Алексей Котов, Алексей Рачунь, Вацлав Михальский, Андрей Ломовцев, Вячеслав Александров, Татьяна Ливанова, Георгий Кулишкин, Олег Гонозов, Сусанна Давидян, Надежда Кускова, Иван Марковский, Николай Смирнов, Виталий Даренский, Наталия Матлина, Валерий Топорков, Валерий Мазманян, Василий Костерин, Александр Савельев, Александр Сидоров, Ирина Калус, Иван Жилкин
Журнал "Парус" №88, 2021 г.

Слово редактора

Дорогой читатель!

Завершается лето-2021 и наступает пора подведения промежуточных итогов года – пора «сбора литературного урожая»! Крохотные семена, которые были брошены в благодатную почву, выросли, полноценно реализуя программы своего развития, сжаты и собраны в снопы литературных рубрик.

Много даров приготовило нам это тёплое лето, и августовский стол по обыкновению изобилен и щедр – здесь и душистые яблоки изысканной прозы, и особенно яркие на фоне пасмурного неба осенние цветы поэзии, и сладко-горький мёд воспоминаний.

Ещё по-летнему греют лучи неспешного читательского внимания, природа художественных даров роскошна и многообразна в своих проявлениях – демонстрируя беззаботность и легкость лета, чередующуюся с первыми напоминаниями о грядущей смене сезона. Скоро грациозной поступью явится к нам другая гостья, дышащая туманами и прохладой ветров, золотой листвой устилающая себе дорогу.

Поспешим же вдохнуть терпкий аромат дорогих нашему сердцу осенних цветов, насладиться ягодными тропинками памяти и впитать в себя всю прелесть наполненных летним солнцем художественных плодов.

Ирина Калус

Корабли уходят в вечность

Ирина КАЛУС. Ушёл от нас певец родной земли

Памяти Виктора Лихоносова

Завершил земной путь талантливый, по-настоящему национальный писатель и апологет своих малых земель – Кубани и Сибири – Виктор Иванович Лихоносов (1936–2021).

Скорбим и выражаем соболезнования всем близким и друзьям писателям, всем землякам и просто соотечественникам, любящим его творчество, а также глубоко переживающим утрату своего экс-главного редактора коллективу журнала «Родная Кубань».

Мы знаем, что для Традиции не существует ни пространства, ни времени, мир свёрнут в единый свиток подлинных смыслов. Великая Вечность поглощает все границы, оставляя для себя чистейшее золото душ, не тронутых суетой преходящего сора – миражей бытия. Где бы ни жил Виктор Иванович Лихоносов, о чём бы ни писал, взгляд его всегда был взглядом Искателя, воспламеняющего искры знания Жизни.

Царствие Небесное нашему дорогому краснодарцу-сибиряку! Пусть таманская земля будет ему пухом и приютит прах великого странника, совершившего своё главное литературное путешествие, не уходя далеко от отчего Дома и при любых обстоятельствах остававшегося верным его Очагу.

2021

Художественное слово: поэзия

Валерий ТОПОРКОВ. «Бессмертным огнём потекут наши реки…»

***

Я – шахматный солдат.

Любой маневр мой взвешен:

На черном я не смят,

На белом – небезгрешен.

Игры ума высот

Мне не постичь, не скрою.

Но я готов на ход

Под сильною рукою!

От точности ее

Не мной ли будут сшиты

Атаки суровье

И суровье защиты.

Пройдет моя война

Не под огнем и дымом…

И будет тишина

Цвести необратимым.

Если это весна…

Vivace, con spirito

Если это весна, если только весна, не сочтите,

не сочтите за труд сделать несколько ярких открытий,

повнимательней чуть и, конечно, добрей, чем обычно,

наблюдая за жизнью вокруг,

удивительной жизнью вокруг, —

коллективной

и личной!

Если это весна, если только она, я уверен,

вы столкнетесь с душой ее тотчас же, выйдя за двери;

вам откроется вдруг, поначалу ступающим гордо,

что вот-вот оживут воспаленные легкие города;

что губами двух зорь, в простоте не познавшими страха,

с голубого стола собирает он солнечный сахар;

а продрогшим ветрам неотступно мерещится жито;

что капелью надежд одиночество равных изжито;

что не могут снега кровь цветения сдерживать долго;

что земля легче пуха – спросите любого геолога;

что весна, наконец, как любимица сил вездесущих,

на прощеной земле не одним потакает живущим.

***

Въезжаю в незнакомую деревню,

А к сердцу за строкою льнет строка:

Здесь вырастили Марию Моревну;

Здесь в люди вывели Ивана-дурака;

Здесь неизвестно, за какую милость,

За чьи такие «Боже упаси!»

И вправду ничего не изменилось,

Должно, от самого Крещения Руси…

И как я рад, заученной когда-то

На школьный, на торжественный урок,

Свой монолог перемежить цитатой:

«Приветствую тебя, пустынный уголок,

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья…»

И, круче разогнав велосипед,

Читать: «Я твой – я променял…» – Ан нет!

Не верит моему стихотворенью

Лукавый разум, сущий василиск:

Въезжаю в незнакомую деревню

И первое, что вижу —

О

Б

Е

Л

И

С

К

***

Один не поверит. Другой – не поймет.

А нам до всегдашних раздоров нет дела.

Мы – дети Воды. Мы – явление вод.

Мы – те, чья поверхность на солнце светлела!

Чьи толщи стыдились того, что он глуп,

стареющий мир, универсум прелестный.

Святая ли мудрость неймет, точно зуб,

смеяться ль над тем, что он глуп бесполезно, —

вот участь: ни лодки у нас, ни весла…

Бессмертным огнем потекут наши реки,

чтоб выжгла немое сознанье дотла

простейшая истина: о человеке.

Кладбище немецких военнопленных на Ярославщине

1

В молодом сосняке, на пригорочке

у могил – снеговые оборочки

да иголками злыми строченные

допотопные платьица

черные,

со стежками, со швами нередкими,

у могил

под истлевшими ветками.

2

…Ночевали в бараках,

дневали же

на песчаных и каменных залежах;

в выходные, садясь под окошками,

развлекались губными гармошками;

в общем, жили не сладко, но

весело

(впрочем, что уже радость их весила!);

низко кланяясь Русскому Молоту,

умирали от ран, все так

молоды…

3

Хорошо ли вам в наших землях-то

кости маять, солдаты Вермахта?..

Вы ослабли в духовной грамоте.

Ни креста вам, ни доброй

памяти.

***

Место? Время? А сердца тебе не жаль?..

Вспомнил детство – а детство тебя едва ль.

Вспомнит старость – но та, наплевав на такт,

обещает уже не один инфаркт…

Чьих же это престранное дело рук:

жизнь проходит, а грусти не меньше, друг?

Жизнь проходит, дружище, и – пусть не в срок —

ты вникаешь вдруг в тайну своих же строк:

«Ритма профиль и, может быть, рифмы фас —

это все, что я смог сохранить для вас,

все, что только сумел сохранить!

Дальше след мой, увы, невозвратно стерт.

Как линкор, прибывая в последний порт,

шлю поклон вам, прозектор, за ваш комфорт:

за холодное утро, где каждый наг,

за одно удовольствие слышать, как

мысли с чувствами бьют в тишину

(дублет):

нет покоя душе и прощенья

нет!!»

***

тускнеет белизна и чернота тускнеет

и глупая душа болит и хлеб черствеет

и грех стихом плевать в колодец забытья

как будто все прошло а ты идешь не веря

что легче приравнять рукой с печатью зверя

к н е р а в н о в е с н о с т и разгадку бытия

чем трубку набивать и чиркать чиркать спичкой

и дочку провожать на утренник с косичкой

и в толк не взяв что с ней давно уж нет тебя

***

Жизнь состоялась, удалась.

Одна теперь чернит бумагу

как бы с твоим уходом связь

ничьей медали за отвагу.

Жизнь состоялась, счастья – во!

Но им расплачиваться поздно

за все, что было до него

и будет после.

Москва

Валерий МАЗМАНЯН. «Время, в котором нельзя нам остаться…»

***

На волю из ледовой клетки

подснежник рвется и ручей!

И шепчутся худые ветки —

пора учить язык грачей.

И что вчера казалось важным —

ненужный лист черновика —

плывет корабликом бумажным

по синей луже в облака.

Подойдёшь к окну босая…

От зимы остался долгой —

вздох… Неделя до тепла.

Месяц – золотой заколкой —

вденет в волосы ветла.

У нагих берез истома.

Вместе с ними подожди —

и большой сугроб у дома

расклюют в три дня дожди.

Пробежит февраль короткий.

Подойдешь к окну босая…

Золотые самородки

солнце в лужицы бросает.

***

Время лиловых туманов сирени,

смеха, улыбок и откровений,

синих ночей и метелей акаций,

время, в котором нельзя нам остаться.

Звезды слетятся к окну мотыльками,

если захочешь, лови их руками;

солнечный день или пасмурный вечер —

радость такой же осталась при встрече.

Пух одуванчиков с бабочкой кружит,

яблони цвет льдинкой плавает в луже,

время – река без истока и устья,

дважды войдешь – не расстанешься с грустью.

Следом за зноем – шумные грозы,

ангелы трав – голубые стрекозы…

Время, которое ловим мы снами,

знает, что будет по осени с нами.

***

У зеркала притихла ты —

морщинки и седая прядь.

А мы, как поздние цветы,

не верим – время увядать.

Но в цепкой памяти лозы

весенний день и майский гром;

какая осень без слезы,

без сожалений о былом.

И будь ты грешен, будь святой, —

за птичьей стаей не взлететь…

И дождь серебряной метлой

метет березовую медь.

***

Стареем – никак без таблеток,

без вздохов и глупых обид.

В фонтанах березовых веток

апрельское небо рябит.

И нечем особо хвалиться,

и плакаться повода нет.

На грудке у каждой синицы

блестит золотой амулет.

Запомнило сердце – любили,

и радости лучше врачей…

Худые лодыжки рябины

заботливо моет ручей.

***

Уходит пора золотая,

поплачься, себя пожалей;

береза обноски латает

цыганской иголкой дождей;

и клены не прячут нагие

узлы выступающих вен…

И мучает нас ностальгия,

и просит душа перемен.

***

Года войдут тихонько в сны,

недели пролетят аллюром,

из рамок окон до весны

не вынешь зимние гравюры.

И этот сгорбленный фонарь,

и снег, и дворик сиротливый,

и всю-то нашу жизнь февраль

в свои впечатал негативы.

В них тусклый свет былой любви

и радостей, и взлетов прошлых…

В жестокий холод воробьи

спасенья ищут в скудных крошках.

Москва

Виталий ДАРЕНСКИЙ. «И смерть, как Родина, близка…»

Время

Забыто бывшее давно —

Но, словно будущее, снится;

И то, что знать нам не дано —

Судьбою нашей воплотится.

Так время замыкает круг

Беспамятства и узнаваний,

А память оказалась вдруг

Наукой встреч и расставаний.

Уже читать не нужно книг,

Уже не нужно рассуждений —

Жизнь собралась в единый миг

Жемчужной россыпью мгновений.

Как это счастье передать?

Стал чудом этот мир привычный,

Куда ни бросишь тихий взгляд —

Как ново все и необычно!

Уже не сон, а ясный взгляд

Предвидит бытие иное,

И сердцу нет пути назад —

Повсюду время неземное.

Испытание

Бывают дни… Но нет названья

Минутам тяжести земной,

Когда ничтожны притязанья

Перед безмерной пустотой;

Когда, как сон, охватит душу

Всепоглощающая мгла,

И жжет, и мучает, и душит,

Пронзая сердце, как игла;

Когда холодная проснется

У сердца страшная тоска, —

Вся жизнь, как птица, встрепенется,

И смерть, как Родина, близка…

Лето

Наступит в сердце тишина,

Утихнут грешные волненья, —

И жизнь воздаст ему сполна

Приходом дней преодоленья.

Застынет время… и зенит

Застынет с ним не на мгновенье —

Как будто сердце опалит

От вечности прикосновенье.

И так захочется ему

Навек уснуть и раствориться:

Я стану всем и все пойму,

А лето вечно будет длиться…

Зенит земного бытия —

Зенит тоски невыразимой.

Гори сильнее, жизнь моя,

Тоской о Вечности любимой!

***

Под белым куполом небес

Притихший обнажился лес…

Постой, зима, повремени,

Не настоялись еще дни

Осенней строгости прозрачной,

Дни истомившейся, невзрачной,

Размокшей, стынущей земли.

И сладко думать о далеком,

О сокровенном и глубоком,

Когда весь свет тоской отмечен,

А день напоминает вечер.

***

Есть прелесть в увядании земли,

Есть наслаждение в болезни,

Есть ненависть в безумнейшей любви,

И в опьянении – изысканная трезвость;

И в каждом сне – такая глубина,

Которой мы до ужаса боимся:

Нам память страшной вечности дана,

В которой мы когда-то растворимся.

Луганск

Пересаженные цветы

Василий КОСТЕРИН – Геза ЧАТ. Отец и сын.

(перевод с венгерского и продолжение рассказа – Василий КОСТЕРИН)

Несколько слов об авторе. Геза Чат (Csáth Géza), настоящее имя Йожеф Бреннер (1887–1919) – писатель, драматург, музыкальный критик, художник; по образованию – врач-невропатолог. Родился в г. Суботица (Австро-Венгрия, ныне – Сербия). Литературный дебют состоялся в 1903 году. Жил и работал в Будапеште. По своим эстетическим взглядам, тематике произведений, их стилистике близок к писателям-модерни-стам, к авторам популярного в ту пору литературно-критического журнала «Нюгат» («Запад»), который выходил в 1908–1941 годах и сыграл ведущую роль не только в литературе той эпохи, но в венгерской философии и культуре в целом.

Героями рассказов Гезы Чата чаще всего становились странные, несчастные и неудачливые люди, нередко душевнобольные, в этих произведениях сочетаются натурализм, психологическая глубина и точность. До сих пор популярностью пользуются откровенные дневники писателя, они переведены на английский, итальянский, немецкий, польский, португальский, французский языки. Известный венгерский режиссёр Янош Сас экранизировал несколько произведений Гезы Чата. Его фильмы «Мальчики Витман» (1997) и «Опиум» (2007) получили призы ХХ и XXIX Московского Международного кинофестиваля, а также премии других международных фестивалей. С 1909 года писатель болел туберкулёзом лёгких. Скончался он на родине – в Суботице.

На русском языке опубликован сборник произведений Гезы Чата «Сад чародея», в который вошли новеллы, статьи и отрывки из дневников писателя (М., Центр книги Рудомино, 2013). Данный рассказ не вошёл в сборник.

Геза Чат. ОТЕЦ И СЫН

Как-то зимним утром старший ординатор доложил директору анатомического института о некоем человеке, который хотел срочно поговорить с его превосходительством.

Директор просил передать, что может принять гостя лишь на пару минут, так как должен читать лекцию. Действительно, аудитория уже гудела от голосов студентов-медиков.

Посетитель – высокий, бледный, добротно одетый человек – вошёл с низким поклоном и от волнения начал почти скороговоркой. Его гладковыбритое лицо вроде бы говорило, что он не венгр, но безупречное произношение свидетельствовало об обратном. Перед сильно близорукими глазами сидело пенсне в чёрной оправе.

– Прошу прощения за беспокойство, ваше превосходительство, но уж такое спешное дело, во всяком случае, для меня. Моё имя – Пал Дьетваш, я инженер и вчера приехал из Америки. Сошёл с поезда, и мамаша встретила меня вестью, что отца уже нет в живых. Письмо, извещавшее о его кончине, я должен был получить в тот день, когда сел на пароход, чтобы прибыть сюда… Словом, узнал, что отец, вне всякого сомнения, умер и умер в клинике. Мамаша моя, пребывавшая в большой нужде, не смогла его похоронить. Короче говоря, она оставила тело отца у вас. Её обнадёжили: клиника похоронит супруга. Теперь за это дело взялся я и вчера разузнал следующее: тело отца отвезли сюда, в ваш анатомический институт, чтобы на нём практиковались студенты. Ещё я выяснил, что трупы хоронят только после того, как их уже все искромсают на мелкие кусочки, и тогда эти ошмётки бросают в гроб. Я бы хотел навести справки: такая ли судьба, постигла моего отца, или, возможно, как обнадёжил меня служитель, кости его выварили и сделали скелет. Я хотел бы это знать, и прошу ваше превосходительство господина директора, если именно так обстоит дело, снизойти до моей просьбы и выдать мне скелет или череп, но лучше целый скелет, дабы похоронить. Словом, умоляю, господин директор, соблаговолите дать указание поискать, нет ли у вас случайно скелета моего отца. Служитель сказал, что для этой цели обычно отбирают трупы с красивой крепкой костью, а у отца были настоящие мослы, и высоким он был, как я… Расходы же института я оплачу…

Директор во время этой длинной взволнованной речи спокойно поглаживал бороду, потом тихо, растягивая слова, заговорил:

– Что ж, пожалуйста, я могу посмотреть… Как, простите, звали вашего батюшку?

– Пал Дьетваш, как и меня.

– Вообще-то, институт не выдаёт трупы… но, если скелет сохранился, – возможно, он ещё на выварке, а может уже и сложен – не буду возражать и прикажу выдать вам.

Директор позвонил. Явился ординатор в белом халате.

– Пожалуйста, господин доктор, – промолвил директор, – пусть взглянут, разделывали ли в прошлом или позапрошлом месяце труп под именем Пал Дьетваш и, если так, приготовили ли из него учебный скелет.

Ординатор быстро вышел, профессор предложил странному гостю присесть.

После молчаливого пятиминутного ожидания, во время которого визитёр нервно покачивал коленями, а профессор, засунув руки в карманы, не сводил глаз с мокрой улицы, влетел ординатор.

– Труп в списке числится, из терапевтического получили. Вскрытие делали у нас в отделении «С». Я его отдал третьекурсникам, потому что это прекрасный скелет; на прошлой неделе мы с Матьяшем его мацерировали, а позавчера сложили. Очень удачно вышло; мы его поставили в секционную, как приказали вы, ваше превосходительство, потому что в прошлом месяце первокурсники разбили там один из скелетов.

Внезапно посетитель дёрнулся судорожно, а директор с прежней тягучестью заговорил опять:

– Тогда прошу вас, господин доктор, позаботиться, чтобы выдали проблемный скелет этому господину. А Вы будьте добры оплатить наши расходы лично мне в руки, сколько там, господин доктор?

– Пожалуй, за одну только мацерацию и скрепление костей будет тридцать пять крон.

Человек быстро вынул кошелёк и торопливо расплатился. Уже менее взволнованно, даже с некоторым радостным облегчением он сказал:

– Пожалуйста, ваше превосходительство, благодарю за сочувствие, прошу прощения за беспокойство. Всегда к вашим услугам.

Инженера отвели в секционную, где в углу стоял «проблемный» скелет. Мощный, крепкий, ширококостный, с прекрасным черепом, вываренный до фарфоровой белизны.

Приезжий некоторое время с удивлением смотрел на него, казалось, он ещё никогда не видел скелетов. Он оглядел кости спереди и сзади, поворачивая их вокруг опоры, при этом пальцы его скользнули по рёбрам, он даже пощупал пружины, которые притягивали нижнюю челюсть к черепу, потом беспомощно посмотрел на служителя и ординатора.

Ординатор начал хвалить череп, отчего пришелец проявил неожиданный интерес к анатомии. Но человек в белом халате скоро попрощался: во время лекции профессора у него свои обязанности.

Старый служитель чувствовал, что надо бы найти слова утешения. Для этого он привлёк свои нехитрые познания.

– Такой замечательный скелет, честное слово, давно такой не попадался, и Дьюри из второй анатомички тоже сказал: этот труп, дядя Матьяш, я бы с удовольствием забрал к себе.

Пришедший наклонил голову и стал раскачивать ноги скелета. Они, поскрипывая, мотались туда-сюда. Потом он долго смотрел в глазные впадины и кусал губы.

Старый циник Матьяш, который в течение тридцати лет только и делал, что бросал с места на место трупы, заметил, что слёзы стояли в глазах у господина, и, как это принято, посочувствовал ему:

– Видать, он приходился каким-нибудь родственником вашему благородию?

– Это был мой папаша!

– Отец. Хм, хм. Ну, что же… – Он замолчал. Некоторое время они стояли, не говоря ни слова, и смотрели на кости.

На какое-то мгновение сыну этого скелета подумалось, что следует сказать что-нибудь, дать волю собиравшейся в душе грозе из странной смеси мыслей и чувств.

Однако буря, готовая, было, разразиться, вдруг затихла в сверкающей от чистоты и белизны фарфора комнате, боль утраты и горя исчезла, растворилась в свете, лившемся из больших окон. Инженер, словно неожиданно передумав, ухватил скелет за железный стержень подставки и потащил его к двери. Сын устремился вперёд со своим странным грузом решительно, но с опущенными глазами, словно краснея за родного отца.

Он прошёл через большой коридор, и ещё несколько опоздавших студентов видели его со скелетом, руки и ноги которого болтались в каком-то странном танце, когда этот гладковыбритый человек неловко обнимал его. Сын своего отца.

Перевод В. Костерина

Необходимое предисловие к рассказу "Отец и сын. II"

Лет сорок назад я перевёл на русский рассказ Гезы Чата «Отец и сын». Тогда он не был востребован, напечатали его лишь недавно в Новгороде. Перед настоящей публикацией я внёс в перевод немало поправок, уточнений, и после этого родилась идея продолжить это небольшое произведение. Истории литературы известны такие примеры. Ещё в 1614 году, за два года до кончины Сервантеса, появился не принадлежащий ему второй том Дон Кихота; тома Робинзонады исчисляются многими десятками, имеются многочисленные продолжения рассказов о Шерлоке Холмсе, вариации на темы «Трёх мушкетёров», новые приключений бравого солдата Швейка. Самозванные соавторы продлили сказки и о кэрролловской Алисе, и о Буратино, и о волшебнике из Изумрудного города, дописали второй и третий тома «Мёртвых душ», «Войну и мир» под названием «Пьер и Наташа», «Мастера и Маргариту», а Брюсов закончил «Египетские ночи» Пушкина.

Что двигало и движет «продолжателями»?

Желание примазаться к славе знаменитого писателя? Дух соревнования, стремление сделать продолжение лучше оригинала? Желание пройти школу писательского мастерства? Намерение исказить великое произведение, спародировать его? Или же бросить тень на автора? Искреннее непонимание простого факта, что, начиная с романтиков, в произведении иногда используются литературные приёмы фрагментарности и открытой концовки? «Египетские ночи» – завершённое произведение, в котором Пушкин использовал такого рода открытый финал.

Немаловажно также и другое: чьё имя значится в начале произведения – автора оригинала или автора продолжения. В первом случае мы имеем дело с откровенной фальшивкой, подделкой, во втором – чаще всего, с простым нежеланием расставаться с любимой книгой и её героями.

Что касается рассказа Гезы Чата, то он, бесспорно, закончен. С художественной точки зрения – удачно и красиво. Что же касается вашего покорного слуги, то по окончании перевода у меня остался живой интерес к рассказанной истории: и читательский, и переводческий, и писательский. Вот герой рассказа приносит свою добычу домой… А дальше? Из этого естественного вопроса и родилось продолжение рассказа.

Василий КОСТЕРИН. Отец и сын. II

Улица заставила инженера призадуматься. На остановке трамвая на него сразу же начали поглядывать. Прилично одет, немного по-иностранному, гладковыбрит. Старались рассматривать незаметно, как бы мимоходом. Кто-то с лёгким замешательством, со смущением, а кто-то с усмешкой. Некоторые деланно отворачивались, словно робели перед скелетом, и конфузились за человека его державшего как бы напоказ. Нашлись и такие, которые без стеснения изучали учебное пособие для студентов-медиков, и лишь мельком бросали взгляд на его владельца. Скоро он вместе со своей ношей оказался в окружении любопытных. Держа раскачивавшийся остов отца перед собой, инженер решительно пробился через густевшую толпу, и отправился домой пешком. Прохожих немного, к тому же на ходу можно выдыхать из лёгких застоявшийся воздух кабинетов и коридоров анатомического института. Несколько раз пришлось отдыхать, менять руки. Как ни старался инженер нести своего отца плавно, кости раскачивались на каждом шагу, постукивали друг о друга, словно против воли исполняли некий dance macabre. При этом скелет издавал лёгкий непостоянный запах бензина. Инженер подумал, было, на выхлопные газы, но первый раз на него пахнуло ещё в коридоре института. Всю дорогу он пытался разгадать, откуда время от времени налетает запашок.

Поднимаясь по знакомой с далёкого детства выщербленной лестнице, он уже держал свою ношу двумя руками и тяжело дышал.

Мать открыла дверь на первый треньк звонка, словно стояла у косяка, поджидая сына.

– Вот, мамаша, вызволил отца из медицинского плена, – он поставил колыхавшийся скелет перед родительницей. – Конечно, студентам без этого нельзя, но тогда пусть искусственные скелеты делают, – добавил он, снимая пальто и шляпу.

– Хорошо, сынок, а то я от расстройства совсем слегла. Как же, родного мужа и не похоронить по-христиански? Душа-то его неужто вокруг скелета в этой, как её…

– Анатомичке, – подсказал сын.

– Да-да. Я и говорю: душа-то его неужели вокруг скелета там будет кружиться, – мать странным остановившимся взглядом уставилась на то, что осталось от мужа, словно и хотела бы оторваться от зрелища, да не хватало сил.

– Эти медики такие циники. Будут пальцем тыкать, косточки перебирать, штудировать, шуточки отпускать. Ещё разобьют его по неосторожности, как это уже случилось у них с предшественником папаши. Отцу, конечно, теперь всё равно… А может, и не всё равно. Кто знает? – инженер поправил пенсне и погладил у скелета пятое ребро слева, которое совсем недавно прикрывало живое полнокровное сердце.

– Как ты вовремя приехал, сынок. Главное, отец теперь с нами.

Мать всё разглядывала скелет, водила глазами сверху вниз и обратно, на некоторых костях взгляд её останавливался. Она словно вспоминала живого мужа и сейчас мысленно одевала остов знакомой плотью, и косые, выпирающие, как обручи бочки, рёбра становились в её глазах незаметны. Единственно, избегала она заглядывать в сквозные отверстия глазных впадин, старалась не останавливать взгляд и на обнажившихся длинных потёртых зубах.

– Да, мамаша, заживём. Жаль, с отцом не увиделся и не простился. Хотя вот его косточки, им и скажем последнее «прощай».

– И «прости»!

– Да, в дальний путь проводим. Деньги в Америке я заработал хорошие. Квартиру эту продадим и купим где-нибудь в центре города. Со всеми удобствами. Работу найду. С моим заокеанским опытом меня в Будапеште на любой завод возьмут. Хотя могу месяца три и посибаритствовать.

Говоря о будущем, он ходил по полутёмной двухкомнатной квартирке, натыкаясь на убогую мебель, и никак не мог найти свободного места для скелета. Кухня отпадает, в коридоре вроде бы – не место, в спальне родителей, теперь спальне мамаши, не подобает.

Наконец не без усилий пристроил учебное пособие, которое сделали из отца, в углу у окна за высоким комодом.

– Тяжёлый он. Думаю, не столько из-за костей, сколько из-за стержня и подножия, – сын повернулся к матери.

– Сынок, мне только кажется или правда тут бензином слегка отдаёт? – Мать зачем-то обнюхала свои ладони.

– Я тоже думал об этом. Видимо, после выварки, чтобы кости не загнили, их обезжиривают, выдерживая в бензине. Вот и остался душок.

Из противоположного угла виднелись только половина грудной клетки и большая зубастая, пустоглазая голова на слишком тонких шейных позвонках. Да, выварили его и отбелили на совесть: кости не жёлтого, а молочного цвета.

Мать, семенившая за высоким статным сыном, словно помогала найти подходящее место для мужа, тут же потянула средний ящик комода, достала видавшую виды зелёную шёлковую скатерть с длинной бахромой и набросила её на скелет. Ниже колен тонкие белые кости ног остались не прикрыты. Пробормотала:

– В полутьме-то ему покойнее будет, чем на свету. А то как голый…

Зимние сумерки заглянули в высокие узкие окна. Мать засуетилась на кухне. От такой еды она давно отвыкла. Накупил деликатесов сынок. Сразу две радости: и отца похороним, как положено у людей, и мужчина в доме опять появился. Ну, и еда, конечно. Только уже не наслаждение она, а необходимость. Это в молодости хочется поесть посытнее да повкуснее, а под старость глядишь на еду по-другому, она становится не всегда приятной обязанностью в определённое время садиться за стол, чтобы пошамкать беззубым ртом.

После ужина инженер продолжил разговор на единственную в ближайшее время тему.

– Папашу-то я принёс домой. Это так. Теперь надо думать, как хоронить будем.

– Ты о чём, сынок?

– Место на кладбище – не проблема. Гроб завтра закажу. Но есть одна заковыка, мамаша. В гроб скелет целиком положим или разберём его, вынем всякие там проволочки, штифты, скрепки да пружинки и только косточки предадим земле? Вроде бы положить всё как есть, во весь рост, благопристойнее, но, с другой стороны, это попахивает какой-то игрой, имитацией.

– Да-да, сынок: надо все железки вынуть из отца. Завтра разберём, когда гроб привезут.

– Согласен. Но надо решить, как в нём будем выкладывать: во весь рост, а тогда длинный гроб надо заказывать, папаша ведь был чуть выше меня, или все косточки друг на друга в небольшой гробик соберём?

После долгого спокойного совещания решили заказать домовину среднего размера, и кости положить поплотнее друг к другу, чтобы они там внутри не болтались при перевозке и спуске в могилу.

Внезапно скатерть соскользнула с черепа, словно ему не хватало воздуха. Вглядываясь в угол, инженер промолвил:

– В английском, мамаша, есть такое выражение – «skeleton in the closet», иногда говорят «in the cupboard». «Скелет в шкафу», в общем. Это какой-нибудь факт биографии, постыдный поступок, который прячут не только от родных и посторонних, но нередко скрывают и от себя. Не знаю, почему вспомнилось. Может быть потому, что папаша как-то загадочно выглядывает из-за нашего комода. Интересно был ли у него свой скелет в шкафу? Впрочем, у всех нас кроме скелета в теле имеется и скелет, спрятанный в душе. Только в теле он у всех примерно одинаковый, а в «шкафу души» – у каждого свой особый. И без специального ключика шкап тот не откроешь.

Мать, подперев голову костистой и морщинистой ладонью, откровенно любовалась сыном, не вникая в его умные рассуждения. Не отрывая глаз от Пала-младшего, она прошла в угол, подняла скатерть, встряхнула и опять набросила на скелет, поправила, подровняла концы зелёной бахромы.

Инженер лежал на кровати, бессонными близорукими глазами поглядывая в окно. Изредка потирал покрывшийся лёгкой щетиной подбородок. Пенсне на тумбочке поблёскивало в лунном свете и стёклами, и чёрной глянцевитой оправой. В противоположном углу из-за комода высовывалось освещённое скудным лунным светом то, что осталось от отца. Желтовато-зелёная в лунном свете скатерть облегала круглый череп, ниже она спускалась свободными складками. Мать ворочалась в соседней комнате и сдержанно вздыхала. Инженер чувствовал какую-то ложь в присутствии скелета, но не мог понять её причины. Он встал, сдёрнул скатерть и бросил её на комод. Луна, словно обрадовавшись, тут же побелила кости своим потусторонним светом. Сын опять лёг на кровать, лишь изредка прищуриваясь, поглядывал на отца. Пал Дьетваш на Пала Дьетваша. «Конечно, – думал он, – можно не разбирать скелет, а надеть на него рубашку, костюм, носки, штиблеты. Но всё это нужно, чтобы скрыть безжизненную плоть, а в данном случае она полностью отсутствует. Кстати, куда они её дели после выварки? Закопали? У них, верно, есть своё кладбище, где они погребают отрезанные руки, ноги, внутренности?»

Неожиданно инженер встал, привычным движением пристроил на носу пенсне, прошёл в угол и заботливо положил скелет на домотканный половик. Вот так он будет лежать завтра в гробу. Хотя нет, они же с мамашей решили его разобрать. Почему-то мешало ему сегодня слово имитация. Так и крутилось оно в мозгу и на языке. И тут мелькнула новая мысль: «Вернуть студентам в анатомичку!». Но лишь на миг. «Нет, нет и нет! Всё решено. Похоронить по-человечески. Ради мамаши». Инженер осторожно ухватился за стержень стояка и, придерживая другой рукой грудную клетку отца, осторожно поставил скелет на прежнее место. Кости ног и рук немного подёргались, словно в ленивом разболтанном танце опьяневшего гуляки, и обвисли, застыли. Покрывать скатертью не стал. Присутствие отца сильнее ощущалось, когда он был спрятан под складками ткани, сразу рождалось чувство тайны, которую не разгадать. И это пугало. Белый же скелет откровенно и прямо в лоб говорил о смерти с косой, о погребении, о земле, которая ждёт, о неизбежном превращении в прах. Ни тебе романтики, ни тайны, ни мистики.

Завтра придёт время позаботиться о могиле, назначить день похорон, заказать карету и гроб. Может быть, удастся купить готовый, чтоб не ждать. Мамаша договорится со священником. Вроде бы всё движется своим чередом.

За мирным ужином с деликатесами было решено родственников не приглашать. Совсем никого. Да их и немного. Пусть пока думают, что по причине недостатка средств у супруги тело Пала Дьетваша-старшего вместо кладбища отправилось в институт. На нужды науки. Ведь так чуть было и не случилось. Потом уже после скромных похорон можно будет известить самых близких о месте упокоения многострадальных костей.

Зимние ночи длинные, протяжные. Но, бывает, задумаешься о жизни, она, как живая, и польётся, заструится перед глазами беспокойным ручейком, а то, глядишь, и полноводной рекой обернётся. Мимоходом взглянешь в окно, а стёкла уже прозрачневеют. И так легко засыпается на зимнем рассвете в тёплой постели, словно после тяжёлой работы. И душок бензина больше не тревожит.

Инженер опять прилёг, положил голову на подушку со знакомым домашним запахом, полузабытым в далёком Заокеанье, слабо улыбнулся чему-то и стал медленно, как в мягкие обманчивые волны, погружаться в сон. Последняя размытая мысль мелькнула в засыпающем мозгу: «Надо бы подножие и стояк вернуть в анатомичку…»

Но тут буря из страшной смеси мыслей и чувств, налетевших на него в секционной, словно забыв что-то недоделанное, незавершённое, вдруг вернулась, прихватив с собой боль утраты, выставила за дверь помятые следы сна и, как пушинку, подняла его с постели. Инженер поспешно бросился за угол комода, приложился лбом к смутно белевшему на фоне окна черепу и, обливаясь беззвучными долгожданными слезами, обнял родителя. Сын своего отца.

1981, 2020

Сегед – Будапешт – Суботица

Художественное слово: проза

Георгий КУЛИШКИН. Жменя. Рассказ.

Улыбчивой и благодарной памяти нашего тренера Вячеслава Николаевича Жменько

В борцовском кругу его звали Жменей, а мы, гномы, – Вячеславом Николаевичем.

За глаза, важничая, – Славиком.

Его широкие шишковатые скулы, выпирающие над впалыми щеками, были неровно грановиты, словно откованы. Наверное, эти скулы и были причиной того, что их обладатель, невысокий и худенький, виделся нам, его первенцам, могущественным.

Мы обитали на антресолях спортивного зала, как бы на втором этаже. Подойдя к дощатому ограждению, можно было увидеть, как внизу играют в баскет или волейбол, а у стены усердствуют гимнасты. В дальнем от нас углу находился помост штангистов, где кучковались любители культуризма. Было что-то девчачье в их картинном таскании железа перед зеркалами и в разглядывании самих себя, хотя, признаться, нас и помучивала зависть при виде их искусно наработанных тел.

– Не завидуйте, – сказал нам Славик. – Это не мускулы, это мясо!

– Чего-чего? – откликнулся рельефно вылепленный, рослый красавец. Работая на публику (на медсестричку, которая, выглянув из травмопункта, стояла у косяка отворенной двери), он как раз принимал у зеркала выигрышные стойки. – Что ты там промямлил, доходяга?

– Сказал, что ты чемодан с говядиной!

– Замухрышка! Я тебя обниму – ты пополам переломишься!

– Да? А ты поднимись к нам, на ковре и пообнимаемся!

Качок красиво уронил верхние конечности, которые не улеглись вдоль тела, а зависли на отлёт, подпираемые крыльями спинных мышц.

– Нет, ты слыхала, Светик? – поделился он с сестричкой своим искренним недоумением.

Та понимающе округлила глаза.

– И это ж он не в первый раз нарывается! – рельефный красавец театральным жестом призвал в свидетели своих собратьев по созиданию плоти. – Но люди из соображений высокого гуманизма щадят его, не дают осрамиться перед новым поколением…

– Опять ля-ля! – задиристо и звонко перебил наш тренер.

– Светик, ну ты посмотри на меня! Я же его двумя пальцами…

– Ну, вот и покажи, как это! Или тебе самому не интересно узнать, какой мощи ты в себя накачал? – заманивал Славик. – Я же не драться тебя зову – мирно повозимся. Ковер мягкий, падать не больно…

– Ну, чур, потом не плакаться, сам напросился! – объявил качок, с ленцою сходя с помоста и направляясь к нам на антресоли.

Когда красавец, отдуваясь широкой грудью после пятнадцати преодоленных ступеней, рядом со Светой и впереди всех своих поднялся к нам и приблизился к забияке Славику, у меня пересохло во рту – столь явным представилось близящееся поражение нашего тренера. Ужас неотвратимого позора, втройне обидного из-за того, что бесчестие ожидает и Славика, и самоё нашу борьбу, глубоко проник в душу. Да, наша борьба, конечно же, сильнее культуризма, но только… только вот выходящий сейчас от нас на ее защиту пребывает совсем не в той весовой категории, какая необходима. Совсем, совсем не в той!

С улыбкой, показавшейся натянутой, наш тренер сбросил спортивный костюм и остался в борцовском трико, великоватом для него и сразу подчеркнувшем его худобу. Не худобу даже, а какую-то худосочность, щуплость, некую очевидную в сравнении с противником немочь. Это настолько бросалось в глаза, что смутило даже качка – безобидного в принципе парнягу, чуть-чуть тщеславного, но беззлобного.

– Ладно! – всплеснул он примирительно ручищами. – Я тебя больше вдвое… Пободаться с кем-то из ваших тяжей – это бы да, а так оно выйдет нечестно.

– С тяжем? – откликнулся Славик ершисто. – С тяжем как раз и было бы нечестно – тот сильно бы обидел. А я – чуть-чуть…

Он немного переигрывал, похоже. Мы отчетливо понимали, что он набивается сейчас на вовсе не обязательную для него схватку, поражение в которой грозит ему потерей лица.

– Ай, Моська, знать, она сильна!.. – фыркнул чужак.

Оставив разговоры, Славик дотянулся ладонью до его статной шеи и, зазывая бороться, поддернул пришлого на себя.

Культурист неторопливо сгреб нашего тренера в охапку. Славик настолько потерялся в его лапищах, что мне захотелось закрыть глаза, а лучше бы – прямо сейчас сбежать отсюда, чтобы не стать свидетелем неминуемого бесчестия. Не очень-то усердствуя, с некоторой щадящей оглядкой качок стал подламывать Славика под себя. Перевитые мускулами его руки походили на кольца удава, который вознамерился удушить беззащитного человека.

Наша, борцовско-мальчишеская половина зрителей задавленно примолкла – каждый из нас был сейчас там, вместе с попавшим в страшную давильню учителем.

В этот момент из колец послышалось кряхтение.

– Медведь… – прокряхтел едва различимый в тяжких объятьях Славик. – Медведь… – просипели остатки вытесненного из него воздуха.

Но вдруг, откуда ни возьмись, из изобильного мускулатурой комка выпростался бледный локоть, нацеленный острием в лицо силача.

Названный медведем с неудовольствием заворчал и ослабил захват. Потом, обозленный, увернулся от колючего локтя и двинулся вперед, желая стиснуть противника плотнее. Но Славик начал пятиться, всё убыстряя отступающие шажки. И вдруг, когда чужак почти уже гнался за ним, молниеносно крутнулся, подсаживаясь, вытолкнул набегавшего качка бедрами вверх, а руками рванул книзу его шею и руку. Это было то самое «бёдрышко», которое мы уже начинали разучивать.

Со стороны могло показаться, что наш тренер, едва различимый в лапищах противника, тут совершенно ни при чем – верзила как бы сам по себе подскочил, перепрыгивая Славика и верхней своей частью укладываясь под него. Ноги великана, описав в воздухе внушительную дугу, впечатались в маты со звуком выбивалки, хлестко ударившей по ковру.

Секунду, в течение которой опрокинутый приходил в себя, Славик использовал на то, чтобы впиться, присосаться к нему захватом. И, сработав ногами, улечься под правильным прямым углом к телу качка.

Верзила кинулся выворачиваться, накатываясь на Славика, но тот знал, зачем укладывался точнехонько поперек возможных движений соперника – перекатиться в эту сторону у качка не было никакой возможности. Тогда изо всех своих силищ пришлый крутанулся в обратную сторону – и, пожалуй, перевернул бы нашего тренера, подмяв под себя, если бы тот, уперевшись головой в ковер и балансируя повисшими в воздухе ногами, всё же не удержал его, приговаривая сквозь стиснутые зубы:

– Врешь, не уйдешь…

Отчаянно стремясь разорвать мертвую хватку, в которую угодил, культурист мог делать только то же самое – выворачиваться вправо или влево. И он перевинчивался туда и обратно, постепенно теряя силы. Наконец, смирившись, пал на лопатки.

Мы, пацанва, выдохнули с облегчением и расслабили свои плечишки, спины, ноги, челюсти – всё, что до крайней степени было напряжено в нас, мысленно боровшихся вместе с учителем.

– Один – ноль, – небрежно, будто не сделал ничего особенного, объявил Славик, вставая.

– Вы поняли? – растолковывал он нам, пока чужак неуклюже поднимался с ковра. – Вызываешь его на себя – чтобы ты у него был как подножка, чтобы ты только помог, а он бы, как сам разогнался, так сам бы и улетел!

Пристыженный качок, посчитав, наверное, свой первый неуспех нелепой случайностью, очертя голову снова ринулся на издевательски скалящегося заморыша. И снова был пойман так же ловко подсевшим под него нашим тренером. На этот раз Славик завладел лишь рукой противника. Но в итоге так хлестанул сытым телом пришельца о ковер, что сотряслась вся надстройка.

На этот раз Славик даже не дожимал красавца. После броска наш тренер остался стоять, припав на колено. А потом, поднявшись, пропел для нас часто повторяемую им строчку из песни:

Орлята учатся летать!

Но поединок еще не был кончен. Пришелец, похоже, намотал на ус, что набрасываться – себе дороже. Но что же в таком случае делать, куда прикладывать свои могучие силы? И он вцепился ручищами в тонкие запястья тщедушного пересмешника, стискивая их, что есть мочи.

С подковыристой веселинкой на лице Славик несколько раз показал, вращая руку в сторону большого пальца качка, что ему ничего не стоит освободиться. Повторял это для нас, одновременно показывая глазами, на что именно нужно обращать внимание.

– Посмотрите, что с ним будет через пару минут! – наставительно говорил нам тренер, относясь к противнику уже как к чучелу, на котором отрабатывают приемы. – Никогда не делайте ненужных усилий! Ненужных и долгих! Смотрите – он тужится, как на унитазе. Ничего не делает – и тужится. А надо всё в себе расслаблять. Всё, что можно – расслаблять. Сила должна быть взрывной. Мгновенной и точно направленной!

Потолкавшись на ковре еще немного и по каким-то известным одному ему признакам определив состояние качка, Славик высвободил из стремительно слабеющих тисков свои запястья – и тут же снова отдал их противнику, только немного приподняв. Качок хотел было поймать их, но его руки почему-то отказывались ему повиноваться. Славик, дразня, опустил свои ниже: на, бери. До запястий заморыша оставалось каких-то пять сантиметров, но и этот ничтожный подъем почему-то оказался не под силу задубевшим рукам пришельца.

Паника и неверие в происходящее изобразились на ставшем вдруг жалким его лице. Его руки, его замечательные руки с такими красивыми, такими внушительными мускулами – отнялись. Они не слушались хозяина, они были чужими. Хуже того – они были мертвыми.

Не имея и малейшего представления, что такое вообще возможно – да еще и с ним! – качок с перепуганным вопросом в глазах, почти с мольбой обратил взгляд к нашему тренеру.

– Это кислородное голодание, – пояснил Славик. – Не дрейфь, скоро попустит. Слишком мясистую мышцу ты раскормил. Так-то она ого-го, а видишь – ни на что не годится. Разве что Светланке пыль в глаза пускать… Да, Светик? – и подмигнул сестричке донжуански.

Та, потрясенная увиденным, смотрела на нашего учителя покоренными и послушными глазами. Но как же мы, мальчишки, смотрели тогда на него! Это было признание. Полнейшее, окончательное, – такое, которое случается однажды и на всю жизнь.

Никто уже больше – никто и никогда! – не сможет мне доказать, что борьба, моя родная классика – не победоноснее любого из известных человечеству единоборств. Нет, разумом-то я буду сознавать, что это, может быть, и не так. Но душу, столь впечатленную однажды… ее не переубедить.

Гости, пришедшие снизу, с каким-то одинаковым для всех, битым видом поплелись обратно вслед за отпробовавшим борцовского ковра рельефным красавцем. Некоторые, правда, замешкались у ступеней. А один спросил:

– Слава, а нам приемчики покажешь?..

Алексей РАЧУНЬ. Старший сержант и другие. Отрывок из повести «Подсолнух».

– Видел, какой подсолнух вырос? – спросил Гоблин.

– Так точно, товарищ полковник. Яркий, как у Ван Гога.

– У кого? – опешил Гоблин, – это с полкового КПП который, что ли? Где у них там подсолнух? Я не видел.

– Никак нет, товарищ полковник. Ван Гог – это художник. Он очень любил рисовать подсолнухи, – объяснил Тихон. И, чуть помолчав, добавил:– Он их полюбил, после того как с ума сошел и ухо себе отрезал.

– Короче, – поперхнулся Гоблин, – подсолнух беречь как боевое знамя. Не то вместо уха причиндалами своими пожертвуешь. И будешь мне после кичи еще один такой же рисовать, художник. На этом же самом месте. Ясно?

– Так точно, товарищ полковник.

Гоблин начал подниматься по штабной лестнице. Уже через полминуты со второго этажа послышался его гавкающий голос. Он воспитывал кого-то из офицеров.

– Товарищ майор, почему у вас ботинки неуставные?

– Жарко, товарищ полковник, к тому же они черного цвета, как и форменные.

–Я вас спрашиваю, почему вы нарушаете устав?

– Виноват, товарищ полковник.

– Идите домой, переобуйтесь.

– Есть.

– И не забудьте мне напомнить, чтобы я распорядился о внесении вас вне очереди в наряд на ближайший праздник.

В штабе части N начиналось обычное утро.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1.

Тихон Радкевич, дежурный по штабу из числа сержантов-срочников, отдав посыльным распоряжения по уборке, вышел на улицу. Командир, замы, начальник штаба полковник Соскин (тот самый Гоблин) были уже встречены, рапорты произнесены, но список заступающих в наряды и караулы офицеров еще не передан. Наступало то недолгое время в беспокойном распорядке дежурного, когда можно было спокойно покурить и посидеть на скамейке за штабом. В общем, погаситься.

Подсолнух рос в палисаднике, слева от главного входа в штаб. Его крепкий полутораметровый стебель, по-военному прямой и строгий, венчала блинообразная серо-черная морда, а ту обрамляла желтая грива крупных лепестков. Издали подсолнух походил на зажженную конфорку газовой плиты, косо прилепленную к торчащему из земли шлангу. Цветок, как заправский ПВОшник, сканировал сектор неба с катящимся по нему солнцем. Подсолнух ни на секунду не упускал объект из вида и, казалось, жадно высасывал из него необходимую для жизни энергию.

«Цветок… Это для гражданских он – объект восхищения. А для военных – лишняя головная боль. Как я мог его прохлопать? – досадовал Тихон. – Как пропустил? Почему на корню не изничтожил? И почему он, гад, вообще так вольготно раскинулся на вполне себе уставной клумбе? Теперь вот следи за ним…»

Тихон опасливо выглянул из-за угла штаба. Подсолнух торчал на клумбе. Понятно: резать его возле штаба – дураков нет. Тем более, днем. В части каждый знает, кто такой полковник Соскин, знает, что без его ведома тут не то что подсолнух, василек расти не будет. Значит, подсолнух растет санкционированно, и нечего на него покушаться. Да и невелика добыча, чтобы осложнять и без того суетную армейскую жизнь.

Да, но это днем… А если ночью?

Ночью желающих досадить ненавидимому всеми Гоблину всегда было более чем достаточно – в основном из числа гуляющих в соседнем «Залёте» офицеров. Но подсолнух, как назло, рос прямо у окна, за которым круглосуточно бодрствовал оперативный дежурный. Только самый отчаянный ловкач мог отважиться на опасный ночной трюк. Тем более что «опер» наверняка тоже получил от Гоблина соответствующие указания и будет глядеть в оба.

Строго говоря, до наступающей ночи Тишке совсем не было дела. Его наряд заканчивался сразу после развода, в 19.00. После этого следовала формальная сдача инвентаря, территории и учет недостатков.

Недостатки были одними и теми же: перегоревшая лампочка в кладовке, скол на писсуаре, трещина на стекле в приемной командира, неопечатанный «черный ход» и прочая мелочь. После подписания стандартного и от веку никем не перечитываемого рапорта приема-передачи дежурства следовал короткий доклад «оперу».

И – в казарму, отдыхать и отсыпаться. Недолгие, зыбкие радости в суетной службе сержанта учебки.

– Дежурный! – из раскрытого окна высунулся старший помощник начштаба подполковник Марконин, – зайди ко мне за книгой нарядов!

Марконин, на первый взгляд казавшийся сухим, как гриб и строгим, как топор, был, в сущности, неплохим мужиком. Свои хорошие качества он тщательно скрывал. Несмотря на напускную его строгость, подполковника в части любили. Косвенно эта любовь выражалась в том, что Марконин имел сразу два прозвища – и прозвища эти, несмотря на ироничность, были добрыми и необидными.

Первое, более употребляемое, было – «Радионяня», по названию известной детской радиопередачи. Оно произросло от фамилии офицера, созвучной с фамилией знаменитого изобретателя радио Маркони. А «няня» добавилась к радио уже потом, намекая на назидательные педагогические нотки, с которыми Марконин обычно обращался к подчиненным.

Вторым прозвищем было «Чапаев». В паспорте Радионяня значилась Василием Ивановичем, а умение как-то залихватски (но при этом не нарушая устава) носить военную форму и вовсе убеждало в сходстве Марконина с легендарным героем.

Тишка Марконина уважал, хотя тот и обеспечивал ему самую нудную работу – доведение до офицеров очередности заступления в наряд. Завтра, кстати сказать, Радионяня должен будет и сам заступить в наряд оперативным дежурным. Смена их, в отличие от смены всего остального наряда, начиналась не вечером, а в 10 утра – и Тихон никак не мог к этому привыкнуть. Наряд дежурного по штабу и без того был донельзя суетным и суматошным, а тут старшему сержанту приходилось еще иметь за одни сутки дело аж с двумя оперативными дежурными. Под каждого подстраиваться, каждого терпеть…

Получив книгу нарядов (планшетку с несколькими разлинованными под копирку листами), Тихон оставил за себя наиболее толкового из посыльных и отправился рыскать по части в поисках офицеров. Каждый из них сейчас где-то гасился, как мог, и каждого нужно было отыскать и довести до него под роспись время заступления в наряд. На это нужен был нюх, как у лагерной овчарки на зековский бушлат. Но у Тишки нюх был и потому управился он быстро.

Потом он сам гасился. А потом был обед, подготовка к сдаче дежурства, руководство наведением порядка, проверка результатов уборки – обычные хлопоты дежурного по штабу.

Покончив с этими делами и дав пару затрещин-«лосей» посыльному, плохо прополаскивающему тряпку, старший сержант Радкевич сел за написание рапорта по сдаче дежурства. Рапорт состоял из дежурных фраз об отсутствии происшествий, а также из описи имущества и недостатков. По давно заведенному порядку рапорт писал сдающий наряд, а заступающий только подписывал. Это делалось для того, чтобы сдающий мог как можно раньше сняться с дежурства и свалить в казарму.

Автоматически заполняя строчки давно выученными наизусть формулировками, Тихон, сам не зная зачем, внес в опись и подсолнух. Рапорт стал выглядеть так:

… – телефонные аппараты общего пользования – 2 шт.

– ящик для документации – 1 шт.

– навесной замок – 1 шт.

– карманная печать дежурного – 1 шт.

6. Место для курения и прилегающая к штабу территория:

– урны – 8 шт.

– скамейки – 10 шт.

– фонари освещения – 6 шт.

– подсолнух – 1 шт.

– деревья – 29 шт.

Кстати, деревья тоже появились в рапорте благодаря Тихону. Поначалу их никто не описывал, да и требований таких не предъявлялось. Но три месяца назад Тишка, ради смеха, отрядил посыльного пересчитать деревья – и внес их в опись. Он ожидал взбучки, но не мог удержаться от некоторой фронды в отношении армейского абсурда. Каково же было его удивление, когда строку с деревьями стали вписывать в рапорты и остальные дежурные по штабу, а за исключение таковой строчки из своего собственного рапорта он однажды, неожиданно для себя, получил внушение.

Было это так. Заканчивая рапорт, Тихон сидел, сгорбившись, в своем предбаннике, когда неожиданно вошел Гоблин.

– Сиди, сержант. Что, готовишься к сдаче дежурства? Не рано ли? Всё проверил?

– Так точно, товарищ полковник! – молодцевато отрапортовал Тишка.

– Точно всё? Ну-ка, дай журнал…

Гоблин перечитывал рапорт, сравнивая его с предыдущим, одобрительно кивал.

– Хороший почерк, сержант Радкевич. В штаб писарем не хочешь?

Отвечать на такое предложение прямым отказом означало надолго вызвать подозрения начштаба.

– Я бы с радостью товарищ полковник, но пишу медленно.

– Почему?

– Перед армией был перелом лучевой кости, товарищ полковник, и теперь рука плохо справляется с мелкой моторикой.

Тихон знал, как отмазываться, однако, похоже, переумничал с фразой.

– А почему у вас, товарищ сержант, не внесены в опись деревья? – отчетливо выговаривая каждое слово, как всегда, когда что-то ему не нравилось, заговорил Гоблин. – Мелкая моторика не позволяет переписать из предыдущего рапорта? А может, вам просто лень? Скорее всего – лень. Вам лень записать и лень проинспектировать вверенный вам участок!

Тишка молча ел глазами начальство.

– Рапорт переписать! Доложите вашему комбату, что я сделал вам замечание, – и Гоблин выскочил из штаба.

Именно в тот момент Тихон и решил для себя раз и навсегда: «Ну его, писать пером, чтобы потом до дрожи моторики размахивать топором». Но потом, к сожалению, легкомысленно забыл про свой собственный вывод. С той же легкой Тишкиной руки в рапорте появилась в дальнейшем еще пара смешных, с гражданской точки зрения, но принятых начальством части на ура нововведений.

А теперь вот добавился еще и подсолнух…

2.

Тишка сидел на стуле и качал, в такт заоконному «Прощанию славянки», ногой. Марш отзвучал, и по паркету в коридоре загрохотали сапоги заступающего наряда. Послышался бодрый голос Женьки Бородулина:

– На месте стой, нале-во! Принять наряд!

Затем в каморку просунулась его жизнерадостная конопатая рожа.

– Здорово, Тишка. Гасишься?

– Привет, Жендос. Угу, так гашусь, что аж вспотел весь. Подписывай рапорт – и я пошел…

– Да погоди ты, – хитро улыбнулся Женька, – вот заторопился. Куда тебе спешить-то? До дембеля еще – как до Китая короткими перебежками!

– …ибо надоел мне этот штаб, – продолжил Тихон свою тираду. – Походи-ка сам через сутки – от одного воздуха здешнего завоешь.

– А я как будто не хожу! – возмутился Бородулин. – Ты один тут родину охраняешь и боевое знамя, да?

– Ну, тебе по сроку службы уставать рано, – не без ехидства напомнил Тишка. – Ты, пускай и через сутки ходишь, но первый межпериод, а я уже второй. Вдобавок, когда межпериод закончится, тебя в караул скинут, ибо кто же с салабонами будет в караул ходить, если не шарящие сержанты… А караул – ведь это кайф, Евгений! Там тихо, несуетно, как в келье. Убьешь нарушителя – отпуск дадут. А мне вот в этом штабе до дембеля торчать.

Женька заулыбался:

– Так ты хочешь сказать, что ты не шарящий? Раз тебя в караул не ставят… Так, что ли?

– Мул ты, Жендос. Хоть и черпак уже, а мул. Во-первых – я не просто шарящий, а архишарящий, хоть и залётный. Во-вторых – я еще и хитрый. Ты думаешь, я в караулы не ходил? Походил! Так походил, что некоторые до сих пор с содроганием вспоминают. А почему они так вспоминают – про это тебе никто не расскажет, ибо это – военная тайна! Понял?

– Гонишь, Тиха?

Простоватый Женька даже глаза вытаращил.

Тихон принял важный вид, поманил сменщика к себе и прошептал ему в самое ухо:

– Ты, товарищ младший сержант Бородулин, разве не видишь, что меня в штаб заперли? Это зачем, по твоему мнению? А затем, чтобы я на виду у них постоянно был. Боятся они меня тут все, боятся, что я проболтаюсь… Только об этом никому, лады? Иначе всей части капут придет. Вплоть до расформирования! А из расформированных частей рассылают только по горячим точкам, на линию огня. Так что ты уж давай, не подводи меня…

Тихон скорчил озабоченную рожу, выдержал картинную паузу и добавил:

– Я-то ладно, я-то – фигня. А вот гвардейский наш дивизион подставим мы нехило…

Женька, наполовину поверив, сделал умное лицо и закивал с важностью сопричастного к страшной тайне. Тишка стоял, поглядывая на сменщика искоса, и слегка, одними уголками губ, улыбался.

3.

Сдав наряд и отпустив посыльных в их подразделения, Тихон отправился в казарму. Помня старую армейскую мудрость, что любая кривая короче прямой, проходящей мимо начальства, он не пошел по дороге мимо КПП, а пересек Гоблин-стрит и нырнул в кусты. Из кустов он выскочил уже на плацу. И двинулся по нему наискосок, сокращая путь.

В казарму он зашел, лихо заломив на затылок фуражку, засунув руки в карманы и ослабив до невозможности ремень. С пинка открыл дверь.

– Смирно! – гулко разнеслась по казарме команда дневального.

– Вольно! – бросил Тишка.

– Вольно! – повторил дневальный, не жалея голоса.

Батарея была на ужине. Тихон прошелся по взлётке, до расположения своего взвода, снял и бросил на кровать (стоящую отдельно, а не попарно, как все остальные) ремень. Потом стянул с головы фуражку, подбросил ее и со всего маха врезал по ней ногой. Фуражка упала куда-то в дальний угол расположения, к окну. Не снимая сапог, Тишка лег на кровать, закурил и закрыл глаза.

– Дежурный! – рявкнул он, не меняя положения.

– Дежурный по батарее, на выход! – послышалось с тумбочки дневального.

Из глубины казармы донеслось торопливое цоканье подкованных сапог. У тумбочки зашептались. А затем цоканье, уже размеренное и спокойное, стало нарастать в Тишкину сторону.

Дежурный, новоиспеченный младший сержант из числа окончивших учебку курсантов, встал перед Тишкиной кроватью, сунув руки в карманы и выжидательно смотря круглыми, мало что выражающими глазами.

– Опа, дежурный, – заинтересовался Тишка, – а чё мы без доклада подходим, устав не соблюдаем, а? Ты команду «смирно» слышал?

– Ну, слышал, – буркнул дежурный.

– Не «нуслышал», а «так точно, товарищ старший сержант»! Да, боец?

– Да ладно, Тиха, ты чё, я ведь уже не курсант, – забормотал дежурный. – Я, это, сержант уже…

– Ага, ты еще скажи, что по уставу при моем появлении и команду «смирно» не положено подавать, – нехорошо заулыбался Тишка. – Ведь и вправду не положено же? Запомни, дядя: то, что ты получил две сопли на погоны с вытекающими последствиями, ничего не значит, ты для меня пока авторитета не заслужил. Ты пока, как был мулом, так им и остался, понял? Хотя, как сержант, и имеешь теперь право обращаться ко мне на «ты»…

– Так точно, понял, – обиженно просипел дежурный.

– Ну, ладно, – сменил гнев на милость Тишка. – Что, старшина ключи от каптерки не оставлял?

Младший сержант молча протянул ему связку ключей на длинном кожаном шнурке.

Переодеваясь в каптерке из парадной формы в полевую, Тишка вспомнил, что фуражку он запнул недавно куда-то в расположение. Чертыхнувшись, пошел искать. Подняв с пола фуражку, он обнаружил на ней клок свалявшихся ниток. И, нахмурившись, опять заорал, вызывая дежурного.

На этот раз цоканье подков по полу слилось в стремительную дробь, и запыхавшийся дежурный появился через несколько мгновений.

– Слышь, ты, мул, – на этот раз Тихон злился уже по-настоящему, – это чё за клубок змеюк, а? Я тебе что, мангуста какая-нибудь чтобы их с пола подбирать?

– Тиха, это, наряд двадцать минут назад мыл, это, чисто все было… – от волнения дежурный запинался через слово.

– Я тебя, мул, не спрашиваю, когда мыл наряд, я тебя спрашиваю – чё здесь валяется?

– Я и говорю, двадцать минут назад мыли только…

– Ты тупой, да? Чё тут валяется, я тебя спрашиваю? Пофиг мне на твой наряд!

– Так, это… Нитки это! – просиял, словно совершив открытие, дежурный.

– И чё?

– Ну, это… не знаю, чё.

– Не знаешь?

– Никак нет.

– Ты тупой?

– Никак нет.

– Точно не тупой?

– Никак нет.

– Кто написал полонез Огинского?

– Никак нет.

– Никакнет написал полонез Огинского?

– Никак нет.

– Никакнет так точно – или никакнет никак нет?

– Не знаю, это…

– Не знаешь, кто написал полонез Огинского?

– Нет.

Тихон скорчил свирепую рожу.

– Слышь ты, мул! Я через сутки хожу в наряд, сутки меня дрючат в наряде все, кому не лень, следующие сутки меня дрючит комбат за охреневших без меня солдат – а потом я снова иду в наряд… И тут ты мне совершаешь такой подгон, как мусор в моем расположении? Почему я тебе, дежурному, должен указывать на недоработки твоих дневальных?

Тишка перевел дух и продолжил:

– Сейчас ты отдашь повязку дежурного дневальному, снимешь китель и проползешь под всеми кроватями в моем расположении. И весь собранный мусор представишь мне. И не дай бог его будет меньше, чем две горсти. Выковыривай из щелей, заглядывай под тумбочки, от тапочек отскребай!

На лице дежурного заблестели слезы, губы его дрожали от обиды.

Тишина казармы взорвалась громогласным «смирно» и вслед за ним, уже заглушая тихое «вольно», по взлётке загрохотали десятки сапог. Это вернулась, вместе с ответственным офицером, с ужина батарея. Дежурный был спасен от унизительной расправы.

Построив и пересчитав свой взвод, Тишка рассадил всех на взлётке перед телевизором, разрешив подшиваться и писать письма, назначил старшего и пошел в каптерку. Через минуту в каптерке появился Виталик, старший сержант Тишкиного призыва, исполняющий обязанности старшины батареи.

– Здорово, Тиха. Ты чего на ужине не был?

– Да неохота было по такой жаре, я так чего-нибудь почифаню.

– А нет чифана, – заулыбался Виталик. – Пацаны с собой в караул забрали. Давай бойца в столовую пошлем? Там наш наряд, пусть картошки пожарят и банку тушняка выделят…

– Да ну, жара такая, – отмахнулся Тихон. – Кто ответственный сегодня из офицеров?

– «Железо», – ответил Виталик, – и он уже наетый по самое не могу.

– Ништяк. Я спать пойду, проведешь за меня проверку?

– Давай, вали. Я тоже сегодня с отбоем лягу, завтра в караул.

Казарма жила своей монотонной жизнью. Кто подшивал воротнички, кто писал письма, кто пялился в телевизор. Некоторые втихую полировали иголкой украденные на стрельбах патроны, изготавливая из них брелки, другие переписывали в блокнот идиотские армейские стишки типа:

Нас мяли как хлеб, нас вбивали в асфальт,

Кто учебку прошел, тот прошел Бухенвальд.

Отупелая эта атмосфера была напитана запахами ваксы, прелых портянок и копеечного одеколона «Доллар». Заканчивался еще один день, приближая своею смертью дембель.

Уже почти провалившись в сон, Тишка все-таки выпростался из дрёмы и позвал дежурного. Когда тот явился, настороженный и чуткий, Тихон поманил его пальцем.

Тот с опаской наклонился.

– Запомни, дежурный. Запомни и потомкам передай: полонез Огинского написал Огинский.

На цыпочках покидая расположение, дежурный не успел еще уместить в своем мозгу услышанное, как Тихон уже спал, улыбаясь во сне дурацкой ухмылкой.

4.

Это был обыкновенный серый почтовый конверт. В графе «Отправитель»значилось: США, Штат Чикаго, г. Галивут, Шэрон Стоун. Сверху, синей шариковой ручкой был нарисован корявый кругляш, обозначающий печать, в который не менее корявым почерком было втиснуто слово «почта». Хорошо еще, в самом слове ошибок не было.

Улыбаясь, Тихон разорвал конверт и извлек из него сложенный вдвое разлинованный листок с голубем в правом верхнем углу. Такие пошлые листки обычно идут в комплекте с конвертами и гордо именуются – почтовый набор.

Содержание письма полностью гармонировало с текстом в графе «Отправитель». Жорик и его компания стояли и скалились на Тихона, предвкушая потеху.

– Вслух, вслух читайте, товарищ старший сержант! – гоготали они.

– Я вам почитаю, – нахмурился Тихон, – вы у меня сейчас вслух будете устав читать! И учить статью про вынос боевого знамени. Давайте чешите отсюда! Не видите, мне тёлка из Америки письмо написала. Дайте своему командиру возможность хоть на минуту забыть про суровые будни службы…

Тишка всё больше входил в роль.

– Ишь ты, пишет, не забывает… Ждет меня, наверное. Ну, всё, – оборвал он сам себя, обращаясь к духам, – валите. Чапай рыдать будет.

Компания разочарованно поплелась прочь.

Письмо, написанное корявым Жориным почерком, содержало следующие нетленные строки:

«Здрастуй дорогой мой и любимый Тихон, пишит тибе твоя падруга Шэрон Стоун.

Што жэж ты мне совсем не пишиш и не шлеш свои весточки и армейские фотки?

Хочу я тибе написать мой любимый што очень я вся по тебе заскучавшая аш прямо вою и тоскую проливая по ночам в падужку свои девичьи слезы.

Здесь у нас на Галивуте все совсем неприятно и стремно. Скучно мне тут без тибя и я вся одинокая. На дискатеки и по кабакам я тут не хожу (хотя зовут миня туда часто твои кенты Столоне и Шварц) и тебе попрежнему верна. Недавно к мине на улице приставал ВанДам и разпускал свои грязные руки. Жду я недождусь када ты приедеш в отпуск и дашжэж по соплям этому доходу и негодяю чтоп он не пристовал к чесным девушкам.

Тиша я тибе здесь храню верность чесное слово. Я тибе верна попрежнему как и обищала тибе и тибя дождусь ты только не грузись и служи спакойно.

Тиша ты там не верь всяким про миня слухам бутто я снялась в кино, где паказывала свои нескромные прелести. Это все галимая не правда. Тиша ты мине поверь. В кино я снималася сама только в скромных сценах чтоп не замарать свою реноме чесной девушки и не отбросить тень на тибя и всю доблесную Росийскую Армию. А где в кино если ты ево видел показывают вульгарные сцены так это миня заменяла дублерша, твоя быфшая подруга Клавка Шифер. Не здумай миня бросать и к ней возвращацца. И што роль в фильме мине дали за интим с режиссером это тоже ж гонево! Роль мине дали за таланты и красату. И мои сахарные губки только для тибя мой милинький дурачок Тиша.

Што еще тибе написать? За роль ф кино я получила мильен баксов (а твоя быфшая Шифер только новые трусы недельку) и хочу отримонтировать на них твою виллу в Маямичтоп нам с тобой там потом жыть. Приежжай скорее я вся соскучилась.

Служи хорошо, слушайся старших, не обижай духоф и черпакоф. Особинно обрати внемание на твоих бойцов из Ростова на Жорика и Карена Карапетяна и ихних друзей. Мине про них розказывали уважаемые в Галивуте люди что они чоткие пацаны. Ты их не щеми и ваще.

Пока, целую.

Любящщяя тибя Шэрон Стоун».

Закрыв глаза, старший сержант Радкевич лежал на кровати в полудреме. Его не беспокоили ни команды, доносившиеся с тумбочки дневального, ни затевавшаяся в расположении взвода очередная свара, ни гогот и беготня сослуживцев.

Он смотрел куда-то вглубь себя – и перед его глазами рисовались картинки из другого мира. Там зеленая бахрома венчала стройные стволы пальм по обочинам шоссе, а мимо неслись красивые автомобили, полные беззаботных и счастливых людей. Бесшумные змеи железнодорожных экспрессов выползали в разные стороны из логова вокзалов, переваривая в своем чреве дельцов, студентов и путешествующих пенсионеров; крылатые сигары авиалайнеров высаживали на океанском берегу туристов, гангстеров и рок-звезд; огни реклам мотками цветных нитей опутывали казино, рестораны, театры, мюзик-холлы, бордели и бильярдные. Яркие вспышки фейерверков кромсали брюшину неба и вспыхивали слезами счастья на гладких щеках причудливых небоскребов.

Там, в том мире, ежесекундно создавались и рушились состояния, там спортивные клубы в драматической борьбе добывали трофеи, а никому доселе неизвестные игроки становились звездами и кумирами. Их именитые оппоненты низвергались с пьедесталов и уходили в неизвестность. Но и у тех, и у других были при этом одинаково беззаботные лица. Беззаботность царила вокруг и заполняла собой всё пространство – от бесконечных высот неба до самой малой щели под плинтусом номера дешевого мотеля.

Беззаботные нищие сидели на газетах и пили виски. Беззаботные миллиардеры в казино легко просаживали бюджеты слаборазвитых государств. Беззаботные гангстеры, улыбаясь, грабили банк, а банковские служащие с легким сердцем лежали под прицелами револьверов в холле и ждали шерифа.

Полиция лихо и весело мчалась на происшествие. Веселый хирург с огоньком занимался раковой опухолью очередного оптимистичного пациента.

Этот мир мелькал в Тишкином сознании, словно череда картинок огромного сферического калейдоскопа. Изображения зажигались, гасли, вспыхивали, мерцали…

Открыв глаза, он увидел серый потолок, тусклое окно и верх прямоугольной кривоватой колонны. Воздух был поражен, как ядом, ни с чем не сравнимым армейским запахом – смесью тоски, глупости, тревоги и дешевой зубной пасты.

Рядом и поодаль сновали потные и неприятные люди, озабоченные и злобные. За окном шел дождь, деля пространство на косые серые полосы. Низкое серое небо мелким наждаком обдирало крыши и верхушки деревьев. Набухшие от влаги стены зданий военного городка сливались в одинаковые прямоугольники, своим строгим расположением и формами напоминая ряды могильных плит.

Этот жуткий, громадных размеров некрополь опоясывала неровная лента бетонного забора с редкими, по выступам, караульными вышками. За забором стоял гнойно-желтый туман, будто желудочный сок, уже переваривший всё остальное.

И ясно было – этот клочок, этот паноптикум живых мертвецов и есть весь мир. Здесь и сейчас он вмещает в себя всю Тишкину жизнь, и за его пределы никогда не вырваться. Всё и всегда теперь будет также, как и сейчас.

5.

Гулкая команда вырвала Тихона из оцепенения.

Он медленно поднялся с кровати, привел в порядок форму и не торопясь пошел к тумбочке.

– Вас комбат вызывает, товарищ старший сержант, – доложил дневальный.

Тихон двинулся в канцелярию.

– Вызывали, товарищ майор?

– Игорь, ты в штаб когда заступаешь? – не предлагая сесть, спросил комбат.

Вероятно, у него был какой-то знакомый Игорь и Тишка его чем-то напоминал. Игорем комбат называл Тихона регулярно, и поначалу старший сержант поправлял майора, но потом перестал, резонно рассудив, что дурака учить – только портить.

– Сегодня вечером, товарищ майор, – ответил Тихон, уже лелея втайне мысль, что наряд накрывается, а его прямо сейчас отошлют со спецпоручением в город, где он на халяву и прошляется до ночи, а то и до утра.

– Да нет, Игорь, – комбат дебильно хихикнул, – в штаб ты заступаешь прямо сейчас. Там этот, с третьей батареи, Бородулин, залетел перед начштаба. В общем, его на губу, а тебя в наряд. Додежуришь за него, а после заступишь на свои сутки с новыми посыльными.

Только тут Тишка осознал, что крыса-комбат состроил ему очередную подставу.

– Товарищ майор, у меня парадка мятая, я не выгладил еще…

– Ничего, заступишь на полдня в полевой форме, сапоги только почисти. А парадку тебе дневальный погладит, я распоряжусь. Пришлем потом с нарядом.

Пересекая плац в направлении штаба, Тихон материл Женьку и гадал, что случилось. В голову ничего не приходило, кроме разве того, что Женька полез амурничать к телеграфисткам на «Свежак» и там спалился, либо прощелкал какие-нибудь важные документы. А может, с родственниками несчастье? Как в том году было у Ломотина из второй батареи. Того прямо с караула тогда сняли и прямо с подсумком на вокзал отвезли…

Тихон ускорился и в штаб влетел уже бегом. Затормозив в холле, сказал посыльному«ша», поправил форму, установил козырек на два пальца от бровей, глянул на себя в зеркало и, застегнув крючок на воротнике, зашел в комнату дежурного.

Бородулин сидел на стуле и выводил на листке бумаги резкие росчерки. Лист был весь испещрен какими-то надписями и в редкие белые промежутки между ними Женька яростно и обреченно вписывал свою роспись, словно заплетая бумагу синей мелкоячеистой паутиной.

– Жендос, здорово, что за дела? Что за косяки?

По виду сменщика Тихон сразу понял, что у того крупные неприятности.

Бородулин поднялся и взял со стола журнал приема-сдачи дежурства. Не бросив на Тишку даже взгляда, постучался в дверь к оперативному дежурному.

Подполковник Марконин открыл дверь, оглядел обоих и тяжело вздохнул.

– Товарищ полковник, разрешите сдать дежурство старшему сержанту Радкевичу, – промямлил Женька.

– Давай, младшой, меняйся, – подполковник расписался в поднесенном журнале. – Держись, сынок. И голову себе сильно всем этим не забивай, приказ для военного – первее родины даже.

Когда Женька, также молча, покинул штаб, Тихон начал допрос доставшихся ему по наследству посыльных. И, вкратце уяснив суть, ринулся на улицу. Там, в палисаднике, сиротливо торчал уже начавший подсыхать и клониться к земле шершавый полутораметровый стебель с серо-черной мордой, обрамленной грязно-желтой гривой лепестков.

Именно за этот загнувшийся цветок, втащенный накануне Тишкой в опись, начальник штаба части полковник Соскин и отправил младшего сержанта Бородулина под арест.

Прокляв Гоблина всеми темными силами, Тихон вернулся в каморку и набрал по телефону первый караул.

– Первый караул, рядовой Смирнов слушает, – пробулькал в трубке робкий голос.

– Смирно, Смирнов! – скаламбурил Тихон. – Это из штаба тебя беспокоят. Как служба, Смирнов?

– Происшествий нет, караул идет по плану, – доложил рядовой, решив, что звонит кто-то из высоких чинов.

– А позови-ка мне, Смирнов, к телефону разводящего Курманаева.

– Никак нет, не могу, – зачастил Смирнов, – он не в нашей смене, их караул только завтра заступает.

Тихон поскреб в затылке. Это было плохо. Давний, еще доармейский Тишкин приятель, полковой сержант Курманаев, был опытным караульным служакой, одним из лучших разводящих первого караула. Он мог помочь разместить на киче Бородулина со всем возможным комфортом. Один только он.

Но, так или иначе, выручать сменщика было необходимо.

– Послушай, рядовой Смирнов, – вальяжно начал Тихон, – ваш караул у меня на примете давно, вы хорошо службу несете. Ты как, Смирнов, долго служишь?

– Второй месяц, товарищ полковник…

– Девушка у тебя есть? Пишет тебе?

– Так точно, товарищ полковник!

– Хорошая девушка. И ты ей пиши, не забывай. Пишешь?

– Так точно!

– Поди-ка, на посту пишешь, устав нарушаешь?

– Никак нет!

– Смотри у меня, Смирнов! Я все вижу.

Тихон выдержал многозначительную паузу и, наконец, выдал:

– А теперь, рядовой Смирнов, слушай приказ: к вам в караул сейчас поступит арестованный Бородулин. Сделай так, чтобы у парня были условия, как в купе спального вагона, понял? Ездил когда-нибудь в спальном вагоне? Ну, поездишь еще, какие твои годы. Может быть, на дембель в нем поедешь, а может быть, и в отпуск. Хочешь в отпуск, Смирнов? В общем, камеру Бородулину хорошую дайте, сухую, а выводному скажи, чтоб сигареты у него не отбирал. И чай ему носите, понял?

Тихон взял паузу и доверительно добавил:

– Я прекрасно осознаю, рядовой Смирнов, что это не по уставу… но ведь и тебе отпуск по уставу через год еще только светит, понимаешь? А так есть у тебя возможность отличиться, получить пять суток отпуска за безупречное несение караульной службы. И – к девушке в спальном вагоне… Представляешь, подкатишь к ней в СВ, а, Смирнов?

– Так точно, товарищ полковник! – грянул в трубку Смирнов.

– А начкар твой где, боец? – на ходу меняя тон с вальяжного на раздраженный, рявкнул Тихон, понимая, что окажись начкар рядом, блефу сразу конец. Возьмет начкар трубку – и Тишке обеспечен плацкарт рядом с Бородулиным. И уж точно безо всяких удобств. Но роль надо было сыграть до конца.

– Так он, товарищ полковник, с разводящим ушли посты проверять, – сбивчиво булькнул в трубку рядовой.

– Смотри мне, Смирнов! Если узнаю, что он дрыхнет сейчас, никакого отпуска тебе не светит.Ну, да ладно…

Поняв, что начкара рядом с бойцом нет, Тихон опять перешел на игривый тон.

– Ладно, Смирнов. Я о тебе наслышан, ты командиров никогда не обманываешь. Не обманываешь ведь?

– Никак нет!

– Молодец, Смирнов. Начкар вернется, ты ему пронаш разговор не болтай. Я по секрету тебе скажу, Смирнов, родственник он мне, этот Бородулин. Ну, оступился парень, ну, положено наказать, понимаешь, а сердце-то ведь не на месте. У меня ведь тоже есть сердце, сынок. Легко, думаешь, нам, старшим офицерам? Ну, понял меня?

– Так точно, товарищ полковник! – расслабившись, начал фамильярничать Смирнов. – Да вы не беспокойтесь, всё будет в порядке.

– У меня служба такая, Смирнов, обо всех беспокоиться, – вздохнул Тихон. И, опять подпустив строгости, добавил: – Ну, выполняйте распоряжение, рядовой.

Из летящей уже на аппарат трубки донеслось гаснущее:

– Есть, товарищ….

И только тут весьма довольный собой Тишка увидел стоящего в дверях кабинета подполковника Марконина.

Радионяня грустно улыбался и качал головой.

– Ох, и бедовый ты, старший сержант. Ох и бедовый. Мало того, что товарища подставил, так и сам чуть под молотки не попал. Ты хоть, дурак, понимаешь, что могло бы быть, если бы ты сейчас залетел?

Тихон понял, что опер не будет его сдавать. И нерешительно улыбнулся:

– Сам погибай, товарищ подполковник, а товарища выручай, как говорится…

– Нечего подставлять товарища было! Кто тебя просил в опись этот чёртов подсолнух вносить? Идиот!

Марконин скрылся в кабинете, гулко хлястнув металлической дверью.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1.

В помещении первого караула творились странные вещи. Отдыхающая смена вертелась на топчанах, вслушиваясь в долетающие из-за двери звуки. Вопреки старой армейской поговорке «солдат спит, служба идет», никто не спал.

Бодрствующая смена передвигалась по караульной на цыпочках. Часовой примыкающей к караулке гауптвахты, против обыкновения, не трещал через решетчатую дверь с сослуживцами, а забился в самый дальний от двери угол арестантского коридора и помалкивал. Молчал и телевизор. В душной атмосфере казенного дома плавало ожидание чего-то неизведанного.

Дело было не в перспективе проверки командира части, не во внеплановой «тревоге» (о которой, как и обо всех внеплановых мероприятиях, в армии становится известно минимум за неделю). Причиной был начкаровский кисель.

Два дня назад Серега Курманаев, разводящий первого караула, гасясь от ПХД в автопарке, увязался с прапорщиком на медсклады. Они представляли собой отдельную часть, стоящую километрах в пяти севернее военного городка, и охранялись полусотней солдат-срочников. Контролировали солдат два десятка офицеров и прапоров, контролировали слабо, ибо под рукой у контролеров всегда был стратегический запас чистейшего медицинского спирта. За этим-то спиртом Серега с прапором и нагрянули: у командира полка намечался юбилей, шли соответствующие приготовления.

Пока прапор о чем-то толковал с завскладом, Серега разговорился с часовым. Между делом пожаловался ему на невыносимую уставщину, постоянные караулы и вечные напряги с начкаром и проверяющими.

Часовой, слыхом не слыхивавший про обязанности часового и прочую караульную муть, посочувствовал Серегиному горю и вынул из кармана горсть таблеток.

– Это, – доверительно сообщил часовой, – со складов наших. Бери, не боись. Но если пару схаваешь, мультики пойдут летать-колотить! Так что на посту не хавай.

– Да ну, – не поверил Серега, – что это за колеса такие на военных складах… Гонишь, поди?

– Ну, если не надо, давай обратно, – обиделся часовой, – самому пригодятся.

Серега не отдал – и часовой, для приличия побухтев, продолжил рассказ:

– Говорю тебе, специальные таблетки. Вот идешь ты, скажем, в атаку, с автоматом наперевес. Знамя, все дела, ленты пулеметные крест-накрест, как у революционного матроса, «ура» кричишь, буром прешь на врага…

Пока часовой разворачивал в своих фантазиях безумную картину наступления, наблюдательный Курманаев понял, что таблетки на самом деле действуют, а инструкция не применять их на посту содержит, судя по всему, исключение для самого рассказчика.

Тот, между тем, продолжал:

– И тут – бац!.. ты на мину наступаешь. Ноги нет, ясное дело. И яйца до земли висят. А товарищи твои прут в атаку, им не до тебя, летать-колотить. Им надо врага в бегство обратить, догнать его, в паштет его измельчить!..

Курманаев убедился, что таблетки имеют очень даже позитивный эффект и что часовой реально гонит.

– Ты, это, – обратился он к часовому, – давай про колеса рассказывай.

Часовой продолжил:

– Ну, короче не до тебя пацанам, они в наступлении. А тебе чё делать? Ну, что ты обгадился – это вопрос решенный. Лежишь ты, значит, в чистом поле, осколки над тобой летают, пули воют, ногу твою вместе с сапогом за километр от линии фронта закинуло. Кровища из тебя хлещет фонтаном. В общем, один сплошной облом. И чё тебе делать?

– И чё мне делать? – озадачился порядком пригруженный Курманаев.

– А вот тут-то эти колесики и сыграют добрую службу. Глотаешь ты пару таких таблеточек – и сразу перед твоими глазами всплывает плакат из класса в учебке. Делаешь себе перевязку, культю жгутом перехватываешь, чтоб кровь не терять, бинтуешься, а все остальное, что оторвало, кладешь в карман, пригодится еще. Тут самое главное, что таблетки блокируют болевые центры и нервные окончания. То есть тебе реально не больно.и ваще всё пофигу. Лежишь ты себе на поле боя спокойно, не психуешь, дожидаешься, когда тебя сестрички из медсанбата на носилках вынесут…

– Ну, а мне-то сейчас чё? Предлагаешь этих колес сожрать полкоробки и забить на службу, что ли, до самого ДМБ? – не унимался Серега.

Часовой тяжело вздохнул.

– Ну, пацаны… Вам, видать, там на самом деле уставом все мозги повышибало. Я тебе говорю: две схаваешь – это мультики! А если одну схаваешь и кипятком запьешь – конкретно срубает в сон, как с пачки валерьянки. Ты растолки и подсыпь начкару в чай!

Глаза Курманаева хищно загорелись.

2.

Начальник караула, майор Потапенко, являл собою яркий образец служаки-офицера, исполнительного, старательного и тупого. Имея, по выслуге, майорское звание, он не продвинулся далеко в должности, поскольку не мог решать сложные системные вопросы, но азы службы усвоил хорошо. Его тупость и ретивость, его желание буквально по пунктам следовать уставу, исполняя все положения даже вопреки логике и здравому смыслу, были настоящим бичом для солдат.

При этом он не был ни садистом, ни садомазохистом, наслаждения от своих действий по службе не испытывал. Но никогда и не рассуждал по поводу сделанного. Надо – значит надо. Так велит устав.

Должность Потап занимал скромную, был заместителем командира роты. Караул, вотчину молодых лейтенантов, он считал обыкновенной военной лямкой, нисколько не помышляя о выполнении обязанностей, более приставших его званию.

Когда ему присвоили звание майора, командир части был в крайнем недоумении: как же это допустили? Поговаривали, он устроил большой разнос начальнику строевой части по поводу того, что тот вовремя не притормозил Потапенко. Командир пыхтел, надувая щеки, и орал на кадровика:

– Ему же теперь под звание должность надо, а куда я эти сто двадцать килограмм с гирей вместо головы пристрою? Ты что – не мог дождаться моего перевода? Тогда бы и творил, что хочешь!

Кадровик оправдывался:

– Вы же сами подписали представление к 23 февраля…

– Мало я бумаг подписываю? Смотри, Потапенко этот будет на твоей совести!

В итоге Потап остался служить в должности, на которой и капитаны-то считают, что она им маловата.

В караульном помещении при Потапенко царила хирургическая чистота, а в порядке несения службы – жесточайший, незнакомый даже педантичным немцам регламент. Положения устава караульной службы при нем соблюдались неукоснительно. Потап лично, вместе с разводящим проверял каждую смену, каждую печать на охраняемых складах, каждый подсумок каждого часового. И если в подсумке обнаруживались сигареты или иные запрещенные на посту вещи – заносил обнаруженное в журнал, нисколько не заботясь о том, был ли подчиненный из его роты, либо из чужого подразделения. Устав есть устав.

Ночью он мог запросто пойти по постам, без разводящего и без фонаря, а после окрика часового «Стой, кто идет?» норовил спрятаться за угол. Так, выдавая себя за нарушителя, он проверял порядок действий постовых. Конечно, легко мог при этом схлопотать и пулю, но был уверен, что именно так и стоит проверять бдительность на посту.

Все, от солдата, до командира части ставили ему один диагноз – долбонавт.

Подсыпая Потапу в кисель порошок, полученный в результате измельчения одной из чудесных таблеток, сержант Курманаев лукаво ухмылялся, предвкушая удачный караул.

И напрасно. Серегиным видам на спокойное несение службы не суждено было исполниться. Попав в здоровый, не загаженный никакими стимуляторами организм майора (тот не пил и не курил), снадобье произвело совершенно иной эффект.

Потапенко не заснул. И даже его тяга к порядку и выполнению предписаний устава никуда не улетучилась. Но зато она приняла иные формы. Если раньше майор нес службу как набравший ход скакун, несущийся вперед не разбирая дороги и не замечающий препятствий, то теперь он начал вести себя как молодой необъезженный жеребец.

Что делает напоенное росой и опьяненное свежим воздухом молодое животное? Оно удивленно и радостно открывает новые возможности своего тела – внезапно взбрыкивает, прыгает козленком, вдруг отскакивает, на манер африканской газели, резко вбок, а затем припадает на передние ноги.

Его восхищает полет бабочки – и оно пускается за ней вдогонку, пытаясь повторить причудливый танец насекомого, его пугает прожужжавший над ухом шмель – и тогда животное начинает носиться полукругами, вдруг останавливаясь и увлекаясь колыханием травы.

Стремглав сорвавшись, мчится оно, раздув грудь на встречный ветер, словно предлагая тому помериться силою в бесшабашной схватке. Опять замирает и напряженно стрижет ушами. В одну секунду взрывается и вертится вокруг себя, пытаясь достать зубами хвост. Валится на траву и, ужаленное пронзившей мышцу судорогой, вскакивает в дыбы. Ржет, опрокидывается на спину, опять вскакивает, лягается задними ногами и вдруг начинает смиренно есть травку.

Буйная, неисчерпаемая энергия животного ищет выход в физических упражнениях: тело его пытается подчинить себе гудящую в нем силу, и в этом противоборстве рождается совершенство красивейшего создания природы.

Но это животное. А в случае венца творенья, майора Потапенко, новое нечто подействовало скорее не на физические свойства, а на мозговую деятельность. И стало причудливо влиять на заложенные в мозгу офицера стереотипы, странным образом ослабляя одни и усиливая другие, резко потом всё смешивая, меняя местами и создавая новые пропорции…

В новом состоянии майорова исполнительность и страсть к порядку нисколько не канули в объятья Морфея, как ожидал того Курманаев, но почему-то вдруг ограничились размерами караульного помещения.

Если раньше Потап постоянно ходил проверять посты (предоставляя тем самым хоть какие-то минуты отдыха людям, находящимся внутри караулки), то теперь он, словно паук в паутине, прочно обосновался в помещении.

Он начал перемещаться по нему по-паучьи деловито, странными зигзагами. Появлялся в сушилке, а через секунду уже громыхал у пирамиды с автоматами. Только что голос его был слышен в туалете, где он заставлял посыпать хлоркой пол, а спустя минуту уже строил бодрствующую смену и проверял чистоту сапог. Еще через пару минут его обнаруживали надолго окаменевшим в роденовской позе на топчане, в комнате начальника караула.

Внезапно какая-то вспышка озаряла майоров мозг: он хватался за телефонный аппарат и начинал звонить по постам, проверяя несение службы. При этом посты он обзванивал не подряд, а по какому-то сложнейшему, ему одному ведомому алгоритму: первый пост, за ним тотчас третий, немного подумав, снова первый, второй, четвертый, второй, первый, снова первый, потом (видимо, вспомнив про пятый) звонил туда и орал на часового за то, что тот слишком долго подходит к трубке, вопил, что он, Потапенко, уже устал крутить рычаг…

Закончив обзвон, вызывал выводного. Посмотрев на того, отпускал восвояси, сразу после этого вскакивал и мчался за ним через всю караулку, но оказывался почему-то в сушилке. Орал оттуда, вызывая разводящего и требуя принести ему туда устав. Потом опять проверял чистоту сапог.

Построив весь личный состав (приказав при этом разбудить и отдыхающих),надолго исчезал вдруг на гауптвахте, разглядывая в глазки арестованных. И столь же внезапно начинал пересчитывать огнетушители, сверяясь с описью. Потом, распустив так и не проверенных бойцов, опять мчался к телефону – и звонил в штаб, дабы узнать, на месте ли боевое знамя. В совершенно неурочный час звонил с докладом дежурному по части.

В этой суматохе он не забывал о смене часовых. Сбивчиво инструктировал заступающую смену, ходя с каждой на заряжание оружия и зачем-то заряжая и разряжая свой собственный пистолет.

Он то орал на всех, то добродушно называл «сынками». Очутившись у боксерского мешка, сразу же начинал отрабатывать приемы и блоки, то подскакивая, как павиан, то, подобно кошке, замирая на половине хода. Вдруг он оказывался за столом и, схватив листок бумаги, делал неразборчивые выписки из устава. Поминутно ходил мыть руки, подозрительно оглядывал углы. Запретил личному составу смотреть телевизор, но зато разрешил играть в шахматы, которых в карауле отродясь не было.

Караул тихо охреневал от происходящего. Кое-кто был посвящен разводящим Курманаевым в причины такого поведения начкара, но большинство, особенно из числа молодых, не понимали, в чем дело. Духи суматошно носились по всему помещению, усердно вытирали несуществующую пыль, равняли по нитке мебель, чистили сапоги, подметали крыльцо и были уже вконец замотаны.

Особенно доставалось рядовому Смирнову, который вследствие злой путаницы с листами нарядов залетел через сутки не в свой караул. Он уже четыре раза драил очко. Протер все стекла, перемыл всю посуду, высушил тряпки и теперь мыл пол.

Серега Курманаев колебался. Его терзали воистину гамлетовские сомнения: подсыпать начкару в питье еще одно колесо, или терпеливо дожидаться, когда того отпустит.

Для такой тревоги были все основания. Постоянно ходящие с Потапенко в караул солдаты уже знали, как нужно от него гаситься, как под него подстраиваться, были готовы к его придиркам и, хотя и находились сейчас в тихом шоке от его внезапного преображения, как-то интуитивно все равно выскальзывали из-под раздачи. Кто-то хуже, кто-то лучше, но все приспосабливались.

Недотепа же Смирнов, совсем недавно вообще не представлявший, что собою представляет майор Потапенко, постоянно попадался под руку. Помимо природной кротости, он обладал еще, на свою беду, и редкостной исполнительностью: не мог возразить, не мог схалтурить, не мог зашланговать.

Потап, уже попутавший всё на свете, постоянно его напрягал, заставляя убирать то здесь, то там. Смирнов, отстоявший смену на посту, должен был уже спать, но вместо этого отлетал, прибираясь, и бодрствующую смену, и половину своей отдыхающей. Поздно заметивший это Курманаев чуть не силой отправил его на топчан.

Взять тряпку в руки Серега заставил какого-то черпака. Тот зло сверкнул глазами на легшего отдыхать салабона, но все-таки продолжил мытье пола.

До конца отдыхающей смены оставалось только полчаса. Ине выспавшемуся Смирнову вскоре пришлось снова отправиться на пост.

Поразмыслив, Курманаев решил дождаться, когда начкара отпустит. Кроме того, он решил, что не стоит будить лихо, пока оно тихо – и спустил все оставшиеся таблетки в унитаз.

3.

После отбоя на втором этаже учебки, в казарме второй батареи, собралась довольно-таки многочисленная компания. С первого этажа подтянулись Тихон и Виталик, со второго – все местные сержанты. Подвалил и с десяток сержантов из других батарей – третий, четвертый, пятый этажи. Все пришли, чтобы посмотреть видак.

Здесь, на втором этаже, помимо собственно казармы находились владения начальника учебки, канцелярия, оружейная комната, и «красный уголок». Красным уголком он назывался для красного словца, а по сути это была неплохая бильярдная с внушительных размеров бильярдным столом и телевизором.

Старшина второй учебной батареи Слава Гаркач сумел подобрать ключи к кабинету начальника учебки и позаимствовать оттуда на ночь видеомагнитофон и несколько кассет со старыми советскими комедиями. Компания, выставив возле окна на стрём дневального, расположилась в бильярдной самым удобным образом. Несколько человек, бросив подушки на бильярдный стол, возлегли там, подобно римским патрициям, остальные развалились на составленных в ряд табуретах.

Начался просмотр, сопровождаемый дружным ржанием натренированных армейскими командами глоток. После того, как два фильма были просмотрены и пасть видака проглотила очередную кассету с приключениями Шурика, наступил настоящий расслабон.

Кто-то прикемарил, кто-то закурил прямо на бильярдном столе, а двое сержантов, с помощью подковок, сорванных с подошв сапог, разобрали настольный вентилятор и мастерили кипятильник, чтобы заварить в котелке чаю.

Внезапно в приоткрытой двери появилось испуганное лицо дневального:

– Товарищи сержанты, разрешите доложить, там начальник штаба части к казарме подходит…

Компания недовольно зашумела:

– Ты чё гонишь, мул,или заснул? Тебе приснилось? Какой, на хрен, начальник в полпятого утра? Это, поди-ка,«Железо» пьяный шарашится…

Но на всякий случай аппаратуру выключили. В этот момент в запертую дверь второй батареи забарабанили и сквозь полифонию казарменного храпа послышалось звонкое:

– Дежурный по батарее, на выход!

Сержанты поняли, что оказались в ловушке.

Но каждый из них четко знал, как надо поступать в подобных ситуациях. Когдадежурный, чуть помедлив возле якобы заевшего запора, докладывал Гоблину об отсутствии происшествий, о наличии и расходе личного состава, все сержанты уже лежали на кроватях. Кто-то – на своей собственной, кто-то залез на пустовавшую. А некоторые и вовсе нырнули под бочок к на самом деле спавшим (и страшно перепугавшимся) бойцам, тут же закрывшись от всего мира одеялом.

Полковник Соскин медленно шагал по взлётке, ища, к чему бы придраться.

– Почему в казарме окна раскрыты, дежурный?

– Очень жарко, товарищ полковник. Командир батареи распорядился спать при открытых окнах. Чтобы, значит, гигиена, проветривание… – на ходу сочинял дежурный.

– Гигиена – это хорошо… – вслух размышлял Гоблин, заложив руки за спину, покачиваясь на носках и вытягивая, как гусь, шею.

Внезапно его внимание привлекла полоска света, выбивающаяся из-за неплотно прикрытых дверей красного уголка.

– А почему свет горит в красном уголке? Там кто-то есть?

– Никак нет, товарищ полковник.

Гоблин резко рванул на себя ручку двери. Взору его предстал огромный бильярдный стол с разбросанными по нему подушками. В картину мира, привычную для начальника штаба, это странное явление отказывалось умещаться – и Соскин с немым вопросом водянистых, навыкате, глазах воззрился на дежурного.

– А это, товарищ полковник, – упреждая новые вопросы начштаба, на ходу сочинял дежурный, – это старшина подушки сушит. Окна же были открыты, товарищ полковник, дождь был, натекло. Вот старшина их тут на ночь и разложил..

Дождя не было уже неделю, но Гоблин об этом не вспомнил. Решение старшины показалось ему логичным.

– К подъему чтобы этой порнографии здесь не было! – буркнул начальник штаба, покидая «красный уголок».

Дежурный перевел дух, но тут Соскину пришла в голову мысль сверить расход личного состава. Он вновь прошелся по взлётке, пересчитывая спящих по головам и сверяясь с бумагой.

– Что-то я не понимаю, дежурный, – бормотал он, – то ли я в потемках плохо вижу… То ли у тебя расход не бьет…

Миновав сумрак казармы, начальник штаба оказался на освещенном пятачке возле тумбочки дневального. Рыскающий взгляд Гоблина наткнулся на опечатанную дверь оружейной комнаты.

– Сигнализация исправна, дежурный?

– Так точно, исправна, товарищ полковник.

– А вот мы сейчас и проверим. Посмотрим, как там у нас в первом карауле бойцы службу несут. Сейчас они там получат сигнал из оружейной «гэ-два». И должны будут перезвонить сразу же, как только на пульте загорится лампочка…

Гоблин дернул на себя дверь оружейки.

– Та-ак, сержант, теперь давай смотреть: я насчитал у тебя в казарме сто одиннадцать человек. А у тебя по расходу должно находиться вместе с тобой и дневальными – сто один. Как это понимать? Что за посторонние в расположении? Дневальный, командуй подъем!

– Личный состав, подъем, форма одежды номер раз! – полетела по казарме команда с тумбочки.

Бойцы, с трудом выдираясь из крепкого утреннего сна, недоуменно повскакали с коек. Искали тапочки, сталкивались лбами, пытались строиться.

Не спавшие, одетые, чутко лежавшие доселе под одеялами сержанты строили личный состав. Несколько сержантов с третьего этажа под шумок свалили в дальний туалет – и там спрятались в тесном закутке для инвентаря, среди швабр, тряпок и тазиков.

4.

В первом карауле жизнь, тем временем, шла своим чередом. Рядовой Смирнов, отстояв на посту уже две смены, опять попался на глаза майору Потапенко – и был послан мыть в караулке пол.

Разводящий Курманаев, который мог бы заступиться за Смирнова, на тот момент уже крепко спал.

Не осмеливаясь нарушить приказ, Смирнов возил тряпкой по полу.

Закемарил наконец и Потапенко. Он спал, сидя за столом, в накинутой на плечи, несмотря на лето, шинели, положив голову на руки. Сон его был тяжел и мрачен.

Глядя сквозь стекло на мерно вздымающуюся спину майора, Смирнов вяло возил тряпкой по полу и думал:

«Вот крыса… Взять бы сейчас автомат да раскрошить тебя в капусту. Своих караульных так не строит, как меня. Одни придирки, прямо зверь какой-то. Завтра же, как сменюсь с караула, закошу под больного. Хватит, пускай другие тут мучаются. Попрошусь в кочегарку на работы, порежу себе там специально руку и угольной пылью присыплю, чтоб загноилось. Хоть в санчасти полежу… Хотя, в санчасти тоже не больно-то полежишь – там деды гасятся. Будут заставлять мыть пол, бегать в чипок… А фельдшер станет гонять в столовую да по хозяйству…»

Смирнову было до слез обидно. Ночной караульный кошмар, с поста – за тряпку, от тряпки – за автомат и на пост, а на посту постоянные звонки, придирки, ругань и ор – всё это, да еще и почти целый месяц, сразу после присяги, постоянных нарядов и караулов, вся эта муштра, вкупе с заучиванием наизусть целых глав устава, с незнакомой обстановкой и общим психозом накопились в душе восемнадцатилетнего мальчишки слежалой затхлой кучей.

Жестокий, сильный, обладающий всеми правами на его жизнь и его свободу, уродливый армейский мир месил и мял его как глину. Всё было против него, а он был бесправный раб, тягловая сила, безмолвный мул.

Внезапно на пульте сигнализации заморгала лампочка и послышался резкий и частый звук. Смирнов зашел в комнату и увидел под пульсирующим огоньком надпись: «Оружейная Г2»

– Товарищ майор, сигнализация звенит! – рядовой подергал майора за плечо.

– А? Что? Кто? – пробурчал начальник караула сквозь сон.

– Сигнализация звенит, – сокрушенно повторил Смирнов.

– Что такое, в чем дело? – Потапенко дернулся и сбросил на пол шинель. – Кто звенит? Какая, к чертям, сигнализация?

Все-таки он понемногу просыпался.

– Какая… К чертям…

Начкар сообразил вдруг, что это не сон и что сигнализация звенит на самом деле. И перевел взгляд на пульт. В округлившихся глазах Потапа мелькнуло некое подобие мысли.

Тело его уже готово было действовать, но мозг, всё еще находящийся под действием растолченной таблетки, запаздывал. Майор совсем забыл, что по инструкции он должен сначала позвонить на место срабатывания сигнализации, выяснить, в чем дело, и только потом, в случае неясности высылать туда вооруженную группу.

– Караул, в ружье! – заорал Потап благим матом. – Бегом!.. Твою дивизию…

И врубил сирену-ревун.

5.

Гоблин неторопливо расхаживал перед построенной на взлётке второй батареей. В суматохе подъема он не заметил, что с нескольких кроватей встало сразу по двое человек, но все-таки обратил внимание на стоящих в строю людей, одетых не по форме. На фоне белых кривых ног и синих трусов то тут, то там виднелись зеленые пятна хэбэшных брюк: сержанты с других этажей, пришедшие посмотреть видак и спрятавшиеся под одеяла, не догадались раздеться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.