Дмитрий Наринский
Два солнца

© Наринский Д., 2022

Будем как Солнце! Забудем о том,
Кто нас ведет по пути золотому,
Будем лишь помнить, что вечно к иному,
К новому, к сильному, к доброму, к злому,
Ярко стремимся мы в сне золотом.
Будем молиться всегда неземному,
В нашем хотеньи земном!

К. Бальмонт

Солнцем сердце зажжено.
Солнце – к вечному стремительность.
Солнце – вечное окно
в золотую ослепительность.

В сердце бедном много зла
сожжено и перемолото.
Наши души – зеркала,
отражающие золото.

А. Белый

Часть I
Бурные годы

Глава 1
Возвращение на Полтавщину

«Неужели это все? Неужели навсегда?» – Миловидная темноволосая девушка не могла оторвать взгляд от окна. Впервые в жизни поездка ощущалась как трагедия.

Исчезли за поворотом уже слегка подернутые зеленой дымкой знаменитые киевские холмы с золотыми вкраплениями куполов. Прощай, Крещатик, уютные кондитерские и книжные магазины! Прощайте, студенческие диспуты и концерты заезжих знаменитостей! Конец мечтам и надеждам…

Почему-то вспомнились поездки на фуникулере любимого 15-го маршрута по склону Владимирской горки… А затем – как из электрического вагончика (рядом со строениями Михайловского Златоверхого монастыря) открывается чудесный вид на живописные склоны и простирающийся внизу Подол.

Впереди девушку ждали унылые сельские будни. Но разве об этом мечтала юная Ольга, поступив в Высший институт народного образования (а это как-никак бывшие Императорский университет святого Владимира и Высшие женские курсы, вместе взятые)!

Вырвавшись из захолустья в большой город, она сразу почувствовала себя здесь своей. Киев, хотя и не отошел окончательно от бурных событий последнего десятилетия, снова расцвел. Жизнь бурлила и кипела: литературные объединения, театральные и танцевальные студии, кино и цирк – и все, разумеется, новаторское, экспериментальное. Казалось, город заполонила молодежь, готовая изменить этот мир, вычистив и вычеркнув всю грязь и черноту безумных и страшных послереволюционных лет. Убогий быт, неустроенность, жизнь впроголодь – какое это имело значение? Впереди – новая жизнь и радужные перспективы!

Полная надежд отправлялась семнадцатилетняя Оля в заветный Киев, даже не подозревая, насколько тернистым окажется путь к знаниям. Но ведь, в сущности, ничего особенно страшного с ней не случилось: время такое, всем тяжело.

И вдруг – отчисление! Вдруг всплыло, что ее старший братец Иван Гурко был юнкером Киевского пехотного военного училища великого князя Константина Константиновича (которое закончил, кстати, и небезызвестный белогвардеец, генерал Деникин). Иван записался в Добровольческую армию, защищал Перекоп от атак красной конницы, но больше родные о нем ничего не знали.

Но как об этом проведали в институте? Сама Оля никогда не интересовалась политикой. Видела она, однако, многое: и когда на маленьком вокзальчике флаги менялись чуть не каждый день, и когда приходилось прятаться в погреб то от обстрелов, то от опьяненных сторонников очередных «властей», и когда мать, такая крепкая казачка, в считанные дни сгорела от тифа.

А партии, течения, войны, революции – настолько все запутанно… Так думала девушка. Но оказалось, что для других это важно и даже имеет решающее значение, а в институтах действуют спецкомиссии, и выявляют они студентов с неподобающей семейной историей или классово чуждыми взглядами. «Классово чуждыми! Интересно, самим им голодать приходилось?»

Спасибо, хоть направление на работу дали. Хоть в этом помогло «правильное» рабоче-крестьянское происхождение!

И вот – почти возвращение на родину. Полтавская губерния, Лубенский уезд, село Лазорки. Ольга подъезжала к небольшой станции, а перед взором проносились картины детства…

* * *

Теперь она оказалась в старинном казачьем селе на высоком берегу речки Слепород. А школа-то – всего-навсего два глиняных дома, по сути – мазанки, для младших и старших учеников. Директор, очень пожилой добродушный «дядька», встретил по-отечески тепло: «Располагайся, дочка. Считай, что ты дома». Местные смотрели сперва немного настороженно (как всегда в селе на чужаков), но в целом дружелюбно: учителя начальной школы ждали давно. И поэтому следовало настроить себя только на одно – на работу…

Конечно, поначалу ее, не стесняясь, в открытую рассматривали и обсуждали. Ольга была к этому готова, держалась ровно и приветливо, но с достоинством. Судя по приветливым взглядам, общество новенькую одобрило.

Особая благосклонность читалась на лице невысокого крепкого парня. Сразу по приезде Ольга не обращала внимания на местных парубков, но этот уж слишком часто появлялся возле школы. Настолько часто, что однажды, столкнувшись с ним у ворот, учительница не выдержала и спросила:

– Не поздновато ли для первого класса?

– В школе я вообще-то отучился, Ольга Сергеевна, – парень совершенно не смутился.

– И чем же теперь занимаетесь? – А сама подумала: «Ничего, даже разговаривает грамотно».

– Мельница у отца, там и тружусь.

Звали наследника «мукомольной династии» Антоном. Проводив Ольгу до дома, он замешкался у калитки, уже было попрощался, а потом вдруг решился:

– Танцы по субботам. Приходи к нам в клуб.

Ольга опешила: вот уж чего никак не ожидала.

– Да ты же все сама и сама. Почитай, три месяца здесь, а ходишь только в школу да из школы, в лавку да к реке.

– Следишь, что ли?! – Ольга насторожилась: ей нравилось сидеть у реки, предаваясь девичьим мечтам. Но свидетелей ей не требовалось.

– Нет. Просто вижу. – И опять ни тени смущения.

Подумалось: «А он нагловатый».

– Так я зайду послезавтра?

– Заходи.

Оля и сама удивилась той легкости, с которой приняла предложение. Нужно, наконец, привыкать к этой жизни. А то вечера на редкость унылые… «Что ж, может стану “прекрасной мельничихой”…» – И грустно усмехнулась: Киев казался как никогда далеким и недосягаемым…

* * *

Не прошло и месяца, как ситуация немного прояснилась. С какой скоростью распространяются в селах новости – Ольга прекрасно знала. Поэтому совершенно не удивилась, когда местная учительница старших классов Зоя Ивановна, начинавшая преподавать еще в земской школе, вызвала ее на серьезный разговор.

Она рассказала, что в этих местах не так давно бесчинствовала банда. Самым громким было дело о нападении на состав с экспроприированным зерном. Налет оказался неудачным – охрана не оплошала. Но полегло тогда с десяток красноармейцев и налетчиков. Зачинщиков вроде поймали, но на свободе осталось немало тех, кто приложил к этому руки. О соучастниках многие знали или догадывались. Но помалкивали.

– Мельник Кравчук точно помогал, а сына его старшего Сашка́ видели с бандой в Сотницком, и с тех пор в Лазорках он не появлялся. Так-то на них никто не показал, но в доме и на мельнице обыск у них был. Хотя искали тогда, поди, у всех, – тихим шепотом вещала Зоя. – Ты смотри, Антон вроде не был замешан, но кто знает… Говорили, на мельнице у них оружие прятали.

– Чего только люди не придумают… – Ольга терпеть не могла сплетен. – Да и мне-то какое дело до этого?

– Ты погоди, я ж не отговариваю. Жених он завидный, зажиточный. Но просто знай, что можешь попасть как кур во щи, – обиделась учительница.

– Зоя Ивановна, а я разве говорила, что замуж выхожу?

– отрезала Оля и вышла из класса, где происходил разговор «по душам».

Замуж она и вправду не собиралась пока, хотя Антон уже делал явные намеки. На ухаживания «завидного жениха» отвечала сдержанно. Все же не о таком ей грезилось, не о таком…

* * *

Опять весна… Мартовский день был такой яркий, что слепило глаза. От сосулек, свисающих с крыш, разлетались брызги и солнечные зайчики, петухи радостно голосили в неурочный час. Подходя к школе, Ольга подумала, что учительствует уже почти год и, кажется, все получается. Ей нравилось заниматься с детьми, видеть их успехи. Ребятня тянулась к спокойной, рассудительной и очень симпатичной девушке. Да и родители уважали. В общем, работа ладилась. А вот об остальном лучше было не задумываться. Пусть все идет, как идет…

Урок сегодня почему-то давался с трудом. Мысли рассеянные. Механически повторяла первоклашкам: «Де-ти ра-ды вес-не». Дети (как и те, из предложения), чувствуя состояние молодой учительницы, перешептывались и крутились. А потом и вовсе дружно уставились в окно, на котором уже успели оттаять морозные узоры.

– Да что ж вы там увидели?! – И сама посмотрела на улицу.

По дорожке к школе приближался стройный молодой человек, одетый совсем не по-сельски. Ольга не поверила своим глазам: Леонид!

Глава 2
«Станционный смотритель»

Сколько себя помнил, Леня всегда засыпал под стук колес. Его завораживали ритмы дороги, мельканье огоньков, гудки паровозов. И манили бескрайние просторы, неизведанные земли, незнакомые большие города. Казалось, без железной дороги и жизни-то быть не может!

В семье Мирачевских так оно и было: приходилось часто переезжать – начальство ценило усердие ее главы Михаила Игнатьевича, служащего Киево-Полтавской дороги. Менялись станции (сейчас это была Солоницкая), квартиры – железная дорога оставалась неизменной.

Незыблемы были и домашние порядки, заведенные молодой хозяйкой Ольгой Ираклиевной. Поезда ходили часто: должность помощника начальника станции была хлопотной и ответственной. Будучи старше супруги на двадцать лет и опекая ее порой по-отечески, он безоговорочно доверил ей ведение хозяйства. И не ошибся. Высокая, статная, с горделивой осанкой, Ольга Ираклиевна выглядела как барыня, однако умела все, бралась за любую работу, и в доме всегда царили чистота и порядок, ждал вкусный обед, да и огород был возделан и ухожен.

Леонида не баловали, но и нотаций не читали. На всю жизнь он запомнил домашнее тепло и чувство защищенности – главное, что дали ему родители.

Михаил Игнатьевич, строгий на службе, дома же – добрый, покладистый и очень заботливый, с сыном возился с удовольствием, каждую свободную минуту, как будто торопясь научить всему, что знал и умел сам.

Рыбалка у маленького непоседы не заладилась, зато он обожал мастерить из дерева и глины паровозики и зверушек. Но самое интересное для него началось, когда отец стал брать с собой подросшего сына инспектировать соседние полустанки.

Леня навсегда запомнил тот весенний день, вскоре после Пасхи, когда на рассвете услышал слова:

– Просыпайся! Нас ждут приключения!

С нетерпением уплетая завтрак, поминутно спрашивал отца:

– Где они нас ждут?! Что мы будем делать?

Но Михаил Игнатьевич загадочно улыбался. Понял Ленька, что предстоит целое путешествие, только тогда, когда отец усадил его на стоявшую на путях дрезину.

Первая поездка на механической тележке стала чудом: стук колес, весенний ветер в лицо, по сторонам проплывают деревья, а в высоком синем небе несутся навстречу облака! И хочется, запрокинув голову, кричать от радости, но перехватывает дыхание…

Ленька всегда любил отцовские рассказы о строительстве дорог, о том, как трудно прокладывать тоннели и возводить насыпи и мосты. В том, что профессия железнодорожника – лучшая на свете, сомнений быть не могло!

А какие истории рассказывала мама! Что в них быль, что сказка – неважно: слушал их Ленька, как завороженный. Неспроста Ольга Ираклиевна всегда держалась с достоинством! Прадеда ее, Аркадия Шпиркана, управляющего имением графа Ираклия Моркова, в семье считали внебрачным сыном знатного вельможи. Ольга Ираклиевна с гордостью говорила о том, что сам Суворов отметил храбрость графа, а во время нашествия Наполеона он возглавил Московское народное ополчение и получил награды за участие в Бородинском сражении.

Рядом с имением графа, на хуторе Червона в Подольской губернии, Аркадий посадил необъятный сад и построил дом, ставший родовым гнездом Шпирканов.

Но особенно интересно Леньке было слушать о делах недавних. Дядя Ольги Ираклиевны Аристокий (имя-то какое!) – знавал самого царя Николая II, поскольку служить ему довелось помощником капитана знаменитой яхты «Штандарт». К удивлению мальчика, на яхте не было места строгим придворным порядкам. По словам Аристокия, офицеры и матросы часто видели царскую семью и свободно общались с девочками – великими княжнами. Аристокию даже посчастливилось танцевать с ними.

Любимой была история о том, как зимой матросы яхты участвовали в театральных постановках в российской столице. Ольга Ираклиевна в точности передавала рассказ дяди:

– Надели на них доспехи, чтоб римских воинов изображали. Было сказано, чтоб на полководца смотрели и суровость на лицах изображали. Занавес открылся, матросы видят: прямо напротив – царская семья. И давай улыбаться.

– Так и что ж плохого? – недоумевал Ленька.

– Как что? Спектакль-то идет, на сцене трагедия, полководец на битву их призывает, а они так и стоят-улыбаются, не спуская глаз с царской ложи.

Живо представляя моряков в сандалиях, вытаращившихся на царя с царицей, Леня покатывался со смеху.

В общем, как он понимал, служба у государя императора Аристокию нравилась.

Но был еще один дядя, Маркел, о котором Ольга Ираклиевна говорила неохотно, очень кратко, и подробности о нем Ленька узнал гораздо позже. Он царя не любил и считал угнетателем трудового народа. И потому подался в революционеры. Создал кружок народовольцев в Каменце-Подольском, раздавал гимназистам революционные брошюры, собирал деньги на типографию и даже сумел ее организовать. Но денег все равно не хватало. Тогда Маркел ограбил почту, ранив при этом курьера и городового. Его задержали, все члены кружка были арестованы и преданы суду (дело государственной важности слушалось в Киеве!). Так Маркел оказался на каторге, а затем на поселении в страшно далекой Якутии. Вернувшись, снова включился в революционную борьбу.

«Вот это жизнь! – завидовал Ленька. – Где они только не бывали и чего только не видали!» И представлял себя то отважным капитаном во время шторма, то первопроходцем в Сибири, как Ермак Тимофеевич.

Если среди предков столько замечательных людей, то мальчику сама судьба наверняка приготовила что-то необыкновенное и интересное!

* * *

По правде говоря, в повседневном житье-бытье Леньки необычностей тоже хватало. Многие ли могут похвастаться тем, что купались в речке с солоноватой водой? Или в озере, которое так и называлось – Соленое? А село Солоница как бы само говорило о том, что стоит оно на солонцах – засоленных почвах. И рыба в здешних водоемах была по-особому вкусна…

Лето проводила местная детвора на озере. Уже на подходе сбрасывали с себя одежки и бросались в воду с разбегу, поднимая фонтаны брызг и ощущая солоноватый привкус во рту. Накупавшись, принимались за любимую игру «Чумацкий шлях» – некогда так назывался путь к Черному морю, который проторили чумаки: те, кто везли оттуда соль.

Но здесь не было взаправдашних солончаков, куда отправлялись настоящие чумаки. Ребята искали у кромки мелевшего в жару озера места, где проступала соляная корочка. С азартом добывали они крупинки соли, стараясь набрать побольше, а потом сдабривали ею куски ржаного хлеба и уминали за обе щеки!

* * *

После окончания начальной школы настал черед новых приключений. В селе было только одноклассное народное училище – земская школа, а в гимназию приходилось ездить в уездный город Лубны, несколько верст на поезде. Так железной дороги в жизни Лени стало еще больше…

Веселыми были эти короткие поездки! Шумя и пихая друг дружку, заскакивали ребята в вагон местного поезда и, не замолкая, доезжали до своей остановки. Только одна девочка обычно держалась особняком, спокойно, даже величаво проходила к своему месту и плавно садилась. И однажды Леня Мирачевский вдруг обратил внимание на давно знакомую Олю Гурко, а потом и по-настоящему ее увидел… А ведь они были соседями, да и отцы их работали вместе: Сергей Филимонович Гурко служил железнодорожным мастером на станции Солоницкой.

А может быть, началось все в тот день, когда всегда торопливый и шумный Ванька Шрамко толкнул Олю при посадке и она, оступившись, чуть было не слетела с высоких ступенек вагона. Леня сверху успел подхватить ее под руку:

– Держись! – и прикрикнул на товарища: – Иван, ты чего это?!

– Да я что, ничего я, нечаянно, – ответил тот и добавил в своей обычной манере: – Не упала – не пропала.

– Спасибо, – с достоинством поблагодарила Оля.

– И не испугалась?

Лицо ее осветилось тихой благодарной улыбкой. Красивой улыбкой…

Вероятно, с тех пор и стал Ленька к соседке приглядываться и незаметно для себя самого опекать.

Глава 3
Великая катастрофа

Мир рухнул в одночасье и неожиданно. Только никто на станции Солоницкая этого еще не подозревал. Кроме, пожалуй, Михаила Игнатьевича. Он сразу сказал, что если война затянется, то быть беде.

Поначалу казалось, что вступление необъятной Российской империи в войну никак не отразится на буднях небольшого украинского села. Но вот то в одной, то в другой хате стали провожать будущих ратников, а ребята пока еще с восторгом рассказывали приятелям, кого из их родственников забрали на фронт: появилось и новое слово – «мобилизация». Вскоре и станция, не имевшая стратегического значения, оказалась втянута в водоворот военного времени. В западном направлении шли поезда с военными, провизией, оружием, в восточном – с беженцами, ранеными, пленными. Эшелоны скапливались не только на главных узловых станциях, но и – постепенно – на таких маленьких, как Солоницкая.

Уже к концу осени отец пропадал на работе сутками. Приходил изможденный и, наскоро поужинав, засыпал. Не было теперь у него времени даже поговорить с сыном. Матушка присутствия духа не теряла, но все больше тревожилась: вести хозяйство, как прежде, было непросто, дефицитом делались многие привычные продукты и даже дрова.

* * *

Когда первый раз надолго задержался состав с беженцами, ребята побежали на станцию. Шумная компания шла вдоль вагонов: поначалу уверенно (хозяева, они были у себя дома), но постепенно реплики становились тише, и вскоре замолкли даже самые бойкие. Мальчишки инстинктивно сбились плотнее и дальше продвигались немного в стороне от железнодорожных путей, подталкивая друг друга и глядя во все глаза.

Увиденное надолго осталось в памяти.

У вагонов сидели измученные, с потемневшими лицами женщины, многие баюкали кричащих младенцев, к ним жались притихшие дети; хлопцы постарше возились дальше, прямо у рельсов. Страдание, усталость, страх неизвестности – все эти чувства испытывали обычные люди, вынужденные покинуть свои дома из-за военных действий. Так ребятам открылось истинное лицо войны, которое сильно отличалось от того, что писали в газетах…

Из разговоров беженцев стало понятно, что они, в основном, из западных губерний Привислинского края. С группой своих сверстников удалось даже пообщаться: никакой агрессии в выражении лиц чужаков замечено не было.

Несколько минут стояли компании, местная и беженская, разглядывая друг друга, пока малый лет четырнадцати не спросил:

– Братья! Чи нэма хлеба? Ещче длуго бендже мы ехаць…

– Может и есть. Да не вам его есть! – Прибаутки из Ваньки всегда сыпались, как горох на току из молотилки, и даже в такой момент он не удержался.

– Да погоди ты, – осадил его Ленька. – Голодные вы, что ли?

Просящий хлеба стыдливо опустил глаза.

– Ну, ждите.

Договорились метнуться по домам, собрать, кто что сможет, и мигом назад.

Вскоре у эшелона состоялась передача добытого съестного: кто картошин вареных принес, кто хлеба, кто сушни из яблок и вишен, кто семечек.

Возвращались со станции с чувством выполненного долга и назавтра договорились прийти опять с провизией. Только глубокой ночью составу дали-таки зеленый свет – и он двинулся дальше, в сторону Харькова, где развернуты были пункты приема беженцев.

А для одиннадцатилетнего Лени Мирачевского этот день оказался переломным: как будто на все происходящее навел кто-то новый фокус, и стали более понятными и поведение родителей, и услышанные обрывки взрослых разговоров, и собственные ощущения.

* * *

Но настоящие трудности только начинались. Вместе с потоками беженцев, дезертиров, пленных пришли и болезни.

Когда занемог Михаил Игнатьевич, мать сразу запретила сыну подходить к нему, почувствовав неладное. Леня обижался, что она не подпускает его к отцу: так хотелось помочь, быть полезным хоть чем-то.

– Я воды могу дать! Ну что ты все сама, – упрашивал он маму.

Ольга Ираклиевна была непреклонна. Осмотревший Михаила Игнатьевича доктор подтвердил ее страшную догадку: слово «тиф» звучало как приговор. Две недели больной метался в горячке, но побороть инфекцию организм, ослабленный тяжелой работой и волнениями последних месяцев, не смог.

Несколько дней прошло, как в тумане: похороны, поминки, полный дом людей, знакомых и незнакомых. И вот остались они совсем одни. Тихо и жутко было в опустевшем жилище.

Ленька молча сидел, уставившись на стоящую на комоде фотографию отца…

У него перед глазами одно яркое воспоминание сменяло другое: вот они с отцом рыбачат на Суле, вот ходят по ярмарке в Полтаве, вот на станции отец знакомит его с устройством паровоза… Представить, что это больше не повторится, мальчишка никак не мог. Казалось, выйдет сейчас из кухоньки Михаил Игнатьевич, засобирается на службу…

Ольга Ираклиевна тихо подошла, погладила сына по голове. Он вздрогнул, вздохнул глубоко и наконец расплакался – впервые с того момента, как услышал о смерти отца.

* * *

Утратило любимое семейство Михаила Игнатьевича не только заботливого мужа и отца – остались жена его и двенадцатилетний сын без кормильца, совсем без средств, и к тому же без жилья: казенную квартиру пришлось освободить. Началась жизнь, полная лишений. И если бы не несгибаемый характер Ольги Ираклиевны, неизвестно, как сложилась бы дальнейшая судьба Мирачевских.

Угол удалось найти здесь же, в Солонице. А вот с работой было сложнее. Водоворот событий за пределами тесного семейного мирка захлестнул все население огромной страны, и не было ни у кого шансов остаться в стороне.

Революция, случившаяся в конце февраля в Петрограде, эхом отозвалась в Киеве. Свержение царской власти, а в октябре 1917го и Временного правительства, подтолкнуло украинцев к созданию собственной державы. Только никто не знал в точности, как это сделать правильно. Как выйти из Великой войны с наименьшими потерями? Как удовлетворить чаяния народа и не отпугнуть землевладельцев и промышленников? Как разобраться в запросах интеллигенции из разных политических лагерей? Задач было много, а путей их решения предлагали еще больше. Да и за пределами территории, привычно называвшейся Малороссией, будущее ее плодородных земель виделось по-разному…

Власть переходила из рук в руки, сменяли друг друга правительства, война мировая обернулась гражданской, и по землям Полтавщины за несколько лет прошли армии практически всех заинтересованных сторон: Красная, австро-немецкая, гайдамаки Петлюры, войска Директории, Добровольческая Белая и снова Красная. И это – не считая скоротечных набегов атаманов Махно и Григорьева!

Все военные действия сопровождались контрибуциями, изъятиями, поборами, а между ними происходили обычные для бурных времен грабежи. Население тоже не оставалось в долгу, и по всей губернии то там, то тут вспыхивали крестьянские восстания.

Осиротевшему семейству Мирачевских нужно было выживать в гуще этих событий. Молодой еще вдове приходилось браться за любую поденщину: где полы помыть, кому стены побелить или на огороде помочь… Когда работы не находилось, меняли на продукты вещи и столовые приборы. Вскоре стал помогать и подросший сын.

* * *

Все это время мечтала Ольга Ираклиевна вернуться на родину, в Подольскую губернию, в семейное гнездо Шпирканов. И как только смута окончилась, начала собираться. Леониду же пора было подумать о будущей специальности.

Хотя что тут думать? С раннего детства манила железная дорога, и он точно знал, что именно с ней и будет связана его профессия. Решено было ехать в Киев, где жил дядя, брат отца Андрей Игнатьевич. И здесь удача улыбнулась семнадцатилетнему юноше.

Как выяснилось, в этом городе уже год как был организован Строительный техникум железнодорожного транспорта. Благодаря ходатайству матери, подкрепленному документами, Леонида, сына служащего на железной дороге, приняли после небольшого собеседования.

Правда, радостное событие огорчало расставание: Ольга Ираклиевна уезжала в Червону.

Но было и еще нечто сокровенное, о чем сожалел Ленька, покидая ставшую родной станцию Солоницкую. Грусть в его глазах мать заметила и о причине ее догадалась, но все же спросила с усмешкой:

– Да ты никак уезжать не хочешь?

– С чего это ты взяла? – Ленька постарался ответить как можно увереннее.

– Невесел что-то…

– Так друзья ж остаются. Вот Ванька так и не решился податься в Киев… – И, помедлив, добавил: – Наверное, зайду еще раз к нему на прощанье.

Но Ольга Ираклиевна хорошо знала своего сына: не о приятеле печалился он – мысли его занимала симпатичная Оля Гурко. Что ж – ему жить, ему и жену выбирать…

А Леонид, выйдя из дома, и вправду помчался в сторону Ольгиной улицы.

Глава 4
Хрупкие девичьи плечи

Как только тиф забрал жизнь матери, за последний год пришлось повзрослеть и Ольге.

Татьяну Васильевну, крепкую дочь казака, казалось, ничто не может ни удивить, ни напугать, ни сломить, даже болезни опасливо обходили стороной, будто побаивались ее крутого нрава. Во всяком случае, дети не помнили, чтобы мать когда-нибудь хворала. А она просто всегда была занята: благополучие семьи держалось исключительно ее упорством и трудами.

Сергей Филимонович, невысокий подвижный мужчина с аккуратной бородкой, тоже работал много и нелегко (такая уж доля у путейцев). Только оклад был невелик… И потому жили Гурко в основном тем, что давали сад и огород, держали кур, гусей, свиней, корову. Обширное хозяйство требовало внимания и рабочих рук: два сына и две дочки старательно помогали матери по мере своих сил.

Оле чаще всего выпадало пасти гусей. Летом работа не хлопотная: проводить до речки, дорогу они знают, там можно и самой искупаться, и с книжкой поваляться – главное не забывать поглядывать на подопечных, а потом – той же дорогой домой. Однако мечтательная девочка частенько отвлекалась.

– Да что ж это такое! – не понимала мать. – Втупится своими очами куда-то, и будто и нет ее тут.

– Ну что вы, мама! Посмотрите, облако какое! Как кораблик… – Оторвать взгляд от неба, которое хитро́ завлекало движущимися картинками, было нелегко.

– Кораблик! – Татьяне Васильевне только и оставалось в очередной раз всплеснуть руками. – У тебя то кораблик, то собачка. А про гусей своих позабыла! Опять по всему селу собирать будем? Глянь, разбежались!

– Простите, мама… – И дочка, размахивая хворостиной, ловко загоняла во двор гогочущую (конечно, над ней: «как мы эту недотепу!») стаю пернатых озорников.

– У, глупые, – злилась в ответ Оля (на гусей, разумеется). – Шеи длинные, а дальше клюва не видят.

– Хочешь, чтоб они тоже встали, шеи вытянули и в небо уставились? – подтрунивала сестра Машуня. И теперь смеялась уже и мать, любуясь дочками: «А все ж ладненькие они у меня получились».

Справедливость упреков Оля, кстати, прекрасно осознавала: недавно на путях товарняк раздавил соседского гуся. Если бы птицы побежали в сторону железной дороги, не миновать беды.

Но даже Маша, самый близкий для нее человек в семье, порой сердито одергивала младшую сестренку, когда в четыре руки они чистили ненавистные грецкие орехи от ядовито-зеленой кожуры:

– Мала́я, хватит ворон считать, давай скорее, а то опять до вечера провозимся! А еще руки отмывать.

Для местной детворы заботы по хозяйству вполне укладывались в привычную колею жизни на станции Солоницкой. Только Ольга будто выполняла трудовую повинность. Казалось, эту девочку с задумчивым взглядом занесло сюда из какого-то другого мира. При этом тихоней она совсем не была. Напротив – миловидная, круглолицая, с живыми темными глазами, она росла очень сообразительной и шустрой, а со временем выяснилось, что еще и острой на язычок. Но мыслями и вправду частенько бывала где-то далеко. Наверное, там, за линией горизонта, куда уходили стальные рельсы.

* * *

Мечты стали сбываться после поступления в женскую гимназию. Уездный город Лубны на реке Сула, утопающий в зелени садов, был довольно крупным и имел целых две гимназии – мужскую и женскую. Туда ходил местный поезд, а дети служащих на железной дороге денег не платили, да и ехать было недолго и недалеко.

Уроки словесности полюбились Оле сразу и на всю жизнь. Наконец-то ее фантазии облеклись в правильные, убедительные и красивые слова. Книги – лучшие друзья романтично настроенных барышень – стали и ее любимыми спутниками. Правда, не единственными.

Во время поездок в гимназию как-то незаметно получилось сдружиться с Леней Мирачевским. Вернее, он превратился в ее неизменного и заботливого спутника.

«А ведь Ленька – мой, только мой кавалер, – рассуждала Ольга. – Опекает… То руку подаст, то портфель понесет. И насмешки мальчишек ему нипочем. И вообще с ним интересно».

С ним и вправду было нескучно. Он всегда был заводилой: и песни первый затевал в дороге, и игры придумывал, когда по вечерам дети собирались у кого-то дома на станции Солоницкой.

Довольно скоро выяснилось, что у них была и общая страсть к чтению. Для Лени оно словно расширяло пространство, отодвигало горизонт. Книжки, особенно, конечно, приключения, заставляли думать, примериваться к взрослой жизни, мечтать о подвигах.

Ей литература помогала отвлекаться от реальности: не тяжелой – нет, этого не было, пока мама не заболела, – но не такой, как хотелось Оле. Ей, правда, нравилось прибираться в доме: хорошо, когда чисто, порядок и уют. Но копаться в земле и возиться с живностью она не слишком любила. Однако у Татьяны Васильевны бунтовать было бесполезно: любые капризы пресекались властной хозяйкой на корню.

* * *

В семье Гурко все дети между собой прекрасно ладили, а сестры к тому же были под надежной защитой. «Вот расскажу брата́м…» – всегда можно было пообещать не в меру расшалившемуся соседу. «Дважды два четыре» – так называл добродушный папаша свое потомство: прибавление в семействе случалось, как по заказу, каждые два года. Но если старших братьев впоследствии развела революция, то девочки всегда оставались дружны.

Повзрослели мальчишки как-то очень уж быстро и уехали в Киев: сначала Степан поступил в университет Святого Владимира, потом Иван в военное училище, и теперь семья держалась, по меткому выражению ее главы, «бабьими хлопотами». Часть земли пришлось отдать в аренду.

Братья бывали наездами, помогали с тяжелыми работами. А в свободное время бесконечно спорили: Степан попал под влияние социал-демократов и даже участвовал в революционных кружках, ну, а Иван, как и большинство юнкеров, был готов отдать жизнь за царя, если понадобится.

– Не будет порядка в стране, не могут русские люди без царской власти! – кипятился тот, что помладше.

Старший старался сохранять спокойствие и не терял надежды переубедить брата:

– Ты забыл Ходынку? Сколько было жертв при коронации тогда – и кто ответил? Никто! А Кровавое воскресенье в девятьсот пятом?

– Да бог с тобой, – вмешивалась мать, – что ты говоришь?!

– Простые люди власти безразличны, их страдания ничего не стоят! Народ наш, конечно, добрый, все простить может. Но и память у него отменная. Придет время – все припомнит!

Татьяна Васильевна только испуганно крестилась, а Иван доказывал, что люди сами виноваты:

– Давка на Ходынке – оттого, что дармовщину все любят. Без толку народу дай волю – он сам себя и погубит. И вокруг все разрушит.

Сергей Филимонович перепалки эти не любил, хмурился. И просил сыновей, особенно старшего, чтобы дома никаких свар не было, а если непременно надо лаяться, шли бы они «до Киева». Сестры же слушали в оба уха, чуя отклики большой, кипящей страстями жизни, но чью сторону принять в споре, они пока не знали.

* * *

Но слишком быстро для них обыденная жизнь переменилась, и пришел черед уже не словесных баталий, а самых что ни на есть настоящих. Брали ли станцию большевики, гайдамаки, германские войска или вообще неизвестно кто, – взрослеющим девочкам-подросткам приходилось отсиживаться в подполе: очередная «новая власть» часто сопровождалась полным безвластием.

– А ведь Ваня-то, получается, прав, – шептала Маша, когда сестренки спускались в очередной раз в подпол. – Видишь, что делается!

И Оля соглашалась: жизнь «при царе» с ее спокойствием, предсказуемостью и безопасностью сейчас казалась сказкой. Что будет дальше – не знал никто. Но в самом страшном сне сестры не могли представить, что мать уйдет из жизни. И их мир действительно рухнул.

После смерти Татьяны Васильевны отец горевал недолго: вскоре нашел новую хозяйку. Человек добродушный, общительный и ценитель женской красоты (а по местным меркам еще и довольно зажиточный) – завидный жених. А такие мужчины, как известно, не живут в одиночку.

Следом за ним и самый близкий человек, сестра Мария, поспешила устроить свою судьбу, выйдя замуж: ей уже исполнилось восемнадцать.

И осталась Ольга одна. В новой отцовской семье (у мачехи было двое сыновей) – но одна. Вообще, она всегда чувствовала свою отчужденность (по-украински даже точнее: чужиннисть), не получая особого тепла от родителей. Или так ей казалось. Мать, по натуре сдержанная, постоянно была занята хозяйством: не до внимания и ласки тут. Как ни странно, но и отец больше привечал старшую дочь. И вот теперь вся тяжесть быта свалилась на хрупкие плечи пятнадцатилетней девочки, которая совершенно не была готова к роли падчерицы.

Как-то вечером забрела она на станцию и, присев на скамейку, задумалась, глядя на мелькающие окна вагонов проходящего без остановки поезда. Она вспоминала сестру – Машуня уехала далеко на север, в Брянск, вместе с мужем, инженером-путейцем, – и грустила…

«Эх, скорее бы повзрослеть и жить своей жизнью…» – мечтала девушка.

Поезд, что уносил вдаль счастливых, как казалось Ольге, пассажиров, навевал мечты о другой и, конечно же, прекрасной жизни. Где нет опостылевшего огорода, а главное – мачехи…

Ей вдруг вспомнилось стихотворение Александра Блока «На железной дороге», которое она переписала в гимназический дневник когда-то давным-давно:

…Лишь раз гусар, рукой небрежною
Облокотясь на бархат алый,
Скользнул по ней улыбкой нежною,
Скользнул – и поезд вдаль умчало.

Так мчалась юность бесполезная,
В пустых мечтах изнемогая…
Тоска дорожная, железная
Свистела, сердце разрывая…

«Ну уж нет! – подумала Оля. – Меня тоска не раздавит! И мечты мои не пустые. У меня все получится!»

Еле дождалась она окончания школы – и махнула поступать на рабфак. Уж в Киеве-то у нее все будет совсем по-другому!

Глава 5
Сватовство в Лазорках

Недолго раздумывала Ольга после нашумевшего (а как же, такое событие!) появления в Лазорках Леонида. Не просто визит старого друга – предложение руки и сердца. Вот так, сразу, почти с порога. А ведь они не виделись уж года два.

Она хорошо помнила тот июньский день в Киеве. Сдав последний экзамен летней сессии в Высшем институте народного образования, с подружками шла к Крещатику по бульвару от Красного корпуса бывшего университета. Внизу, почти уже у самого Крещатика, шумного и суетливого, тротуар перегородила веселая компания парней, которые, конечно, сразу предложили познакомиться. Но Ольгу ждал сюрприз. Повзрослевший, худощавый, в форме железнодорожника, расплывался в улыбке Ленька. Вот так встреча!

Как ни удивительно, но видеться им в городе приходилось крайне редко. Учились в одном вузе, но почти не встречались. Она на филологическом, он – на физмате, к тому же вольнослушателем; основным местом учебы Мирачевского был техникум железнодорожного транспорта: свободного времени почти не оставалось. Здесь, в Киеве, их отношения вообще складывались довольно странно: то ли насыщенная студенческая жизнь не оставляла времени на сантименты, то ли тяготы жизни, а может все тогда были слишком целеустремленными и думали в основном о будущем. И все же Оля всегда рада была нечастым встречам с другом детства.

В тот вечер ребята праздновали окончание учебы в техникуме. А на следующий день она уезжала домой. Леонид же отправлялся на стажировку: механиком на Среднеазиатскую железную дорогу.

– Какой ужас! – не сдержалась тогда Ольга. И подумала: «Бог знает куда, в пыль и жару, простым механиком». И заметила, как его покоробило. Улыбка моментально исчезла.

Уже дома вспомнила, как смотрел на нее Леонид: не спускал счастливых глаз и буквально не отходил ни на шаг. Его искрометный юмор, между прочим, покорил всех подружек без исключения.

– Оль, тебе повезло! Остроумный, вежливый – и с перспективой, – откровенно завидовала Галка. – Какой синеглазый красавчик!

– Да какой перспективой? Я что, не видела механиков? Забыла, что я с детства на железной дороге? Ну уж нет.

Хотя в душе понимала, что обманывает не только подруг. Но сознаться себе в том, что Ленька Мирачевский для нее не просто друг, почему-то не могла. Возможно потому, что и он никогда не говорил о своих чувствах.

«Что же я наделала! Кажется, обидела его. Но ведь это правда не сахар – Средняя Азия. Я просто посочувствовала», – пыталась оправдаться Оля перед самой собой.

А он, казалось, собирался тогда что-то сказать, но… после ее глупого возгласа так и не решился.

* * *

И вот теперь в Лазорки прибыл совсем другой Леонид: столичный житель, студент Московского института инженеров транспорта.

Как же он попал сюда?

– Представляешь, ехал от матери из Каменца в Москву, через Киев, конечно. И на перроне буквально столкнулся с Ванькой Шрамко. Помнишь такого?

– Рыжий? Конечно! Мы ж почти соседями были. – Вспомнился самый непоседливый их товарищ по «гимназическим путешествиям» за знаниями.

– Вот он и рассказал: Оля Гурко теперь не студентка и учительствует в Лазорках.

Леонид немного замялся. Но продолжил решительно:

– Я тогда понял, что теперь уж точно не упущу этот шанс!

Замолчал, отвернувшись к окну. А продолжил уже гораздо тише:

– Странно, что ты не замечала. Но ты всегда была как бы себе на уме…

И наконец улыбнулся снова:

– Я ведь приехал замуж тебя брать. Согласишься?

Ольгу как обухом по голове ударило. Потрясенная, она молчала.

– Ничего не скажешь? – Жених был явно озадачен.

– Понимаешь… – В ее взгляде промелькнуло сомнение: «Сказать – не сказать?» – Ты ведь раньше напрямую никогда не говорил о своих чувствах…

Леня собрался возразить, но она опередила его:

– Нет, конечно, это было заметно без слов. И не только мне. – Они оба улыбнулись почти синхронно. – Но шагов же никаких не было с твоей стороны, разве не так? А потом и вовсе пропал…

Он посерьезнел:

– Это правда. Но что я мог тебе предложить тогда? Кем я был – бедным студентом? – Решительным жестом Мирачевский пресек ее возражения: – Нет, послушай! Ты была достойна большего. И да, ты права, если скажешь, что я и теперь все еще студент. Но сейчас я гораздо тверже стою на ногах, и уверен в этом!

Ольга с изумлением слушала, понимая, что почти не знает знакомого с детства приятеля и что ее ждет, вероятно, еще немало открытий.

Помолчав, глядя в темнеющее окно, он продолжил:

– А исчез… Ну ты вспомни, каникулы были: ты уехала к отцу, у меня практика…

– Но ведь ты даже не говорил никогда, что собираешься в Москву!

– Так я и не собирался!

– Решился в одночасье?

– Похоже, у нас первое выяснение отношений! – Со смехом Леня притянул к себе строптивицу. Однако Ольга отстранилась.

– Послушай… – Он помрачнел. – Я ведь подрабатывал помощником машиниста на каникулах, поездил туда-сюда. В Москве с дядей встретился. Да я рассказывал тебе о нем, мамин брат, Виталий. Замечательный человек! И жена его, зовут Ребекка. Приняли меня как родного: детей-то у них нет своих. Это вообще его идея, сам я, может, и не сразу сообразил бы… Ждал бы, наверное, еще пару лет. А тут все вдруг совпало: техникум окончил, диплом уже есть, два курса в Институте народного образования в Киеве, а в Москве – головной вуз. Вот дядя Виталий мне и подсказал, что надо сделать.

Закончил Леонид как бы оправдываясь:

– Ну, и все закрутилось. Решать надо было быстро, учебный год уже начинался…

Его виноватый вид растрогал Ольгу, захотелось как-нибудь перевести разговор, сгладить свою резкость.

– А помнишь, как сокращали название нашего института в Киеве? – улыбнулась она. – Мы шутили: сегодня сперва в кино или ВКИНО?

Мирачевский выдохнул с облегчением:

– Я знал, что ты все поймешь! Ты вообще всегда все понимала. Умница моя!

Он снова осторожно обнял любимую – она теперь не отстранилась…

Решительность Мирачевского, а главное, какая-то спокойная уверенность покорили ее окончательно и бесповоротно. Расписались они на следующий день, тут же, в Лазорках: Леонид ни за что не хотел откладывать – словно боялся, что Оля может передумать.

* * *

Собирать было особенно нечего: вещей немного и книги, конечно. Книги, спасавшие ее долгими зимними вечерами в этой глуши. К станции подошли уже в темноте. Начиналась метель. Наверное, последняя в этом году. Вслед за оттепелью вернулось похолодание.

Два счастливых (каждый по-своему) человека сидели в маленьком зале ожидания: совершенно одни, больше в этот поздний час ехать не собирался никто. Поезд немного задерживался, Ольга поглядывала на настенные часы.

– Ты волнуешься? Не переживай, вот увидишь: все будет прекрасно. В Москве тебе непременно понравится. – Леонид заметил волнение невесты. «Хотя нет, какой же невесты – жены!»

Ольга слабо улыбнулась в ответ. Он угадал ее состояние, но истолковал неверно: тревога действительно нарастала.

Тяжелые быстрые шаги, и в дверях появилась плотная фигура. Распахнув полушубок, Антон Кравчук достал обрез. Ольга вскрикнула, Мирачевский медленно поднялся.

С минуту стояли парни, молча глядя друг на друга. Леонид шевельнулся, собираясь что-то сказать, и оскорбленный соперник направил обрез на него. Невеста сильнее вжалась в жесткую скамью, дуло переместилось в ее сторону.

– Ты думала, со мной так можно? – Всегда самоуверенный, но обходительный, сейчас Антон напоминал разъяренного хищника: тяжело дышал, раздувая ноздри, и даже светлые глаза его казались налитыми кровью. Возможно, это были всего лишь отблески тусклой лампы и фонаря за окном.

«Так вот он каков… – Прозрение, к сожалению, пришло слишком поздно. – А ведь меня предупреждали…»

– Думала, играть можно?! Вот зараз и поиграем… – И мельник взвел курок – наверное, того самого, не обнаруженного милицией, оружия.

Пережившая кошмары гражданской войны, девушка слишком хорошо знала, чем заканчиваются подобные сцены. И это не казалось ей дурным сном.

– Не любишь проигрывать? – Голос Леонида донесся до Ольги словно издалека.

– За мною последнее слово! – И дуло снова грозило смертью ему.

– Но это не игра! – Мирачевский шагнул навстречу обрезу. Сейчас он тоже напоминал готового к прыжку зверя.

– Пристрелю!

– Она тебе не обещала ничего! Ну! Не обещала? – Леонид буквально кожей ощутил, что Антон начинает колебаться, и попытался сделать еще шаг.

– Стоять! Все равно прибью.

– Давай! – Студент смотрел прямо в глаза.

Крепкий сельский хлопец никак не ожидал, что городской хлыщ окажется таким упорным. «Да он не боится!» – возникла странная мысль… И в этот момент Леонид буквально в один прыжок подскочил к Антону и, выбив обрез, повалил его на пол.

Из боковой двери неторопливо вышел заспанный дежурный по станции:

– Прибывает ваш поезд, молодежь. Поспешайте.

И только увидев две сцепившиеся на полу зала фигуры, окончательно проснулся и быстро выхватил из кармана свисток. Оля быстро пришла в себя:

– Помогите! Антон же его прибьет!

Дежурный пронзительно засвистел и бросился разнимать парней. Девушка подхватила обрез и отскочила за колонну.

Из примыкавшего к станции дома, где размещался линейный отдел, прибежал милиционер. Дежурному как раз удалось оттащить мельника. А страж порядка мигом скрутил Леонида.

– Он не виноват! – подскочила Ольга. – Он же защищался!

Милиционер на секунду остолбенел, а потом, стараясь не упустить студента, другой рукой медленно потянулся к кобуре: напротив него стояла взбудораженная девчонка и держала обрез!

– Петро! – хотел вмешаться дежурный, но не мог подойти: Кравчук все еще пытался вырваться. Он крепче сжал парня: – Да успокойся ты уже, дурень!

– Дивчина ни при чем, Петро!

Ленька в этот момент сообразил, что теперь опасность супруге исходит от милиционера, попытался вырваться, и снова оказался в крепких руках «закона».

– Ну-ка, Мироныч, давай их обоих в отделение. А ты, – милиционер уже догадался, что барышня не опасна, – давай сюда ружье и тоже с нами. Там разберемся.

– Дядько, ну вы и даете! – говорил по дороге, стараясь отдышаться, Леонид, не ожидавший такой прыти от путейца.

– Так я на флоте служил, в Кронштадте. – «Дядько» при ближайшем рассмотрении оказался моложавым еще мужчиной. И добавил одобрительно: – А ты, студент, не промах. Не ожидал! – Разобраться еще надо, что он за студент, – проворчал милиционер, грубо подталкивая Мирачевского в спину изъятым обрезом.

Антон же явно подостыл, выбросив пар, и заметно присмирел. В участке Петр, усадив мельника, затолкал Леню в кутузку. Оле лишь небрежно кивнул на стул, стоявший в противоположном углу.

– Идти мне надо, – дежурный засуетился, – состав вот-вот подойдет.

– Погоди. Товарищ Павленко вернется сейчас, тогда пойдешь. Никуда твой состав не денется. Ни дня еще не было, чтоб поезд не опаздывал.

Усевшись за стол, он важно достал лист бумаги. Однако с составлением протокола медлил. «Малограмотный, видно, – догадалась учительница. – И зеленый совсем, за парту б ему. А он тут, видишь ли, власть».

– Ты с чего взял, что этот, – милиционер кивнул в сторону кутузки, – студент?

– Так я его давеча с поезда считай, что встречал. Он и про зазнобу свою расспрашивал. Вернее, как школу найти.

– Это еще зачем?

– Петро! Да жениться он приехал. Девку хлопцы не поделили!

На этих словах Кравчук подскочил.

– Сиди! – прикрикнул на него милиционер, совсем еще молодой парнишка, но не в меру важный, и метнул недобрый взгляд в сторону Ольги. «Власть», похоже, имела свое представление о происшествии.

– Жениться говоришь, приехал? С обрезом?!

– Да не его это оружие! – Девушка была в отчаянии, понимая, что дело принимает серьезный оборот. – Отпустите нас, пожалуйста, товарищ начальник. Мы на поезд опоздаем!

– А вот это верно. Какой такой поезд? Сейчас к сообщнику своему пойдешь! – И заметив слезы в больших карих глазах, сурово добавил: – И не реветь мне тут!

– Так что? – обратился он снова к дежурному: – Кто с обрезом пришел?

Мироныч лишь, вздохнув, почесал затылок.

– Не видел, – удовлетворенно подвел итог «расследователь».

– Не видел, твоя правда. Только уверен, что не его, – Мироныч тоже кивнул на «застенок».

– Не его-о?! – послышался зычный голос. В дверях появился Павленко, явно старше и опытнее. – Что, Кравчук? Нашлось все же оружие?! У бати одолжил или от брата наследство осталось? Петро медленно поднимался из-за стола, освобождая место руководству.

– Так что тут у нас? – Начальник сурово осмотрел всех. – Мартынов, докладывай.

Но тот растерялся, сообразив, видимо, что картина происшествия ему самому не ясна.

– Ну что ж, – Павленко откинулся на спинку стула, – начнем по старшинству.

И спохватившись, добавил:

– А документы ты у граждан проверил?

Пришлось Мартынову отпереть Леонида. Просмотрев его и Олины документы, выслушав Мироныча, а затем и все стороны конфликта, начальник резюмировал:

– Вот что, товарищи молодожены, езжайте-ка вы отсюда, куда ехали, – и отдал бумаги. – А мы тут своими делами займемся. Местного, так сказать, значения.

– А протокол? – опомнился несостоявшийся «начальник».

– Будет у нас и протокол. – И Павленко кивнул Мирачевским: – Прощайте.

А те, выйдя из участка, крепко обнялись. Состояние было подавленное. К станции подходил долгожданный состав, и они бросились к поезду, чуть не сбив там с ног дежурного.

– Осторожнее, молодежь!

– Спасибо вам! – Леонид крепко жал руку Мироныча. – Если б не ваша помощь…

– Да бу-удет тебе, – дежурный усмехнулся и подмигнул Оле: – А студентик твой – молоток! Держись за него, девка!

Раздался гудок.

– Да поспешайте ж!

Только когда поезд набрал обороты, Ольга смогла выдохнуть. Она все еще была напугана. Но теперь совершенно иначе смотрела на своего жениха. А он снова был спокоен и даже улыбался. И эта улыбка прогоняла страх и неуверенность…

Но успокоив любимую, Мирачевский долго не мог уснуть. Под стук колес хорошо думалось, и сейчас Ленька понимал, что не помощь Мироныча сыграла решающую роль – если бы не вмешался начальник отделения… Хорошо, что тот явно служил в Лазорках давно и, возможно, лично ловил здесь бандитов. Окажись оба сотрудника такими, как Петро, их симпатии точно были бы не на стороне студента – он для них был чужаком. А возможно, и еще более классово чуждым элементом, чем понятный мельник-кулак. «А как же “мы наш, мы новый мир построим“? Где же справедливость?» И от осознания этого факта на душе сделалось ужасно муторно. И если первую часть происшествия, схватку с соперником, вспоминать было даже приятно («как я его!»), то продолжение хотелось поскорее забыть.

* * *

Да, вовремя покинула Оля Гурко Лазорки. Старинное село тоже меняло свою устоявшуюся жизнь… Позже в ней была создана артель с говорящим названием «Нэзаможнык», то есть «Бедняк».

Но сейчас судьба влекла молодых людей дальше, через Харьков, по железной дороге – в Москву.

Глава 6
За лучшей долей

Москва в те годы принимала всех. Молодые и старые, богатые и бедные, из «бывших» или «нынешних», самые разные люди старались хоть как-то закрепиться в Красной столице и начать новую жизнь. Они оседали в ее переулках, в малюсеньких комнатках и бараках, теснились в пригородах, но упорно надеялись на перемену своей судьбы.

Решение Якова Михайловича Марецкого двинуться в Москву из Таврической губернии было обдуманным и выстраданным. Жена Мария Давыдовна болела давно и тяжело, нужны были серьезные врачи. О будущем детей тоже необходимо позаботиться, ведь старшему Марку уже шестнадцать!

Но как же не хотелось покидать родной Геническ, буквально расцветший незадолго до революции, – он официально стал городом только в 1903 году. Строительство порта все преобразило: в центре вместо саманных домов выросли каменные, улицы замостили, и даже главная площадь, еще недавно в непогоду соперничавшая с болотом, выглядела вполне прилично. Открылись торговые конторы, даже иностранные, гостиницы, рестораны, кофейни и трактиры (по-простому «обжорки»).

Собственное дело имелось и у Якова: он перепродавал все, что можно было приобрести у селян, и сбыть на городском базаре или в порту.

Да и жена досталась ему золотая: миловидная, хозяйственная, из уважаемой семьи – дочь состоятельного лавочника (дом Берсовых с магазинчиком находился в центре, у самого рынка). А когда родила двоих ребятишек (и как по заказу: сначала отцу помощника, следом девочку – матери опору) – Яков, кажется, полюбил Марию еще больше.

В детях Яков Михайлович души не чаял: Анюта – нежный цветок, зеленоглазая красотка, и Марик – бурный поток, энергию которого родителям приходилось направлять в нужное русло с самого раннего возраста. Уже лет с пяти старшему доверяли присматривать за годовалой малышкой: и оказалось, что ответственность – вторая главная черта сына после любознательности, не имеющей предела. Марка интересовало все и сразу, а кто же сможет объяснить непонятное, если не папа!

Тогда уже было ясно отцу, что мальчика нужно учить: «Пожалуй, одного Талмуда ему будет маловато. Придется не на хедер зарабатывать – на гимназию».

* * *

– Мария, – измученный вопросами, но явно довольный отец призывал к ответу супругу, – как таки угораздило тебя родить мне сына к открытию библиотеки?! Верно, потому ему и нужно все знать!

Учреждение богатой Публичной библиотеки, первой в Геническе, стало событием, о котором писала местная пресса и судачили даже на базаре, кто с одобрением, а кто и с недовольством, ибо «зачем столько книг, когда есть Тора».

– Ой, Яша, разве хочешь ты, чтоб сын твой был нариш (глупый), как Мойша, что только и знает, как голубей да кошек гонять? – напоминала мать о непутевом отпрыске Винкелевичей. И добавляла с усмешкой: – И потом, в тот год еще и улицы мостить начали – скажешь, у сына нашего каменное сердце?

Ответить жене глава семейства не успевал.

– А что такое библиотека? – Очередной вопрос у Марика рождался незамедлительно. И тут же, следом, другой: – Разве бывает – каменное сердце?

– Библиотека – это там, где много книг. – Отец старался быть терпеливым. Но разговор, которому не было видно конца, спешил закончить: – А каменное сердце – у бездушных детей, которые мучают родителей вопросами.

Тут уже за любимого брата вступалась младшая.

– Ма-ик хо-оший! – заявляла чуткая Анюта, не вникая в смысл диалога, но улавливая изменения в интонациях отца. Непоседа и выдумщик, изобретатель игр и развлечений – старший брат был для нее лучшим на свете. А он, в свою очередь, нежно любил сестренку.

* * *

В общем, все шло неплохо у семейства Марецких. Жили дружно. Не сказать, чтоб богато, – но и не бедствовали. В портовом городе капцаним (нищими) могли стать только отъявленные лентяи или пьяницы, а Яков Михайлович был трудолюбив, смекалист, к тому же здоров и силен, что при его роде деятельности было совсем не лишним.

Но Гражданская война не просто прокатилась через Геническ – она его, можно сказать, почти смела. Кто только не атаковал небольшой порт в Мелитопольском уезде, на подступах к Крыму: его обстреливали даже с бронепоездов по железной дороге. Все, воевавшие на Украине, побывали в этом городке. А разрушения долго зияли ранами на его улочках, и в домах жителей поселились горе и страх.

Геничане, конечно, люди деловые: в местных катакомбах прятались сами и укрывали продовольствие от немцев, белых и красных, зеленых и прочих карательных отрядов. О старинных подземельях чужаки если и слышали, то найти всех тайных ходов не могли. А вот мальчишки, которым приближаться к катакомбам – давнему прибежищу контрабандистов – строго запрещалось, все же много чего узнали и разведали. Разве мог остаться Марк в стороне от таких важных дел! Но внимательные родители вовремя пресекали попытки принять участие в небезопасных подземных изысканиях. О том, чтобы ослушаться, – и речи быть не могло.

Однако, как ни странно, подлинной катастрофой стал 1921-й – год, когда Гражданская война на Юге уже закончилась. Казалось, что Геническу больше не возродиться: сыпной тиф, расстрелы ЧК и страшный голод. Голод в хлебном краю, в местечке, которое и стало городом благодаря торговле зерном…

* * *

Никому не верилось, хотя постепенно горожане переходили к мирной жизни. Но никаких перспектив не оставалось здесь. Да и запасы подошли к концу после стольких погромов и реквизиций…

Вспоминая пережитые ужасы, Яков Михайлович догадывался, что болезнь жены, начавшаяся внезапно и поставившая в тупик всех местных врачей, стала следствием именно бесконечных обысков и угроз. И стены дома, казавшиеся раньше такими надежными, помочь семье не смогли.

Возможно, потому он и согласился с дочкой, когда та заговорила об отъезде. С волнением наблюдала Аня, как покидают Геническ один за другим те, на ком, собственно, и держался город. – Папа, все едут отсюда, – голос ее дрожал, – вот бы и нам тоже в Харьков. Там теперь новая украинская столица и настоящая жизнь.

– Эх, что же это за жизнь такая – настоящая, дочка?

– Я не знаю. Просто там она есть, а здесь нет.

Ком в горле. Как в повседневных заботах о выживании, о здоровье Марии, он пропустил это отчаяние? Посмотрел на сына. Тот был серьезен и молчалив. Поняв немой вопрос отца, только кивнул. И кто бы сомневался? Эти двое – всегда заодно.

Да, давно надо было решиться. Притянул к себе Анюту, потрепал по плечу сына:

– Ну что ж, если уж ехать в столицу, так в самую главную!

– Папочка!!!

– Ох, цорес… – только и вздохнула Мария Давыдовна.

– Ну почему несчастье, мама? – уверенно возразил Марк. – Там и врачи хорошие.

* * *

Марк любил Геническ. Так дети бережно хранят в памяти все, связанное с самыми ранними и светлыми годами жизни. Уму непостижимо, сколько вмещал этот маленький городок! Толчею шумного яркого базара сменяла расслабленность новой набережной со степенной публикой, тишина узкой улочки с мягкой пылью под ногами вдруг резко обрывалась суетой центрального «проспекта», гул порта, где день и ночь гремели по настилу тележки, гудели баржи и покрикивали грузчики, отступал перед размеренным покоем пустынной косы – Арабатской стрелки.

Здесь не ощущалось присущих многим провинциальным местечкам скученности, замкнутости пространства, ведь со всех сторон раскинулись такие просторы! С одной – бескрайняя водная гладь, с другой – бесконечная степь. Вокруг было так много воздуха, который, казалось, имел не только запах, но и вкус, когда соленая морская свежесть смешивалась с ароматом степных трав. Наблюдательный от природы Марк успевал замечать все штрихи и оттенки, перемены настроения и природы, когда бежал куда-нибудь по поручению родителей или бродил с ребятами.

Возможно, многообразие Геническа во многом определило его характер. Но именно потому в родном городе ему неизбежно должно было стать тесно.

* * *

Конечно, Марк поддержал сестру. Что ожидало его здесь? Тяжелый труд в порту (в худшем случае), помощь отцу в его коммерческих поездках или (в лучшем) работа у Берсовых – уж зейде не отказал бы сыну единственной дочери – с перспективой дослужиться до магазинера. Но, во-первых, любознательного юношу подобные варианты не привлекали. А во-вторых, они отпали сами собой. И хотя светлые детские ощущения не померкли, будущее омрачали впечатления последних суровых лет.

Марк пока и сам не мог точно сформулировать, чего бы ему хотелось. Поначалу подумывал о морской службе, но ее изнанку он видел с детства и рано понял, что романтики во флотском деле немного. Затем воображением его овладела совсем иная сфера.

Не раз за эти годы приходилось наблюдать, как кружили над городом и морем аэропланы, как проплывали они по небу, мерно гудя моторами, или хищно набрасывались, как голодные чайки, на жертву, сбрасывая смертоносный груз. Частенько получал зазевавшийся Марик и подзатыльник: «Ну что за мальчишка! Быстро в подвал!» Вместо того чтобы прятаться, он старался разглядеть каждый летательный аппарат. А посмотреть в те времена было на что – в небесах парили самые разные модели: Вуазены, Фарманы, Ньюпоры, Сопвичи.

Однажды ему посчастливилось увидеть машину с поистине огромным размахом крыльев. «Илья Муромец» (названия самолета он тогда не знал) поразил воображение Марка. Он взахлеб описывал дружку Сереньке:

– Какая громадина! Крылья – во! Гул от него такой – у самого внутри все гудит! – Восторгам Марка не было предела: оживленно жестикулируя, он гудел и рычал, стараясь изобразить рев четырехцилиндрового мотора, а потом бегал по двору, раскинув руки.

А еще раньше он наблюдал, как с северо-восточного азовского берега взлетали и кружили над морем гидропланы «Лебедь». Построенный в 1916 году в Таганроге аэропланный завод испытывал свои новые машины над водой, и порой они покидали Таганрогский залив, на радость мальчишкам. Заслышав далекий рокот мотора, они устремлялись на набережную, чтобы лучше рассмотреть скользящую в облаках над морской гладью диковину.

Но всю красоту, всю мощь крылатых машин увидел Марк уже во время войны, когда в боевых условиях демонстрировали они свои возможности (еще б родители не мешали наблюдать за этими сражениями!).

И вот годам к пятнадцати ему стало совершенно ясно: если выбирать себе занятие, то только связанное с этой новой техникой, с небом. Но где Геническ, где сам Марк – и где небо…

* * *

Такое желанное, но все же неожиданное решение отца о переезде в Москву открывало новые возможности.

Но Яков Михайлович сперва сам поехал на разведку. В Москве новая экономическая политика, как утверждали люди сведущие, уже начала творить настоящие чудеса, живительным эликсиром возрождая то, что, казалось, воскресить уже никогда не удастся.

Глава 7
Надежды и потери

Уже через пару месяцев Яков Михайлович вернулся за своим семейством. Уезжал он с тяжелым сердцем, в неизвестность, а приехал окрыленным и уверенным в том, что все у них сложится, как надо.

В середине 20-х, когда чуть ли не каждый день появлялись новые общества, артели, тресты, ощущалась потребность не просто в рабочих руках, этого добра было хоть отбавляй, – а в людях смекалистых и оборотистых. Устроиться Якову удалось довольно быстро. Куда мог податься гражданин еврейского происхождения на новом месте? Конечно, в синагогу – своим там всегда помогали.

Посоветовали ему обратиться к некоему Баруху Берковичу – старосте строительной артели. По счастью для Якова, но к огорчению Борика (как все называли руководителя), прораб артели проворовался и был изгнан с позором. Тут-то и пригодился Марецкому-старшему опыт коммивояжера, умение договариваться и, разумеется, внушительный вид. «Штарк ви а ферд – силен, как конь», – говорил про него отец. Невысокий щуплый Борик смерил соискателя проницательным взглядом. Но все же строго спросил:

– Откуда будешь? Чего умеешь?

– Из Геническа… – И Яков кратко рассказал, чем ему приходилось заниматься с самых молодых лет. И тут же был принят на работу. Новое занятие подходило ему по всем статьям, и довольно быстро стал он незаменимым помощником для старосты. Борик и с жильем помог, показав нужного человека.

* * *

Обо всем этом рассказывал Яков Михайлович домашним, пока укладывали нехитрый скарб. Скорые сборы, тяжелая, особенно для Марии Давыдовны, дорога и, наконец, Москва…

Столица сразу оглушила шумом привокзальной площади, криками торговцев, звоном трамваев, грохотом кованых колес по мостовой… А вечером – ослепила яркими витринами и огнями, поразила обилием рекламы, особенно на центральных улицах. Марк пришел в восторг. Он с детства умел удивляться даже мелочам и подмечать необыкновенное в обыденном, и поэтому тотчас влюбился и в эту многоголосую разношерстную толпу, и в бесконечные улицы, по которым вез их с вокзала трамвай. Юный провинциал только и успевал крутить головой, рассматривая прохожих и читая яркие многообещающие вывески: «Артель гастрономических товаров», «Кондитерская-кооператив», «Металлотрест: сверла, косы, топоры и прочны, и остры».

– «Галантерейные мануфактуры»! Это вам не магазин Берсовых, видали витрину?! – С детства знакомый с премудростями торговли, он поражался столичному размаху.

– Анют, глянь-глянь, вот как одеваются столичные штучки! – Марк даже высунулся в окно: из дверей пассажа вышли элегантные девушки – таких он видел только в кино.

– Шею не сверни, – посмеивался отец.

– Ой, платья какие красивые… – Ане постепенно передавалось настроение брата – и она уже не с опаской, а с любопытством вглядывалась в прохожих.

– Заработаю тебе на платье, не волнуйся.

– Что-то ты расходился, сын. Москва – она с характером, не каждого примет.

На самом деле Яков Михайлович, и сам никогда не боявшийся начать новое дело, был очень доволен.

– Да мы ж к ней по-хорошему, отчего б нас не принять!

– Хвастун ты, Марик! – Язвительный тон ничего не означал, сестра ему доверяла безоговорочно.

И только Мария Давыдовна не разделяла оптимизма родных. Бледная, измученная дорогой, она с трудом переносила духоту в забитом до отказа трамвае и старалась не вздыхать слишком громко. Чтоб мужа и детей не расстраивать. И только изредка про себя шептала: «Мешугэ, мешугэ». Да, приезжим этот город часто казался немного сумасшедшим.

* * *

Они приехали на съемную квартиру на 3-й Мещанской улице: две тесных комнатушки без кухни, по тем временам – большая удача. Этот район Яков Михайлович выбрал неслучайно: совсем рядом, на Большой Сухаревской площади располагалась бывшая Шереметевская больница (или, как говорили москвичи, Странноприимный дом), ставшая теперь Институтом неотложной помощи. А прямо перед больницей – оказавшейся прямо-таки сказочным дворцом, – у подножия знаменитой Сухаревой башни шумел главный рынок столицы. Сухаревку, как «рассадник спекуляции и преступности», закрыл было Московский совет… Но с началом НЭПа торговля стихийно возродилась почти с прежним размахом.

И началась новая глава семейной истории. Анюта, как и дома, заботилась о матери, занималась хозяйством, ходила на курсы машинописи, а Марка отец пристроил к себе в артель.

За годы революции и военного коммунизма многие здания обветшали и требовали не только ремонта, но и восстановления. Разворачивалось и новое строительство. А потому заказов было в ту пору немало. Бригада подобралась дружная. И, что немаловажно, Борик расчетливо подбирал «личный состав» только по надежным рекомендациям, а потому не случалось проблем ни с праздниками, ни с шаббатом.

По вечерам и выходным Марик осваивался в незнакомом пространстве. Он взял за правило двигаться от центра, от Кремля, поочередно в разных направлениях, изучая город, его привычки и повадки, то пешком, то на подножках трамваев (и уже катался, как заправский москвич!). Все было ново и удивительно.

Зато у Москвы-реки, где суета пристаней напоминала родной порт, он чувствовал себя как дома.

Конечно, прежде всего были исхожены окрестности Сретенки и Мещанской слободы: замысловатые фасады доходных домов здесь соседствовали с добротными каменными строениями прошлого века и деревянными двухэтажными лачугами, населенными публикой разношерстной и часто неблагонадежной. А уж о Сухаревском рынке и говорить не приходилось.

Анюте ходить туда одной запрещалось категорически. Яков Михайлович и сына предупреждал: «Без надобности тоже не суйся, это место – не для прогулок. Да за карманами смотри!»

Наказ отца был понятен, но, как оказалось, на практике трудновыполним: почти все пути вели через рынок. Да и близлежащие улицы с лавками, магазинами, трактирами, по сути, были его продолжением. Но свежеиспеченному москвичу нравилось это необычное место. Сюда он ходил, как в кино, – и набирался опыта. А когда замечал подозрительные взгляды – «ходит, высматривает, никак вор, развелось хулиганья», – осторожно удалялся и сам воображал себя героем детектива. Что-то неуловимое тянуло его туда.

Как-то в воскресенье, пробираясь вдоль рядов, услышал позади: «Да держи ж его!», крики, свист, ругань – будто накатывала волна. Такое Марку уже приходилось видеть издали. Он обернулся: из людского моря вынырнул мальчишка и, толкнув его, врезался дальше в толпу и исчез. Марик мог бы схватить хулигана, но на короткий миг взгляды их встретились, и он остался стоять как вкопанный.

Следом пробирался, пронзительно свистя, милиционер, а чуть погодя, отдуваясь и негодуя, пропыхтел растерянный грузный гражданин.

Сцена была обыденной для Сухаревки. Марку даже показалось, что кроме него никто и бровью не повел: толпа вновь размеренно заколыхалась, продолжился заурядный торговый день. В ту же секунду он почувствовал, что карман странно потяжелел. Нащупав металлический предмет, искатель приключений внутренне напрягся.

Выбравшись из толпы, он свернул в первую же подворотню: «подкидыш» оказался дорогим портсигаром. «Что же делать? Идти в отделение?» – Марик был в замешательстве. Он не понимал, почему не помог задержать щипача – голубоглазого симпатичного юнца, примерно однолетку. Что-то во взгляде воришки его остановило: то ли лукавство, будто тот подмигивал ему, как товарищу, то ли поразительная, спокойная серьезность. И Марк понял: никуда он не пойдет. Что это было – жалость, ощущение сопричастности, а может быть страх (нравы местной публики ему были известны)? Но нет, никакой боязни он не ощущал.

«Выбросить! Выбросить и забыть», – инстинкт самосохранения подсказывал верное решение. Но не был услышан. Дома Марик сунул портсигар под матрац. И вдруг подумал с удивлением: «А ведь это первая тайна…» Действительно, так уж сложилось, что в дружной семье Марецких секреты, если даже и заводились (в основном о мальчишечьих проказах), почему-то быстро выплывали на свет божий.

Что делать с подброшенным добром, он так и не решил, но с того дня, проходя через рынок, невольно высматривал «подельника». Марк даже начал переживать: уж не поймали ль щипача в то злосчастное утро. Однако по ночам подолгу не мог заснуть, кляня себя за невольное соучастие.

Недели через две, выйдя из дома, Марецкий чуть не столкнулся с голубоглазым карманником.

– Саня, – коротко представился непойманный вор и протянул руку.

Марик, назвавшись, пожал грязноватую пятерню, и от сердца вдруг отлегло: наметился выход из щекотливой ситуации.

– Что ж ты не свинтил меня? Мог ведь. – Внимательный взгляд с нескрываемым интересом изучал Марка.

– Да пожалел, – неожиданно для самого себя изрек Марк и понял, что так и было.

– Ну, благодарствуйте, – шутовски раскланялся босяк. – А вещичку-то куда пристроил?

– Обижаешь! Ждет тебя. Сейчас принесу.

Отдав чужую вещь, вздохнул с облегчением. Саня, покрутив в руках портсигар, выругался:

– Эх, зря старался. А такой представительный господин…

– А что такое?

– Да вроде не золото. Ну ладно, хоть какую копеечку да выручу.

Не сговариваясь, парни пошли по улице в сторону площади. А Марик думал о том, насколько новый знакомый не соответствует привычному образу уличного воришки. Это был светловолосый, хорошо сложенный, но очень худой юноша с тонкими чертами лица и на редкость ладной речью. Что-то тут не сходилось.

Однако этот день стал для него знаменательным: неожиданно он нашел друга.

* * *

Чем лучше узнавал Марецкий Саню, который был младше его на год, тем больше понимал, что не зря тогда не стал его ловить на Сухаревке. Родился Александр Войский в Твери в семье офицера из обедневшей дворянской семьи и бывшей горничной. О своей жизни он рассказывал сдержанно, без эмоций.

– Отца я последний раз в 18-м видел. Он тогда из действующей армии, с войны, вернулся. С неделю, наверно, побыл и снова воевать отправился. С большевиками. Обещал скоро вернуться, говорил, долго они не продержатся.

Санька помолчал.

– А оно видишь как получилось… Так и пропал, вестей от него с тех пор не приходило.

История была вполне обычной для тех лет, но от того не менее трагичной. Мать от отчаяния бралась за любую работу. Потом появился хахаль – личность мутная, вызывавшая у мальчишки стойкое отвращение. Новый «папаша» уговорил перебраться в Москву.

Отчим проворачивал какие-то делишки на Сухаревке, и вскоре его подрезали прямо дома, на глазах у матери. С тех пор она была, по словам нового знакомого, «немного не в себе», а он остался единственным добытчиком.

* * *

Несмотря на то, что обитали юноши в разных мирах, у них оказалось много общего: любознательные, жаждущие новых впечатлений, они искали их и, конечно, находили в этом большом городе. Саня, хоть Москву невзлюбил, отдавал ей должное: столько здесь всего интересного – кино, театры, музеи… масса газет и журналов! А какие книжные лавки! Чтение было их главным пристрастием, тут они без слов понимали друг друга. Марк явно уступал Александру, воспитанием которого с ранних лет занимался отец, и поражался памяти приятеля: тот помнил содержание всех прочитанных книг и даже мог их цитировать. Они и обменивались книгами, правда, судя по всему, кое-какие редкости ловкий товарищ умыкнул на сухаревском развале.

Марк к тому времени трудился на кирпичном заводе, поступил в школу рабочей молодежи и Саньку тоже уговаривал: с такой головой непременно нужно в институт.

– Смеешься? Это я-то – рабочая молодежь? – грустно отнекивался тот.

– Ну, сначала на завод надо устроиться. Я узнаю. У Борика вроде на кондитерской фабрике свояк. У своего мастера тоже спрошу. Но на кирпичном тяжело тебе будет.

– Да не боюсь я, что тяжело. Но как ты не понимаешь? Я же лишенец!

– Какой же ты лишенец? Никто здесь не знает про твоего отца. – Марик попытался пошутить: – И потом, чего тебя лишать? У тебя и так нет ничего.

– Как это нет? – хитро прищурился Санька и постучал пальцем по лбу: – А это?

– Так я ж и говорю! Голова у тебя – что надо!

– Может быть, правда попробовать?

Марк был доволен: кажется, удалось приятеля убедить. Уж очень не нравились ему занятия Александра. Да и на Ново-Сухаревском рынке с его правильными рядами киосков и охраной за порядком смотрели строго.

А Саня загорелся этой идеей. И даже начал строить планы, но пока не мог определиться, чем заняться в будущем. Способностей его хватило бы на все.

Но этим прожектам не суждено было сбыться. Теплым апрельским вечером отправились друзья в открывшуюся полгода назад оперетту – в школе хвалили новый музыкальный спектакль Дунаевского «Женихи». Это была комедия, но Саню сюжет не увлекал: мать накануне крепко выпивала с соседкой, и он опасался, как бы чего не вышло.

Представление закончилось поздно. Свернув в свой переулок, юноша увидел, что возле дома суетятся люди, а из окна полуподвала, где в малюсенькой комнатушке ютились они с матерью, вырываются клубы дыма и языки пламени. Растолкав зевак, он бросился вниз по ступенькам. Кто-то пытался его удержать. Комната полыхала, но в отчаянии Санька прорвался сквозь огонь. В этот момент рухнула горящая балка. Вытащили его подоспевшие пожарники.

Трое суток Марк навещал в неотложке двух пациентов: очередной курс лечения уже две недели старалась осилить мама, а обгоревший Санька лежал без сознания. Так и ушел его лучший друг…

А вокруг буйствовала весна: деревья на бульварах стояли, окутанные зеленой дымкой, запах молодых листьев, свежести, влажной земли и чего-то еще, необъяснимого, – волновал и бодрил. Эта пора всегда сулит нечто новое, хорошее. Ощущение новой жизни… И вдруг – такая потеря!

Как оглушенный бродил Марик по улицам. Оптимист по натуре, всегда с улыбкой встречавший трудности, он совершенно растерялся. Трагическая смерть лучшего друга буквально сбила с ног. Даже книги (тоже близкие друзья) не могли ему помочь.

Видя, что сыну очень плохо, многоопытный Яков Михайлович однажды изрек:

– Тебе все равно придется жить. Жить с этой потерей. Потому что боль от нее все равно останется. И поверь: только работа, упорный труд смогут ее заглушить. Поначалу немного, потом больше. Но совсем она никогда не пройдет.

Марк, чуть не плача, поднял глаза на отца. А тот продолжал:

– Поэтому все, что я могу сказать тебе, сынок – работай, учись. Не сдавайся! И будь готов к другим потерям.

– Папочка, разве так успокаивают? – Анюта не ожидала подобных речей в такую минуту.

– Я не успокаиваю. Это каждый может сделать для себя только сам. Но я стараюсь подготовить его к взрослой жизни.

– Я понял, папа. Спасибо.

* * *

Два года спустя отмучилась и Мария Давыдовна. А Марик окончил школу.

Теперь уже с чистой совестью мог отправляться он в Ленинград, куда манили его мечты о небе.

Любимая сестренка, тяжело переживавшая расставание, и отец оставались в столице. Но для Марка Марецкого московский период жизни закончился. И в тот момент казалось, что – навсегда.

Глава 8
«В Москву…» и в Москве

Путь молодоженов Мирачевских в Москву лежал через Южный вокзал Харькова, одного из самых крупных в бывшей Российской империи. Там предстояло сделать пересадку. Проведя несколько утомительных часов на вокзале, они наконец оказались в поезде. Ольга, измученная драматическими событиями последних суток, потихоньку задремывала…

Ее самостоятельная жизнь до этого была не просто трудной – пришлось выдерживать суровую борьбу за выживание. Ютились с девчонками коммуной на съемной квартирке, общежитий не хватало, а «счастливчикам», которым удалось туда попасть, завидовать не стоило. Для студентов новые власти почему-то выделяли в Киеве самые неподходящие помещения – бывший музей Киево-Печерской Лавры, бараки, где в войну содержались пленные, и даже сам Михайловский собор, некогда Златоверхий, уже лишенный своей знаменитой позолоты, был отдан под общежитие. Плакат на воротах Михайловского монастыря гласил: «Дома пролетарского студенчества». Оле приходилось бывать там у однокурсников, и запомнились узкие кельи и их развеселое, несмотря на тесноту, население.

Леонид поглядывал на жену («жену!» – ему нравилось называть ее этим непривычным еще словом), стараясь угадать ее мысли. Он прекрасно знал сдержанность Ольги: даже в школьные годы она порой казалась старше сверстников.

«Но как она испугалась там, на станции! И не за себя, это совершенно точно». И он с удивлением понял, что благодарен тому сельскому парню, обиженному ухажеру, за опасный инцидент, заставивший Ольгу проявить свои чувства, в которых Мирачевский, пожалуй, до последнего не был уверен. Да, обрадовалась. Да, приняла «предложение руки и сердца». Расписались. Но ему, с его темпераментом, хотелось большего. И вот теперь вчерашний испуг убедительно доказал, что их любовь взаимна.

– О чем ты думаешь? – Вопрос Леонида прозвучал так неожиданно, что Оля вздрогнула.

Не зная, как сформулировать, ответила не сразу:

– Наверное, о странностях и превратностях судьбы.

Он, конечно, понял. Сам ведь думал примерно о том же. Но хотелось как-то развеселить ее, а потому спросил с деланным возмущением:

– Это наше бракосочетание ты называешь превратностями?!

– Ну, если подумать, мы же и вправду сейчас как бы у входа в новую жизнь, пред вратами…

– Ого! Вот что значит филологическое образование, так слово разложить! Я бы не додумался. Ладно, поздно совсем, давай уже отдыхать.

* * *

Неприятный осадок от происшествия на станции Лазорки окончательно растворился, когда поезд, замедлив ход, проплывал по подмосковным пригородам, и сердце Ольги взволнованно затрепетало: «В Москву, в Москву…»

Брянский вокзал, юго-западные ворота столицы, сначала прихлопнул громадой дебаркадера – Мирачевский не удержался от усмешки, когда жена, спустившись на перрон, буквально ахнула, обведя взглядом нависавшую над путями стеклянно-стальную конструкцию. Затем полусфера зашумела громкими возгласами с вкраплениями привычного «гэканья», втянула в водоворот обычной суматохи с услужливыми носильщиками и вынесла на загроможденную людьми, экипажами и прочим транспортом площадь. Зато первой приметой новой жизни для Оли стала поездка в таксомоторе – они недавно появились в столице.

– Сейчас прокатимся! Жаль, с ветерком не получится, – залихватски присвистнув носильщикам, Леонид поспешно устремился к остановке.

– Далеко ехать?

– Да нет. Устала? – Леня почувствовал ее волнение.

– Немного. Но ничего. – Ольга и вправду была не в своей тарелке.

– Зато, мадам Мирачевская, – он шутливо раскланялся, – немного увидите город.

Они погрузились в черный, блестящий, с желтой полосой сбоку, иностранный автомобиль с брезентовым верхом и, рассекая толпу, поплыли в нем сначала через Бородинский мост, потом дальше. «Вот и Москва-река! Садовое кольцо!» – уверенно вещал будущий инженер-путеец. «Ну надо же, и роль экскурсовода ему тоже идет!» – Похоже, в муже ей нравилось пока буквально все.

Вскоре машина въехала в небольшой переулок, городские шум и суета вмиг исчезли, как будто их и не было. А когда добрались до конечного пункта путешествия, жилища Лени в Трехпрудном, столичное пространство и вовсе сжалось до восьми квадратных метров. И это было так неожиданно…

Ольга остановилась посреди маленькой узенькой комнатушки, все убранство которой составляли кровать, столик размером с табурет, стул, вешалка и книжный стеллаж. В углу примостилась тумбочка больничного вида, служившая, как выяснилось, буфетом, где на металлическом подносе (какая предусмотрительность!) стоял примус.

Видя ее растерянность, он произнес, обняв жену:

– Женушка, я ведь честно предупредил: жилье мое – далеко не идеал. Но сейчас отдельная комната в Москве – большая редкость. Да к тому же в центре. И видишь – примус сюда перетащил. Чтоб не толочься на общей кухне.

– Ну что ты! – Ей стало неловко от того, что Ленька мог заметить невольное – нет, не разочарование (тяготами совместно-коммунального быта ее было не удивить), скорее удивление. – Знаешь, это такой контраст…

– Контраст?

– Да. Вот так сразу, после пространства большого города…

– Ах вот что! – выдохнул он явно с облегчением. – Есть такое дело! Москва – вообще город интересный, так что привыкай, удивишься еще не раз.

И Оля привыкла. Очень быстро начала ориентироваться в городе, где ни разу не была и о котором только читала. Разумеется, поначалу он водил ее повсюду: Патриаршие, с недавних пор Пионерские, пруды (из трех уцелел лишь один), бульвары, Арбат, Кузнецкий мост, Петровка, Красная площадь, театры и, конечно, магазины.

– Тебе необходимо новое платье! – безапелляционно заявил Ленька буквально на следующий день после приезда. – И туфли!

До окончания учебы еще два года, но бедным студентом Мирачевского никак нельзя было назвать: он подрабатывал помощником машиниста, что неплохо оплачивалось.

Кроме того, НЭП позволял заниматься коммерцией безбоязненно. Еще с киевских времен умел Мирачевский организовать и свою жизнь, и вовлечь в предприятия друзей к всеобщей выгоде. Одним словом, деньги, пусть и небольшие, у студента водились. Вот и сейчас крутился Ленька, как мог: закупал галантерейный столичный товар и вез его в Киев, а с Украины в столицу привозил семечки.

Близилось лето – самое время для каникул! Но медового месяца не предвиделось, и с этим оставалось только смириться.

Ну что ж. Он уезжал, а она продолжала осваиваться и уже выглядела как москвичка. Но трамваи «Аннушка» и «Букашка» почти всегда ходили переполненными, и неспешные прогулки оказались гораздо интереснее. Прав был Ленька – больше всего полюбила Ольга московские контрасты: свернешь с шумной Тверской улицы на бульвар, а потом в какой-нибудь приарбатский переулок, и буквально через несколько шагов оказываешься в прошлом веке, и чудится, что выйдет сейчас из ворот, поправляя шляпку, дама с собачкой. Любимые литературные произведения здесь казались реальностью, их герои оживали.

* * *

Конечно, действительность в стране уже была иной, далекой от классической литературы: шли партийные дискуссии, принимались хозяйственные планы, велась борьба с неграмотностью и пропагандировались химические знания под девизом «Массовая защита от газов – дело трудового народа!».

Мимо Ольги прошли и события военной тревоги 1927 года, кризис в отношениях с Англией, разрыв дипломатических отношений, ультиматум Чемберлена, разговоры о неизбежности войны и оживившиеся надежды на крах большевиков… Развернутая пропагандистская кампания против «заговора мировой буржуазии», польских панов и внутренней контрреволюции проходила на фоне продовольственных затруднений… Знающие люди намекали на грядущие изменения и советовали менять бумажные деньги на царские золотые рубли… Но Леонид сохранял спокойствие и старался беречь свой семейный очаг от всяких потрясений.

* * *

К осени выяснилось, что семейство Мирачевских ждет прибавление, а супругу в положении Леня решительно отговорил поступать на службу. Хотя беременность Ольга переносила очень хорошо. Один раз только стало ей не по себе, когда пошли на демонстрацию: как же можно было пропустить празднование десятилетия Октябрьской революции! Студенты и преподаватели МИИТа шли своей колонной, и Оля, конечно, за компанию с веселыми Ленькиными приятелями.

Несмотря на погоду (было довольно холодно и ветрено) и долгое ожидание (пока шел на площади военный парад, пришлось постоять), демонстранты не скучали: из репродукторов разносилась бравурная музыка и призывы, над толпой плыли плакаты и карикатуры, обещания дать решительный «ответ Чемберлену» (куда ж без этого!) – и атмосфера всеобщего праздника захватывала каждого. После почти пробежки по Красной площади (почему-то пройти ее нужно было очень быстро) Оля вдруг остановилась и побледнела.

– Тебе плохо? – Муж был не на шутку перепуган.

– Нет-нет, только посидеть бы немножко.

На набережной он снял пальто и положил на влажную скамью.

– Ленька, ну зачем!

– Присядь, отдохни.

Недомогание прошло быстро, да и в последующие месяцы почти не повторялось.

* * *

И все же порой неуютно чувствовала Ольга себя в Москве: и мужа часто не бывает дома (нет-нет, никаких упреков – учеба, экзамены на носу, подрабатывать приходится), и из родных рядом ни-ко-го. «Была бы мама жива…» За время беременности прошла эйфория от переезда в столицу, и появилось щемящее чувство одиночества. Как ни старался окружить ее заботой 23-летний будущий отец ребенка, он не всегда мог понять теперешнее состояние жены. И по-прежнему в их комнатушке собирались друзья, а по выходным, случавшимся нечасто, неизменно в компании приятелей отправлялись в кино или в театр. Ей же все больше хотелось уединения…

Отрадой и поддержкой стали письма любимой сестренки Маруси, жившей в то время с детьми у своей свекрови на станции Тихая Пустынь в соседней Калужской губернии. Укутавшись пледом, читала Оля послание сестры: «Переживаю за тебя. И не жалуешься вроде, а настроение, чувствую, невеселое. Ты подумай еще над моим предложением. Хоть и нехорошо так говорить, наверное, но Наталья Федоровна мне мать заменила, и тебя примет с радостью. А места здесь прекрасные. Приезжай, вместе веселее будет».

За чтением ее и застал Леонид.

– Что ж ты дома-то сидишь? Там такая погода, прямо весной пахнет. Может, давай прогуляемся? – И посмотрев на нее внимательно, спросил: – Ты неважно себя чувствуешь?

Оля молча передала ему письмо. Примостившись рядом на кровати и пробежав глазами по строчкам, он обнял жену:

– Честно говоря, не хотелось бы тебя отпускать…

Она промолчала, и Леня продолжил:

– Да я знаю, что мало внимания тебе уделяю в последнее время… Права, наверное, твоя Машуня… – Он покивал головой, как будто соглашаясь с какими-то своими мыслями. И добавил, уже широко улыбнувшись, в своей обычной, легкой манере (так непринужденно говорить о важных вещах мог только Мирачевский – и это неизменно всех подкупало): – Все ж в компании опытных мамаш тебе спокойнее будет. Да и я перестану переживать, что оставляю тебя одну.

– Ну конечно! – Оля выдохнула с облегчением: – Сможешь спокойно подготовиться к сессии.

– Решено. В выходные отвезу тебя.

Все складывалось как нельзя лучше: ближайшие выходные выпадали на Пасху, и трудящимся полагалось целых три дня отдыха.

Снова, как два года назад, Брянский вокзал. Только теперь до небольшой станции под Калугой – ехать всего ничего. Зато у Головачевых они сразу почувствовали себя как дома. Красота была и вокруг, а за сосновым бором скрывалась жемчужина этих мест – бывший монастырь Тихонова Пустынь, давший название станции. Но близко подходить к нему не рекомендовалось, теперь там расположилась воинская часть. Издали можно было любоваться еще сохранившимися куполами церквей.

Прогулки по живописным окрестностям и впрямь подействовали на Олю умиротворяюще, а особенно полюбился маленький водоем: подолгу задерживаясь на берегу, она жадно вдыхала свежий воздух, пропитанный хвойным ароматом, и вспоминала Солоницкий пруд из безмятежного детства.

Уезжая, Леонид обещал приехать через пару недель, на Первое мая – праздник Интернационала. Но, к радости жены, был в Тихой Пустыни уже 29-го апреля вечером. Оля хорошо выглядела – посвежевшая, а главное совершенно спокойная, хотя ответственный день приближался.

– Наталья Федоровна, Маша, да вы просто волшебницы! – воскликнул он, выкладывая привезенные гостинцы. – Теперь я совершенно уверен: будет у нас сын-богатырь!

– Ну это мы еще поглядим. – Оля с Марусей заговорщически переглянулись: по разным женским приметам выходило, что ожидать следовало девочку, а Наталья Федоровна так была в этом совершенно уверена.

На следующий день к ночи начались схватки. Малыш, абсолютно здоровый, появился на свет 1-го мая. И первенцем Мирачевских действительно стала дочь, а не ожидаемый Леонидом сын. Но радости молодого отца не было предела. Он шутил:

– Ты смотри, как понравилась ей ноябрьская демонстрация! Решила принять участие и в Первомае!

Оля с Ирочкой – так назвали родители дочурку – прожили в Тихой Пустыни еще три месяца, пока отец семейства сдавал экзамены, уезжал на изыскательскую практику. Но как только выдавалось свободное время, он неизменно появлялся в доме Головачевых.

– Уж на что мой-то Константин души в своих девчонках не чает, – восклицала Машина свекровь, – но твой – прямо-таки от Иринки не отходит. Ох, и повезло ж тебе, Ольга!

И действительно, трудно было представить более заботливого отца.

А до окончания института оставался почти целый год.

Часть II
Великий перелом

Глава 1
Навстречу судьбе

Не только Марк перевернул страницу своей жизни. Страна вступала в новую эпоху: слова «индустриализация», «план», «пятилетка» стали привычными. Именно они теперь определяли жизнь советского народа. И везде с небывалым воодушевлением принялись строить, развивать, производить, добывать…

Правда, как сообщали газеты, далеко не все радовались успехам социалистического строительства, не дремали и вредители, которым не по душе было, что «Наш паровоз, вперед лети. В Коммуне остановка…» (слова бодрых песен лились из каждого репродуктора). Злобствовали и настоящие враги, – с которыми государство беспощадно расправлялось.

Одним словом, случился Великий перелом. Перекорежив семьи, судьбы, породив грандиозные достижения ценой колоссальных потерь. Но кто о них тогда думал, кроме пострадавших и их семей? Мысли и чувства молодого поколения были полны энтузиазма: юноши и девушки, не знавшие «проклятого царского прошлого», радостно строили свое светлое будущее. А коммунистические идеи и масштабность планов преобразований завораживали смелостью и перспективой…

Сейчас будущее Марка Марецкого зависело только от него самого, да еще от благорасположения приемной комиссии военной школы.

В Ленинграде он отправился к Григорию Давыдовичу Берсову, маминому брату, который жил на Шпалерной, вернее, теперь улице большевика Воинова (что невольно обнадеживало). «Хороший знак! – подумалось Марку. – Путь к военной карьере – не за горами!»

Улица оказалась шикарной, и ничего намекающего на воинское дело на ней замечено не было – одни помпезные дома и даже дворцы (Таврический, например, где Дума заседала), а еще тюрьма, в народе – Шпалерка. Правда, дядя Гриша, радушно принявший племянника, объяснил, что имеются тут еще с царских времен казармы с манежем Кавалергардского полка и офицерские казармы лейб-гвардии Конной артиллерии. «Для начала неплохо было бы узнать город», – размышлял Марк, сворачивая на следующий день к Неве со Шпалерной («революционные» названия никак не хотели приживаться, и даже кондукторы в трамваях объявляли остановки по-старому и по-новому): ему нужно было на Петроградскую сторону.

Дойдя до моста Равенства (он же Троицкий), он остановился. Здесь летчик Чкалов совершил, по слухам, свое первое воздушное «лихачество». Пытаясь представить, как удалось пройти между опорами прямо над водой, Марк в который раз мысленно возвращался в свой первый московский год…

* * *

Днем работа на заводе – вечером школа. Сначала слишком много впечатлений, да и забот – сверх меры. Детские фантазии ушли в прошлое. Но на то она и столица, чтобы дать шанс тем, кто не только мечтает, но и действует!

В разных местах на глаза Марку стали попадаться плакаты общества «Добролет» с призывами к трудящимся о строительстве воздушного флота, потом яркие агитки Осоавиахима. И наконец – воздушный парад в честь десятой годовщины революции, когда на Ходынском поле, на Центральном аэродроме, демонстрировал свое невероятное мастерство Валерий Чкалов. Марик, конечно, не мог попасть туда, но зато наблюдал эту воздушную акробатику неподалеку, в толпе восторженных зрителей.

Так мечта вновь ожила – и с этого дня юноша стал готовиться к занятиям особенно тщательно и вовсю решал дополнительные задания. Не хватало только спортивной подготовки, но вскоре на заводе появился кружок Осоавиахима. Записаться в него было легко. К тому же выяснилось: заявление на поступление в военную школу можно подать прямо в местной организации Осоавиахима и там же пройти предварительную медкомиссию.

* * *

За медицину, как сказали бы в Геническе, Марик совсем не переживал: здоровье-то у него отменное, папина наследственность.

Пожилой хирург, заставлявший соискателя наклоняться то в одну, то в другую сторону, почему-то медлил с вердиктом и вдруг спросил:

– Молодой человек, в детстве травмы у вас были?

Марк даже растерялся: у кого ж их не было?

– У вас деформация позвоночника. Сделайте еще рентген, но вряд ли он покажет что-либо, чего не вижу сейчас я. Сожалею, но летное отделение для вас закрыто.

«Какая деформация? Откуда?» – Марк был ошарашен.

«Я же здоров, здоров и силен – “гезунтунштарк”» – всплыло вдруг из глубин памяти слышанное в детстве.

– Да не волнуйтесь, в остальном вы совершенно здоровы, деформация незначительна. Если для вас так принципиальна авиация, вы вполне можете претендовать на место в технической школе.

Жизнь, конечно, не закончилась, но… Марк уныло брел по улице. «Эх, был бы сейчас рядом Санька…» – поддержки друга ему частенько не хватало. Тот сказал бы что-то вроде: «Сокол! Крылья-то не складывай раньше времени!» Марку даже показалось, что он услышал Санькин голос. Пришлось энергично тряхнуть головой, прогоняя странное наваждение.

И все же – как это могло получиться? Ведь он чувствует себя совершенно здоровым.

Зато отец сразу понял, откуда проблема:

– Говорил тебе, сто раз говорил и показывал, как правильно груз брать! Забыл, как спина болела, когда мастерские ремонтировали в Марьиной роще?

В который раз отец был прав. Конечно, Марк и не вспоминал о таком пустяке. Да и на то, что спина изредка ноет, внимания совсем не обращал.

– А может, ты в Москве где-нибудь сможешь учиться? – В голосе Ани были и сочувствие, и надежда.

– Ох и сестрица у меня! И это ты называешь поддержкой… – Ее бесхитростность даже развеселила Марка.

Первый шок прошел, и он мог теперь рассуждать спокойно: «Технику я люблю? Люблю. А ковыряться в приборах? Еще бы! Физику знаю? Лучше всех в классе! Зря, что ли, в Политехническом пропадал?»

В этом московском музее экспонаты манили и завораживали, а самой притягательной стала радиотехническая выставка. При каждом удобном случае Марк стремился послушать и лекции.

А позвоночник что? Его, может, и вылечить получится. И вправду, не отказываться же совсем от мечты из-за первой неудачи. Нет, не таковы Марецкие!

– Ну, Анюта, самолет починить – это не машинку твою швейную наладить, так ведь?

– Вот это уже хорошо, уже молодец, – нахваливал Яков Михайлович, – нечего сдаваться, когда судьба решается.

Взяв в Осоавиахиме направление в Ленинградскую военно-техническую школу ВВС РККА, Марк отправился в бывшую столицу – колыбель революции.

* * *

Итак, оставалось сдать экзамены, Марк волновался, но почему-то был уверен: он пройдет, совершенно точно пройдет. Иначе и быть не могло.

Военно-техническая школа располагалась в бывших зданиях Второго кадетского корпуса на улице Красного Курсанта (Большой Спасской). Напротив – Пехотные курсы в помещении, где ранее было топографическое училище, а дальше тянулись прежние казармы Дворянского полка, ныне – Военно-теоретическая школа КВФ.

Страна тогда нуждалась в квалифицированных военных кадрах: в первую пятилетку полным ходом шло перевооружение армии, нужно было осваивать новую технику. Стоя в очередной раз на Троицком мосту, Марк надеялся, что его призвание – именно в этом.

«Уговариваешь себя? – Задав себе прямой вопрос, Марик грустно усмехнулся, но уверенно ответил: – Да что уговаривать? Решено уже. И все правильно!»

Экзамены были сданы блестяще, и он стал «красным курсантом», а питерские казармы бывшего Кадетского корпуса сделались на несколько лет для него родным домом.

* * *

Ленинград открывался Марку по-разному: четкая планировка, помпезность зданий придавали городу надменность и серьезную величавость – но именно это и привлекало юношу. Питерцы тоже казались приветливыми, но сдержанными (хотя потом он смог убедиться, что и здесь публики хватает разной). Но все же веяло от города какой-то холодностью (а может, это просто свежий балтийский ветер?). Во всяком случае, так ощущал город Марк.

Москва с ее безалаберной круговертью улиц и веселой неразберихой была гораздо ближе южному темпераменту Марецкого. Тем не менее все увольнительные он проводил в музеях и на улицах – и как бы впитывал культурную атмосферу великого города.

С наступлением тепла можно было выбраться на пляж, и желательно за город, туда, где воды Финского залива обрамляли светлые песчаные пляжи.

В Сестрорецк – признанный буржуйский, а теперь пролетарский курорт – его вытащил Валера, приятель-ленинградец, убеждая, что ни один пляж в окрестностях Питера не сравнится с этим местом. Валерий оказался прав: высадившись на станции, украшением которой было здание вокзальчика с крытой галереей, тянувшейся к самой зоне отдыха, ребята, немного пройдя вперед, как будто оказались в сказке. Выросший на море Марк никогда не видел подобной красоты: сосновый бор оканчивался длинной прибрежной полосой песка, а между ними высился необычный – да просто волшебный! – деревянный дворец курзала, перед которым раскинулась эспланада с извилистыми дорожками и клумбами.

– Ничего-о себе-е… – «Прости, Арабатская стрелка. Сейчас преимущество не на твоей стороне».

– Я же говорил! А то заладил: «Что я, моря не видел, что я, песка не видел?»

Побродив по парку, осмотрев другие достопримечательности, курсанты расположились на пляже. И тут Марика ожидало еще одно чудо: неподалеку появилась парочка – неприметный юнец и статная темноволосая красавица. Причем заметил их первым Валера, взгляд Марка «застрял» в небесах на краю горизонта.

– Ты только посмотри, какая богиня! Ну чисто Афродита!

– Да-да, я помню: дед – историк, мифы вместо сказок – оттого и везде богини! – Марецкий, которому везло на начитанных приятелей, огляделся: вокруг столько симпатичных девушек, что неземная красота явно потерялась в их земной массе.

– Да не туда! А, впрочем… Не смотри! Даже не вздумай! – Приятель вдруг испугался конкуренции.

Но было поздно. Их обоих накрыли флюиды фантастически привлекательной девушки. Теперь на нее уставилось две пары глаз. Игнорировать силу их пристальных взглядов она не могла. Однако «богиня» лишь мельком глянула на молодых людей и, видимо не заметив ничего достойного внимания, равнодушно отвернулась.

Раззадоренные молодые люди бросились напоказ плавать и нырять в спасительных волнах залива. Впечатлив других отдыхающих (и даже вызвав аплодисменты), они не произвели ни малейшего впечатления на неприступную деву. Марк решил действовать напрямую.

Валерка посмеивался:

– Такую крепость только приступом брать.

– Да какая ж крепость устоит перед моими чарами!

– Ну, может, какая-то и не устоит. А только эта тебе не по зубам. Уж больно надменная барышня.

– Ошибаетесь, товарищ курсант! Какая надменность? Если девушка не реагирует на нахальную назойливость незнакомцев – так это же большой плюс!

И Марк направился прямиком к парочке (не имея никакого четкого плана действий – экспромт всегда был его сильной стороной).

– Молодой человек, вы местный? – обратился он к спутнику красавицы, который оказался подростком лет четырнадцати.

– Нет, мы питерские. А что вы хотели?

– Да вот поспорили с приятелем, кому сейчас принадлежит этот чудесный дворец: детям или дедам?

Увидев недоуменные взгляды, Марк пояснил:

– Ну, это Дом пионеров или пенсионеров – ветеранов революции и Гражданской войны?

Мальчишка рассмеялся. Девушка взглянула на подошедшего. Вблизи она оказалась еще красивее: огромные карие глаза смотрели насмешливо, при этом лицо сохраняло серьезность.

Удачным экспромт назвать было нельзя, но главное – разговор завязался.

– А что здесь сейчас? – Про себя Марик похвалил девушку: «Молодец. Не дурочка какая-нибудь, глупыми шутками не проймешь».

– Санаторий. Как и раньше. Тут еще до революции был курорт, – парнишка оказался разговорчивым. – А вы не из Ленинграда?

– Я из Москвы. Мы учимся здесь. А друг мой – ваш земляк, – махнул он рукой приятелю. – Мы из военно-технической школы. Это Валерий, а я Марк.

– Владимир. А это моя сестра Берта. – И паренек добавил с хитрой улыбкой: – Мама отпускает меня на пляж только под ее бдительным присмотром.

Сердце радостно подпрыгнуло разок: сестра! Хотя и так было понятно, что на кавалера малец не тянет. А имя-то какое – Берта! Как выстрел! И сразу наповал.

– А как ваш муж смотрит на эти мамины поручения? – пошел в лобовую атаку Валерка.

– Вас это не касается. – Девчонка-кремень, не раскололась.

– Да какой муж! Нет у нее мужа.

Володя был награжден парой благодарных взглядов и одним испепеляющим.

Время пролетело незаметно. Правда, общалась в основном мужская часть компании, у Володи оказалась масса вопросов по авиационной технике. Берта в разговоре почти не участвовала и на предложение проводить ее до дому ответила решительным отказом, всем своим видом дав понять, что в продолжении знакомства она не заинтересована.

Пришлось вежливо попрощаться.

«Понятно, – думал Марик, – у нее, небось, ухажеров, как шишек в этом бору. Что ей какие-то зеленые курсанты».

– Ну, что я говорил? – Валерка злорадно веселился. – Крепость-то – Орешек! Не по зубам!

– Слушай, весельчак, через год будешь гулять на нашей свадьбе.

– А кто ж жениться будет? И на ком?

– Еще не понял? Я. На Берте. – Марк был непривычно серьезен.

– Ну конечно! Может, прямо сейчас предложение сделаешь?

– не унимался друг. – Готов поспорить, что ничего у тебя не получится. Она даже не смотрела на нас. Да ты и знаешь только имя. Как ты ее найдешь?

– Увидишь. Только придется поспешить.

И Марик решительно направился вслед за братом и сестрой. Он не собирался отказываться от идеи проводить парочку до дому, только план был немного подкорректирован: провожаемые не должны были заметить провожатых.

К счастью, к вечеру перрон заполнили отдыхавшие, в толпе которых легко можно было затеряться.

На станции ребята старались держаться поближе к зданию вокзала. Однако несколько раз новоявленные сыщики чуть не попались, когда Володька (вот тут он подкачал) потянул зачем-то Берту к расписанию. Марк старался превратиться в невидимку, но Валерка ему не подыграл: он слишком много жестикулировал. Положение спасли две маленькие девочки, удачно и громко начав плакать и капризничать. Берта отвлеклась, и новоявленные сыщики успели затеряться в толпе. В соседний вагон они вскочили последними. И проследовали за Володей и Бертой до самого Финляндского вокзала.

Дальше задача осложнилась: брат с сестрой направились к трамвайной остановке, где «хвост» могли легко обнаружить.

– Сесть нужно в третий, а лучше в четвертый вагон, – настаивал друг, – тогда точно не заметят.

Это предложение Марк отмел:

– Ну ты даешь. Так вообще не увидим, где они сойдут.

Остановились на втором вагоне. Место у окна возле дверей удалось занять с трудом, неделикатно растолкав пассажиров и услышав в свой адрес много нелестных эпитетов. Так и ехали, всю дорогу проторчав у окошка.

Берта с Володей вышли на перекрестке Литейного проспекта (конечно, Володарского, спасибо, кондуктор!) с Невским (проспектом 25-го Октября) и, увидев толпу на остановке на противоположной стороне, решили пойти пешком. Пройдя площадь Восстания, парочка свернула на Суворовский проспект, а затем, миновав один перекресток, на небольшую улицу – заурядный каменный мешок с двумя рядами четырех-шестиэтажных домов, оказавшуюся почти пустой. Пришлось наблюдать из-за угла. В какой-то момент Берта обернулась, внимательно посмотрев в их сторону (ну и чутье у этой девчонки!), ребята еле успели спрятаться. Когда они снова решились вынырнуть, на улице уже никого не было – упустили! – но одна из дверей парадного, как заправская сообщница, медленно закрылась буквально на глазах. Оставалось только отметить нужный подъезд и быстро ретироваться – кто знает, не захочет ли красавица выглянуть в окно.

Довольные и результатом, и приключением курсанты успели вернуться в казарму в срок.

Марк ликовал: «Вот это совпадение! 3-я Советская, 3-я Мещанская! Опять хороший знак». Да, с названиями улиц ему в Ленинграде явно везло.

А вот с чудесной девушкой повезет ли – это еще большой вопрос…

Глава 2
«Пришел, увидел, убедил!»

Ох, и медленно же потянулись дни до следующей увольнительной! Марк, учившийся с огромным интересом, теперь ловил себя на том, что часто отвлекается и временами вообще не слышит преподавателя. Спасибо Валерке, шпынял изредка в бок, а то бы пропал ни за что влюбленный курсант! Только практические занятия в мастерских при аэродроме, откуда Марецкий готов был не вылезать часами, проходили по плану – его неугомонная натура требовала действия и еще раз действия!

Образ своенравной Берты не шел из головы. Марик мучился сомнениями, настроение напоминало переменчивую питерскую погоду: от надежды на взаимность до уверенности в том, что ухажер у такой девушки все-таки наверняка имеется.

«А этот насмешливо-снисходительный взгляд… – размышлял он, лежа в койке после отбоя. – Но не презрительный же… И потом чувствуется, что она с характером, а если так – запросто дала бы понять, что мы ошиблись адресом… Но ведь этого не было?»

– Не было такого, Валерка?

– Да перестань ты уже. Вот придешь, удивится твоя Афродита – и растает. Как Снегурочка.

– Э-э, нет. Не Афродита она. Артемида!

Валерка, кстати, рассказал, что район, где живет Берта, называют Песками (это еще издавна) или Рождественской слободой, и все Советские раньше были Рождественскими улицами, потому как на шестой из них стоит церковь Рождества Христова.

– Хотя, кажется, ее недавно тоже сносить начали.

– Ну это понятно: время уже другое. – Марк почему-то подумал о том, как много сейчас работы у строительных артелей. Наверное, по старой привычке.

– Да уж, – согласился Валерка, – только с новыми названиями пока что одна путаница.

И добавил:

– И не все они даны по уму.

Приятели понимающе переглянулись, но Марик на самом деле не очень-то сокрушался обо всех этих переменах. Главное – улица осталась Третьей.

Утро долгожданного дня выдалось пасмурным, хотя еще вчера вечером стояла прекрасная погода: ветер нагнал тучи и, кажется, намечался дождь. А ведь в мечтах рисовалась романтическая прогулка…

Вырвавшись, наконец, на свободу, курсант Марецкий при полном параде (он и так был приучен матушкой к порядку и аккуратности, но сегодня форма сидела на нем особенно ладно) с двумя огромными букетами прибыл к дому № 26. Церемонно расшаркавшись перед дверью-соучастницей в знак благодарности, он вошел в прохладу подъезда.

Позвонив в первую попавшуюся квартиру и получив нужные сведения от древней бабули, Марик изысканно поклонился обалдевшей старушке, видимо давно отвыкшей от подобных знаков внимания.

От заветных дверей на третьем этаже тянуло ароматом домашней выпечки. Втянув носом сладковатый запах, нажав на звонок, курсант с тоской успел вспомнить мамины пироги (по этой части она была мастерицей), переступить с ноги на ногу, поправить букет, оправить гимнастерку… – но так никто и не вышел, хотя из квартиры явно доносились звуки. Позвонив еще раз, Марк решил, что ждать будет до победы, тем более увольнение только началось, дождь – еще нет, спешить некуда и…

Волна аромата ванили и корицы из-за резко распахнувшейся двери чуть не сбила с ног, а на пороге появилась пожилая, все еще красивая женщина в переднике, испачканном мукой, и с кухонным полотенцем через плечо.

– Полный дом, открыть некому, – возмущенно, но совсем не сердито крикнула она в тень коридора и удивленно воззрилась на Марка.

Он не растерялся, сразу опознав в хозяйке будущую тещу: та же стать и брови вразлет.

– Добрый день. Это вам. – Дежурное приветствие, вручение букета и легкий почтительный поклон.

– Вы, наверное, ошиблись, молодой человек? – она удивилась, но подумала: «Воспитанный мальчик…»

– Уверен, что нет, – Марик расплылся в улыбке, открытой и располагающей. – Вы же мама Берты, ведь так?

– Ах, ну конечно же, – в глазах женщины промелькнули уже знакомые лукавые искорки… Можно было понять и так: «Еще один соискатель, посмотрим…» – Берточка, к тебе очень галантный кавалер! Благодарю вас. Проходите, пожалуйста.

Тесная прихожая осветилась: из комнаты появился седовласый мужчина с маленькой девочкой на плечах, заливающейся звонким смехом, следом выскочил Володя.

Пора было представиться:

– Марк Марецкий, курсант военно-технической школы.

– Это же Марк, мамочка! Я тебе рассказывал! Про ребят в Сестрорецке…

– Ах вот оно что! Я – Анна Александровна, мама этого шумного непоседы.

– Александр Ильич Гальпер. – Мужчина аккуратно опустил девчушку на пол: – Розочка, иди поиграй, – и пожал Марику руку, с неподдельным интересом рассматривая гостя с улыбкой вполне добродушной, без подвоха.

Слева, в глубине, за прихожей, виднелся стол: в таком же белом переднике, как у матери, Берта выкладывала на противень очередную партию пирожков (ах, этот горделивый профиль!). Володя уже тянул его куда-то за рукав:

– Я собрал такой механизм! Это нужно увидеть! – тарахтел он.

Но Марк решительно шагнул в сторону кухни, как после выяснилось, действительно оборудованной в коридорчике.

Неспешно обтерев руки и внешне не выказав ни малейшего удивления, Берта взяла букет:

– Спасибо, – но все же спросила: – Как же вы меня разыскали?

– Это военная тайна.

– Могу себе представить…

Ох, этот взгляд! Опять насмешка.

– Вы имеете представление о военных тайнах? Значит, мы поймем друг друга без слов!

– Давайте-ка будем чаевничать. Берта, Аня, хватит дразнить нас запахами! Володя, помоги накрыть на стол! – Мудрый отец семейства решил разрядить обстановку.

– Да-да, – с благодарностью подхватил Марк, – ароматы ваших пирогов разносятся по всему подъезду. Неужели корица, мускатный орех и ваниль?

– А вы разбираетесь в кулинарии? – Анна Александровна, мать девушки на выданье, искушенная в разных уловках потенциальных «женихов», допускала, что подобный разговор мог вестись из вежливости, но на сей раз этот юноша был ей приятен.

– Да нет. Просто я ужасный лакомка. И мама моя тоже очень хорошо готовила.

– Готовила? А что ж теперь?

– Она умерла два года назад.

Женщина участливо потрепала его по плечу:

– Ну что ж, отведайте нашего угощения. Пойдемте в комнату.

Как выяснилось, в трехкомнатной квартире проживали еще старшие братья Берты – Борис с женой, Михаил – и сестра Юлия с мужем и дочкой Розой («Ого, целая коммуна!»). А вообще чета Гальперов вырастила восьмерых детей, но остальные уже покинули семейное гнездо, некогда, до уплотнения, восьмикомнатное: в двадцатые годы пришлось пожертвовать частью квартиры вместе с кухней (хотя газовую плиту – редкость по тем временам – сохранить все же удалось).

К столу вышел лишь высокий моложавый мужчина лет тридцати с тонкими чертами лица (остальные отправились в кино):

– Михаил, – коротко сказал он и, заметив, что комнату украшают два букета, не смог скрыть иронии: – А вы впервые у нас, и сразу свататься!

Бравый курсант несколько смутился. Но отступать было некуда:

– Вы знаете, я готов хоть сейчас, но думаю, для начала нам все же стоит получше узнать друг друга.

Родители, переглянувшись, одобрительно закивали, Володька восторженно заорал: «Я согласен на такого зятя!», а Берта собралась было парировать, но вдруг передумала и просто рассмеялась: бог его знает, этот паренек, показавшийся вначале самоуверенным наглецом, так искренне и мило смущается. И у него такая открытая улыбка.

Но какой же у нее был смех! Звонкий, чистый! Этот смех застал Марка, готового к очередной пикировке, врасплох, и он смотрел на девушку, будто видел ее в первый раз: «Какая милая… Совсем другая… И как похожа на Анюту!»

– О да! Берта у нас девушка с характером, – Михаилу явно нравилось происходящее. – И у вас еще есть время передумать.

– Б-благодарю за совет. – Курсант быстро взял себя в руки: – Я обязуюсь тщательно изучить этот характер, – и выразительно глянул на Берту.

Ну а дальше начались расспросы и рассказы – то, что всегда происходит с близкими по духу людьми, преодолевшими первую неловкость нового знакомства.

Александр Ильич, при рождении нареченный Исааком, был портным, но не обычным: он специализировался на пошиве военной формы. Мастерская размещалась здесь же, дома, и все дети в той или иной степени овладели премудростями этой профессии. Сейчас «официальной» сотрудницей домашнего ателье, перешедшего теперь на гражданские заказы, считалась Берта, по окончании школы ставшая правой рукой отца.

Помощь старших была особенно необходима, когда в военное время мастерскую завалили заказами.

– Если бы не мальчики, не осилить мне все. Зато потом такое началось – думали, не выживем. Чем заниматься пришлось? Перелицовка, починка… Сплошные расходы! Добротной ткани днем с огнем не сыщешь, разве что на Сенном, и то за такие деньги! – Пожилой портной вздыхал, вспоминая голод, облавы на рынке, реквизиции товаров и постоянный страх за свою семью.

– Почти все, что было в доме ценного, пришлось сменять на продукты и материал.

Вторила ему и жена:

– Зато НЭП немного исправил положение.

– Да-да, вы знаете, новое начальство тоже, как ни удивительно, имеет вкус к хорошим вещам.

– Хотя на самом деле за этот вкус нужно благодарить их жен. Особенно из «бывших», – добавил Михаил.

– Ну, Мишеньке виднее, он же у нас знаменитый киношник, – Берта вроде бы и шутила, но было видно, что говорит о брате с уважением.

Михаил работал на Ленинградской фабрике «Союзкино» и значился оператором известных фильмов, которые Марк уже смотрел. Среди них – не только серьезный «Чужой берег», про перевоспитание матроса, утратившего должную бдительность, но и легкая бытовая комедия, «Бунт бабушек» (на него Марк ходил еще с Санькой, веселились тогда от души). Этот фильм потешно рассказывал про «запретную» любовь еврейской девушки и русского парня. И только бабушки (конечно же, с помощью комсомольской ячейки!) смогли понять влюбленных и помочь им.

– «Бунт бабушек»? Ну ничего себе!

– Вам понравилось?

– Очень смешные моменты есть! Старушки там – молодцы.

Марик с интересом слушал и рассматривал обстановку: добротная мебель, гардины на окнах, в рамках фотографии детей и самих Гальперов-старших, совсем еще молодых. Было заметно, как изо всех сил старались здесь сохранить былой уют и правильный семейный уклад. Собственно, к тому же стремилась и Анюта. Правда, возможностей у нее имелось гораздо меньше. Узнав, что юноша прибыл в Ленинград с Третьей Мещанской, обитатели квартиры на Третьей Советской очень повеселились.

Тут было очень спокойно и тепло, этот дом явно проявлял к гостю дружелюбие. Да и семейство настроилось благосклонно, а Анна Александровна прониклась сочувствием к истории семьи Марецких. К тому же Гальперы, пережившие в Петербурге-Петрограде последовательно бурные 1905-й, февраль и октябрь 1917-го, голод в Гражданскую, прекрасно понимали, какие испытания легли на плечи приветливого молодого человека.

– Да-а, это нынче пироги у нас случаются. А весной 18-го, помнится, осьмушку от фунта хлеба с трудом можно было получить… примерно по 30 граммов хлеба на человека. Ничего, выжили… – На глаза Анны Александровны навернулись слезы.

– Ну-ну, Аня, что ты… – Голос Исаака предательски дрогнул: – Вы знаете, одно время из еды в Петрограде можно было достать только сушеную рыбу. Весь город тогда пропитался ее мерзким запахом… Никогда в жизни не стану я больше есть воблу!

– Нас в Геническе тоже рыба спасала. – Марк также хорошо помнил голодные годы. Рассказал он, и как приходилось отсиживаться в погребе во время погромов.

В общем, у двух семей, живших во времена перемен, оказалось немало общего.

Трагические воспоминания были прерваны запахами подгоревшей выпечки.

– Ой, – Берта вдруг вскочила из-за стола, – там ведь пироги!

– Как же мы забыли? – сокрушалась мама.

– Да, заговорил курсант вас, девочки мои, – добродушно подтрунивал Александр Ильич.

– Я помогу! – Марк кинулся вслед за юной хозяйкой.

В тесной кухне он был, конечно, лишним, Берта прекрасно управлялась сама: быстренько вытащила противень.

– Фух, ну хоть несильно пригорели, и вроде не все… – Она старалась быстро выложить выпечку на блюдо. – Только что теперь с подгоревшими делать?

– Обязуюсь не дать им пропасть! – И это еще не самый большой подвиг, на какой Марик был способен ради ее благосклонности.

На протяжении всего чаепития он пытался придумать, как бы побыть с Бертой наедине. «Нужно пригласить ее на прогулку. Но согласится ли?» – вот такие мысли занимали его. Кажется, сейчас вполне подходящий момент.

Марецкий немного замялся:

– Э-э, мы ведь собиралась получше узнать друг друга…

– Мы-ы?!

Неужели опять начнет вредничать?

– Ну ладно, я. Но ты же дашь бедному курсанту шанс?

Неприкрытой надежде, сквозившей в его голосе, отказать было невозможно.

– Хорошо. Что предлагаешь?

– Собирайся. Кое-что покажу.

Когда они вышли из подъезда, на улице сияло солнце и никаких намеков на дождь небо больше не посылало. Поблагодарив мысленно погоду и Бертину сговорчивость, Марк спросил:

– Ты была в Аэромузее?

– Это который вместо Суворовского музея открыли? Нет.

– Ну и отлично. Буду твоим экскурсоводом.

Тактику он выбрал самую подходящую: женщинам нравятся мужчины, увлеченные своим делом. А если они еще и умеют увлекательно рассказать об этом… В общем, «не только ушами, конечно, любят девушки, но и не без этого», как говорил известный сердцеед Валерка; уж он-то в таких делах знал толк!

В Музее авиации Марик и вправду сумел раскрыться с неожиданной для спутницы стороны: умный, начитанный, сообразительный… Да к тому же по-настоящему обходительный. Вот тебе и паренек из провинции! Не многие питерские кавалеры могли составить ему конкуренцию, их шансы таяли с каждой минутой. Берта смотрела на Марка уже совсем другим взглядом, теплым и заинтересованным…

Провожая девушку, проходя мимо таблички на углу Третьей Советской, Марк заметил:

– Я бы поменял название вашей улицы на нашу.

– Это почему же?

– У вас обстановка больше соответствует.

– Тебе не понравилось?

– Что ты! Наоборот, очень понравилось. Уютно у вас. Моя сестра в Москве тоже старается, но…

Марецкий замолчал, пытаясь правильно подобрать слова, чтобы выразить нахлынувшие чувства.

Берта поняла. Дотронувшись до его руки, она сказала:

– Обстановка – это очень важно. Я бы хотела, когда у меня будет свой семейный очаг, чтобы всем там было хорошо. И большой стол – собирать всю родню. Но все же обстановка – не самое главное. Важнее отношения. Правда?

И спохватившись, что произнесла это слишком серьезно, добавила с улыбкой:

– Но круглый большой стол – это обязательно!

– Стол я тебе гарантирую!

– А разве я сказала, что собираюсь сидеть за этим столом с тобой?!

Ну вот же вредина! Марк даже не стал спорить.

– Посмотрим, – только и произнес он.

Они как раз подошли к Бертиному дому.

– Но кино это не отменяет?

– Посмотрим, – эхом отозвалась строптивая красавица и со смехом скрылась в подъезде.

Однако теперь курсант возвращался в казарму в полной уверенности, что будет и кино, и прогулки, да и свадьба тоже будет.

* * *

Очень скоро выяснилось, что они идеально подходят друг другу. Дерзкая и своевольная, любящая Берта оказалась мягкой, неожиданно уступчивой и, конечно, понимающей – словом, идеальной спутницей жизни для военного человека. Их отношение друг к другу было настолько нежным и бережным, а Марик так быстро сделался практически членом семьи, что в скорой свадьбе никто не сомневался.

Через год бравый выпускник Ленинградской военно-технической школы Военно-Воздушных Сил РККА Марк Марецкий выполнил свое обещание: сочетался, как говорили раньше, законным браком с Бертой Гальпер. Событие было и радостным, и грустным одновременно: Марк получил распределение в Нижегородский край, и многочисленному семейству пришлось прощаться с всеобщей любимицей.

Молодые же были полны надежд и энтузиазма: впереди их ждал новый город, интересная работа и самостоятельная жизнь.

Глава 3
Освоение пространств

Леонид окончил институт как раз в период «Великого перелома» – в стране начались масштабные преобразования, был принят первый пятилетний план развития народного хозяйства и обозначен курс на индустриализацию. Железные дороги требовалось развивать в ускоренном темпе. Поэтому Народный комиссариат путей сообщения без дела не сидел.

Особенно ценились специалисты с опытом. Они были нарасхват. В их числе закономерно оказался инженер Мирачевский: сложный мир железных дорог он постигал с детства, а работа машинистом и практические занятия – серьезные дорожные изыскания, плюс недюжинные природные данные и организаторские способности сделали его ценным сотрудником.

Теперь отлично сданные экзамены и блестящая защита дипломной работы давали возможность уверенно строить профессиональную карьеру.

* * *

Ольга как раз безуспешно пыталась накормить Ирочку, но та капризничала и от еды упорно отказывалась. Раздраженная мать прикрикнула на упрямицу, и в этот момент распахнулась дверь – Леонид (как всегда, вовремя), с тортом и конфетами, буквально ворвался в очаг сопротивления.

– Что за шум? Не ссорьтесь, девчонки! – И, увидев слезы, уже выступившие на глазах любимой дочурки, подхватил ее на руки.

Оля с облегчением вздохнула: у главы семьи был особый подход к дочке – с отцом капризы бесследно исчезали.

– Ну что, как защита? – Это был главный вопрос сегодняшнего дня. Возможно, потому и нервничала: муж задерживался, и она переживала, как все прошло, а малышка, конечно, чувствовала состояние матери, но реагировала на него по-своему.

– Вот попробуй угадать, чем дело кончилось?

– Судя по торту, тебя можно поздравить. – Ольгу всегда удивляла эта мальчишеская тяга играть в загадки (как ребенок, честное слово!).

– Да! Но с чем?

– Неужели с защитой? – Она все же приняла игру.

– Бери выше!

– С отличной защитой? – Теперь она не удержалась от смеха: ну право же, вылитый мальчишка – только большой, с маленькой проказницей на руках, норовящей стащить с него очки.

– Оль, меня оставляют на кафедре!

– Я знала, что мой муж – гений! – Теперь настал черед и супружеских объятий.

Чуть позже жена поинтересовалась:

– И что, даже профессор Недорожный сдался? – Ольга знала, что это был единственный преподаватель, с которым отношения у Леонида не складывались и который мог серьезно осложнить защиту.

– Ну ты же знаешь, что ученье – свет. А свет всегда побеждает тьму! И тьму невежества некоторых лжеученых – тоже.

– Ох, и бунтарь ты, Ленька! И балабол. Ты хоть в институте не выступай сильно, сам знаешь, какие люди бывают…

Так у семьи Мирачевских получился настоящий праздничный вечер. Леонид в лицах живописал детали защиты, а Оля буквально светилась от счастья: закончатся теперь эти бесконечные поездки и вечное отсутствие мужа, его поиски заработка, – и можно будет зажить по-человечески!

Начало новой жизни ознаменовалось заслуженным отдыхом. Короткий отпуск все трое провели в Червоне: Ольга Ираклиевна еще не видела внучку, а Леонид скучал и по матери, и по старому дому Шпирканов с необъятным, как казалось ему в детстве, садом.

* * *

Но после поездки в бывшую Подольскую губернию (которой, кстати, с 1925 года уже не существовало!), где время еще тянулось размеренно и по-хорошему провинциально, наступили суровые будни. Выяснилось, что Оля радовалась рано: спокойный период в их семейной истории так и не настал. Молодой сотрудник столичного вуза не собирался мирно работать на кафедре и читать лекции студентам. Разве это было его заветной мечтой?

Ну конечно же нет! Жена вспоминала его яркие детские рассказы о дальних странах, путешествиях… Но дети вырастают, мечты остаются в прошлом. Однако Ленька и тут проявил свою оригинальность. Он оказался из породы тех немногих мечтателей-практиков, кто превращает свои фантазии в реальность.

Стало ясно, что научная работа мужа связана с постоянными командировками. Многие из них выливались в длительные экспедиции, в которых не было ни комфорта, ни уюта, а только спартанский быт, полевые условия, непогода и много чего еще. Жене это спокойствия не прибавляло. Комната в Трехпрудном переулке служила лишь местом для короткого привала между все новыми и новыми поездками.

И если латинский афоризм, частенько повторяемый профессором Лепейкиным, любимцем студентов, гласил: via est vita, «дорога – это жизнь», то про Мирачевского можно было сказать, что вся его жизнь обернулась дорогой.

В стране и раньше катастрофически не хватало надежных магистралей (не только железных дорог). Но теперь строительство заводов по всему Союзу, освоение новых месторождений в Сибири требовали своего рода транспортной революции. А для того, чтобы новые пути спроектировать, требовались месяцы упорного кропотливого труда именно в полевых условиях – шли детальные исследования местности.

В общем, то, о чем мечтал Ленька в детстве, сбылось. Почти все время – сплошные приключения. Правда, очень небезопасные порой.

* * *

Уже в середине июня Мирачевского отправили в Поволжье, где намечалось строительство железнодорожной линии Саратов – Миллерово, запланированной еще царским правительством до начала мировой войны. Этому объекту придавалось огромное значение, поскольку дорога должна была соединить приволжские районы с портами Черного моря. Леонида назначили старшим инженером партии технических изысканий.

Только теперь Ольга окончательно поняла, с кем связала она свою жизнь. Леонид, мотаясь от Поволжья до Ростовской области, между разными пунктами маршрута и Москвой, разрываясь между работой, институтом и семьей, порой валясь с ног от усталости, – чувствовал себя абсолютно счастливым. Жизнь, наполненная любовью, бурлила и кипела: он занимался интересным делом, дома ждали обожаемые «девчонки», страстные споры на кафедре, рождающие истину, – и все это только придавало ему сил. Ее и восхищала неутомимая энергия мужа – казалось, чем больше он отдавал, тем больше сил у него становилось, и в то же время подчас накатывало раздражение – любая женщина чувствует себя спокойнее, когда надежное плечо рядом и опереться на него можно в любой момент, а не раз в месяц.

А Леониду, прекрасно зарекомендовавшему себя на южном направлении, поручили следующее ответственное и очень нелегкое задание: изыскания в Сибири. Командировка предполагалась длительная, без возможности приезда в Москву, а потому Мирачевским следовало решить, как жить дальше.

После совещания на кафедре в вестибюле его нагнал профессор Лепейкин:

– Леонид, вы ведь понимаете важность этого проекта, – громко сказал он, пожимая Мирачевскому руку. – И знаете, будь я моложе, я бы вам завидовал: такие возможности, непочатый край исследований!

И добавил, понизив голос:

– Но я вам и сочувствую, откровенно говоря. Там очень… чрезвычайно сложные условия. Почти Якутия…

– Благодарю вас, Петр Ефимович, – Леня был тронут заботой любимого преподавателя. – Но, как известно, мы там, куда Родина пошлет.

Лепейкин не принял шутливого тона:

– Желаю вам удачи. И берегите себя… – В голосе его чувствовалась тревога.

– Не волнуйтесь, профессор. Мы с вами еще за Полярным кругом будем дороги проектировать!

На самом деле Леонида одолевали противоречивые чувства. Он был доволен новым назначением: приятно, что тебе доверяют ответственное дело, ну а сложность задач всегда только распаляла его азарт. По пути домой ему уже рисовались картины будущих маршрутов, поиски одного, единственно верного, направления в непроходимой глуши. Но радость омрачала необходимость объясниться с женой. Представить, что придется расстаться на год, а может и больше, он не мог. Что ей сказать, как намекнуть, что ему хотелось бы взять семью с собой?

Задача осложнялась еще и тем, что изыскания предполагалось начать уже в марте, пока не раскисли от весенних паводков дороги.

Оля сразу догадалась, что муж, сообщив, как прошел день, чего-то недоговаривает. Он возился с дочкой, а она не торопила его и не задавала вопросов – знала, сам все расскажет. Тем не менее тревожилась: раз медлит – значит, дело серьезное.

Когда Ирочка уснула, Леонид, виновато глядя на жену, начал нерешительно:

– Оль…

– Командировка?

– Нет, Оля. Экспедиция.

– Это означает, что надолго? – почему-то Ольга не удивилась.

– Не только. Это еще и очень далеко.

По правде говоря, она давно ожидала чего-то подобного: освоение Сибири было на повестке дня, и когда собирались друзья мужа, только и споров было, как лучше прокладывать ту или иную магистраль, о сложностях климата, рельефа и т. д.

– И что в таких случаях предписывают ваши инструкции семьям первопроходцев?

Он улыбнулся (ох уж эта ее ирония!):

– Семьям инструкции не запрещают сопровождать сотрудников изыскательских партий.

И продолжил, нахмурившись:

– Но вы можете остаться. Я даже думаю, что вам все-таки лучше остаться. Понимаешь, это ведь северо-восток Сибирского края, почти Якутия (кстати вспомнились слова профессора), неизвестно, как Иринка перенесет этот климат.

– Послушай, я не стану врать, что меня все это радует. Но сколько продлится экспедиция: полгода, год? Как ты себе представляешь нашу семейную жизнь?

«Она хочет ехать? Ура!» – Он очень надеялся именно на такой ответ.

– Наша жизнь будет прекрасна и удивительна!

– Да тише, разбудишь.

– И ты нарожаешь мне еще парочку ребятишек.

…Уже засыпая, Леня произнес:

– И кстати, я – начальник партии…

* * *

Небольшой караван, выехав из Иркутска, упорно продвигался через снежное царство – белым-бело все вокруг: и дорога, и деревья, и даже морды лошадей, покрытые инеем. Ольга понуро вспоминала долгий путь в жарко натопленном и довольно комфортабельном «международном» вагоне скорого поезда Москва – Владивосток, который начался на Ярославском вокзале столицы. Но сейчас ей, выросшей в благословенном теплом краю, было очень не по себе: от Иркутска они проехали, наверно, больше тысячи верст (если считать по-старому). Тоскливо думалось: «Вот так декабристка! Знала бы…» В Москве уже разворачивалась оттепель, здесь же зима и не думала отступать, а до пункта, где предстояло развернуть базу экспедиции, было неблизко. Путешествие по старинному Иркутско-Якутскому почтовому тракту показалось с непривычки особенно тяжелым.

– Ну скажи, Лень, кому в этой глуши нужны железные дороги?

– Везде люди живут…

Чудилось, что конца и краю не будет этой заснеженной чаще, но запахло дымом и на пути вдруг возникло поселение. Сани въехали во двор, окруженный забором, почти не видимым из-под снега, и остановились возле избы с резными украшениями, точь-в-точь прямо из сказки.

Возница отбросил тяжелый меховой полог и помог путешественникам выбраться. В доме было жарко натоплено, за длинным столом чинно сидели мужики и чаевничали. От чашек, от блюдец и самовара, возвышавшегося над макушками, шел аромат чая и целебных трав. От вошедших с мороза повалил пар. К ним кинулась дородная женщина, видимо, хозяйка. Помогая снять шубы, она причитала над Ирочкой:

– Дите-то, дите совсем замерзло! А ну-ка чаю, сейчас согреетесь.

Оторопевшая малышка исподлобья смотрела на удивительную картину и никак не хотела отпускать руку отца.

Когда, наконец, разделись, их уже ждали наполненные чашки, а хозяйка выставляла на стол ужин. Удивительно, но чай оказался соленым и с молоком (уже потом выяснилось, что это традиционный для тех мест напиток). Видя недоуменные лица новых постояльцев, Надежда всплеснула руками:

– Ой, что ж я! Дитю-то сладкого надо! Сейчас сладкого сделаю.

Заснули после ужина моментально. А до рассвета, под еще звездным небом снова отправились в путь.

Через несколько дней тракт вышел к реке, и дальше они продвигались вдоль берега Лены. Напоследок дорога еще раз нырнула в лес. Конечного пункта, никому не известного Киренска, достигли, когда солнце уже клонилось к закату. Сосны расступились, и открылась поразительной красоты картина: городок-островок посреди испещренного следами саней и лыж заснеженного поля, оказавшегося замерзшей рекой (противоположный берег пестрел вмерзшими в лед лодками). Рек обнаружилось целых две – селение было основано прямо в излучине Лены в месте ее слияния с Киренгой. Отливающий розовым в лучах заходящего солнца снег, синеватые столбики дыма над избами – именно таким вспоминала впоследствии Ольга Киренск (самое первое впечатление!).

Здесь их уже ждали. Председатель райсовета Курехин получил телеграмму из Москвы с просьбой оказывать всяческое содействие изыскательской экспедиции, а потому всех прибывших сразу же расселили по домам.

Следующий день Курехин решил сделать экскурсионным. Заявившись с утра, справился, не нужно ли чего, и предложил прогуляться:

– Городок наш посмотрите, достопримечательности, так сказать, – и, скептически окинув взглядом Ольгу, добавил: – Вы уж только одевайтесь потеплее, у нас тут не до столичных… фасонов.

– Поняли, девчонки? – рассмеялся Леонид. – Фасоны можете даже не распаковывать.

Мирачевские не ожидали увидеть в этой глуши что-нибудь интересное, но отказать гостеприимному хозяину было неловко.

Они шли вдоль улицы, редкие прохожие останавливались, здороваясь и с интересом разглядывая приезжих. Городок и впрямь оказался занятным, дома попадались и каменные, и добротные бревенчатые, многие с мезонинами и диковинными ставнями на окнах. Принадлежали они раньше купцам, разбогатевшим на торговле пушниной, лесом и зерном, и предпринимателям-судовладельцам. В одном из таких домов, с голубыми оконными наличниками, как выяснилось, жил даже ссыльный декабрист – князь Голицын.

– Какие наличники у вас здесь необычные, – заметила Оля.

– А у нас много такого, чего у других не водится. Городок наш – старинный, острог здесь казаки аж в 1630-м заложили. Вот и блюдем обычаи.

– Ну а народ у вас какой? Пойдут ко мне в экспедицию? – Леонида все же больше заботили «производственные» вопросы: нужно было нанимать рабочих.

– Да разный… Особо в округе аккуратно нужно: тут и беглые, и раскулаченные куролесят.

Мирачевский выразительно глянул на председателя, потом перевел взгляд на жену. Тот мигом сообразил и, спохватившись, поправился:

– Ну, то летом было, нынче уж поразгоняли всех, поди. А так-то у нас и культурных людей немало, многие из бывших ссыльных. Моего вот деда, инженера, из Самарской губернии на поселение сюда сослали. К тому времени, как срок вышел, у него уж здесь и семья, и хозяйство. Да и места такие, что душой прикипел.

– А за что ж вашего деда? Никак с царем не поделил чего?

– Ну дык! Политический.

– Вот и у меня дедов брат такой же был, – Леня вспомнил рассказы про матушкиного дядю Маркела, – после Карской каторги где-то недалеко отсюда, в Якутии, на поселении обретался.

Они тем временем вышли к реке. Слева возвышались два храма: внушительный каменный и деревянный двухэтажный, со слюдяными оконцами, покосившийся и потемневший от времени, будто со старинной гравюры, а также другие строения. Видя изумленные лица «экскурсантов», Курехин пояснил:

– Монастырь это. Бывший. Троицкий. С XVII века тут стоит, его еще Усть-Киренской обителью называли. Деревянная церковь – то Николаевская, а собор – Троицкий, главный. Был.

И, вздохнув невольно, продолжил:

– Завтра собрание соберем, и поговорите сами с народом, познакомитесь поближе.

– Красота! – Оглядываясь по сторонам, Леонид уже предвкушал, как начнет обследовать окрестности Киренска. – Только что-то мостов не видно. Как же летом?

– Больших мостов тут не построили, а деревянные мостки, что народ сооружает, ледоходом сносит. Так что только на лодках, это первейший транспорт здешний, ну, и переправа еще паромная. Когда лед сойдет, все три речки наши будут видны – вот где красота-то! А какие тут повороты Лена выделывает! Вон ту горку видите? Красноармейской назвали. Но вообще-то – Соколиная гора. Лучшие виды оттуда будут.

– Почему три? Я про две читал!

– Ну, видать не про все в ваших книгах пишут. Вы налево на тот берег Лены гляньте, вон оттуда, с севера, еще Телячиха впадает. Там судоремонтные мастерские. А справа – это Киренга наша вливается.

– Ну, пока что она вмерзается, – заметила, поеживаясь, Ольга.

– Оль, да мы в сибирскую Венецию попали!

– Пора поворачивать, а то барышни уже померзли, – проявил заботу председатель.

На следующий день в клуб, некогда возведенный купцами для своих нужд, народу набилось немало. Инженер Мирачевский объяснил цель экспедиции:

– Край ваш богатый, это вам известно, и чтобы развивать его, нужны дороги. Киренск очень выгодно расположен, на стратегически важном направлении. Правительство и ученые давно уже думают о том, как через этот регион проложить еще один путь, соединив его с Туркестанской железной дорогой. Вот для того и прибыли мы сюда: по всему Восточно-Сибирскому краю работают сейчас изыскательские партии.

– А что ж, Михалыч, верно-то сказывают, что дорогу до самого океяну тянуть станут? – выкрикнул бойкий мужичок с задних рядов.

– Сказывают-то верно. Да вот от нас с вами зависит, будет та дорога или нет. Так что, товарищи, если кто хочет участвовать в таком важном деле – милости прошу записываться.

Леонид и не рассчитывал, что настолько быстро удастся укомплектовать партию рабочими. Но радовался он рано. Очень быстро добровольцы не выдержали условий, в которых приходилось трудиться: целые недели проводить в походах, обследуя обширные территории. Курехин объяснил это сезонным складом характера местных жителей:

– Люди здесь привыкли летом вкалывать. А зимой в своеобразную спячку впадают: в основном, на охоту только выбираются. Ты бы, Лень, среди тунгусов поискал. Их сейчас поприжали, некоторые идут на сотрудничество.

– Везде искать буду. А вот за проводника тебе спасибо, очень толковый мужик и места хорошо знает.

– Савелий-то? Да-а. А какой охотник!

Основные изыскания начались летом. Прощаясь, Мирачевский предупредил Ольгу, что уходят они как минимум на месяц. Ей пришлось смириться.

Планировалось спуститься вниз по Лене, а затем уйти немного восточнее. В одной из деревенек на берегу удалось нанять двоих крепких неразговорчивых мужиков, отца с сыном. Савелий подозревал в них бывших кулаков, бежавших из ссылки. Но они были работящими, в меру доброжелательными, и чувствовалось, что надежными, а остальное начальника партии не интересовало.

Местность становилась все сложнее, то и дело попадались заболоченные участки. Приходилось корректировать план, менять направление, отклоняясь от намеченного маршрута. Изыскательские партии зачастую продвигались по нехоженым, неосвоенным местам. Во всяком случае, так им казалось и так показывали карты. Однако таежные дебри скрывали не только природные богатства. И проводники об этом предупреждали: по лесам укрывается лихой люд. По округе ползли слухи, что в тайге будто бы появились целые поселения скрывавшихся от властей кулацких семей и беглых преступников.

– Ну, Савелий, и кого же здесь нам опасаться? Людей-то и близко нет! – Они как раз вышли к небольшой речушке, и Мирачевский в бинокль рассматривал противоположный высокий берег.

– А лучше бы вам не сталкиваться со здешними… Сказывают, что в этих краях не так давно атамана Бугра видали. Его прапрадед когда-то заложил острог на месте нашего городка…

– Да ты, никак, в легенды веришь? – Начальник партии с улыбкой смотрел на проводника.

О том, что непроходимые леса в Сибири и на Дальнем Востоке могут быть опасны, Леонид и сам знал. Здесь оседали бывшие каторжники, которым некуда было возвращаться, или бежавшие в глушь от раскулачивания селяне – они распродавали имущество, забивали скот и уходили, куда глаза глядят, лишь бы не оказаться в колхозах… Кто-то вел в чащобах жизнь вполне мирную, другие же перебивались тем, что Бог пошлет, обирая в основном местных крестьян да мелких торговцев.

Сколько уже инженер видел в долгих экспедициях, сколько слышал историй… Игнатий Бугор был в этих местах личностью легендарной. Никто не знал, где именно он обретается, одни считали его воплощением Стеньки Разина и приписывали подвиги во имя справедливости, другие (правда, шепотом) называли обыкновенным бандитом, злобным и жестоким. Его приспешники шныряли по окрестностям, высматривая добычу. А сам Игнатий всячески поощрял слухи о своем родстве с казачьим десятником, дошедшим до Тихого океана первопроходцем Василием Бугром. Именно этот бесстрашный казак в XVII веке заложил на острове у слияния двух рек – Елю-Ене, «Большой реки», как называли ее эвенки (позже, «обрусев», она стала более понятной Леной), и Киренгой, «Гнездовьем орлов», – Никольский острог, ставший впоследствии Киренском.

– А почему ж не верить? И это не легенды… Прошлый сентябрь его люди награбили целый обоз всякого добра. И ведь не только съестное тащат, злыдни, а все подряд, что только поместится в телеги. Про налет этот здесь все знают. Охрану Игнатий, конечно, перестрелял. Еще и добивал потом… А вот что было после – не угадаете!

– Похоронил с почестями, – буркнул Леонид.

– Утром деревенские проснулись, – продолжил Савелий, даже не хмыкнув, – а посреди улицы кучей добро их свалено.

– Прям все под расчет добро?

– Ну почему ж все? Не все, конечно. Самим-то бугровцам жить как-то надо!

– Ладно, сказочник, давай тогда здесь устраиваться. А завтра уж посмотрим, как на тот берег перебраться.

Пока разбили лагерь, пока ужин наскоро приготовили, стемнело. Леонид больше всего любил часы, когда все засыпали и можно было посидеть у погасшего костра, глядя на звезды, запутавшиеся в верхушках сосен, и прислушиваясь к звукам ночной тайги. Нет, надо поспать, завтра предстоит тяжелая переправа. Забравшись в палатку, он укутался в старый домашний плед (напоминание об Ольге), снял очки, аккуратно положил рядом и сразу же заснул.

Очнулся Мирачевский от резкого толчка в бок.

– Игнат, этот верно начальник! Вишь, очки у него.

Начинался тот сумеречный предрассветный час, когда все погружено во мрак и только на востоке едва светлеет небо над лесом, а берег окутан плотной дымкой тумана. Вооруженные люди заглядывали в палатки, но, видимо, нового приказа не поступало, и они так и оставались молчаливым караулом. Было очень тихо, и вся сцена напоминала нелепое немое кино.

Рыжий малый, растолкавший Леонида, подвел его к невысокому, крепко сбитому моложавому мужчине. По всему было видно, что это и есть предводитель. Но в полумраке инженер не мог рассмотреть черт его лица.

– Что, собственно, происходит? Кто вы такие? – спокойно начал Мирачевский, хотя утренний холод и волнение пробирали до дрожи.

– Ха, слышь! – с неприятной ухмылкой, но негромко, заявил рыжий. – Пожаловали, куда их не звали, еще и вопросы задают! – Погодь, Сеня. – Главный выразительно глянул на парня.

– А чего? Пришли чужаки, да еще спать улеглись. Дома, что ль? – не унимался тот.

Предводитель раздраженно отмахнулся, и рыжий отступил. – Я вижу, вы не из пугливых. – У незнакомца оказался низкий приятный голос.

В это время кто-то зажег факел, и Леонид смог разглядеть, наконец, своего визави. Черные вьющиеся волосы и такая же курчавая, чуть тронутая сединой борода, проницательный взгляд и насмешливое выражение лица – в целом первое впечатление было, скорее, благоприятным. «Но если что, не пощадит…» – подумал инженер, а вслух произнес:

– Мне бояться нечего. Я – начальник изыскательской партии, об этом здесь всем известно. А вот зачем я вам понадобился – хотелось бы знать.

– Ну а я – Игнатий Бугор, начальник этих мест.

Раздались смешки. Из соседней палатки вылез Савелий и тут же был схвачен рослым детиной. Бугор продолжил тоном шутливым и твердым одновременно, и было ясно, что это приказ:

– Вы теперь поступаете в мое распоряжение.

– Это невозможно. Мы должны выполнить важное задание…

– Может, еще и выполните, это будет зависеть от вас. А пока берите вещи и не вздумайте поднимать шум. Каждого, кто увяжется следом, успокою лично, – он кивнул в сторону попытавшегося высвободиться проводника и выразительно положил руку на кобуру.

Леонид пытался возразить:

– Но я не могу оставить геодезические приборы. Я за них отвечаю.

Бугор кивком приказал, чтоб подвели Савелия и спросил:

– Назад людей выведешь?

Тот не отвечал.

– Ты смотри, гордый тоже. Значит так, веди себя тихо. Люди проснутся, все соберете и доставите, как есть, обратно.

И повернувшись к Леониду, уточнил:

– Куда доставить?

– В Киренск.

– Вот. И смотри, чтоб никакой погони. Иначе лишитесь начальника-то.

* * *

Леонид собрал вещи, попрощался с Савелием и попросил сказать жене и председателю, что они пересеклись в тайге с другой партией изыскателей, с которой ему нужно временно поработать. У берега бандитов ждали две лодки.

Они плыли сквозь туман. Инженеру казалось, что это дурной сон. Происходящее трудно было объяснить – эти люди ничего не взяли: ни вещей, ни съестных припасов, не тронули даже оружие. – Зачем я вам нужен? – спросил он.

– Так… – уклонился от ответа Бугор.

Плыли довольно долго. Течение ускорилось, по нарастающему шуму стало понятно, что впереди могут быть пороги. И вправду, лодки пристали к противоположному берегу, их спрятали за высокими валунами, и отряд углубился в лес. Пробирались, на первый взгляд, по совершенно дикому месту – не было ни тропинки, ни сломанной ветки. Каково же было удивление Леонида, когда перед ними внезапно открылась поляна с несколькими землянками и палатками. На веревках между деревьев сушилась одежда, возле двух костров суетились люди, и пахло кашей и рыбой.

– Ну, вот и прибыли, – Бугор жестом обвел свои владения. – Сейчас завтракать будем и заодно потолкуем.

Для них развели еще один костер, неподалеку. За едой Игнатий начал:

– Ты, Леонид, не переживай. Ничего с тобой не случится. Нужен мне помощник, которому я смогу доверять. Грамотный человек. Поживешь тут немного, поможешь мне в одном дельце и отправим тебя назад, целого и невредимого.

Мирачевский собирался возразить. Но тот не дал ему раскрыть рта и продолжил:

– Поживешь немного, познакомимся ближе, а там и решим, что ты сделать сможешь. Бежать не пытайся: один отсюда не выберешься, даже если тебе кажется, что запомнил дорогу. Да и не советую – все равно от моих «рысаков» не уйдешь.

Странно потянулись дни. Леню Бугор поселил в свою землянку. Вместе они проводили сутки напролет, даже ходили на охоту. Как-то из «деревни» исчезли все мужчины, кроме одного, не отходившего от инженера ни на шаг. Вернулись бугровцы поздно вечером с богатой добычей.

Мирачевский ловил себя на мысли, что вся эта ситуация удивительно напоминает ему полюбившиеся в детстве книги об индейцах Фенимора Купера, а сам он – точь-в-точь как Следопыт в селении делаваров. За это время он многое узнал о предводителе «лесного племени» и даже проникся к нему симпатией.

Игнат не отличался многословием, но все же рассказал о том, что он – из купеческой семьи, поднявшейся в Сибири на пушном промысле, создавшей свой капитал нелегким трудом. В Гражданскую потерял родню, а когда в Иркутске окончательно установилась советская власть, ушел с женой в деревню: труда он не боялся, надеялся, что они смогут спокойно жить на земле. Но когда в начале двадцатых большевики добрались и туда, он резко выступил против продразверстки, и ему отомстили. Так он утратил единственного близкого человека, свою Настену. Собрав сторонников, он выбил из поселка отряд «красных», после чего оставалось лишь уйти в леса.

Леонида поразила эта история. В свою очередь, он рассказывал о своем детстве и юности, о событиях гражданской войны на Полтавщине. Довольно быстро между ними возникли доверительные отношения, и вот тогда Игнат показал карту. Эту бумагу отдал ему перед смертью белогвардейский офицер, приставший к отряду Бугра. На плане якобы было отмечено место, где спрятано золото с якутских приисков.

– Я-то вроде грамотный, а вот карты читать не умею. Да и непонятно, в какой местности этот схрон.

– И что ты будешь с этим делать, если найдешь?

– Уйду в Манчжурию, в Китай. Здесь жизни больше нет. – И добавил: – Ты, разумеется, долю получишь.

Но Мирачевский только махнул рукой – он уже углубился в изучение потертого плана и не чувствовал ничего, кроме знакомого азарта. Достав из планшета свою карту и разложив ее на столе, он попытался совместить два изображения. Но сказывалась не только разница масштабов, но и странная для офицера небрежность обозначений.

И на следующий день с раннего утра сидел уже, согнувшись над схемой.

– Ну что, получается? – озабоченно спросил Игнат, глядя на нахмурившегося инженера.

Тот покачал головой:

– Пока ничего. Сам видишь, в каком состоянии бумага – ветошь, а не план. Половины не разобрать.

Целый день промучился он над этим ребусом, стараясь догадаться, как найти ключ к нему. Привязки к местности так и не находилось…

Утро очередного дня выдалось необычайно тихим. Выйдя из землянки, Леонид понял, что встал поздно (все не мог уснуть, долго крутился и размышлял о кладе) и что «бугровцы» снова удалились на промысел. А на пеньке неподалеку опять сидел «соглядатай», прищурившись на солнце. Умывшись и выпив чаю, ароматного, травяного, снова принялся за дело, немного задержавшись у входа: «Эх, такой денек! Жаль, что нельзя с этой картой на людях появляться».

А поздно вечером, услышав снаружи взволнованные женские голоса и ворчанье своего стража, Мирачевский понял: отряд еще не вернулся, и это почему-то беспокоит оставшихся в лагере. Он не знал, насколько далеко мог увести своих Игнат, а потому спокойно лег спать.

Отряд, однако, не появился и на следующий день. Вот здесь чутье подсказало, что нужно действовать.

Но Леня почему-то медлил. Казалось, неправильно уходить вот так, не попрощавшись и не объяснившись с Бугром. Что-то все же возникло между ними: если и не близость, то взаимопонимание – это точно. К тому же вчера вечером он окончательно понял, что карта офицера и гроша ломаного не стоит, определить по ней реальное местоположение предполагаемого клада совершенно невозможно – уж в этом опытный картограф разбирался, как никто другой. «Но Игнату-то об этом еще неизвестно», – мучился Мирачевский.

Вдруг его буквально пронзила мысль, заставившая взглянуть и на своего «тюремщика», и на ситуацию в целом иначе: «А если Бугор решит, что я расшифровал схему и хочу в одиночку завладеть золотом? Что тогда? Найдет ведь, из-под земли достанет… И, возможно, не только меня… Девчонки…» Леонид даже вскочил, ударившись макушкой о низкий потолок. «Ну нет, нельзя же так думать о человеке! Хотя…» – вспомнились тут и рассказы Савелия.

И все же были обстоятельства более весомые. Во-первых, его ждала семья: Иринка, Оля (она наверняка уже волнуется). Во-вторых, слишком долгое пребывание среди бандитов могло вызвать в дальнейшем обвинения в соучастии – времена наступили такие, что пострадать можно из-за малейшего подозрения. А это могло отразиться и на родных.

Последний довод оказался решающим.

Леонид молниеносно собрался, сунул план под подушку Игната и, улучив момент, когда женщины возились со стряпней, а мужик разжигал костер, тихо нырнул в заросли. Инженер-путеец хорошо ориентировался и помнил направление. Главное было – выйти к реке (еще важнее – не встретить дикого зверя: ружья ему, конечно, не оставили), а уж там вдоль русла он найдет дорогу до последней стоянки своей партии. Но в дремучем лесу все выглядит совсем не так, как на карте, а потому пришлось покружить по тайге, прежде чем, изрядно исцарапавшись, он все же выбрался к речке.

Теперь маршрут был ясен: к стоянке, оттуда к Лене. Правда, вскоре выяснилось, что по более высокому берегу идти невозможно: скользкие валуны, острые камни и колючие кустарники, спускавшиеся до самой воды, делали продвижение практически невозможным. Переправа на другой берег неширокой, но быстрой речушки выглядела небезопасной – а выбора не оставалось. Не сделав в воде и шага, Леонид поскользнулся (валуны были и под водой). Он больно ударился коленом («только этого не хватало!»), но к счастью, понял, что все же получается плыть. И делать это нужно было как можно быстрее – в ледяной воде сводило ноги. Когда он выбрался на берег, его трясло. Пробовал бежать, чтоб согреться, но подвело ушибленное колено. Хотел было идти прямо по довольно пологому берегу, по солнцу, но пока не рискнул, опасаясь погони.

Из провизии у Мирачевского была лишь краюха хлеба, сунутая в рюкзак в последний момент. Оставались еще несозревшие ягоды да рыба в постепенно успокоившейся реке (нужно только хорошенько просушить спички). Добравшись до места стоянки, он понял: необходимо сделать привал, хорошо отдохнуть и подкрепиться – сколько суток придется петлять до «Большой реки» с больной ногой, неизвестно.

…На четвертый день он услышал слабый стук: «Показалось. Кому здесь стучать?» И звуки пропали… Но через некоторое время возникли снова, и теперь уже очень явственно слышался стук топора. Рубившие просеку мужики насторожились, увидев грязного, оборванного человека в очках:

– Белый, что ль? Офицерик? – подслеповато прищурился на него лысоватый дядька.

– Да что вы, дядь Вить, белых давно уж перебили, – рассмеялся русоволосый парнишка, – заблудился, видать, человек.

Они и отвели его в ближайшую деревню. Тамошнее начальство, после выяснения всех обстоятельств, помогло добраться до Лены, а уж оттуда Леонид нанял лодку до самого Киренска.

* * *

Ирочка не сразу узнала любимого папу. Ольга, обычно сдержанная, ревела, обнимая исхудавшего мужа. Не заставили себя ждать и Курехин с Савелием – вести в маленьких городках распространяются стремительно. Председатель долго с чувством тряс Лёнину руку, а проводник совершенно панибратски хлопал его по плечу, приговаривая:

– Ай да начальник, ай да молодца! – и повернувшись к председателю: – А я говорил, что живучий он. Ага, смышленый и живучий!

Выяснилось, что отсутствовал инженер больше трех недель. Савелий всем все объяснил, как велели. Кроме Курехина. Ему он сразу же рассказал, как дело было. Стало понятно, в каком примерно районе искать банду Бугра (слово «банда» неожиданно резануло Мирачевского). Операция проводилась под большим секретом: считалось, что у Игната немало сторонников в каждом населенном пункте.

– Где он теперь? – спросил Леня.

– Где? В Иркутск такую важную птицу увезли, следователь аж оттуда прибыл.

Леонид помрачнел: он и вправду сдружился со своим «тюремщиком», и было трудно осознавать, что такая яркая жизнь прервется в какой-то мере и из-за него. Противоречивой личностью был Игнатий, но в какой-то мере привлекательной – одним словом, благородный разбойник, вылитый литературный типаж. А ночью, сквозь сон, вдруг пробилась одна, очень странная мысль: «Эх, не успел спросить Игната, родственник он все же Василию Бугру или нет…»

* * *

В самом конце августа семейство Мирачевских внезапно увеличилось: без предупреждения, как летний снег (а говорили, что в здешних краях случается и такое), заявилась Ольга Ираклиевна с мужем.

Прочитав немой вопрос в глазах невестки, свекровь сразу внесла ясность:

– Здесь мой сын и я буду здесь жить.

– Мам, может, лучше все-таки в Москве? – только и выговорил Леонид.

Оказалось, что это не прихоть – вдруг сорваться в такую даль. Для гордой женщины жизнь в Червоне стала совсем невыносимой: точку поставили местные власти, реквизировав старинный дом, родовое гнездо Шпирканов.

Так, в жизнь Иры навсегда вошли бабушка с дедом, а в изыскательской партии появилось еще двое надежных работников – привычная ко всему мать начальника и ее муж Николай Иосифович Кирик, служивший на Подолье егерем.

Немало трудностей пришлось еще испытать членам той экспедиции, но Ольга Ираклиевна до конца дней своих не могла забыть одну встречу в тайге – с медведем. Она довольно далеко отошла от стоянки, собирая грибы: на той полянке их было так много, что женщина не успевала разогнуться и только слышала хруст веток. А когда выпрямилась, в нескольких метрах от нее стоял медведь. Замерев от ужаса, смотрела она на него, вспоминая, что рассказывал об этих животных Савелий. Убегать было категорически нельзя, оставаться – опасно. Говорили, что и кричать не следует. Но тут медведь, видимо, углядел в ней добычу и зарычал. И – от ужаса, от неожиданности – Ольга Ираклиевна ответила тем же: она стояла прямо напротив грозного зверя и орала. Кричала громко и отчаянно, не сделав ни шага назад! И – медведь сначала попятился, а потом и вовсе развернулся и ретировался в чащу. Без сил опустилась она на траву… Как вернулась в лагерь – не помнила. Но корзину с грибами из рук не выпустила.

* * *

К концу года партию Мирачевского перевели в Новосибирск. Снова по зимнему тракту отправилась семья, теперь уже в расширенном составе. Расширенном, но не окончательном: к лету ожидалось пополнение – Оля снова была в положении.

Глава 4
«В буднях великих строек…»

Новосибирск поразил прибывших. Центральная часть представляла собой одну большую стройку. По сути, город все еще оставался Новониколаевском начала века, в основном деревянным, со всего несколькими мощеными улицами, и, конечно, мало соответствовал своему новому статусу столицы Западно-Сибирского края. Однако бывший купеческий и торговый город быстро превращался в крупный промышленный центр. Его главная улица – проспект Красный (бывший Николаевский) – уже с середины 20-х годов был расширен, обзавелся бульваром, а вместо старых построек буквально на глазах росли конструктивистские громады.

Символично, что эта улица начиналась от Транссибирской магистрали, – оживление железнодорожного строительства превратило город еще и в крупный транспортный узел, через который были проложены новые маршруты: Турксиб, а также линия, связавшая Новосибирск с Кузбассом.

Огромная территория края включала необъятные пространства с богатейшими залежами полезных ископаемых, но неразвитой сетью дорог. А значит, работы у треста Сибстройпуть, ответственного за развитие транспортной инфраструктуры, хватало: необходимо было соединить места добычи угля, железной руды, редких металлов с городами, где возводились предприятия по их переработке, и с заводами Урала.

Многочисленные изыскательские партии большую часть года трудились в полевых условиях, исследуя возможности прокладки дорог по всему Кузбассу и Горному Алтаю, а к холодам съезжались в Новосибирск, чтобы заняться обработкой данных и проектными работами. Вот такая «кабинетная» работа ожидала зимой и Леонида, поступившего в распоряжение Сибстройпути. А весной планировалось приступить к новым изысканиям.

Строительство собственного дома для сотрудников трестом только началось. Не удалось Мирачевским получить квартиру ни в одном из новых городских зданий. А может быть, им повезло – дома-коммуны середины 20-х годов оказались не самыми удобными для жизни, особенно семейной. Разместили их в общежитии ведомства – небольшом двухэтажном, выкрашенном голубой краской, деревянном доме. Отдельную комнату выделили и Ольге Ираклиевне с мужем. Соседей здесь было немного, людьми они оказались интеллигентными, и атмосфера тесного быта скрашивалась дружеским отношением и участием.

* * *

Очередное неотложное задание Мирачевский получил, едва отчитавшись по материалам Киренской экспедиции.

Уже не первое десятилетие осваивались месторождения юго-запада Сибири, а богатства Горного Алтая оставались изолированными от транспортной системы страны. Добыча полезных ископаемых увеличивалась, строились новые шахты, электростанции, и проложенные ранее узкоколейки не справлялись с требованиями времени.

Еще осенью 1930-го Совет труда и обороны постановил «обеспечить развитие железнодорожного транспорта» для горной промышленности Рудного Алтая. Одной из первоочередных задач стало строительство дороги Рубцовка – Риддер, чтобы соединить станцию Турксиба с городком в Восточном Казахстане. Исследования местности уже велись, и партию Леонида бросили на помощь другим экспедициям. В этот район он и отправился.

Риддер – скопище горняцких поселков – производил довольно мрачное впечатление. Но расположенный в предгорье Рудного Алтая, вместе со всеми шахтами и фабриками, он казался невзрачной сценой, за которой возвышались величественные декорации – протянувшийся амфитеатром Ивановский хребет, уходивший вдаль на восток на добрую сотню километров. Городок, получивший необычное название еще в начале XIX столетия в честь открывшего местные залежи полиметаллических руд Филиппа Риддера, явно проигрывал фону – сосновому бору, нескольким речкам и сопкам, за которыми маячили покрытые снегом вершины.

В очередной раз начальник партии подивился своему везению: новое место – и опять изумительной красоты природа, бодрящая сложность задачи и, конечно, новые знакомства, интересные люди.

После окончания института не прошло и двух лет, но уже было ясно: Мирачевский – прирожденный руководитель. И не только потому, что умел организовать работу и, обладая поистине «звериным» чутьем, собрать сплоченный коллектив. Люди были Леониду интересны, их проблемы значимы: от заботливого (хоть и требовательного) начальника уходить никто не хотел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.