хлеба, – хоть иногда это и доставляет творцам массу неудобств.

В магазине мне не хватило нескольких рублей, и продавщица тетя Анжела строго посмотрела на меня и отказалась продать хлеб.

– Докатились, Астраханцевы, уже на хлеб не хватает! А я Маринке еще пять лет назад говорила, чтоб она уходила от своего художника, пока не поздно. И вот! Что и требовалось доказать! Никакого толку от таких чокнутых мужиков нет: ни денег, ни счастья… – говорила тетя Анжела стоящей рядом с ней уборщице, пока я собирала мелочь с тарелки обратно в карман.

Я выбежала из магазина с пылающими щеками. Отцу о том, что его считают чокнутым, я ничего не сказала.

– Значит, сегодня будет день без хлеба, – рассеянно сказал он, не отрывая глаз от своего мольберта, – счастье не в хлебе, в конце концов… Правда, деревце?

Я кивнула в ответ, и желудок мой предательски заурчал. Отец, услышав этот звук, сунул руку в карман своих потертых джинсов и достал оттуда маленькую карамельку. Обертка ее была выцветшая и замусоленная, бог знает сколько времени она пролежала в кармане, но я посмотрела на нее, как на чудо!

Я никогда не осуждала отца за то, что он мало зарабатывает. В отличие от мамы и сестры, я не страдала от того, что мы не можем себе позволить покупку новой одежды так часто, как хотелось бы.

Мы не путешествовали, не ездили отдыхать на море, не проводили выходные в санаториях и домах отдыха. Мы только мечтали об этом, каждую весну строили грандиозные планы на предстоящее лето, а когда оно наступало, денег, как обычно, не было.

Я не стыдилась того, что мы живем бедно. Потому что папа тоже никогда этого не стыдился. Его совершенно не волновало, что думают о нем окружающие. Он гордился тем, что он творец, художник, и, когда он рисовал очередной туманный пейзаж, глаза его были наполнены тем особым светом, который горит внутри каждого творческого человека.

Я считаю, на этом огне держится мир.

***

Иногда отец не ночевал дома, после чего на следующий день мы с Алисой с волнением слушали, как мама на кухне кричит на него, время от времени переходя на визг.

Наш пес Маркиз громко лаял, что придавало маминому крику еще большую патетичность. Причина крика всегда была одинакова: "ваш отец – кобель и тунеядец, опять спал со Светкой Назаровой".

На самом деле, отец, действительно, спал с этой самой Светкой. Я застала их однажды лежащими без одежды на старой тахте в отцовской мастерской и страстно целующимися. Мне было жутко неприятно, но я не сказала маме об этом. Почему-то, мне не было жаль ее. Наоборот, я больше жалела отца, которому приходилось терпеть постоянные ссоры и крики. Иногда мне казалось, что мама его совсем не любит, ведь она постоянно кричала на него.

– Мариночка, женщина моей жизни – это ты. А Светлана всего лишь моя модель и мой ассистент. Только и всего. Не смешивай семью и работу, пожалуйста, – вполголоса утешал маму отец, – И не кричи, ради бога, дети услышат.

– Да твои дети уже давным-давно знают, чем ты там с ней занимаешься, скотина! Ненавижу тебя! И всех твоих бесконечных баб ненавижу! Катись к своей Светке! Прямо сейчас собирай вещи и катись!

Мы с Алисой привыкли слушать их ругань. После получасовой ссоры мама обычно раскидывала по комнате краски и кисти отца, рвала свежие эскизы, выкидывала его рубашки и белье из шкафа в прихожую.

А потом сама хватала пальто и выбегала из дома в слезах. Маркиз лаял, скулил у двери, рвался бежать на улицу вслед за матерью, лизать ее руки и умолять вернуться домой. Он тяжело переживал эти семейные разборки, в отличие от отца, который сразу же после маминого ухода спокойно прибирал последствия пронесшегося по квартире "урагана" и наводил порядок в своем шкафу.

Бестия – только этим словом отец характеризовал поведение мамы во время их ссор. Долгое время я думала, что это какое-то плохое слово.

Позже отец заваривал чай и звал нас на кухню, где на блюдце с золотым ободком лежали пряники. Я сразу же бежала на его зов, а Алиса нет, она закрывалась в комнате и не выходила до маминого возвращения. Это был наш с отцом маленький, тайный пир.

Я вообще любила, когда мамы не было дома. Никто не отвлекал тогда отца от меня. Я была на сто процентов папиной дочкой. А Алиса маминой. Ее, казалось, отец раздражал так же, как и маму. Часто они с ней шушукались на кухне за закрытой дверью и выходили оттуда потом – обе хитрые и серьезные, словно два заговорщика. После таких тайных совещаний, отец не мог найти то краски, то нужные кисти, то свои свежие эскизы.

– Чего ты лезешь в их отношения? – кричала я на Алису, когда мы оставались одни дома, – зачем ты поддерживаешь мамины глупые выходки?

– А, так это я лезу? А я думала, что это ты лезешь! – кричала в ответ Алиса, – скажи тогда, зачем ты поддерживаешь папин эгоизм и вечно покрываешь его вранье?

Наши словесные перепалки неизменно заканчивались дракой. Но к вечеру мы дружно прибирали свою комнату, чтобы мама, заглянув к нам после работы, ничего плохого не заподозрила.

***

Самым большим счастьем для меня было проводить время в отцовской мастерской. Я могла сидеть там часами: молча, тихо, не мешая отцу и его ученикам.

Я готова была сколько угодно долго притворяться мышкой, только бы меня не прогоняли домой. Здесь, в мастерской, появлялись на свет мои первые рисунки. Здесь же в моей душе родилась огромная любовь к живописи. Отец учил меня всему, что знал и умел сам.

Даже когда у меня что-то не получалось во взрослом возрасте, я словно чувствовала, как он своей мягкой рукой поправляет мою кисть, чтобы линия легла вернее.

Здесь, в мастерской, в одной из старых папок, я однажды нашла портрет женщины, который поразил меня до глубины души. Красавица была одета в белое платье, ее светлые волосы легкими волнами лежали по плечам, а взгляд был наполнен грустью.

Отец, увидев этот портрет в моих руках, покраснел, замялся, а потом сказал, что это просто модель и потрепал мои вихры. Но взгляд его при этом изменился, стал грустным и напряженным. Вряд ли эта девушка была просто моделью. Она определенно была кем-то особенным для отца. Может быть, давняя любовь?

У отца всегда были любовницы, сколько себя помню. Но он как-то умудрялся убеждать маму, что лишь она – его единственная любовь. Я не знала, любит ли сама мама отца, очень уж странными были их отношения.

Алиса говорила, что она его любит, а он ее – нет. Я думала, что все наоборот. Мать всегда злилась на него, кричала, требовала внимания. Ей не нравилось, что отец ничего не делает по дому, что в семье постоянно нет денег, а дети, то есть мы, носим обноски.

– На новый год мы даже подарков девочкам не смогли подарить! Вася, во всех наших бедах виноват ты! Засунь свои картины… сам знаешь куда! И иди работать на завод! – кричала мама.

– Ну что ты, Марина, на новый год мы подарили нашим девочкам гораздо более значимые и запоминающиеся подарки. Их не сравнить с теми, что получили их подруги.

Мама рассмеялась, и смех ее был хриплый и истеричный. Она достала из сумочки пачку сигарет, закурила и вдруг уронила голову на стол и зарыдала во весь голос.

– Что случилось, Мариночка? Что с тобой? – взволнованно спросил отец.

Мама подняла на него заплаканное, некрасивое лицо с черными подтеками от дешевой туши для ресниц и спросила:

– Вася, ты действительно считаешь звезды в небе хорошим подарком для детей? Для детей, Вася!

Отец кивнул ей в ответ, тогда она встала из-за стола, запахнула полы халата и пошла в спальню. У дверей она обернулась и произнесла:

– Ты псих, Вася… Псих.

Он, казалось, не обратил на ее слова внимания – смотрел в окно, даже не обернулся.

***

На самом деле тот новый год стал для меня одним из лучших. Денег, действительно, не было, несмотря на то, что перед новым годом отец продал довольно много картин. Сначала мы этому обрадовались, но потом выяснилось, что у него накопились кое-какие долги. А долги, как известно, в новый год не берут, их обязательно нужно отдать.

Отец отдал долги, отправил новогоднюю посылку бабушке и купил шампанского, которое он всегда открывал под бой курантов. На этом деньги закончились. И так как у Алисы перед самым новым годом внезапно порвались зимние сапоги, с маминой зарплаты пришлось купить ей новые.

Мы с Алисой не расстроились, узнав, что не получим обещанных нам еще летом подарков. От бабушки к тому времени пришла ответная посылка, в которой она отправила нам двух шоколадных дедов морозов и раскраски. Поэтому мы с нетерпением ждали новогодней ночи, когда можно будет не спать и под бой курантов загадать заветные желания, откусив дедам морозам их хрустящие, хрупкие, приторно-сладкие головы.

Вечером мы пошли гулять, отец катался вместе с нами с горки, глаза его горели огнями, щеки раскраснелись от мороза, он широко улыбался и часто поглядывал на маму.

Мама стояла поодаль, она не хотела кататься, а у ее ног сидел Маркиз, которому, судя по его виду, очень хотелось забраться вместе с нами на горку. А потом отец подбежал к маме и поднял на руки, закружил вокруг себя. Мама закричала, а потом захохотала – громко, задорно, совсем как девчонка. Я так редко слышала ее смех, что удивилась его звуку, а потом тоже засмеялась, и Алиса засмеялась вслед за нами.

Когда мама с папой повалились на снег, мы подбежали к ним и смеясь упали рядом. И тогда папа сказал, что у него есть для нас всех особенный подарок.

– Смотрите на небо, девочки, и выбирайте!

Мы с Алисой взглянули на небо и обе ахнули от красоты звездного неба. В городе редко были видны звезды, но в тот момент они светили так ярко, что мне показалось, что небосвод совсем рядом, стоит только протянуть руку, и заветная звездочка, исполняющая желания, окажется в моей ладони.

Мы с Алисой выбрали себе по звезде, и папа торжественно назвал их нашими именами. Мы запустили снежные салюты в честь каждой звезды. А потом мы выбрали звезду маме и назвали ее, в честь нее, Марина.

– Помните, девочки, что бы ни случилось, отныне у каждой из вас в небе горит звезда. Почаще смотрите в небо, говорите с ними, и эти звезды будут освещать ваш путь, помогать вам. Потому что сейчас они ваши и больше ничьи.

Мы с Алисой завизжали от восторга и бросились обнимать отца. Потом он поднялся на ноги и начал по очереди кидать нас в снег, кидал до тех пор, пока в него самого не прилетел снежок, запущенный мамой. После этого началась настоящая снежная "война", в которой не было победителей и побежденных.

Мы шли домой счастливые и беззаботные. Отец с матерью держались за руки, и это казалось чудом. Сам этот факт был гораздо приятнее любого новогоднего подарка.

***

Та новогодняя ночь была исключением. После нее все пошло своим чередом. И каждый день у мамы находился новый повод, чтобы поругаться с отцом. Иногда я думала, что вечером, перед тем, как уснуть, она лежит и придумывает, из-за чего бы поругаться с ним завтра.

Но, что странно, мама всегда заботилась об отце. Когда он болел, она сидела возле его кровати и гладила лохматые светлые волосы. Тогда я ревновала отца к ней, и мне хотелось, чтобы он поскорее поправился.

Мы были не очень-то дружны между собой. К нам никогда не приходили гости. И мы сами ни к кому не ходили. У нашей семьи не было друзей. Да и вообще, мы редко что-то делали вместе, вчетвером.

Тем не менее, мы любили друг друга. Я осязаемо чувствовала эту любовь в отдельно взятые моменты. К примеру, зимой, в те редкие вечера, когда на улице было так холодно, что и носа из дома не высунешь.

Мы накрывались пледами и, не сговариваясь, садились на мягкий ковер возле электрического обогревателя в родительской спальне. Отец заваривал иван-чай, и мы пили его из крошечных чашечек, передавая фарфоровый чайничек друг другу. Этот китайский сервиз мама доставала из-под кровати только в такие вечера. Можно сказать, что мороз и тепло от обогревателя соединяли нас на пару часов, давали время побыть настоящей семьей.

Я любила эти "китайские" чайные церемонии всей душой, любила запах копорского чая, он напоминал о лете, любила папины бесконечные истории о его детстве, по которым можно было написать целую книгу.

***

У меня не было подруг. Все свое время я проводила с Алисой. Она была совсем не такая, как я, и часто мы не понимали друг друга, ругались и дрались, но я всегда знала: случись что, она поможет, защитит. Потому что она моя сестра. Мы стояли друг за друга горой с самого раннего детства. Отец говорил нам, что нужно по жизни держаться вместе.

– Когда нас с мамой не станет, друг у друга останетесь вы, и вы будете помогать и поддерживать друг друга в сложные минуты, – так часто говорил отец нам с Алисой перед сном и ласково гладил обеих по волосам, – вы можете ссориться и даже драться, но вы всегда должны помнить о том, что вы сестры.

Я всегда знала, что Алиса придет на помощь, это придавало мне уверенности. Я и сама была готова разорвать на мелкие кусочки ее обидчиков. Верность друг другу, которую привил нам отец – это то, что делало нас по-настоящему близкими людьми.

Мы родились с Алисой с разницей в пятнадцать минут. Разнояйцевые близнецы – у нас был общий день рождения, но больше ничего общего между нами не было, мы во всем были разные.

Алиса, как старшая, была лидером по натуре, отличницей и душой компании – высокая, красивая, общительная. А я всегда была тенью, подпевалой и девочкой на побегушках – тощая, замкнутая и странная.

Разница в цвете волос тоже не играла мне на руку: Алиса была яркой брюнеткой, как мать, я же была вихрастой блондинкой, как отец. Она по жизни была первой, а я – второй.

Только для отца я всегда была на первом месте. Он любил меня сильнее, чем мама. Я была угловатым, длинным и тощим ребенком, а потом подростком – “деревцем”. Но он говорил мне, что я самая красивая девчонка в мире, и я была ему благодарна за это.

– Ты очень красивая, Ася. Но, понимаешь, в жизни быть красивой вовсе не обязательно. Главное – стать единственной для кого-то одного.

Эту истину я ясно запомнила, но поняла ее смысл гораздо позже.

***

Я уже писала, что наша семья была не очень-то дружной. У нас не было тихих семейных вечеров, мы не читали вслух книги друг другу, не играли в домино, не пили какао, сидя у камина, у нас и камина-то никогда не было.

Мы не смотрели вместе фильмы, не обменивались мнением о них. Не смеялись над общими шутками. Не ходили в походы с палатками. Мы даже не обнимались под бой новогодних курантов. Но все-таки наша двухкомнатная квартира, которая давно нуждалась в ремонте, была всегда теплой и родной. Она была крепостью для всех нас.

Большой черный пес Маркиз, которого отец в один дождливый день привел с улицы грязного и голодного, и которого мы сразу же полюбили, придавал уют нашему жилищу. У нас дома была особенная атмосфера, я думаю, она возникла, благодаря отцу и его творческой натуре.

Здесь легко дышалось, легко говорилось, легко жилось. Здесь на стенах висели картины, а на подоконниках лежала пыль, которую мы, две сестры, ленились протирать по субботам.

Квартира без ремонта, со старинным интерьером – она была не тем семейным гнездом, где царят мир, любовь и нежность. Мы все часто ссорились и скандалили друг с другом. Но это был наш общий секретный штаб, безопасное место, куда можно было прийти, поговорить или помолчать, побыть в одиночестве, укрыться от всего на свете.

***

– Убежим на денек в горы? – спросил отец, заглянув мне в глаза.

– А как же мама с Алисой? – спросила я.

– Они не хотят, я уже спрашивал, – грустно ответил отец, – одна твердит о клещах, а другая – о том, что завтра школьная вечеринка.

Он шел рядом со мной, светлые вихры трепал майский ветер, и его лицо казалось спокойным и счастливым. Я рассмеялась. С ним всегда было проще, чем с мамой.

На следующий день я встала по будильнику, оделась, наспех позавтракала, и выбежала из дома. Отец уже ждал. На заднем сидении машины сидел Маркиз.

Я села рядом с Маркизом, едва сдерживая радость от предстоящего приключения. Мы проехали пару кварталов и внезапно остановились у маленького двухэтажного дома. Отец натянуто улыбнулся в зеркало заднего вида:

– С нами поедет тетя Света. Надеюсь, ты не против?

– Как тетя Света? – переспросила я, округлив глаза.

– Она очень хотела, когда узнала, куда мы едем, – сказал отец, и голос его прозвучал виновато, – я не смог ей отказать.

Возмущение, обида, ревность сразу же заклокотали в горле – еще чуть-чуть, и вся эта жгучая лава выплеснется наружу. Он думает, что я буду делить его с этой “шалавой Светкой”, как называет ее мама? Как бы не так!

Я открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Изо всех сил сжав кожаный ошейник Маркиза, я мечтала только об одном – не разреветься прямо сейчас.

– Деревце, ты ведь не против?

– Не называй меня так больше! Я не дерево! У меня есть имя! – рявкнула в ответ я, впервые меня разозлило это детское прозвище.

– Хорошо, Ася, не буду больше, – спокойно ответил.

Что-то оборвалось у меня внутри, словно меня только что страшно предали. Мне наплевать было на мать, но то, что он обманул меня – это было непростительно. Маркиз лизал меня в щеку, я оттолкнула пса, отвернулась к окну.

Светлана выпорхнула из подъезда, словно яркая, легкая бабочка. Ее наряд совсем не был похож на походный. Она села в машину рядом с отцом, сказав мне “привет”.

Машину заполнил аромат приторно-сладких, цветочных духов. Я уткнулась в шею Маркиза и мечтала о том, чтобы отцовская машина сломалась на полпути. Я ненавидела его в ту минуту.

***

Целую неделю после этой поездки я не разговаривала с отцом и всячески его избегала. Я чувствовала себя обиженной, он как будто предал меня, растоптал мои чувства.

Отец, в свою очередь, тоже понимал, что поступил не правильно. Он, наоборот, всеми способами старался загладить свою вину, звал нас с Алисой в кино, в парк, но, получая от меня один отказ за другим, решил действовать по-другому.

Как-то вечером я пришла домой, и увидела на своей кровати картину. На картине была изображена стройная, светловолосая девушка, похожая на меня, только старше. Девушка стояла на улице города – около нее шли люди, по дороге ехали машины, жизнь кипела. А она стояла, оторванная от всего этого внешнего мира, загадочная и очень красивая. И все ее тело было опутано ивовыми ветвями.

По моему телу пробежали мурашки. Отец никогда не видел моих ветвей, но нарисовал их именно такими, какими их видела я…

Я зашла к отцу в комнату и крепко обняла его.

– Прости меня, деревце… Ой, прости, Асенька, – голос отца дрожал, и от этого из моих глаз покатились слезы, – я знаю, что я не самый лучший отец, но… Я очень люблю всех вас: тебя, Алису, маму.

Я ничего не ответила ему – не могла, слезы комом стояли в горле и не давали говорить. Но я знала это, чувствовала его любовь и поддержку каждый день и каждую минуту…

***

Тот август был обычный, не лучше и не хуже остальных, что были до него. Прошла неделя после нашего с Алисой дня рождения. До сих пор самая насущная тема для обсуждения была “мне уже тринадцать, я уже взрослая”.

Родители были на удивление милыми и дружными, не ссорились, не выясняли отношения. Отец уже пару месяцев не встречался со своей Светой, чему я была сильно рада.

Оказывается, Света захотела, чтобы он ушел из семьи, а отец этого сделать не мог, потому что нас он тоже любил. Между семьей и любовницей он выбрал семью. Я им гордилась. Это был правильный поступок – сохранить семью и разбить любовь, в которую я ни капли не верила.

Мама в последнее время сильно похорошела от его мужского внимания. Мы с Алисой с удивлением и заговорщическими улыбочками наблюдали за тем, как отец игриво щиплет маму за зад, а она хихикает и краснеет, словно девчонка.

Но выясняли отношения они по-прежнему громко и экспрессивно. Наши соседи, наверняка, знали о том, что Вася опять потратил последние деньги на свои чертовы краски, а Марина поломала ему за это мольберт. В этом плане все было, как обычно: художник и жена художника. Небо и земля.

Отец мне говорил, когда мы рисовали вдвоем в его мастерской, что когда-нибудь я встречу мужчину, и он будет точно так же далек от искусства, как наша мама.

– Он будет рвать твои эскизы и выбрасывать краски в окно. И твое сердце, Ася, будет каждый раз разбиваться от горя. Потому что каждый эскиз – это твоя маленькая жизнь.

– Ох, нет, папа. Тогда я вырасту и выберу себе нормального мужчину. Художника. Как ты, – отвечала я.

– Нет, Деревце. Не выбирай, пожалуйста, художника. Выбирай любого другого. Просто прячь от него свое искусство подальше, чтобы ему было спокойнее, – сказал грустно отец, – И жалей его, береги. Потому что человек, влюбленный в художника, всегда оказывается несчастным, третьим в любовном треугольнике.

– В каком еще треугольнике? – удивленно спросила я.

– Ох, деревце… Скоро ты поймешь, что, несмотря ни на что, самая большая любовь в жизни художника – это его творчество…

***

В тот августовский день (кажется, это был понедельник), мы должны были вечером поехать в кино. Наша семья сейчас сильно напоминала обычную семью. Мы даже иногда гуляли вчетвером по воскресеньям, обрастали традициями, так сказать. Правда, гуляли мы до магазина и обратно, но и это уже был прогресс.

В тот понедельник с самого утра мы с Алисой жили ощущением вечера. У нас были каникулы, до начала учебы оставалась еще целая неделя. Мне было так хорошо и спокойно на душе, что жизнь казалась раем.

А потом рай закончился, потому что у меня резко поднялась температура. Меня уложили в постель, заставили выпить лекарство. Весь день я лежала и смотрела, как по стенам над моей кроватью ползут ивовые ветви, сплетая причудливый узор.

Я почти не шевелилась, и лицо мое было грустным и несчастным, но это не подействовало ни на Алису, ни на маму с папой. Он собрались и уехали в кино без меня, оставив меня на попечение соседки тети Наташи, которая заходила ко мне каждые двадцать минут.

Перед тем, как выйти вслед за мамой и Алисой, отец заглянул ко мне в комнату, присел на край кровати, поцеловал меня в лоб и сказал:

– Не скучай без меня, деревце.

Какое-то странное чувство осело в груди после того, как он, подмигнув мне напоследок, вышел из комнаты.

Время в одиночестве тянулось долго. Сначала я смотрела телевизор в комнате родителей, обнимая Маркиза, который лежал рядом со мной. Я всегда разрешала ему спать со мной, когда никого не было дома. А потом фильм по телевизору закончился, я встала и подошла к окну.

На улице уже было темно. Я закрыла глаза, пытаясь понять, где темнота сильнее: на улице или внутри меня. И тут словно большое огненное колесо прокатилось перед моими глазами. Я часто заморгала, испугавшись этого ощущения. На улице было все так же темно и тихо, и меня охватила паника. Я отошла от окна, отдышалась, села на стул. Что это было?

Примерно через час ко мне зашла соседка тетя Наташа, бледная и взволнованная, и сообщила, что произошло большое несчастье – моя семья попала в аварию.

Сердце мое на этих словах остановилось, я больше не ощущала себя живой… А тетя Наташа, как назло, тянула время.

– Марина и Алиса сейчас в больнице, они живы, а вот папа твой… – соседка прижала к глазам белый кружевной платочек, – папа твой не выжил, погиб…

Я осела на пол и закрыла лицо руками. Тетя Наташа что-то говорила, Маркиз лизал мои руки и волосы, на заднем фоне из телевизора играла индийская музыка, из открытой форточки доносилась сирена скорой помощи.

Вся эта какофония звуков была невыносимо раздражающей, я подняла лицо кверху и закричала что было сил. Крик мой огромным стеклянным шаром стукнулся об потолок и разбился, посыпался на меня мелкими, колючими осколками…

***

После возвращения мамы и Алисы наша жизнь стала совсем другой. Поначалу было очень сложно, как будто из нашей семьи ушел не только отец, но и ее душа, основа.

Мы втроем сначала сидели по разным комнатам, переживая в себе все случившееся. Так прошло много дней. Но однажды мы с Алисой легли в мамину кровать и обняли ее с обеих сторон. С тех пор мы стали делать так постоянно.

Слушая, как мама тихо плачет, мы тоже начинали плакать. А потом, в один из таких вечеров, мама вылезла из кровати и, вытерев ладонями слезы, подошла к окну и отдернула легкую занавеску. Мы с Алисой с удивлением смотрели, как она неуклюже забирается на подоконник.

Сердце у меня бешено заколотилось в груди. Нехорошее предчувствие комом подкатило к горлу.

– Мам? – неуверенно позвала я.

Она обернулась и неожиданно широко улыбнулась нам с Алисой.

– Ну что, девочки. Где там наши звезды, помните?

Я вылезла из-под одеяла и забралась на подоконник рядом с мамой, Алиса подвинула стул к окну и села на него, щурясь и всматриваясь в ночное небо. Звезд не было, плотные темно-серые осенние облака застилали все вокруг, не давая нам ни единого шанса разглядеть хотя бы одну звезду.

– Я не вижу, но знаю, что они где-то там, за тучами, – сказала Алиса.

Мама поцеловала нас с Алисой по очереди – сначала ее, потом меня.

– Все правильно Вася говорил нам тогда. Главное, что мы вместе. Все остальное неважно… Помните, как мы тогда лежали на снегу перед новым годом? У Аси на следующий день горло заболело, я тогда на Васю из-за этого ругалась, – мама грустно улыбнулась.

И мы начали наперебой рассказывать друг другу свои важные, добрые и забавные воспоминания, связанные с отцом. Легли спать уже под утро…

***

– Не скучай без меня, деревце, – это были последние слова отца, обращенные ко мне, знать бы это заранее, я бы обняла его на прощание крепко-крепко…

Я вспоминаю эти слова очень часто, особенно, когда смотрю на его прекрасные картины, висящие сейчас в моей арт-студии. Среди них и пейзажи, и портреты людей, и мой портрет – тот самый, с ивовыми ветвями, которые, кстати сказать, до сих пор со мной.

Я вспоминаю эти слова и не слушаюсь. Скучаю по нему. Каждый день и каждую минуту. Да, он был не идеальным отцом. Но детям ведь вовсе не нужны идеальные родители. Нужны те, кто понимает, любит и ценит их.

Пап, если ты только слышишь меня, хочу тебе сказать, что ты был не идеальным. Ты был лучшим…

Река Мира

Она стоит на сцене. Перед ней огромный зрительный зал, несколько тысяч человек. Она смотрит на сияющие лица, ловит улыбки незнакомых людей, видит вдали маленькие сияющие звезды – включенные фонарики мобильных телефонов.

Музыка волнами широкой реки течет вперед – это ее музыка, ее река, но сегодня она не может войти в ее воды, слиться с ней. Сегодня она пустая, а река не принимает таких, ей нужна лишь живая энергия.

Перед концертом она знала, что не сможет сегодня петь и даже говорила об этом Герману, своему концертному директору, но он не захотел ее слушать.

– Мира, твои капризы мне надоели! Знала бы ты, как я ненавижу твой характер и эти твои глупые загоны! Ну почему ты не можешь жить, как нормальный человек?

– Потому что я ненормальный человек… – тихо ответила она, но он не слышал ее.

– Я все делаю для тебя. Ты окружена максимальным комфортом, максимально заботой. Получаешь все, что пожелаешь. Что же тебе еще надо, Мира?

– "Любовь. Мне нужна лишь его любовь…" – выдохнула она с сигаретным дымом слова собственной песни.

– В тебя влюблены тысячи людей. Тебе не хватает этой любви? – Герман орал на нее, лицо его покраснело, и вены на шее вздулись от напряжения.

– А он не любит. Почему так, Герман, у тебя есть ответ? Почему не нужна любовь тысяч, но нужна любовь одного?

Мужчина встал, нервно прошелся по гримерке, взял со стола почти пустую бутылку виски, плеснул в стакан янтарной жидкости и выпил залпом.

– Ничего больше не хочу слушать. Знал я, что с бабами лучше не связываться, но нет же, поверил, что ты особенная… Съехавшая ты, а не особенная! – воскликнул он в сердцах, а потом бросил стакан в стену, заполнив гримерку звоном стекла и мелкими блестящими осколками.

Сразу же после этого в дверь гримерки заглянула одна из девушек-организаторов концерта, покрасневшая и запыхавшаяся:

– Извините за вторжение, но мы задерживаем концерт уже на полчаса. Дальнейшая задержка просто невозможна! Люди начинают волноваться, – девушка заправила растрепавшуюся челку под черную кепку с музыкальным логотипом Миры и умоляющим взглядом посмотрела на нее, – вы готовы выйти?

Герман плеснул виски в другой стакан, выпил залпом и ответил за Миру:

– Мы уже идем.

***

Музыка льется, и течение этой реки благодатно и прекрасно. У Миры захватывает дух, и слезы подступают к глазам. Это она создала эту музыку. Это ее река.

В нотах и аккордах билось ее сердце, в них были заключены ее бессонные ночи, ее срывы и истерики, ее улыбки и смех, ее страхи и ее сила, ее ненависть и, главное, ее любовь.

В этой музыке была она вся. Она всегда представляла ее рекой. Именно поэтому она придумала когда-то себе такой псевдоним – Река. Не она управляла своим творчеством – Река всегда была сильнее, ее воды поглотили когда-то давно юную Миру. Это случилось тогда, когда отец, которого она ненавидела все душой, подарил ей на день рождения гитару…

А сейчас она стояла на сцене и понимала, что все исчезло. Река выплюнула ее, слабую, беспомощную, пустую на берег. Слезы покатились из глаз Миры. Она закрыла лицо ладонями.

Тысячи человек смотрели на молодую певицу из огромного зрительного зала. И никто не мог понять, что случилось, почему их обожаемая Река не поет. Она не видела, кто первый кинул на сцену цветок. Но потом люди один за другим поддержали этот внезапный флэшмоб – цветы посыпались на сцену дождем.

Мира задержала дыхание, вытерла слезы. Потом взяла в руки микрофон и сказала хриплым голосом:

– Я рада, что здесь собралось такое огромное количество людей, готовых поддержать меня в трудную минуту. Я чувствую вашу любовь, я вижу блеск ваших глаз. Но, увы, сегодня я разочарую вас. Потому что концерт, к сожалению, не состоится. По всем материальным вопросам вас сориентирует мой концертный директор. Извините…

Мира пулей выбежала со сцены, слыша, как за ее спиной зал загудел: то ли возмущенно, то ли расстроенно. Она бежала вперед, и этот гул догонял ее, преследовал даже в самых дальних коридорах огромного концертного холла.

Добежав до своей гримерки, Мира заперла дверь, стянула через голову блестящее платье, надела джинсы и клетчатую рубашку, натянула на голову шапку, взяла свой рюкзак и вышла в коридор. Опустив голову, она быстро прошла к запасному выходу и выскользнула на улицу.

***

Она шла, совсем не думая, куда и зачем идет. Голова была пустая, как будто мозг высох и сознание испарилось.

"Неизменное погибает. Хочешь жить – торопись меняться."

Строчки из ее песни мелькнули в голове, и она зашла в первую попавшуюся парикмахерскую и обрила голову наголо. Молоденькая парикмахерша испуганно посмотрела на нее, когда услышала пожелания Миры. Но, увидев сумму денег, выложенную странной клиенткой на стол, не задала больше ни одного вопроса. Выполнила свою работу, а потом замела с пола на совок длинные, блестящие черные пряди.

Мира снова надела шапку и вышла на улицу, чувствуя, что ей стало гораздо легче дышать.

Она бесцельно бродила по весеннему городу до темноты, а потом поняла, что страшно устала. Присев на лавочку в глубине парка, она не заметила, как глаза ее закрылись, и она уснула.

Рано утром кто-то разбудил ее, тихонько толкнув в плечо. Мира открыла глаза и соскочила с лавки. Рядом с ней в рассветном сумраке сидел старый бомж. Его растрепанные волосы и густая светлая борода закрывали лицо практически целиком. Мира видела лишь карие глаза и торчащий вперед, крючковатый нос.

Запах, исходивший от него, был отвратителен: смесь немытого тела, старости и протухшей еды. Мира отошла от скамейки еще на пару шагов. За плечами бомжа висел массивный рюкзак, который Мира спросонья приняла за горб.

– Что тебе надо? – спросила Мира, тревожно оглядывая пустынные аллеи парка.

– Извини, барышня, но я уже полночи сижу и жду, пока ты выспишься. И вообще, это я должен спрашивать – что тебе здесь надо? Это мое место, моя, так сказать, кровать. А ты тут разлеглась, даже разрешения не спросила… – громко и недовольно пробасил бомж и с хозяйским видом плюхнулся на лавку, поставив рядом свой увесистый рюкзак. Достав из него бутерброд не первой свежести, он подул на него со всех сторон, отряхнул невидимую грязь и с аппетитом откусил большой кусок.

– Когда я сюда пришла, тут никого не было. Если бы кто-то был, я бы обязательно спросила разрешения, – Мире вдруг стало ужасно неловко.

Бомж недовольно хмыкнул и посмотрел на Миру, жуя бутерброд, который, судя по всему, был найден в мусорном баке.

– Хочешь? – старик протянул ей остатки бутерброда.

Миру передернуло от отвращения, но вслух она вежливо отказалась, объяснив, что не голодна.

– Что-то я тебя раньше тут не видал. Ты откуда пришла?

– Да я, похоже, заблудилась. Гуляла-гуляла, присела на лавочку и уснула от усталости.

– Пьяная что ли была? – бомж захохотал так громко, что с соседнего дерева вспорхнула вверх напуганная звуком птица.

– Нет, просто сильно устала вчера. Был сложный день.

Мира присела на край скамейки и, стараясь не дышать, снова прикрыла глаза, думая, куда ей сейчас податься. Ее квартиру, наверняка, караулит Герман, а она пока не готова разговаривать с ним о том, что с ней сейчас происходит.

И вдруг по аллее, ведущей к их скамье, послышались торопливые шаги. К ним стремительно приближался высокий мужчина с пакетами в обеих руках. Мира насторожилась. Тоже бомж? Не похоже. Для бомжа он выглядел прилично: белая футболка, джинсовка и черные спортивные штаны.

– Еле нашел тебя, ты чего все с лавки на лавку тут прыгаешь? – мужчина обратился к бомжу, как будто знал его много лет.

Он поставил на скамейку два полных пакета продуктов.

– Я на неделю в рейс. Припрячь где-нибудь, должно хватить, – мужчина махнул рукой в сторону пакетов.

Бомж кивнул и пробубнил в ответ что-то вроде благодарности.

Мужчина сложил руки на груди, потоптался на месте, а потом внимательно посмотрел на Миру, которая все это время сидела молча.

– А это кто? – спросил он у бомжа.

– Черт его знает, – ответил тот, дожевывая бутерброд и одновременно открывая бутылку кефира, которую достал из пакета, – говорит, уснула тут случайно. Всю ночь пришлось ждать, пока она соизволит выспаться.

Мужчина снова пристально посмотрел на Миру карими глазами.

– Если надо, могу подвезти. Где ты живешь? – обратился к ней мужчина, голос его был звучный и приятный.

Мира, подумав пару секунд, ответила:

– Мне бы на вокзал…

– Хорошо, поехали подвезу тебя, как раз через вокзал еду.

Мира встала и послушно пошла за крупной мужской фигурой. Он помог ей залезть на пассажирское сиденье большой грузовой фуры. Повесив за спину джинсовку, мужчина остался в одной футболке. От него приятно пахло мужским цитрусовым одеколоном, он был гладко выбрит. Что связывало его с вонючим бомжом из парка?

– Какая-то ты странная, – сказал мужчина, когда фура тронулась, – вид у тебя, как будто сбежала из психушки.

– Можно и так сказать… – ответила Мира.

Он помолчал, потом включил радио. Попсовые мелодии заполнили кабину. Мира поморщилась, но ничего не сказала.

– Куда поедешь с вокзала?

Девушка пожала плечами.

– Я еду на север. Если по пути, могу подбросить, – мужчина взял с приборной панели сигареты и закурил, – дым не помешает?

– Не помешает, если и меня угостишь сигаретой.

Он протянул ей пачку и зажигалку. Мира прикурила сигарету и затянулась, прикрыв глаза от удовольствия…

Не доезжая до вокзала, мужчина остановил фуру на обочине. Мира взяла свой рюкзак, но потом снова положила его рядом с собой.

– На север, говоришь? Что ж, поехали на север…

Мужчина усмехнулся, покачал головой и снова завел мотор.

***

Выехав из города, они долго ехали молча. Мира смотрела на мелькающие за окнами поля, поселки и деревни, и думала о том, что со вчерашнего дня как будто бы прошла целая вечность. Телефон ее был выключен, и она даже не планировала его включать.

Герман, вероятно, рвал и метал, разыскивая ее повсюду. Пока он не успокоится, ему не объяснить, что она больше не сможет петь, как раньше. Мира надеялась, что он смог уладить вопрос по возврату денег за билеты зрителям после сорванного концерта.

– Кого-то ты мне напоминаешь. Вроде бы на актрису какую-то похожа или на певицу, – сказал Серега, прервав молчание, и пристально взглянул на Миру, – Как хоть тебя звать?

– Мира, – она и забыла, погрузившись в свои мысли, что он сидит рядом с ней, – А тебя?

– А меня Серега, – ответил мужчина и подмигнул ей, – Я обычный парень, дальнобойщик. Не первый год езжу. Но такая странная спутница мне попалась впервые, честно. Я даже не знаю, о чем с тобой завести разговор.

– Можно и не говорить, можно просто молчать, – ответила Мира.

– Любишь молчать?

Мира посмотрела на него. У него были сильные руки, причем левая была коричневого цвета, а правая – совсем бледная. Водительский загар. Лицо у Сереги было открытое, доброе, глаза – карие, с озорными искорками. Он бросил на нее ответный взгляд, и она сразу же отвернулась, стала смотреть на дорогу.

– Молчание сохраняет энергию и дает возможность больше думать, ответила она.

– Я тебе дам совет: говори, – Серега снова взглянул на Миру и широко улыбнулся ей, – судя по всему, тебе сейчас лучше поменьше думать, иначе ты совсем рехнешься.

– Да ты не только дальнобойщик, но еще и психолог! – скептическим тоном заметила Мира.

Серега рассмеялся.

– Нет, просто люблю наблюдать за людьми.

– И смеяться над ними? – тон у Миры стал почти злым.

– Да. Но я же по-доброму смеюсь, не обижайся. Всегда лучше веселиться, чем страдать.

– Всегда? Даже когда чувствуешь, что это конец? – резко спросила Мира, глядя на мужчину в упор.

Лицо Сереги вмиг стало серьезным. Глядя на дорогу, он произнес:

– Особенно когда чувствуешь, что это конец, Мира.

***

На ночь они остановились в маленькой придорожной гостинице – поужинать и переночевать. Серега хотел заплатить за Миру, но она сказала, что у нее есть деньги.

– Считай, что я просто поехала с тобой в путешествие. За компанию. Тебе не надо заботиться обо мне, я не бомжиха, как, вероятно, ты обо мне подумал.

Казалось, Серега слегка смутился от такой прямолинейности, но потом он все же сказал ей:

– Если что, говори, я хорошо зарабатываю, от меня не убудет.

Миру удивила его доброта.

– Спасибо тебе, учту на будущее, – Мира поковыряла вилкой в салате, а потом снова подняла глаза на Серегу, – Скажи, а зачем ты принес продукты тому бомжу в парке? Ты его знаешь?

Серега отставил от себя пустую тарелку, взял салфетку и вытер губы.

– Я его прекрасно знаю.

– Твой друг? – недоверчиво спросила Мира.

– Мой отец.

После этих слов мужчина встал со стула, собрал грязную посуду и унес ее к мойке. Мира осталась неподвижно сидеть над своим салатом. Отец… Отец, который живет на лавке в парке? Она обернулась, но Серега уже ушел из столовой.

Поужинав, Мира купила в ларьке через дорогу сигарет и ушла в свой номер, где, наконец-то, смогла помыться и постирать нижнее белье. Лежа на кровати и трогая руками свою бритую голову, она вдруг почувствовала себя удивительно легко и спокойно.

Как будто с каждым, оставшимся позади километром, из нее уходило что-то лишнее, тяжелое, тянущее к земле. Как там говорил Серега – веселиться, даже если чувствуешь, что это конец. Мира улыбнулась и закрыла глаза. Даже о Саше она сегодня думать не могла.

***

Рано утром Серега постучал в дверь Миры. Она с неохотой вылезла из кровати и открыла ему дверь. Увидев, как мужчина поменялся в лице, она поняла, что спросонья забыла надеть шапку.

– Вот это черепушка! А я думал, чего это ты все в шапке ходишь, тепло же. Думал, ну, вдруг, вши у девчонки, с кем не бывает. А у тебя, оказывается, рак? Все-таки ты из больницы сбежала? Ну дела… – Серега присвистнул, выражая тем самым свое удивление.

Мира не успела ничего ответить, а он уже схватил ее за руку и быстро заговорил:

– Давай, одевайся скорее, тут как раз по пути есть одно очень красивое место недалеко от трассы. Сделаем крюк, и я тебе его покажу. Полюбуемся немного, надеюсь, из графика сильно не выбьемся. Я когда-то смотрел интересный фильмец про такую, как ты, так вот, тебе нужно проживать последние дни на полную катушку, Мира! – он легонько встряхнул ошарашенную девушку за плечи, подмигнул и пошел к лестнице, – Давай-давай, шевели булками, жду тебя в столовой.

Мира с пылающими щеками прикрыла дверь и обреченно вздохнула.

***

За завтраком Мира пыталась сказать Сереге, что он ошибся, что у нее вовсе не рак, просто она в какой-то далекой и нереальной прошлой жизни была известной певицей, а потом разочаровалась в любви и почувствовала себя бездарной и никчемной, что случайно уснула в парке, а потом вообще отправилась с ним, незнакомым мужчиной, на север страны. Потому что бежать от себя проще, чем разбираться в себе…

"Не беги от себя, все равно ты оставишь следы, по которым сама же себя отыщешь…" – слова ее песни всплыли в голове, но она отогнала их прочь.

Несколько раз Мира начинала говорить, но сначала Серега перебивал ее, болтая без остановки о всяких пустяках – так он, видимо, пытался поднять Мире настроение. А потом в столовой вдруг заиграла по радио ее песня. Серега взмахнул рукой и воскликнул:

– Обожаю эту певицу, а ты? Говорят, она пишет все песни сама. Я понял, кого ты мне напоминаешь! Ее! Черт возьми, вы действительно чем-то похожи, только она не такая помятая, как ты, – Серега захохотал, а потом добавил уже вполне серьезно, – Кстати, тебе раньше никто об этом не говорил?

"Мы не выбираем свои дороги, это дороги выбирают нас…" – неслось из динамиков.

И Мира не выдержала, вскочила со своего места и, оставив свой завтрак практически нетронутым, выбежала на улицу.

***

Серега привел Миру на высокий холм, с которого открывался шикарный вид на низину. Внизу текла, извиваясь бесконечной змеей, узкая речка. Место было поистине красивым. Серега сел на берег, а Мира дошла до самой воды и потрогала ее рукой.

Здесь стоял особый запах – природный, влажный, тягучий, ни с чем не сравнимый. Мира редко в последние годы бывала на природе, несмотря на то, что она вдохновляла ее. Слишком напряженным был рабочий график.

– Серега, почему твой отец живет, как бомж?

Она резко обернулась и увидела, что лицо мужчины стало грустным. Не всегда ему удается быть беззаботным весельчаком. Жизнь с ее тяготами берет свое.

– Это его выбор. Как я не пытался, переубедить его невозможно… – Серега закурил, и Мира тоже достала из кармана пачку сигарет, – несколько лет назад он вдруг объявил нам с братом, что хочет свободы и ушел жить на улицу. Сначала мы подумали, что он сошел с ума, пытались его лечить, но каждый раз он сбегал из больницы. Нам, в конце концов, все это надоело, и мы оставили его в покое.

– Прости за бестактность. Но тебе не стыдно за него? – спросила Мира.

– Нет. Просто я волнуюсь за него, мне кажется, он достоин лучшей жизни. Но он считает по-другому, говорит, что, наконец-то, чувствует себя свободным человеком. И мне приходится с этим мириться.

– Странное понятие свободы, – задумчиво сказала Мира.

– У всех своя свобода. Я, к примеру, чувствую себя свободным каждый раз, когда сажусь за руль. Как будто крылья за спиной вырастают. Я без дороги долго не могу, начинаю сходить с ума, метаться по квартире, как попугай по клетке, – он помолчал, потом добавил, – моя свобода – нестись на фуре вперед по трассе, отцова свобода – бродить по улицам и спать, где придется… Мы разные. Вот твоя свобода в чем?

– Я… Я не знаю, – Мира вдруг с ужасом поняла, что не помнит, когда в последний раз она чувствовала себя по-настоящему свободной.

Так может быть, бородатый бомж, ночующий на лавке в парке, вовсе не убогий и несчастный человек, а даже в чем-то богаче и счастливее ее? Или дальнобойщик, проводящий за рулем большую часть жизни, может, он знает о свободе гораздо больше?

– Нет, ты все-таки больше похожа на чокнутую, чем на больную. Вот смотри, – Серега поднялся с земли, взял Миру за руку и подвел к самому краю склона, – смотри, это тоже чья-то свобода… Ищи ее, Мира, без нее не прожить.

Мира смотрела вниз, и дыхание ее захватывало от красоты и великолепия. Внезапно в голове зазвучал мотив. И тут же следом сложились строчки.

"Чтобы понять, что в душе происходит, я ищу не тебя, а свою свободу…"

Мира потрясла головой. Нет, писать песни она точно больше не собирается. Но музыка уже заполнила ее голову, и ей казалось, что она доносится отовсюду, летит сквозь пространство, вперед – туда, куда текут быстрые воды маленькой лесной реки, ее тезки.

***

– Я не больна. Ты ошибся, – Мира смотрела на дорогу, которая по-прежнему тянулась вперед.

Пейзаж за окном становился все более северным – деревьев было все меньше и меньше, и вскоре по ту и другую сторону дороги растянулась бесконечная голая тундра.

– Не оправдывайся, Мира, – ответил Сергей спокойным тоном, – болеть не стыдно. Наоборот, если не стесняться и просить у людей помощи, она обязательно тебе будет оказана. Люди добрее, чем иногда кажутся. Если, конечно, самому относиться к ним с добром.

– Я не больна. Я побрилась наголо в знак протеста, что ли. Хотя нет, наверное для того, чтобы начать новую жизнь.

– А, может, чтобы почувствовать себя свободной? – спросил Серега.

– Может быть.

– Интересный ты человек, лысая Мира, – сказал Серега.

Потом они долго ехали молча, каждый думал о чем-то своем. Ближе к ночи они остановились, и Серега сказал:

– Пошли ужинать. Завтра последний день пути, к вечеру будем на месте.

Он спрыгнул на землю, и Мире стало немного жаль, что ее короткое путешествие скоро закончится.

После ужина она сидела в гостиничном номере и думала о своей жизни. До недавнего времени ей казалось, что она абсолютно точно знает, кто она, и в чем заключается ее предназначение. Но несчастная любовь и расставание с тем, кто, оказывается, никогда ее не любил, сломили ее, лишили всего: таланта, вдохновения, цели. Неужели, она настолько слабая? Когда же она стала такой безвольной тряпкой, если всегда была сильной? Может быть, она просто устала?

Мира закрыла глаза. Вот ей пятнадцать, и на улице такой же май, как и сейчас…

***

… По дороге домой Мира покупает в продуктовом магазине хлеб, молоко и плитку шоколада. Если поспешить, то можно зайти домой раньше отца. Зайти и скрыться в своей комнате, чтобы не разговаривать с ним. Надоел. Все надоели. Лезут в её жизнь, задают слишком много вопросов, пытаются навязать свое мнение, посоветовать, загнать в рамки. Что им всем от неё надо?

Мира прибавляет шаг. Май в этом году ветреный, ласковый, с ароматом свежей травы. Листья едва-едва распустились яркой зеленью, но деревья уже смотрятся празднично и свежо.

Мира открывает щеколду на воротах, смотрит на окна – света в них нет, хорошо. Скинув в сенях кеды, Мира проходит в дом, и её лицо резко меняется.

Отец сидит на кухне в куртке и уличных ботинках. Голова склонилась на грудь, руки повисли вдоль туловища.

– Вот козел, – шепчет едва слышно Мира, и внутри будто что-то обрывается, летит вниз, а в горле встаёт привычный ком.

– Мирочка, ты? – отец спрашивает, приподнял голову от стола, а затем снова опускает её в прежнее положение.

Мира тяжело вздыхает, стаскивает с храпящего отца ботинки, открывает двери и бросает обувь в сени. Потом моет руки, кладет хлеб в буфет, молоко – в холодильник, а плитку шоколада – к себе в карман. Голова отца лежит на кухонном столе, из открытого рта тянется к столу прозрачная нить слюны. Плотный запах алкоголя заполняет кухню, Мира морщится, бубнит себе под нос бранные слова, уходит в свою комнату, плотно закрывает двери.

Отец всегда пил, сколько она себя помнила. Его длительные запои сопровождались семейными склоками и скандалами. Мама нервничала, злилась, срывалась на Миру. Отец все свои обязанности взваливал на их плечи. Приходил поздно, а уходил рано, когда все ещё спали. Мама говорила со злостью, что его "бутылка зовёт".

Чтобы накормить свиней, кур и прибраться в хлеву, матери приходилось вставать в пять утра. Сначала скотина, потом завтрак для Миры. Мира вставала в школу, а мама к тому времени уже докрашивала синим карандашом глаза, снимала бигуди с густой чёлки, одевалась, поспешно целовала её и убегала на работу к семи тридцати. Мира завтракала в одиночестве, каждый раз капая чаем на страницы библиотечного романа.

Они с ней были совсем разные… У мамы были большие глаза, каре-зелёные, как осенняя трава, и короткие, светлые, вьющиеся волосы. Мира же была длинноволосой брюнеткой с глазами-льдинками. Мама была маленькой и чуть полноватой, а Мира высокой и худой. Мама была красивой женщиной по мнению Миры, а она сама – гадким утенком.

А ещё мама чудесно пела песни, которые Мира никогда не слышала по радио. Наверное, она сама сочиняла их. В этом они с Мирой были одинаковыми.

Когда мамы не стало, отец бросил пить. Как будто все осознал, исправился. Стал заботиться о Мире, починил в доме все, что требовалось починить. Но потом все вернулось на круги своя. Она тогда была совсем ребенком, ей было очень сложно. Но она не сдавалась, была сильной, вопреки всему.

А потом в ее жизнь пришла музыка. Отец подарил ей на день рождения гитару. Это был один из самых чудесных дней в ее жизни. Играть Мира училась сама по старому, потрепанному самоучителю. Она помнит одно из своих первых выступлений, как будто оно было вчера…

***

Мира стоит на сцене. Глаза постепенно привыкают к ослепительному свету софитов. Зал в доме культуры не очень большой, но он заполнен до предела и кажется, что выступает она не на районном конкурсе талантов, а, как минимум, на Евровидении.

Мира закрывает глаза. Делает глубокий вдох и на пару секунд замирает. Музыка заполняет пространство зала. А затем в неё вплетаются серебряные нити голоса.

Когда Мира поёт, она забывает обо всем на свете. Об умершей маме, о вечно пьяном отце, о себе самой. В эти волшебные минуты на сцене существуют только она и её песня.

Перед конкурсом Адель, одноклассница Миры, сделала ей укладку и макияж. Лёгкие волны на волосах, винтажные стрелки, яркая помада. В этом образе она кажется совсем взрослой девушкой.

Мира поёт и чувствует ответные вибрации от зала. Её голос не знает преград и льётся свободно и легко. Река… Мира с волнением ощущает, что её песня затрагивает сердца людей, отзывается в них эхом.

Когда песня заканчивается, зал тотчас взрывается аплодисментами. Мира возвращается на землю и сразу же краснеет от такого внимания. Скрывшись за кулисами, она хочет ускользнуть в гримерку чтобы переодеться, но Адель заставляет её дождаться завершения конкурса.

Мира устраивается в самом углу на деревянном пьедестале, чтобы не мешать другим участникам. И тут за кулисами она видит его. Миру начинает мутить от страха. А Саша идёт прямо к ней. Улыбается своей уверенной, слегка насмешливой улыбкой.

– Привет. Не ожидала меня здесь увидеть?

Мира молчит. И тут парень наклоняется и целует ее прямо в губы. У Миры все внутри замирает. Но когда он отстраняется от неё, все обрывается назад, вниз. Потому что обида – это камень, который тянет на дно даже самые сильные чувства.

А Миру он обидел очень сильно. Так сильно, что она ходила на пруд за посёлок, хотела свести счеты с жизнью из-за своей несчастной любви. И так ее жизнь была ужасной и одинокой, так еще и он предал ее.

Но, как назло, на пруду в тот день сидели рыбаки. Мира ждала, пока они уйдут, но прошло два часа, а рыбаки по-прежнему сидели на своих местах, как приклеенные. Как будто у них миссия такая – не давать молодым обманутым девушкам совершать глупости.

Мира тогда ушла домой, решив, что такой козел, как Саша, не достоин подобной жертвы. Потом она сидела дома, в своей маленькой комнатке, забившись в темный угол, и обводила пальцами с детства знакомые трещинки на стенах.

В тот вечер она написала свою первую песню. Сама не поняла, как это случилось – ее словно закрутило в водовороте чувств, слов и музыки. К утру песня была готова…

***

Рано утром Серега разбудил Миру, они быстро позавтракали и отправились в путь.

– А я вот всю жизнь стыдилась своего отца, – вдруг сказала Мира, глядя в боковое стекло.

Они ехали сегодня медленно – шел сильный дождь, дворники работали на полную мощность. На улице было холодно, поэтому Серега включил печку и свое дурацкое радио. Мира предпочла бы послушать тишину, но ей неудобно было просить выключить, ведь все-таки она ехала с ним на правах гостьи.

– Ты меня не удивила, это довольно частое явление. Знаешь, у меня был друган в молодости, так он тоже страшно стыдился своего отца, хотя отец его был богатым и влиятельным человеком.

– Странно. Я думала, что только таких отцов, как мой, стыдятся… – Мира почувствовала, что щеки ее заливает румянец, но Серега не смотрел на нее, сегодня все его внимание было сосредоточено на дороге.

– Кем же был твой отец? – спросил он.

– Обычным механиком.

– Что же в этом постыдного?

– Он постоянно пил. Постоянно… Пока была жива мама, еще как-то можно было терпеть это, но когда мама умерла… Я ненавидела его, почти не разговаривала с ним. Я даже желала ему смерти. Сейчас, конечно, мне дико это вспоминать, но тогда мне, девочке-подростку, было тяжело.

– Родителей не выбирают, Мира. С подростками все понятно, у них психика незрелая. Но во взрослом возрасте можно принять человека таким, каким есть. Ты давно его не видела?

– Лет десять, – голос Миры задрожал, на глаза навернулись слезы.

– Так исправь это, съезди или хотя бы позвони, поговори с ним. Ты же уже не подросток. Думаю, он будет рад.

– Не знаю, – тихо прошептала Мира.

– От того, что ты попробуешь, мир не перевернется и время не остановится. Сейчас это всего лишь старый, несчастный, слабый человек, который, судя по всему, загубил свою жизнь и сейчас, наверняка, о многом жалеет.

Мира слушала его молча и вытирала слезы.

– Я тоже долго отца своего проклинал. Пока мне жена не раскрыла глаза на то, что нужно жить свою жизнь – настоящую и будущую. Только сначала нужно избавиться от ненависти, стыда, злости и обиды, которые могут жить в сердце очень долго. И при этом отравлять все. А как от них избавиться? Только поговорив, высказав… Вот я однажды нашел его и высказал ему все, а потом выслушал его мнение. И просто сказал: хорошо, живи, как хочешь… Отпустил все это из себя. И стало легче.

– У тебя есть жена? – спросила Мира, – как ее зовут?

– Наташка… – Серега открыл бардачок и достал оттуда фото.

На снимке он, гораздо моложе, чем сейчас, стоял в обнимку с полненькой кудрявой блондинкой.

– Хорошенькая! – улыбнулась Мира.

– Была хорошенькой… – вздохнул Серега, и Мира, посмотрев на него, увидела, что лицо его помрачнело, – ее не стало три года назад.

– Прости, пожалуйста, как жаль.

Серега молчал, да и что можно было добавить?

– А мне вообще не везет в любви, – сказала Мира, желая хоть как-то поддержать мужчину, – много лет я любила одного-единственного человека, он меня предавал много раз, а я каждый раз прощала. И вот недавно он мне сказал, что ему все это надоело, и, на самом деле, он никогда меня и не любил.

– И после этого тебе так снесло крышу, что ты обрила голову, все бросила и поехала неизвестно куда с первым встречным мужиком? – Серега хмыкнул.

– Да… – сказала Мира и широко улыбнулась, почему-то сейчас это, действительно, казалось смешным.

– Ты все-таки чокнутая. Какой бы сильной не была любовь, твой мир – он внутри тебя, а не внутри кого-то другого. А ты забила на свой мир, и столько лет цепляешься за мир другого человека, который, наверняка, и в подметки тебе не годится! Ох, девчонка! Такую дуру, как ты, все-таки еще поискать нужно, – мужчина хлопнул ее по колену, – но в целом ты вроде бы ничего. Мне кажется, в тебе есть какой-то особенный талант. У чокнутых всегда есть таланты.

Серега достал из кармана рубашки маленькую белую флешку и воткнул ее в магнитолу.

– Вот, послушай. Эту песню любила моя жена. Вслушайся в слова, они очень мудрые, как раз для твоего теперешнего состояния размазни, – Серега помолчал, потом добавил более тихо, – когда Наташки не стало, я эту песню слушал без остановки, до тех пор, пока плеер не сломался. Зато слова отпечатались на подкорке навечно.

Серега нажал кнопку "плей" и кабину наполнила музыка. На первых же нотах Мира побледнела, отвернулась к окну. Это была ее музыка, ее собственная песня, ее слова и ноты, написанные еще в юности…

"В тебе целый мир, и если вокруг все разрушилось, умерло, сумей сохранить его…"

***

– Ты должна была подготовить свой диск с фонограммой дома. Ты что, думаешь, это наша забота – готовить конкурсантов? Наша забота – судить, – кричит на Миру из зрительного зала маленькая, ярко-накрашенная женщина с короткими обесцвеченными волосами.

Мира держит микрофон в дрожащей руке. Почему-то ей никто не сказал, что с собой на конкурс нужно привозить диск с фонограммой. И что теперь?

– Что теперь? – женщина с обесцвеченными волосами округляет глаза, – Ты меня спрашиваешь, что теперь? Нет, вы только подумайте. Едут из своих деревень. Сами не знают, зачем едут.

Мира кладёт микрофон прямо на пол и уходит со сцены. Меньше всего её волнует сейчас то, что о ней подумают. Слезы клокочут где-то в горле, застилают солёной водой глаза. Мира идёт практически на ощупь.

Закулисье во Дворце Культуры огромное – целый мир, не как в ДК в ее поселке, где не развернуться. Мира находит укромный уголок, садится и закрывает лицо руками.

Она не привезла с собой диск с фонограммой! Это означает лишь одно – она не будет участвовать в конкурсе. Не будет петь. Нет, это невозможно. Просто невозможно. Мира рыдает и утирает глаза концом лёгкого розового шарфика. Маминого шарфика…

– Эй, ты что, новые декорации решила залить своими слезами? – грубый мужской голос звучит совсем рядом с ней.

Мира вздрагивает, замолкает. Вытерев лицо шарфом, поворачивается к мужчине, который строго смотрит на неё. У него длинные тёмные волосы, собранные в хвост, трехдневная щетина и чёрные глаза.

– Простите…

– Простите? А ну вставай и топай в зрительный зал. Все ждут своей очереди там. А ты что, избранная, что ли?

И тут Мира не выдерживает. То ли от волнения, то ли от расстройства в груди у неё поднимается волна отчаянного возмущения. Поднявшись, она сжимает кулаки и начинает кричать на своего обидчика:

– Да что вы тут все такие злые и невоспитанные в этом вашем городе? Кто вам дал право так разговаривать с людьми. Пусть я младше вас, пусть я приехала из маленького посёлка, пусть я совсем одна и некому тут за меня заступиться, но это не даёт вам право говорить со мной, как с человеком второго сорта! Кто знает, может, я лучше всех вас вместе взятых! Катитесь вы к черту со своим конкурсом!

Мира, запыхавшаяся, с опухшим, пурпурно-красным лицом, вдруг чувствует, что оглохла – шум в голове пульсирует и мешает слышать звуки. Она делает несколько шагов, ей хочется поскорее уйти из этого ужасного места. Но ноги её не слушаются, подкашиваются, и она, теряя сознание, падает на пол, понимая за пару секунд до темноты, что роняет новые декорации, за которые только что получила нагоняй.

***

– Очнулась? А мы уже скорую вызвали.

Мира садится. Её уложили на диван в просторном кабинете, плотно заставленном музыкальными инструментами. Над ней стоят злой черноглазый мужчина и женщина с обесцвеченными волосами.

– Я… Гм… Простите, – наконец, произносит Мира, – перенервничала, давление поднялось. Отмените скорую, не надо врачей, у меня уже все в порядке. Я сейчас уйду.

Мира встаёт, одергивает платье, поправляет на шее шарф, берет свой рюкзак и направляется к выходу.

– Постой, – говорит мужчина с чёрными глазами, и голос его сейчас совсем другой, мягкий, низкий, в нем нет и следа былой грубости, – расскажи, почему ревела за кулисами? Что у тебя, случилось?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.