Антон Сенин
Грязь

Предисловие

Люди, поведение, манеры, повадки. Люди – сундучки, в которых прячутся индивидуальные «Я», их тайны и страхи, их вкусы и предпочтения. Не важно, где мы и в какое время, кафе ли это, магазин, парк или тюрьма. Задача наблюдателя подметить, запомнить, записать.

Это случилось в американской забегаловке. Я ждал свой бургер с картошкой и грел уши от соседских разговоров (признаюсь, делаю так часто), как вдруг мое внимание привлек мужчина за соседним столиком. На вид ему было около сорока, одет обычно, среднего телосложения, характерные возрасту залысины, крепкие руки. Внимание уже приготовилось переключиться на симпатичную официантку, которая оставила на моем столе дымящую тарелку и дефилировала к бару, как вдруг сосед поднял со стола телефон, приложил к уху, пару раз утвердительно кивнул головой и бархатным голосом промурлыкал слова любви. Порыв нежности длился не долго, секунд пятнадцать, но за столь короткое время мужчина успел мутировать в милого и пушистого кота. Фантазия дорисовала даму на том конце несуществующего провода. Она бежала по яркой осенней улице с прозрачным зонтом над головой, тонким плечом придерживала телефон, а услышав нежные слова, свернула в ближайший секс-шоп. Благодарность она такая, сами понимаете.

Я умилился в ответ и уже настроился на побег из розового облака, но парень сделал все сам. Закончив томный разговор, он набрал другой номер, а спустя секунду довольно громко прокричал: «Ну, и где он? И что? Так дай ему в ухо, да, прямо сейчас, не слышу! Повтори!» Бархат и тепло минутной давности утонули в гортани, из которой теперь вырывались дерганые хриплые фразы. Рядом со мной сидел совершенно другой человек. Перемена коснулась не только голоса, изменились осанка, мимика и взгляд. Лицо рассекали волны сведенных бровей, а из глазниц, которые совсем недавно спали, вырывался животный огонь. Не окончив разговор, сосед положил телефон на стол, широко открыл рот, погрузил с него бургер (поджаренной стороной, из которой торчала сочная котлета) и, жуя, добавил: «Скажи, что если сейчас же не переведет, то к нему подъедет мой юрист и сломает ему ноги!»

Человек сложное и необъятное существо. Каждое утро мы примеряем маску и еще пару прячем в портфель, мы в них живем, мы их меняем, и с удовольствием наблюдаем, как меняют другие. Тогда в кафе я и придумал Тараса. Мне показалось интересным гипертрофировать роли, а героя поместить в такие обстоятельства, в которых ему от себя самого станет тошно.

Оценив мое внимание, сосед улыбнулся, манерно утопил голову в плечи и с язвительной нотой в голосе произнес: «Кругом одна грязь». Я утвердительно кивнул в ответ и сделал заметку.

Человек, который наблюдает за другими, но никак не может понять себя

Антон Сенин

Глава 1
Вред

1.

– Бога нет!

– Что ты такое говоришь, Тарас, сынок?!

– Бога нет! – ребенок выдавливает слова сквозь крепко сжатые зубы. Голова мальчика висит на тонкой шее, в прищуренных дрожащих веках прячутся красные глаза. Он быстро и тяжело дышит, раздувает ноздри, из широко открытого рта вырывается громкий хрип, – Бога нет.

– Не говори так, ну что ты, – женщина тянется к ребенку, но тот резко, словно от прикосновения к горячему, отстраняется, – Он нас испытывает, – женщина поднимает указательный палец вверх.

– Испытывает? – ребенок взрывается криком. Он вскакивает с табуретки, делает решительный шаг вперед, задирает некогда белую футболку, из-под которой светится огромное, плывущее вдоль ребер, фиолетово-красное пятно, – Мама, нам конец, – лицо ребенка играет мышцами, дуги бровей опадают, а следом за ними повисают уголки губ, из горла ребенка вырывается рев. Не детский, мощный, клокочущий рев. Он падает на белый, много раз крашенный старый табурет, опускает голову, обхватывает ее кистями рук, и крепко сжимает. За окном лает собака. Хромой, плешивый соседский пес пробрался сквозь дыру в заборе, носится по участку и заходится, что есть мочи. Тело ребенка трясет.

Мать сидит напротив, из сложенных губ струится высокий писк, она сдерживает эмоции, но всхлипывания выдают. Она не знает, как обращаться с ребенком десяти лет в подобной ситуации. Обычные правила предписывают теплые объятия, нежные, успокаивающие слова, разбавленные верой в силу всевышнего. Обычно, но не в этот раз. Перед матерью сидит мужичок, все еще маленький росточком, но невероятно быстро наполненный. В нем изменилось все, осанка, движения, мимика. Трансформация испугала.

По комнате струится плотный, хорошо читаемый запах старости, с нотами аммиака и подогретой морской воды. Он не занимает все пространство, стелется по полу и вызывает сильные рвотные позывы. Ребенок часто и глубоко дышит, его ноздри раздуваются: «Если он нас испытывает, то почему так?». Слова мальчика звучат ровно, уверенно, а голос становится не по годам низким. Он поднимает голову, щурится, выдающиеся скулы ползут вверх. На лице ребенка читаются отвращение и крайняя неприязнь. Он выпрямляется в позвоночнике и расправляет плечи.

– Почему мы? Почему Антон? Почему единственный, кто нас любил и защищал, теперь там? – пространным взмахом руки ребенок указывает на дверь, – На кладбище! – его голос срывается в фальцет, в гортани что-то щелкает, напор усиливается, а колебания вновь становятся детскими. Противный запах поднимается с пола и кружит на уровне головы. Взгляд ребенка безразличен, маслянист и холоден. Мальчик не спрашивает, скорее, пытается понять, рассуждает вслух.

– Бога нет. Есть только сила. Так Антон говорит.

– Сынок, мы справимся.

– Мы? – он опускает голову, – Знаешь, что, мама, он скоро вернется! Все вернется, но уже без Антона, – ребенок опускает плечи, грязная, не стриженная, лохматая голова вновь повисает. Одними губами он шепчет, – Я боюсь. Он вернется, вернется, верне-е-е-ется.

Соседская собака замолкает, а через мгновение начинает громко и протяжно скулить. Пение подхватывают другие собаки, они воют так, словно пытаются перекричать друг друга. Тело ребенка трясет, мать вновь пытается приблизиться, но что-то неведомое заставляет одернуться. То ли интонация сына, то ли, навевающий страх, взгляд. Она видит, как во взгляде, направленном в никуда, таят эмоции, в маленьком теле умирает человеческое тепло, уступая дорогу кислому и липкому страху.

2.

Из приоткрытой дверцы шкафа на меня выглядывает мое прошлое. Я всегда говорил, что являюсь усредненным представителем рода «хомо». Я не суперумен, не прозорлив, не быстр, я не требую излишней яркости от еды, помпезности от одежды, мне не интересно, что обо мне думают другие, и тем более плевать, о чём они живут. Мне важно, чтобы они меня не трогали.

Нет, не подумайте ничего такого, я люблю поесть. Меня будоражат эти маленькие, поджаренные до хрустящей корочки, но влажные кровью внутри, куски мяса. Кровь должна сочиться с краев и смешиваться с солью. Соль обязательно крупная, и обязательно небрежно рассыпана по тарелке. Я люблю алкоголь, я бы даже сказал, очень люблю. У алкоголя есть одно важное и, к сожалению, незаменимое свойство – он погружает человека в мир спокойствия и безысходности. Я лишил себя удовольствия попробовать наркотики, но думаю, их действие схоже с тем, что я ощущаю после второй – третьей рюмки двадцатилетней браги. Напряженный мозг замедляет бег суетливых мыслей, нейронные связи угасают, а импульсы становятся вялыми и несостоятельными настолько, что даже выход в окно не вызовет ничего, кроме пары секунд наслаждения свободным падением.

Сейчас я лишен возможности выходить в окно и тем более пить алкоголь, и есть стейки с кровью, о чем, признаться, очень жалею. В том месте, где я нахожусь, многое под запретом, ибо в этом вся его суть. Запрет уравнивает, опускает на дно, и уравнивает. Здесь, в бетонной коморке в пятнадцать квадратных метров и взыскательный пан, и слетевший с катушек интеллигент, бизнесмен, депутат, и среднестатистический я – аскеты. Не подумайте, мы не ограничены в еде, благо со мной чалят люди обеспеченные. Нас погрузили в аквариум с плохо крашеными стенами и двухэтажными шконками, над нами повесили камеру видеонаблюдения, и дали окно, маленькое окно в большой мир. Последний год моя свобода находится на высоте двух метров и проникает в меня через зарешеченную дыру в толстой стене.

Там снаружи лето, там мамки в обтягивающих тонких платьях, там вечно орущие дети, там шелест листвы. Иногда свободный ветер ошибается поворотом и залетает ко мне в тухлую, пропахшую человеческим потом, камеру. Глубокий вдох носом дурманит, слегка покачивает, и вселяет лживую надежду. К счастью, ветерок быстро все понимает и растворяется в кислом воздухе.

Мне повезло, мои нынешние сокамерники не страстят по куреву и остальным превратностям сытой жизни. Я сижу и часами пялюсь в глаз камеры видео наблюдения. Она висит в углу над входной дверью, и видит все, кроме отхожего места. По ту сторону за нами наблюдает женщина. Не обязательно одна и та же, но обязательно женщина. Эта гипотетическая женщина просыпается утром, обнимают детей, мило прощается с мужем, по прибытии в тюрьму орально ублажает опера спецчасти, и отправляется к месту бытия. Ее кабинет мало отличается от нашего, разве что обит вагонкой и пахнет свежими людьми. Перед мониторами она проводит следующие сутки, за которые ее взору предстанут ломки судеб, внезапные сумасшествия, психические срывы и многое, многое другое. Профессионально деформированная психика оттолкнет большую половину увиденного, а спустя пару минут и вовсе забудет.

Даже здесь я ничем не выделяюсь. Середина имеет куда больше достоинств, чем может показаться на первый взгляд. От середины не требуют выдающихся способностей, на нее не возлагают надежд и, в конце концов, просто перестают замечать. Один из моих соседей олигарх, по крайней мере, так говорят по телевизору. Он славится необузданным нравом, который и привел парня из города ХЗ на вершину пищевой цепи. Только деньги, влияние и нрав в 99/01 сомнительная привилегия, а амбиции и вовсе спрятаны в таких местах, о которых лучше не знать. В этой части «Матроски» ожидают приговора признанные помои общества – маньяки, убийцы, насильники, а также бизнесмены и чиновники. Большинство из собравшихся приобретают статус помоев, едва переступают порог изолятора. Еще вчера лауреаты всевозможных премий, обладатели государственных наград, герои бизнес-форумов, сегодня просто преступники. «После тщательно спланированной специальной операции, проведенной сотрудниками ФСБ России совместно с МВД, задержан известный бизнесмен Сергей Поляков. Полякову предъявлено обвинение в мошенничестве и хищении денежных средств, при строительстве жилого комплекса «Новый мир», – вещает с экрана представитель силового ведомства. В этот самый момент признанный строитель, дважды обложка «Форбс» Поляков становится преступником, презираемым миллионами, а лозунг: «Мы наш, мы новый мир построим», – приобретает совершенно иной оттенок. С этого момента не важно, что именно не достроил Поляков и по какой причине. Важно, что преступника поймали и публично, а главное, не дожидаясь суда, линчевали в прайм-тайм на федеральном канале.

Внутри моего плотного, неплохо тренированного, мозга хранится гора мусора. Там и ненужные воспоминания детства, и фэйлы юности, тонны событий, и просто разный ситуативный хлам. Именно сейчас на меня из шкафа смотрит тот самый хлам. Как я уже сказал, дверца приоткрылась, а внутренности шкафа поднатужились, и приготовились вывалиться наружу. Раньше подобное случалось часто. Юный я даже успел найти закономерности. Первое – хлам всегда вываливается без предупреждения, и второе – никому, кроме меня до него нет никакого дела. Ни с того, ни с сего в убранное, идеально чистое пространство головного мозга рассыпается разноцветное, в меру яркое нечто, оно глухо ударяется о несуществующий пол и застывает. Оно никогда не прыгает, не катится, оно просто лежит. Оно данность. Я подхожу к горе своего хлама с явной неохотой, скабрезно трогаю ногой и грустно вздыхаю. Любой другой, ну или большинство других, давно бы вычистили свой шкаф, отсортировали хлам по степени ненужности и радовались появившемуся ниоткуда свободному пространству. Большинство, но только не я. Я, как вы уже поняли, собиратель. Я заталкиваю мусор обратно, и небрежно прикрываю дверцу. Прикрываю, отхожу и долго наблюдаю.

Последние годы, а в заключении особенно, подобное случается все реже. Дело в том, что и я подрос, и шкаф уже не тот, его содержимое ужалось и покрылось вселенской пылью. Еще не отпускает этот монотонный звон. Снаружи тихо, я бы даже сказал, очень тихо. Из шумов телевизор, глухие отголоски жизни снаружи, да болтовня олигарха. Мой звон внутри, он скребет извилины, бегает из уха в ухо и, кажется, желает вырваться, но не тут-то было. Я не помню, когда он появился, но прошла целая куча лет, а он все еще со мной.

Мы любим просыпаться, строить планы, маневрировать в потоке страстей, и только представьте, что есть места, где нет никаких планов. Там, на свободе я прятался от людей, а вот теперь с удовольствием пропустил бы бокал-другой с тучным незнакомцем. Самые лучшие собутыльники – это не люди, которых ты знаешь сто лет, а именно незнакомцы, и обязательно мужчины. Женщину после третьего увесистого глотка начинаешь хотеть, а после пятого теряешь контроль, кровь бурлит и пенится, а перед глазами встает томная, туманная пелена.

3.

– Спрашивайте, товарищ майор. Только, прошу не долго, голова раскалывается.

– Тарас Николаевич, быстро не получится, придется потерпеть, -плотный мужчина в форменной одежде, украшенной огромными блестящими звездами на погонах, делает глубокий вдох, открывает потертую кожаную папку, достает серый, расклинённый типографским способом лист бумаги, дешевую пластмассовую ручку, и медленно одними губами выдавливает, – Начнем с самого начала. Фамилия, имя, отчество.

Лицо, напрочь лишенное эмоций, остается неподвижным. Когда он говорит, ни одна мышца не приходит в движение. Шевелятся только влажные, тонкие губы и только в очень ограниченном диапазоне. Лицо служителя закона состоит из огромных, мягких, розовых щек, носа-картошки и узкого лба. Ему немного за сорок, при этом щеки даже не думают обрастать щетиной или покрываться морщинами.

– Гориков Тарас Николаевич, – отвечаю с показным недовольством.

– Дата рождения, и место рождения.

– Восьмое марта, семьдесят четвертого. Деревня Емелино, Владимирской области. Деревенька Емелино, – добавляю я, но майора не интересует мое отношение к населенному пункту.

– Восьмое марта, – улыбается он, – Сорок семь. Судимость?

– Нет.

– Ранее к уголовной ответственности не привлекался, – человек в форме проговаривает то, что записывает в протокол. Его маленькие глазки утопают в полном лице и появляются только, когда он поднимает голову и смотрит на собеседника горизонтально.

– Товарищ майор, правда голова болит. Можете до утра задавать вопросы, стукнуть пару раз, как любят эти ваши опера, но ничего не изменится. Давайте сегодня на все вопросы – пятьдесят первая.

– Тарас Николаевич, не надо мне вот это, любят, не любят, опера, не опера. Давайте быстро допросимся и разойдемся. Скажу честно, мне противно находиться с вами в одном помещении. Начнем с Емелино. С кем вы проживали в Емелино?

Я наклоняю голову влево, затем вправо. Это всегда происходит машинально, после нескольких повторений тяжесть отступает, голова становится легче, а мысли яснее, но не в этот раз. В голову врывается мой высокочастотный звук и начинает сверлить виски. Я повышаю тон, – Так, майор, я, кажется, внятно сказал, пятьдесят первая статья Конституции, – уголки моих губ падают вниз.

Майор глубоко и натужно вздыхает, закрывает глаза и, закидывая голову назад, являет многоэтажный подбородок. Форменный, узкий в плечах пиджак плотно обтягивает располневшее тело, лоб и ладони следователя обильно потеют, поблескивают и переливаются яркими бликами в проникающем сквозь металлическую решетку солнечном свете.

– Ваш живот, – я выдерживаю театральную паузу, жду внимания, – Кожа тоненькая, сантиметр максимум, а под ней вот такой слой жира, – большим и указательным пальцами левой руки отмеряю расстояние в десять сантиметров, – Жир, скорее всего, желтый, зернистый, такой, попади на сковороду, убьет вонью, – я кривлю лицо и высовываю язык, – Говорите, я противен. На самом деле вы противны, противны, жалки и ничтожны. Ваша жизнь – сумасшедшая мать, вонючие кошки, и убежавшая жена. Майор, она убежала не к Чарли Ханнему, она убежала от вас! Заканчивайте писанину и верните меня обратно к олигарху и журналисту.

– Что вы такое! – майор пытается выпучить глаза, но они лишь смешно блестят, а на шее выступают красные пятна.

– Вам бы похудеть, майор, скинуть десять-пятнадцать килограммов. Дыхание нормализуется, стул, потливость уйдет. За здоровьем следить надо, – я улыбаюсь майору в глаза, – Еще сдохните здесь ненароком, в поисках истины, а мне это вот все сейчас ой как ни к чему. Берегите себя, а на все остальное пятьдесят первая!

4.

Стоит переступить порог камеры, как сожители тут же кидают любопытные взгляды. Одни это скрывают, другие, наоборот, усиливают кивком головы, и все, все без исключения ждут комментариев. В такие моменты они похожи на гиен. От долгого пребывания в темноте их глазки уменьшились, шёрстка подросла и всклокочилась, а мордочки осунулись и покрылись серыми пятнами. Некоторые народы считают гиен оборотнями и остерегаются. Остерегаюсь и я, ведь мои гиены молчат.

Я переступаю порог, точнее меня толкают через порог и с грохотом захлопывают за спиной дверь. Я молчу в ответ. Повисает тишина, в которой интимного и личного больше, чем самом жарком соитии, но именно этот род тишины требует разрушения в виде короткого: «Допрос», – или: «Очная ставка», – или: «Адвокат». Только так гиены выдохнут и вернутся своим нехитрым делам.

Я прячу голову в шею и исчезаю за занавеской параши. Олигарх в бодром расположении духа, он пытается шутить. Я снимаю штаны, сажусь, стараюсь исполнять как можно тише, кошусь в сторону видео камеры. Представляю, как дама наблюдатель запихивает в рот бутерброд с огромным куском вареной колбасы и смачно, истекая слюнями, жует. Смотри, извращенка, смотри.

Поляков не унимается. Он преследует меня взглядом и рассказывает о своем, наполненном весельем и женщинами, прошлом. Речь Полякова монотонна и интонационно скудна. Он говорит короткими, ни к чему не обязывающими, фразами и высокомерно улыбается. В спертости и вони камеры его можно игнорировать, но там снаружи, в водовороте большого мира все было иначе. Полякова слушали, внимательно смотрели в рот керамических зубов и ловили малейшие движения губ. Из темноты гортани, мимо языка с желтым от кофе налетом вырывались высокие звуки, которые одновременно возвышали и унижали, давили и восхищали. Поляков давно оторвался от земли и парил так высоко, как позволял банковский счет и влюбленные взгляды подчиненных. Миром снаружи правят бонусы и золотые парашюты, а люди, подобно муравьям, без остановки доказывают свою пригодность.

Я слушаю Полякова, как вдруг понимаю, что не имею возможности отличать вопросы от восклицаний, отчего отвечаю либо невнятным мычанием, либо вовсе оставляю реплики без внимания. Еще я ловлю волну энергии, она витает совсем рядом и постепенно замещает другие. Она о терпении, и о том, сколько его нужно, чтобы не размозжить голову олигарха о бетонный пол, но тишина приходит сама собой. Поляков ловит антиволну и замолкает.

Я молчу, журналист молчит в ответ. Он валяется на шконке и делает вид, что увлеченно читает. В одной руке он держит увесистую стопку белоснежных листов формата А4, а в другой карандаш. Иногда его губы шевелятся, а лицо делается детским и несуразным, он часто вздыхает и громко артикулирует. Я называю это адвокатской галиматьёй. Два раза в неделю к нему прибывает юноша в дорогом костюме и убеждает, что все под контролем. Процедура признана внушить надежду, ибо надежда стоит. Навнушавшись вдоволь, адвокат просит денег и оставляет на краю стола очередную стопку сложносочиненного текста. Журналист, как и любой попаданец, готов верить в сказки, оттого так внимательно ищет скрытый смысл в сухом языке, наполненном канцелярскими оборотами и множеством цифр. Цифры обозначают номера статей уголовного кодекса, которые система, словно пальто, примеряет на человека: «Если вы еще не сидите, это не ваша заслуга, а наша недоработка».

Первые месяцы мозг борется, отрицает, внушает и абстрагирует, а потом приходит пробуждение. Сотни ходатайств, запросов и жалоб написаны под копирку, а адвокат – не более, чем почтальон, чья задача носить пухлые конверты из точки А в точку Б, туда-сюда, туда-сюда.

Журналист глубоко вздыхает, откладывает документы в сторону, подвигает стул к столу и долго, не моргая, пялится на чашку с чаем. Он все понял.

– Тарас, вы правда совершили то, в чем вас обвиняют?

В отличии от олигарха и остальных он всегда обращается на Вы. Нет, он не желает казаться более образованным или интеллигентным, он вообще не желает никем казаться. Он опускает голову на ладонь и зависает. К его чаю подбирается яркий луч света из окна, а неведомый архитектор прибавляет фоновой громкости. Мы слышим, как снаружи женщина кричит на мужа, слышим короткие гудки пешеходного светофора, мужскую ругань на неизвестном языке, слышим, как снаружи течет жизнь.

– Иван, здесь нет виновных. Матроска – это храм оклеветанных судеб.

– Почему же, – кончиком указательного пальца журналист подтягивает, сползшие на край носа, очки, – Я здесь не просто так.

– Т-ц-ц-ц-ц, тихо, тихо! – шепчет ветер. Бродяга врывается в помещение мощным порывом и затягивает за собой пыль, и желтые листья.

– Нет, нет, голубчик, мне не о чем переживать. Я здесь не просто так, но я не сказал, что виновен.

Указательным пальцем он дотрагивается до кружки и улыбается уголками губ. От наполненного взгляда становится не по себе, ясные, полные жизни глаза сканируют, обезоруженный я скрещиваю руки на груди, и закрываюсь. Садков известный человек, с богатым набором недостатков, среди которых лесть, любовь к женщинам и деньгам, только все перечисленное не является преступлением (по крайней мере в этом мире). Его нахождение в изоляторе иррационально и подчинено не законам, а древней традиции, в которой человеку, который много болтал отрезали язык. Сильные мира сего посовещались и отрезали Садкова от общества целиком.

Тем вечером журналист понял, что ключи от его свободы не у следователя, прокурора или судьи, а у конкретного человека, которому он перешел дорогу. Свобода во все времена была предметом торга, и всегда стоила дорого.

5.

Сегодня майор не пришел. На месте толстого человека в форме сидит субтильная дама. Ей около тридцати, на тонком безымянном пальце след от кольца, на шее след от веревки. Последнее я додумал сам, но было бы неплохо рассмотреть в деталях сцену расставания и насладиться душевными муками.

Она одета в гражданское. Белая обтягивающая блуза, поверх блузы накинута серая вязаная кофта с поясом на талии. Нет, не та, что из толстых, колючих ниток и огромными пуговицами. Она из тонкого и мягкого кашемира, и украшена маленькими, полированными до блеска, перламутровыми пуговками. Ниже рассмотреть не успел, но фантазия уже подключилась. Она опрятна, хорошо сложена и удивительно спокойна. Спокойствие напрягает. Я молчу.

– Знаете, почему здесь вся мебель прикручена к полу? – неожиданно начинает она.

Я удивляюсь вопросу, слегка отстраняюсь, не отвечаю. Кажется, я любопытно наклоняю голову, и не кажется – предательски смотрю на ее грудь. Вместо традиционных имени, отчества, звания и должности она начинает с пространного, – Мы же понимаем, что если решим навредить кому-то, то мебель, стол или стул будет последним орудием преступления. Куда проще это сделать, например, ручкой, – она кивает на металлический Паркер, – Или …, – она делает паузу и кривит губы. Ей это не идет, но кажется уместным, – Подобное расположение мебели призвано вырвать вас из зоны комфорта. Через тридцать минут у вас отекут ноги, через час мозг, а через два, вы будете молить о пощаде, судорожно дергать стул и кричать о гениальности того человека, который до этого додумался. Лучше любой пытки. Вы смотрите на мою грудь, – смена настроения заставляет очнуться.

Да, я пялюсь на ее грудь, маленькую, спрятанную в тонкие чашечки, с торчащими сосками. Я сглатываю, не отвечаю. Неловкость момента разбавляет крик светофора. Светофор по ту сторону стены орет семнадцать секунд, потом замолкает на минуту двадцать, потом снова начинает орать. Я считаю, – Раз, два, три …

Перед ней лежит лист, обычный белый лист бумаги. Ровно посередине листа металлическая ручка, на зажиме которой мелким шрифтом написано: «With love. O». Обычно гравировку делают на теле, корпусе ручке, где больше места, а оттого шрифт куда размашистее. Я впервые вижу гравировку на тонком, похожем на стрелу, зажиме.

Следователь очень медленно выдыхает, я чувствую аромат ее духов. Из вони хлорки и дешевой краски на меня нападают свежесть раннего утра и полевые цветы. В них прячется что-то еще, далекое, инородное, но очень знакомое.

– Ваши духи. Что это?

Она отводит глаза и тянется к кнопке вызова охраны. Каким-то неведомым образом молодая особа понимает, что я не расположен к допросу, отчего решает прервать встречу. Я поднимаю руку. Не так, словно студент, желающий ответить, а слегка. Она ловит движение и возвращается на, прикрученный к полу, стул. Она берет ручку, ловко переворачивает пишущей стороной вниз и поднимает брови.

– Что вас интересует, – я стараюсь копировать манеру олигарха, но вопрос все равно получился вопросом.

– Что хотите. Детство, отрочество …

– Юность, – перебиваю я, и тут же ловлю недовольный взгляд.

Она несколько раз стучит ручкой по листу, переводит взгляд на меня и улыбается. На этот раз взгляд другой. Я, наконец, понимаю, как сильно недооценил соперника. Сбили ее пол и возраст, однако я сел за стол и играю с очень подготовленным игроком, а ее взгляд обезоруживает.

– Как интересно. Кто вы?

– Меня зовут Марина Леонидовна. Я ваш новый следователь, а кто вы?

– Тарас Николаевич Гориков.

– Это написано в документах. Вы не ответили, кто вы.

Я опешил. Эта игра мне не по зубам. Сегодня не по зубам. Заканчиваем.

6.

Камера встречает ударом солнца в лицо, я не вижу ухмылок гиен, исчезаю за шторой. Подозрительно тихо. Я кошусь на глаз видео наблюдения, он мешает сосредоточиться. Тишину разрубает металлический лязг и мужской крик: «Эс, на выход». К арестантам здесь обращаются по первой букве фамилии. Топот, хлопок двери.

«Эс» вернется часа через два, очень расстроенный. Почтальон расскажет, как очередные двадцать ходатайств остались без удовлетворения, а значит, журналисту не светит ни домашний арест в загородном доме с огромными панорамными окнами, ни красное сухое на ужин, ни страстный минет перед сном. Ближайший год его жизнь сосредоточена здесь, в районе вонючей дырки в полу.

Я ошибся. Садков возвращается через пятнадцать минут. Этого времени хватает, чтобы добраться до комнат с прикрученной к полу мебелью и вернуться обратно. Он растрепан и сильно взволнован. На этот раз я присоединяюсь к стае гиен и поднимаю любопытный взгляд. Я молчу, молчит и Поляков. Садков проходит вглубь, садится за стол и прижимается плечом к холодной стене. Он часто и прерывисто дышит, белки его глаз желтые, а тело пробивает еле заметная дрожь. «Нет, не ходатайство», – заключаю я про себя: «Что-то другое». Я смотрю в его глаза и вижу, как быстро из них уходит сознание. В следующее мгновение журналист отрывается от стены и камнем падает на пол. Я сижу неподвижно и смотрю в его глаза, но на меня смотрят две пустые, мутные стекляшки. Рассудок, способность мыслить и чувствовать дается нам на время, очень короткое время. Когда космический таймер подходит к концу, мы лишаемся всего. В эту самую секунду мы превращаемся в бестолковый, во всех смыслах, набитый мясом и костями, мешок. Поляков не теряется, два широких прыжка и он у зеленой двери, он долбит кулаками и кричит.

Я снова хожу вокруг шкафа. Мой шкаф стоит в центре огромного «ничего» и подсвечивается сверху. Четыре тени ровно лежат на поверхности. Я не вижу границ помещения, но точно знаю, что их нет. Я даже могу попытаться вырваться, бежать, но вряд ли попытка увенчается успехом. Заплетаясь в ногах, я окунусь в темноту, а через какое-то время окажусь вновь у своего шкафа. Когда я был совсем маленьким ко мне приходили цветные сны, но теперь они мне не доступны. Теперь мои сны серые и очень простые, они мои воспоминания. Иногда я к ним обращаюсь, иногда они вываливаются сами.

– Тарас! Тарас, иди сюда! Тарас блядь! – из соседней комнаты, совмещенной с кухней, раздается спешный топот, дверь резко распахивается, скрип петель врезается в мозг, – Это что нахер такое?

Маленькое пыльное окно деревенского дома обрамляют светлые накладки. Худой, сутулый мужик с впалым животом тычет пальцем в потертый подоконник. Из одежды на мужчине только растянутые, здорово поношенные синие в бежевую полоску трусы. Ребенок останавливается в пороге, всматривается сквозь сигаретный дым в глубину непроветриваемой комнаты.

– Это что блядь такое? – мужчина кричит еще громче. Из его рта вылетают густые слюни, часть из которых остается на подбородке.

Тарас оглядывается, словно комната ему не знакома. В повседневности ребенок старается держаться подальше от отца и его помещения. Даже когда мужчина уезжает на вахту, в комнату заходит только мать. Она раскрывает плотные шторы, пускает воздух с улицы, сквозь грязь и пыль пробивается свет. Она собирает окурки, пустые, хаотично разбросанные бутылки, быстро протирает пол и спешно покидает помещение.

– Что? – ребенок говорит тихо и не поднимает голову.

– Ты можешь говорить как мужик? Чё ты там мямлишь? Цтё, цтё!

– Что? – в этот раз громче, но все также неуверенно с дрожью в голосе произносит мальчик.

– Пыль! Грязь! Пока я там въебываю, зарабатываю деньги, вы тут даже порядок навести не можете. Где мать? Она пошла в чипок?

– Мама ушла. В магазин, – ребенок по-прежнему прячет глаза.

– Я вас блядь проучу! Ну, зайди, сын, давай поговорим.

– Можно я пойду? – Тарас разворачивается, и делает робкий шаг.

– Тарас, ты че? А чего ты одет, как заморыш, грязный какой-то. Где майка, что я привез?

– Мама прибрала к школе.

– А, мама! М-а-а-а-а-ма, – протягивает мужчина, – То есть она мама, а я хер собачий!

Из рук мужчины выпадает дымящий окурок, но он не обращает на него внимания. Окурок падает на пол и разбрасывает горящий оттенками красного фейерверк. Мужчина подходит к ребенку, хватает за руку и резким движением дергает вглубь комнаты. Легкое тело пролетает два метра и с характерным грохотом падает на пол. Мальчик группируется, ползет на корточках в дальний угол, крепко прижимает колени к груди и зажмуривается.

Скрип двери, три плотных шага, разворот, звук чирканья спички о коробок, за ним второй, запах сигаретного дыма, скрип кровати.

– Че тут мать делает, пока меня нет? – изо рта мужчины вырывается клуб едкого дыма. Ребенок медленно поднимает испуганные глаза, но не слышит вопроса.

– Мать че делает? Куда ходит или сюда кто заходит?

– Не знаю, – шепчет Тарас.

– Ты, маленький ублюдок, все знаешь. Я же вижу, я всегда все вижу, – мужчина выдавливает очередное облако, – И мне сейчас все расскажешь.

– Я правда не знаю, правда не знаю, – глазки ребенка бегают в поисках укрытия. Мужчина заносит над головой длинную сухую руку, мальчик срывается и на корточках скачет в сторону двери. В середине пути его настигает резкий и хлесткий удар. Ребёнок скользит по деревянному полу и выдыхает звук, скорее, безнадежности, нежели крика.

– Сюда иди, сученыш! – мужчина звереет, – Кто блядь к мамке ходит! – он бьет ребенка по спине. Детское тело взвизгивает, принимает позу эмбриона и закрывает голову руками.

– Значит по-хорошему не хош, – два шага, спичка, глубокий вдох, снова резкий запах сигарет.

– Пока меня нет эта тварь развлекается. Нарожала ублюдков, а где уважение! – удар стакана о стол, журчание жидкости, спичка, глоток, глубокий вдох, дым.

– Запомни, сын, самое главное, что есть у мужчины – уважение. Если узнаю, что ты мне соврал, убью. Никому не позволю …, – глоток, второй, третий, скрип пружин.

Ребенок позволяет себе пошевелиться, только когда слышит громкий, глубокий, булькающий храп. Мальчик лежит неподвижно, прислушивается. Он медленно поднимается на колени, не моргая смотрит на кровать, ползет к двери. Он знает каждую доску, каждый гвоздь, он обходит опасные участки, но одна из досок предательски скрипит, Тарас замирает, на пол падает, смешанная с кровью, капля пота.

Ребенок выскакивает в сени, во двор, направо и бегом вдоль забора. За старым зеленым деревенский домом с перекошенной крышей раскрывается, разделенный на гряды, участок, за которым вырастает общее деревенское поле. В сезон поле засеивается картошкой, а по осени всей улицей собирается. Сбор урожая сопровождается распитием самогона под звуки двурядной гармони и пошлые песни-частушки. Взрослые люди, перебивая друг друга, громко гогочут, после чего одна часть стаи пускается в пляс, другая в драку. И только одна женщина сидит на скамейке поодаль и молчит. Другое дело ее муж. На людях он приветливый, улыбчивый, общительный, он часто не к месту шутит и цитирует старые черно-белые фильмы. Монстр уступает место другой личности – душе компании и первому гармонисту на деревне. Переступая порог дома, чудовище возвращается. Благо, он работает вахтовым методом, отчего на две недели дом погружается в тишину и ожидание.

Дальней границей картофельного поля обозначается редкий, местами сгнивший деревянный забор, за которым растет одно единственное дерево – взрослое, с широким крепким стволом и обильной листвой. Ребенок подбегает к дубу, хватается за сук, пара ловких движений и он исчезает из видимости. В глубине густой листвы, наедине с собой, вдалеке от дома мальчик рыдает. В этом месте крики и стоны только его собственные, тело покрывается испариной, руки трясутся, он обмочился.

Я просыпаюсь, смотрю на потолок. На нем пляшут бледные блики отражения настоящей жизни. При желании фантазия может дополнить сложную физико-геометрическую задумку и дорисовать деревья, и людей, но я все еще сижу на дереве, мне не до фантазий. Я все еще слышу их гогот, слышу их хохот, и все еще реву.

– Не спится? – напротив, на нижнем ярусе лежит журналист.

– О, вы не умерли, – восклицаю я спящим голосом.

– Как видите.

– Как вижу, – пытаюсь перевернуться на другой бок, но делаю это с трудом, рука онемела.

– Мама умерла. Не думал, что встречу эту новость здесь и не смогу проститься. Тарас, вы плакали во сне.

– Да, снится всякое.

– Тарас, вы правда маньяк? Не сочтите за, – он не договаривает, за что его стоило бы простить.

– Вы на самом деле хотите знать?

– Теперь да. Еще утром мне было все равно, а вот сейчас любопытство распирает.

– Иван, давайте спать, – отрезаю я и отворачиваюсь от собеседника.

Я не могу уснуть. Спиной чувствую, вернувшийся к жизни, острый, сверлящий взгляд. Журналист, то ли в силу профессии, то ли врожденного любопытства не сдается. В ожидании сна я разговариваю про себя, много и бессвязно.

Человек – это энергетическая система, которая создана для того, чтобы накапливать и расходовать энергию. Нам все равно, что именно мы накапливаем и каково качество накопленного. Социализация – по сути самый, что ни на есть процесс накопления. Первый и самый важный. Растет одуванчик в поле, его окружает плотная, душистая травка, а теплый дождь ласкает тупую макушку. Другое дело цветок в пустыне. Пусть будет роза. Растет моя роза, растет, она лишена защиты и опеки, она встречает и провожает ненастья, она выживает. Человек – биоробот, мы настроены на поиск противоположностей. Одни бегут от опеки, другие ищут приют, но и те и другие расходуют энергию, свою собственную жизненную энергию.

Снова он. Он высок, сутул, и всегда плохо пахнет. Он возвращается, вместе с ним приходит особое чувство тревожности. Внутренняя энергия собирается в одном месте, вся без остатка. Энергия жизни, роста, энергия анализа, силы, все они собираются в плотный ком у солнечного сплетения. Но есть еще одна энергия, она тоньше, словно шелк она струится по венам и противостоит жизни, и зовут ее смерть.

Я дергаюсь и вырываюсь из глубины сна. На меня светит луна, мой лоб мокрый, у меня эрекция. Журналист по-прежнему не спит, он двигает одними зрачками и жестом руки показывает неважность происходящего. Я смущен, пытаюсь болтать, много и быстро болтать.

7.

– Черт, это ладан. Нота среди духов, как же я сразу не узнал. На ноге, вдоль бедра свежий розовый шрам. Несчастный случай или авария.

Следователь сидит на прежнем месте. Услышав возглас обвиняемого, она одергивает юбку и закидывает ногу на ногу. Меня сажают напротив, но я уже горю. На этот раз она выбрала нестрогую, великую в плечах кофту-распашонку и узкую, сильно выше колен тонкую юбку в клетку. Свежий парфюм она сменила на тяжелый и смолистый. Купаж мужской, однако, ушлые маркетологи впаривают подобные смеси как унисекс.

– Авария. Вы типа этот, как его? Шерлок Холмс.

– Загадки, просто люблю загадки. Он умер?

– К сожалению.

– Сожаления нет, да и к мужчине это слово не очень подходит. Вы женщины придумали эти безобразные «хороший парень» или «мне так жаль». Только кольцо улетело в помойку, не успел последний гвоздь вонзиться в гроб.

– Не ждите, откровений не будет.

– Нет уж, скажите. Вы его выбросили, или положили в ту маленькую деревянную шкатулку? У каждой женщины такая есть. Она стоит на столике между помадами и духами.

– Хорошо. Я отвечу, отвечаете и вы. Вижу ложь, сделка отменяется.

– Хорошо, – палю я, не дожидаясь оглашения всех условий сделки.

Она машинально гладит палец, с которого некогда блестело кольцо. Я замечаю точки от уколов, маленькие такие, словно укусы, не комаров, а, скорее, мошек. Черные, с прозрачными крыльями, они появляются весной и терроризируют род людской до самой осени. Их укус не болит и не чешется, но горит еле заметной красной точкой.

«Укусы» следователя тянутся ровной чередой. Они начинаются на лбу у линии роста волос, стекают к надбровным дугам и упираются в переносицу. Над ней обычно кроется разочарование в виде двух глубоких вертикальных складок. Обычно, но не в примере со следовательницей, она упаковала лицо в каменную маску. Ее «молодость» не заканчивалась в верхней части лица. От «укусов» пострадали и носогубные складки, и шея, и верхняя часть груди. Я снова смотрю на грудь.

– Мы не любили друг друга. Жили вместе, но уже не любили. Мы не ссорились, не портили друг другу настроение, не трепали нервы, мы не требовали и не ревновали, мы просто были.

– Как удобно, – язвительно замечаю я.

– Не удобно, – перебивает она, – Подобный образ жизни только кажется привлекательным, а на самом деле отнимает жизненное время. Мы женщины сентиментальны и ожидаем от партнера не разрешения на спаривание с кем угодно.

– Вы женщины нуждаетесь в опеке и заботе. Чем сильнее и надежнее плечо, тем лучше. Секс? У вас был секс?

– Хм, вот как. Был. Секс был. Редкий, ни к чему не обязывающий …

– Невкусный, неинтересный, быстрый …

– Достаточно, – она впервые повышает тон, – Теперь к вам …

– Кольцо? – перебиваю я.

– Что кольцо?

– Ну, вы его в шкатулку?

– Нет, – отрезает следователь, – Не успел последний гвоздь …

Я максимально наполняю легкие воздухом, затаиваю дыхание. В меня проникает запах дешевой краски, смешанный с людским благоуханием. Она говорит правду. Я бы сказал, что читаю по лицу, но это не так. Специально или нет, но ее лицо не выражает эмоций. Жидкость под кожей сковывает мимические мышцы и не позволяет слабости вырваться наружу. Специально, она сделала это специально.

Пока я рассматриваю красивое лицо, следователь достает из пакета черную папку и аккуратно размещает на столе. Уродский пакет висит на стуле с самого начала и дико отвлекает. Он полупрозрачный с круглым оранжевым логотипом на весь борт. Увидев папку, я всхлипываю, – Ну наконец-то!

Она опускает глаза на папку, и поднимает на меня. В этот момент ее брови должны подняться, а лоб сложиться гармошкой тонких, сексуальных морщинок, но нет, полированный лоб светится восковым глянцем.

– Папка. Харари кричит о миллионах лет рода человеческого, о достижениях, а человек в ответ издевается над бедным ученым. Человек продолжает пользоваться папкой.

– Что не так? Папка с документами, обычная …

– Именно. Именно папка и именно с документами. Не удобство, не стиль, не развитие цифровых технологий – символ. Я уж подумал вы другая и папки не случится, но я ошибся. Случись убийство, или изнасилование, или изнасилование с убийством, и вот набегает ваш брат. Причёсанные и опрятные, всегда по гражданке – оперативники; несуразные с большими чемоданами – эксперты; всегда лишние, но по форме – участковые. И только следователь с папкой, одной и той же, всегда черной, идиотской папкой.

Она манерно расстегивает молнию, вправо, от себя, влево и откидывает одну половину. Наружу вырывается запах бумаги. Внутри кожаного изобретения прячутся разноцветные, исписанные шариковой ручкой, и испорченные принтером, протоколы, акты и постановления.

– Теперь ваша очередь, Тарас. Вы соврали. Вы не Гориков. Назовите себя.

Я медлю, но принимаю правила игры, – Горелов. Горелов Тарас Николаевич.

Она утвердительно кивает.

– Родился восьмого марта тысяча девятьсот семьдесят четвертого.

Она роется в папке, достает несколько листов. Щурясь, она собирается что-то зачитать, и делает вид, что читает впервые. Только содержание текста не ново, хорошо известно, местами заучено.

– Расскажите, что случилось с Антоном.

При упоминании этого имени я вспыхиваю, лицо наливается краской, вспыхивает и сердце. Оно несколько раз сильно ударяется о ребра, на лбу проступает испарина. Теперь мой лоб блестит не меньше ее, щеки горят, я задыхаюсь. Бросаю взгляд на окно, в надежде на порцию живительного кислорода, но дыра в стене работает в обратную сторону. Через нее кислород уходит наружу и обратно не возвращается.

– Мне надо пройтись …

Следователь тянется к кнопке, и через секунду в пороге возникает зеленый в крапинку сержант. Его топот с прихрамыванием на левую ногу не утихал ни на минуту.

– Расстегните …

Сержант пытается возражать, но следователь сжимает губы и властно взмахивает рукой. Сержант подчиняется. Я встаю, быстро хожу по тесному помещению, наклоняю голову влево-вправо, поднимаю руки и тянусь вверх. Сердце успокаивается, а во рту появляется неприятная кислота.

– Подготовились.

– Подготовилась. Многие думают, что, сменив фамилию, меняется и жизнь, ее наполнение. Фамилия новая, а вот жизнь старая. Так что случилось с …

– Антон умер, его убили, убийц не нашли. Точнее, – я ищу слова, – Не привлекли к ответственности. Законным, ну вы понимаете.

– Убийц, – она делает акцент на множественном числе. Она не спрашивает, но я отвечаю.

– Один бы не справился. Антон крепкий, тяжелый.

Следователь заглядывает в записи и громко читает, – На северной окраине села на границе поля и леса, в двадцати метрах от дороги обнаружено тело мужчины со следами насильственной смерти. Тело обнаружил …

– Хватит! – сердце снова ускоряется.

– Тарас, после гибели вашего брата …

– Антон, его имя Антон. Так и говорите, после гибели Антона …

– После гибели Антона пропали два человека. Их искали всем селом и нашли …

– Вот именно! – врываюсь я, – Их искали всем селом, взрослые и дети! Рыскали тут и там, кричали, звали по именам, а когда наступила ночь, зажгли факелы и продолжили поиски, – я осекаюсь, – Антона никто не искал, никто. Случайный ханыга не там поссать вышел. Если вы об этом, то да, тех двоих нашли в той же яме, где ранее Антона. И если вы об этом, то я ни при чем. Мне всего пятнадцать …

– То есть сначала убивают вашего брата, простите, Антона, а через пять лет в той же яме находят еще двоих. Я всего лишь хочу понять …

– Вы хотите понять, да, – я сажусь на свое место.

– Тарас, вы потеряли брата, остались без его защиты и оказались один на один с …

– О, так-так, и это раскопали. Ну, давайте …

– Ваш отец …

– Нет, этого человека назовем как-нибудь иначе. Коля, он Коля. Вся деревня знала Колю баяниста, веселого балагура, ублюдка, который не должен был родиться. Мама считала его выходки испытанием, она верила в этого своего, бога. Книги, иконы, молитвы, посты. Коля не нес ничего хорошего, и если что-то и испытывал, то больше свою собственную судьбу. Однажды он признался, что завел в городе вторую семью, и даже родил там сына. Мама на колени и в слезы, она обнимала его костлявые, волосатые ноги и рыдала. Я ничего не понял, стоял в дверях и рыдал в ответ, но ничего не понял. Я не понял, когда эта красивая и сильная женщина успела пасть так низко. Он поднял кверху довольный нос и упивался властью. Тогда мама ушла с головой в веру и обратно уже не вернулась.

8.

Все та же камера и те же две пары любопытных глаз, я отсутствовал подозрительно долго. Теперь я пробираюсь вглубь, прислоняюсь к холодной шершавой стене, молчу. Внутри растет и ширится необъяснимая пустота. Черная дыра скручивает сознание в дугу и гоняет уставшие воспоминания по кругу. Впервые за много лет кто-то еще, кроме меня, заглянул в мой старый платяной шкаф. Теперь он, мой шкаф, стоит не в безликом пространстве, он стоит у стены в комнате изверга. Под одной из ножек засунут, сложенный вчетверо, лист бумаги. Это сделал я, сделал специально, чтобы шкаф издавал как можно меньше звуков, ведь сейчас в нем прячусь я.

Я в нем давно. Я выглядываю в узкую щель, ноги затекли, я не чувствую ягодиц, мне не хватает кислорода, по комнате туда-сюда бродит тощее, сутулое тело. Традиционное для дома одеяние съехало и оголило половину задницы. Он много курит, жадно поглощает стакан за стаканом и жирно ругается. Сейчас он ругается в никуда и бесполезно сотрясает густой воздух, но все может измениться в любой момент. Картинка перед глазами расплывается, но я все равно стараюсь дышать медленнее и как можно тише. Внезапно в мое воспоминание врывается следователь, точнее ее аккуратное, кажущееся убранным, женское лицо. Она пристально смотрит на меня, но не как обычно изучающе-осуждающе, сейчас ее глаза наполнены грустью. Я тянусь к ней и оказываюсь так близко, что вижу ямки на коже, сложные реки морщин, чувствую ее запах. Несмотря на внезапную дряблость и рыхлость я рад ее появлению. Сейчас она оберегает меня от него. Я пытаюсь окончательно выгнать отца из головы, но он вцепился клещом и не отпускает.

– Тарас, хотите? – журналист протягивает шоколадную конфету в фиолетовой обертке. Этого добра у нас навалом, но жест оказывается кстати. Он заставляет вернуться в серый и сырой мир, вернуться в настоящее. Ученые и энтузиасты для которых настоящее не более, чем вымысел, со мной бы не согласились, а адепты теории матрицы и вовсе забили палками, но в условиях тюрьмы человек начинает ценить то, что называется «здесь и сейчас».

– Да, спасибо, – отвечаю я и протягиваю трясущуюся руку.

– Проблемы?

– Не то, чтобы …

– Вы уходили в бодром расположении, а вернулись серым и очень потрепанным. Я так выглядел, когда ко мне в шесть утра ворвались с обыском. Хотите расскажу?

– Хочу, – ловлю себя на мысли, что действительно хочу услышать его историю. Не штампованную новость из телевизора, над которой мы вместе ржали, а его игривую и надменную манеру, его острый как шпага язык. Громкие дела так устроены. Человек уже неделю как тухнет в заключении, а его кости продолжают полоскаться в новостях и так называемых «ток-шоу». Моя телевизионная история оказалась скучна и колыхалась в медийном пространстве всего пару дней. Поймали маньяка и поймали, кому какое дело. Журналиста перемывали несколько недель. В круговорот безумия вовлекли бывших жен, детей, братьев, коллег и даже садовника. Круглолицый юноша азиатской внешности в зеленом комбинезоне бегал от назойливого оператора, а когда все-таки попался, сдал босса с потрохами. На плохом русском и с невероятным клокочущим акцентом Карим (имя садовника) скрипел о доброте хозяина и его щедрости. Хвалебную песнь то и дело прервали каверзные вопросы из-за кадра, но садовник был неутомим. Он игнорировал выпады ведущего и прервался только когда тема сменила вектор и коснулась тонкой, сильно выше колен юбки хозяйки. Переваривая вопрос, и проведя слова через внутренние переводчики, Карим густо покраснел, слепил сладострастное лицо, и истекая слюнями, выдавил скромное: «Хозяйка классная».

– Вот сука, – журналист погрузился в истерический припадок, пока не распознал место, где проходило интервью. Он прильнул к тусклому выпученному экрану и закричал, – Дед пропердыкин, да ты с камерой, сойди с грядки. Ты топчешь мой лучок.

Только и эта история быстро забылась. Наигравшись с горячей темой вдоволь, федеральные каналы остыли, болтливые ведущие угомонились, и только садовник Карим продолжил страстно желать жену журналиста.

– Так что с вами случилось? – я обращаюсь к Садкову одними губами.

– Ах, да. Я просыпаюсь рано, в пять тридцать. Сортир, душ, кофе, читаю новости. В шесть тридцать уже выхожу, работа. Итак, пять тридцать. Я в чем мать родила плыву в уборную, как вдруг замечаю движение. Я его не вижу и не слышу, но чувствую всем телом. Внутри какая-то необъяснимая вибрация, предвосхищение.

– Как перед сексом, – замечаю я.

– Вот именно и, признаюсь, такая мысль тоже была. Молодая жена, сами понимаете. В следующее мгновение б-а-а-а-х и дверь слетает с петель. Вмиг моя уютная квартира наполняется нечеловеческим топотом и человеческим запахом, а светлые и постельные тона серостью и унынием. Двадцать человек. Они дышат телами. Двадцать человек. На меня, скромного журналиста, выделили двадцать человек. И вот они врываются и без объяснения причин ломают мою жизнь.

– Мебель, картины …, – вставляю я.

– Нет, деревяшки ерунда, они сломали мой уклад. У меня каждая вещь на своем месте. А тут четыре десятка рук и, – он мило улыбается, – Следующие пять часов я провел на кухне. Я пил чай, – он продолжает улыбаться, – Китайский чай. Они рыскали по шкафам и полкам, шерстили книги, двигали мебель, да так бодро, что понятые едва успевали моргать. И знаете, где они нашли наркотики?

– Не имею ни малейшего представления.

– А представьте! Кухня, я здесь, – он показывает на точку своего места нахождения, – А они вот здесь, – он показывает на точку в метре от себя, – Там полка, обычная такая, стеклянная с фарфором. Она висит на стене, и я даже не помню, когда в нее заглядывал последний раз. Да и вряд ли кто-то вспомнит, разве что помощница по дому. В какой-то момент вокруг меня собирается много людей, и один из них невзначай пробрасывает нет ли у меня чего запрещенного. Я изобретаю наивное, даже детское выражение лица и шучу, что у меня нет ни муки, ни стирального порошка, ни соды, ничего близко похожего на наркотики. Я уже понял, что именно они должны были найти. И тут самый полный и самый вонючий человек открывает стеклянную полку, мою стеклянную полку с великолепным фарфором Мейсен, и словно в кино из тонкой белоснежной чашки двумя пальцами извлекает пакет. Достает и демонстративно заявляет: «Понятые, обратите внимание … пакет с порошком белого цвета».

– Фокусы подвезли, – снова невпопад вылетает из меня.

– Я, стокилограммовый я, съежился до молекулы, я был готов разорваться на атомы. Как же глупо и нелепо я выглядел в тот момент. Представляете, я манерничаю и издевательски шучу про порошок, а через секунду у меня находят этот самый порошок. Понятые нездорово выпучили глаза и словно гуси вытянули шеи. Я даже не сомневаюсь, что это будет кокаин, кокс высшего класса.

– Не сомневаюсь.

– Я сдулся, следом сдулся мой стройный мир и мои представления о безопасности. Я вдруг понял, что я ничто. Я пыль под копытами их коней, я блевота их псов, меня не существует. Меня ошпарили кипятком, смешанным с колом, и заставили обтекать. Дальше все было словно в бреду. Я требовал адвоката, требовал экспертизу.

– Разве это важно?

– Нет, уже не важно. Оказывается, если я чист, а наркотики есть, значит они добыты для продажи, а там и сроки больше и моя опасность для общества. Знаете что, Тарас? Никогда, никогда в жизни я не прикасался к этому дерьму. Ни в лихие студенческие, ни в жирные девяностые, никогда! Дым коромыслом, столы ломятся от наркоты, на столе салатница, в которой гора этой дряни. Дороги опоясали телецентр и замкнулись, телевизионные боссы стелются по полу, рядом с ними ползают олигархи, чиновники класса «А» и их любовницы класса «А+». Обдолбано всё и все, и только я пью свой зеленый чай.

Журналист опускает глаза, в них тлеет грусть.

– Ну что, полегче? – он говорит тише и проглатывает окончания, отчего тон становится снисходительным, родительским.

– Спасибо, да, – отвечаю я искренне.

9.

Для следующей встречи она выбирает брюки, обтягивающую белую блузу и пиджак. Пиджак кажется слегка великим в плечах и руках, словно его хозяйка, не предупредив, сбросила десяток-другой килограмм. Это называется «оверсайз», выглядит странно и не органично. В остальном картина поражает постоянством: железная мебель, черная кожаная папка и маленькое окно с решеткой. Из дополнений – запах еды. Кто-то из охраны бодро потчует, а запах тушеной капусты вырвался наружу и обуял всю округу.

– Выбирайте тему. Отцы или дети? – начинает она.

Я не успеваю присесть, кидаю любопытный взгляд и зависаю. Она же опускает глаза и церемониально расстегивает молнию папки. Вопрос был брошен невзначай и не требовал ответа.

– Отцы, мы, вроде, на этом остановились.

Я понимаю, куда катится обоз. Конструкция не полная, местами подлатана догадками, но в целом стройная. К этой встрече я подготовился.

– Как скажете. Что случилось с вашим отцом?

– Товарищ следователь, правила остаются прежними. Колек, Колюня, или Коля, мы говорим о ничтожестве по имени Коля.

– И что же случилось с Колей?

– Ответ вы знаете, – я выпрямляю указательный палец в сторону папки.

– Хочу услышать от вас.

– Сосед, все звали его Эдуардыч. Это он окончил славный полет Коли. Знаете, есть люди без имени. Они всегда Николаичи, Семенычи или Петровичи. Эдуардыча звали Эдуард. Кажется, Эдуард Арсеньевич. Они жили с другой стороны.

Следователь достает из папки фотографию старого деревенского дома. Я жил в похожем, и не знай всей истории, легко поддался бы обману. По свежести снимка и его цветности можно определить, что изображение сделано недавно. Только это фальсификация. От отчего дома осталась одна печка, старая и кривая. Полагаю, дом полыхал ярко и натужно густо дымил. На карточке дом, вполне себе целый деревенский дом на две семьи. С противоположных сторон дома пристроены два деревянных крыльца. Одно ухоженное, ярко-зеленое, второе серое и угрюмое.

– Сохранилась халупа, – я стараюсь скрыть презрение, но голос срывается, – Мы тут, – я тыкаю пальцем в серость, – Эдуардыч тут, – тыкаю в зеленку, – Вообще он был таким, – я кривлю лицо, – Добрым что ли, глупым. Я знал его расписание по секундам, его комната находилась за стенкой. Сначала просыпались его пиздюки …

– Почему именно такое слово?

– Мелкие, семенящий топот, постоянный крик. Его жена плодилась каждый год, моя мама не успевала делиться одеждой с его приплодом. Он просыпался рано. Топот Эдуардыча отличался от остальных, он ходил с пятки. Широкие шаги, четкие глухие удары, скрип половиц. Коля уезжал, и тогда узнаваемый топот Эдуардыча перемещался в спальню к маме. Мама закрывала рот и сдерживала стоны, но Эдуард Арсеньевич был неутомим. Он мог и два, и три раза, ну вы понимаете.

– Не понимаю. Не понимаю, как эта информация соотносится с тем, что случилось с вашим отцом. То есть Колей.

– Все просто. Колек возвращался с вахты, и звал Эдуардыча, нет, не трахнуть мамку, выпить. В один их таких вечеров Эдуардыч и признался Коле, что спит с его женой. Коля включил гордость, его тестикулы съежились, тогда он набросился на трахаря с ножом. Только вот незадача, трахарь оказался не из робкого десятка, он дал сдачи.

– За что и был осужден, пятнадцать лет.

– За что и был.

– Только все было не так. Верно? – она улыбается одними глазами.

– А как? Как, по-вашему, умер Коля?

– Это вы мне расскажите.

Я молчу. Молчу не, потому что боюсь возвращаться в тот дом или те воспоминания. Следовательница обаяла, она удивляла и восхищала тем, как все ближе и ближе подбиралась ко мне, как умело сочетала женское и профессиональное. Возможно, она даже догадалась о моей эрекции. Я сползаю под стол, упираю руки в крышку и опираюсь на ладони подбородком.

– Мне двенадцать. Антона нет, мама совсем плоха. Он приезжает. Я задаю себе один и тот же вопрос, чего он вообще приезжает. Денег от него нет, добра нет, ничего нет, он вообще не человек. Потом я понял, он приезжал, потому что там, в другом месте, так нельзя. Там он Коля, Коля добытчик, там он скован по рукам и ногам. А здесь, в деревне в этом старом, перекошенном, пахнущем кладбищенским смрадом, доме он свободен, свободен делать что хочет, с кем хочет, и когда хочет.

– И что же он делал? Глубокие ожоги по всему телу – это его рук дело?

Я еще больше кривлю лицо, – Давайте так. Дальше, как говорит мой сосед-сокамерник журналист, я буду рассказывать, словно пишу книгу, словно факты и события – всего лишь вымысел, плод моей фантазии. Он утверждает, за фантазии, даже самые страшные, у нас не наказывают.

– Очень интересно, – она говорит с придыханием. Моя эрекция усиливается.

– Кухня, небольшая такая кухонка. Маленькое окно во внутренний двор, печка у стены, стол и холодильник. Печка белая, крашеная, на стенах обои. Они тоже светлые, в цветочек. Бледно-зеленые, кажется. Несмотря на ветхость строения изоляция такая, что можно сутки без остановки кричать, никто не услышит. Стоило Коле постучать в стену, как тут же появлялся собутыльник Эдуардыч. Он ждал, словно все время сидел по ту сторону стены и ждал приглашения. Услышав стук, он срывался, вылетал из дома, сносил свою калитку, пулей несся вдоль забора, проникал на наш участок и оказывался на пороге. От стука в стену до его появления проходили жалкие секунды.

Я вижу, как следователь пытается скрыть улыбку.

– Коля всегда приходил пустым, ни выписки, ни закуски. Он снимал обувь, прятал под лавку, а завидев отца, делался виноватым. Это происходило само собой, непроизвольно. Брови любовничка становились домиком, низкий лоб морщился, а щеки по-детски надувались. Подобное лицо на крепком мужском торсе нелепость, но подобное повторялось снова и снова. Согласитесь, это особый вид извращенства? Сначала трахаешь львицу, а потом идешь на обед ко льву.

Следователь сжимает губы и утвердительно кивает головой.

– Вот сидят эти двое, выпивают, ведут светскую беседу. Коля хвалится сыном на стороне, щечки, там, пушок на голове, а Эдуард сбивается со счету, пытается вспомнить количество детей. По разным подсчетам у него их то ли пятеро, то ли шестеро, и все девки. Уязвленный математикой Коля зовет сына, того, который еще живой и заставляет стоять в углу. Ребенок – напоминание, символ мужской состоятельности, тотем. «Сын», – все громче ревет Коля: «Сын». Противно так кричит, размашисто. Только нет ничего в слове, не отзывается внутри, там пустота, зияющая, черная пустота. Вот и стоит ребенок часами в углу у горячей печи, истекает потом и боится пошевелиться. Он еще совсем мал и глуп, но уже знает, чем закончится вся эта хуемерка. Извините …

Следователь понимающе взмахивает рукой.

– В какой-то момент Эдуард оперся на локти, потянулся к собеседнику и выдавил что-то похожее на: «А я и тут бываю», – или: «Вдуваю». Сквозь пары алкоголя мутный рассудок Коли предпринял невнятную попытку уточнить, но Эдуард добил. Он развалился на стуле, вальяжно так, закинул руки за голову (словно в этот момент его кто-то орально ублажал) и довольно разборчиво прокричал: «Женку твою я ебу». Дальше все происходило, словно в замедленной съемке. Коля изогнул тощее тело дугой, дотянулся до печи, схватил огромный нож и резкими взмахами дважды разрезал пространство. Вот так, влево и вправо. Эдуарду даже уклоняться не пришлось, слишком неуверенными были взмахи. Он лишь подался вперед и ударил оскорбленного мужа здоровенным кулаком промеж глаз. Коля как был упал. От резкой и внезапной натуги свалился и Эдуардыч.

Следователь опирается на ладони так, что они закрывают всю нижнюю половину ее милого лица.

– Так вот, если бы я писал книгу, то обратил бы пристальное внимание в угол, туда, где по-прежнему стоял ребенок двенадцати лет. Мне кажется, он должен был набраться смелости, рассечь столб дыма, поднять с пола нож и засадить этому недочеловеку так глубоко, насколько позволяла его жалкая комплекция. Мне кажется, у ребенка не хватило сил пробить грудину с первой попытки, пришлось повторить. Раза с третьего-четвертого нож нашел бы верный путь и утонул в человеческой плоти. Утром мама пришла разбирать завалы, увидела Колю в луже крови и не придумала ничего лучше, чем спасти любовничка. Тот, открыв глаза, ошалел и бросился бежать, да не в соседнее крыло, а совсем бежать. Дальше, думаю, вы знаете. Его поймали через неделю, в районе. Потом его привозили к нам, он показывал и рассказывал, что, да как, и, кажется, признался в убийстве. Пятнадцать говорите? Так он давно вышел, – я улыбаюсь, – И снова сует отросток, куда не попадя.

– Он отсидел четырнадцать. Умер на зоне от рака. Я знаю, вы не верите в бога. Ваше право. Тут храм есть, позовите батюшку, просто поговорите. Тарас, можно вопрос?

– Спрашивайте.

– Юноша, в вашей книге, когда ему это понравилось, понравилось убивать? Когда он понял, что зависит от страданий других?

– Я не знаю, – мои глаза становятся влажными, – Ему, этому ребенку так мало лет. Его жизнь, вся его жизнь – это извращенец отец, и фанатичка мать, за самогоном к Семенычу он бегает чаще, чем в школу, он донашивает одежду за старшим братом, которого убили за пачку сигарет. Все, что носит в себе этот мальчик – это огромное чувство несправедливости. Он бы и хотел понять, но ему никто ничего не объяснил. Никто не сел рядом и не рассказал, какой мир на самом деле, никто не рассказал, какие на само деле эти люди. В вас нет чистоты, в вас нет искренности, нет ответственности. Маленький мальчик сидит на облупленном солнцем крыльце, вокруг носятся куры и гуси, лают собаки, а в воздухе запах первака и кала. И этот маленький мальчик понимает, что все вокруг значит, слова значат, поступки значат, и что у всего есть цена. Нет, вряд ли ему нравится подобный образ жизни. Все время куда-то бежать, все время скрываться и прятаться, но он знает, что честен с собой. И если настанет момент, когда он поймает себя на лжи, будьте уверены, он все сделает правильно.

10.

Я снова не могу уснуть. Сейчас я хочу на свободу, на свежий воздух, в поле. Хочу раздеться догола и идти, неважно куда, просто идти. Я даже уверен, что исколю ноги в кровь, а раненная кожа будет отслаиваться и долго заживать, но я этого хочу. Я хочу боли. Хочу разбежаться и о стену, головой о сортирную плитку, так, чтобы мозги наружу, чтобы самый опытный хирург почесал за ухом и констатировал невозможность исправления.

Стены, толстые стены тюрьмы давят не массой. Они давят грузом поступков тех, кому «посчастливилось» здесь побывать. И невинный журналист, и вор олигарх, и я, и все остальные, все вместе мы делимся с этим местом скрытым и потаенным. Оно, это самое место, прилежно впитывает боль и порок, и отвечает тишиной. Оно прячет наши тайны и молчит, как молчим и мы.

Сегодня эта пизда спросила, любил ли я когда-нибудь. Я вдавил голову в плечи и крепко сжал зубы. От напряжения желваки стали каменными, а вдоль шеи вытянулись сухожилия. В такие моменты внутри что-то щелкает и замыкает, вены на висках наливаются густой кровью, а кисти непроизвольно складываются в кулаки. Крик светофора угасает, а вместе с ним угасают и остальные звуки. «Так, тихо, тихо», – говорю я себе, но в руке ломается карандаш. Я не знаю, как у них это получается, но охрана, кажется, вваливается в помещение для допроса раньше, чем я его сломал. Я не знаю, как у них это получается, но женщины невыносимы.

Любил ли я. Это сейчас, слово любовь – не более, чем паззл, но когда-то все было иначе. Шумная площадь, яркий свет в глаза, такой яркий, что не помогает занесенная ко лбу ладонь. Я слышу музыку, она повсюду, слышу гул, слышу дыхание города. Мне двадцать, может чуть больше. Я вижу, как в ярких бликах на меня приближается что-то, а через долю секунды ударяется. На короткий миг я пугаюсь, адреналин требует агрессии, но нос оказывается в сладком облаке. Ноздри раздуваются, словно парашюты, я выгляжу нелепо. Она пахнет шоколадом с миндалем, и она в моих объятиях. Она пытается освободиться, но как-то неуверенно. Кокетничает что ли, смотрит на меня, улыбается, улыбаюсь и я.

Любил ли я. Что эти люди вообще называют «любовью»? Их любовь – это розовый пони, блюющий разноцветной радугой в море гормонов. Стоит радуге спрятаться за облаком, как химия притупляется, а вслед за ней растворяется и все остальное. Все, что вчера так сильно будоражило и волновало, сегодня стало штилем. Она эта глупая женщина с умным взглядом – следовательница говорит, они жили, не тревожили друг друга, просто жили. В глубине она жалеет, что не завела детей, ведь дети наполняют бытие смыслом; она не жалеет, что не завела детей, не завела с ним. Кажется, об этом сочетании несочетаемого и написаны миллионы строк текста, тысячи стихов и тысячи тысяч сладких песен.

Любил ли я. Один раз, короткий раз, вспышка и столько химии, что не описать самому мудрому химику. Один раз, в котором собрана вся нежность мира, вся преданность и самоотдача. Мы расписались через месяц. Она заехала ко мне в общежитие в статусе жены. Грозная и грузная консьержка утратила суперсилу кричать и выгонять незваных гостей, а после даже подкармливала молодую семью. Консьержка с материнским теплом обнимала ее и называла дочкой.

Консьержка часто сетовала, что он (традиционный он, которого принято упоминать с большой буквы) не дал ей детей. Традиционный «он» не нашептал: «Похудей, причешись и дай кому-нибудь». Вместо этого он отправил даму в мутное путешествие сдобный плюшек, наваристых борщей и дешевого алкоголя. Пару раз в год он подкидывал дамочке разочарование в виде очередного алкаша-электрика, алкаша-сантехника, или просто похотливого проходимца. Она жила в крошечной коморке под лестницей на первом этаже. Великий он сжал ее мир до черно-белого телевизора и старого стола, стоящего у входа в общагу.

– Это вам, – следователь подвигает ко мне плитку шоколада. Синяя обертка с блестящими каллиграфическими буквами манит. В последней встрече следователь считала мои эмоции, на ее лице жили одновременно любопытство и испуг. Она не отпрянула, не приняла защитную позу, а лишь слегка прищурилась и наблюдала порыв моей слабости. Подобного больше не повторится.

Я благодарю за презент одними глазами и обращаю внимание на человека, сидящего в углу. Мужчина, плотный, сальный, в ужасном свитере. По его смешному, круглому пузу скачут старые, выцветшие олени. Полагаю, копытные были белыми или бежевыми, но спустя десятилетие предстали безрадостными кофейно-серыми катышками. Мужчина находится на удалении, оттого его запах меня не достает.

– Я назначила психолого-психиатрическую экспертизу. Эксперт …

Дальше она называет его фамилию, имя и отчество, название учреждения, и какие-то регалии. Я же вижу бледного, замученного жизнью мужичка. Это в кино эксперты высоки и подкованы, остры и резки. Мой эксперт ни рыба, ни все остальное, он кладет голову на грудь (по форме напоминающую женскую) и странно с присвистыванием сопит.

– Я вменяем, не переживайте.

– Это формальность, я должна …

– Знаю. Куда интереснее полиграф, – я пытаюсь улыбнуться, эксперт поднимает глаза.

Я складываю плитку шоколада пополам, еще раз пополам, и только потом открываю. Я беру одну часть, кладу на язык, закрываю глаза. Самое время начать орать, биться головой о стол, а в конце представления обмочиться. Билет в дурку обеспечен, но это не интересный путь. Дурка делает из людей настоящих дураков, а мне нужна свобода, настоящая свобода снаружи и свобода внутри.

– Берите, не стесняйтесь, – мои зрачки прыгают от следователя к эксперту. Они молчат.

– Сегодня о детях, – она суха и слегка манерна. Сказывается присутствие постороннего, хоть и не привлекательного, но все же мужчины. Женщины меняются, когда в поле их зрения появляется самец. Одни наливаются румянцем и окунаются в облако легкого, ненавязчивого муара, другие, наоборот, закрываются. Первое можно с легкостью принять за флирт, а второе за чрезмерную серьезность, однако ни то, ни другое не будет верным. Шоколад тает на языке, я пытаюсь проглотить, но давлюсь и захожусь кашлем.

– Если бы у вас был сын, как бы вы его назвали?

Я вздыхаю. В мире снаружи противно трещит светофор, дворник ритмично шоркает метлой об асфальт, кричит ребенок. Писклявый, но ровный и, не смотря на юный возраст, увесистый крик приближается, эхом врывается в комнату и, увеличивая звуковые волны, удаляется.

Судя по вопросу, следователь перевернула страницу этой непростой повести. Умышленно или нет, я продолжаю давиться, а вместе с тем недоумеваю и восхищаюсь ее скорости. То, на что у жирного мойра ушла бы вечность, она разобрала за пару месяцев. Браво. Она и сама понимает, что идет по тонкой и скользкой дороге, но идет в верном направлении.

– Антон, – шепчу я.

– Кстати, давно хотела спросить. Антон и Тарас – это …

– Шутка двух хиппи. Когда-то они были молоды и были вменяемы.

– Тарас, у вас есть дети? – слово «дети» она произносит с особым теплом, ее голос становится мягким и бархатистым. Я утверждаюсь в догадке, что своих у нее нет.

– Это вы мне ответьте.

– Хорошо. Тогда вернемся немного назад, в вашу деревню.

Черная папка. Вправо, от себя, влево, отворот, запах бумаги.

Она читает, – Котоп Ольга Борисовна, ваша учительница. О, она вас просто обожает. Так, где это? – она бегло читает, – Тарас был одним из самых ответственных учеников, и, пожалуй, самым талантливым. Он легко схватывал материал, феноменально запоминал. В пятом классе Тараса отправили на областную олимпиаду по истории, – она поднимает зрачки, – Вы выиграли олимпиаду, – в ее голосе показное восхищение, – А потом по физике, потом химия. Вы выиграли все олимпиады. Вы гений, Тарас. Но мне интересно другое. Ольга Борисовна утверждает, что вы выиграли олимпиаду по английскому. Но как? В вашей школе не было учителя английского? – восхищение не показное.

– Ольга Борисовна. Она всегда и обо всем знала, но никогда не лезла. Это удивительная черта. Обычно люди лезут, их не просят, а они лезут, их отталкивают и посылают, а они продолжают лезть. Расспросами, советами, шепотом и криком, лезут отовсюду. Сколько раз мы слышали пустое «Послушай меня», или «Вот тебе мой совет», или «Я бы на твоем месте». Ольга Борисовна не лезла. Она тепло и забота, она спокойствие, – я смотрю в окно и щурюсь, – Она доставала из сумки заранее заготовленную книгу, открывала случайную страницу и читала, читала вслух, – я замолкаю, ведь Ольга Борисовна – очень личное воспоминание, оно не для всех, – Школа учит скорости мышления и тренирует память, но ни первое, ни второе не нужно в реальной жизни. Вам ли не знать, – я обращаюсь к эксперту. Эксперт молчит, потупив взгляд.

– После окончания школы, – следователь продолжает рассказ, – Горелов Тарас Николаевич пропал. Одни говорят, он уехал в центр, другие, в Питер, и только Ольга Борисовна знает, что ее талантливый ученик блестяще сдал экзамены и поступил в столичный институт геодезии и картографии, – она делает паузу, – В это же время дотла сгорает дом талантливого ученика, вспыхивает и за считанные минуты превращается в гору углей. В пожаре гибнут три человека – мама талантливого ученика и две маленькие девочки, трех и пяти лет. Они жили за стенкой, и были бы рады выбраться наружу, но дверь была подперта доской. Соседская мать кричала, звала на помощь, выбрасывала детей в разбитое окно, только всех спасти не смогла, не успела, – ее подбородок несколько раз подпрыгивает, – На похоронах талантливый ученик так и не появился.

Взгляд эксперта сверлит в моем лбу дыру. Следователь затихает и тоже смотрит на меня.

– Точно не хотите шоколадку? – спрашиваю я и посылаю в рот очередную плитку.

11.

Следующую ночь я сплю хорошо. Тяжелые стены оказываются в невесомости, перестают давить, пространство расширяется. Впервые за долгое время мой сон глубок и беззаботен. Олигарха перевели в другую камеру, с ним ушли бубнеж, высокочастотная, высокомерная болтовня и непригодная для сосуществования аура. Нас часто тасуют, такие правила, но это исчезновение прекрасно. Мне ничего не снилось, шесть часов пустоты, шесть часов счастья. Ребенком я искал то самое, что могло и должно было наполнить бытие смыслом, но оказалось, ничего искать и наполнять не нужно. Все уже внутри, важно вовремя разглядеть.

Эксперт-копатель пыхтел над заключением месяц и выдал шедевр, достойный лучших журналов по психологии и анализу. Тридцать страниц убористого текста, тридцать страниц глупости и самообмана. Как бы там ни было, Горелов Тарас Николаевич выражает признаки медленно развивающегося, не сопровождающегося резко выраженными отклонениями поведения, а также психотическими переживаниями. Переживания получили начало в раннем детстве в результате насилия, в том числе сексуального. У Горелова Т.С. наблюдается повышенная раздражительность, настойчивость, капризность, обидчивость. При этом клиническая картина представляет значительные трудности для полноценной экспертной квалификации. Так в материалах дела содержатся данные о многократной смене паттернов поведения, систем шаблонов и образов, которые могут свидетельствовать о воздействии личного пережитого опыта или социума.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.