Екатерина Ивина
Что сделает безумный скульптор из неживого камня?

Пролог. Символ

2686 г., Град

– Можешь меня убить, а я ничего не понимаю. Откуда они могли так упасть?

Посреди комнаты крест-накрест лежали два тела, одно поверх другого. Следователь сфотографировал эту странную композицию со всех ракурсов. Внизу – тело мужчины лет сорока-пятидесяти, худого, темноволосого, с первыми морщинами на желтоватом лице. Коричневый костюм слегка помялся, в сторону съехали очки в тяжёлой оправе, что странно – стёкла абсолютно целы. Жёсткие волосы с проседью спутались на полу, рот и глаза широко раскрылись, а руки раскинулись в стороны. Через его грудь дугой перекинулось тело рыжеволосой женщины в тёмно-синем платье. Левая рука её неестественно изогнулась, из чего следователь Георг Шумский сделал вывод о переломе костей. Изо рта у обоих стекали струйки крови, и огромная бордовая лужа расползлась под головой мужчины. В глаза сразу бросалась неправильность поз – очевидно, у обоих имели место множественные переломы. Шумский сразу узнал в умершем библиотекаря Сергея Закраева, а в женщине официантку Нину Печную из кафе «Шип» на другом конце города. О смерти обоих Георгу полчаса назад сообщила хозяйка квартиры, которую снимал Закраев.

Дальнейший осмотр только подтвердил то, что Шумский предположил с самого начала – и мужчина, и женщина умерли от падения с высоты. Как часто бывает в подобных случаях, на телах нашли грубые переломы и всего лишь несколько с виду незначительных кровоподтёков и ссадин. Следователь не сомневался, что на вскрытии также найдут все признаки падения. Одно решительно ставило в тупик – ни малейшего следа того, что тела волокли или переносили, не было.

– В самом деле, не с потолка же они упали.

Георг с помощником Глебом Мельничным лишь развели руками. Никакого намёка, ничего, что могло бы даже отдалённо сойти за орудие преступления, в комнате не было. Обычная градская квартира с высоким потолками, обклеенная шероховатыми охристыми обоями. Шумский ещё раз огляделся. Ни деревянный стол, ни шкаф, забитый книгами о путешествиях и географических открытиях, ни обтянутый кожей диван, ни чугунная люстра не давали ни малейшей подсказки. Бежевые потолки везде были абсолютно гладкими, Шумский даже простучал их для надёжности. Они обошли всю квартиру. Непримечательная спальня в синих тонах вмещала в себя платяной шкаф, огромную двуспаленную кровать с кучей клетчатых перьевых подушек. Мрачноватая неприбранная кухня также не заслуживала особенного внимания – подобное пренебрежение бытом, как давно заметил Шумский, читалось во всем градском жилье. Кафель на стенах местами потрескался, узоры облупились, тяжёлые сковородки были кучей свалены в самодельной металлической раковине. Всё требовало ремонта, но по-настоящему запущенной комнату назвать не получалось.

В третий раз проскрипев по паркету гостиной, следователь с помощником наконец обнаружили в книжном шкафу то, за что можно было зацепиться.

– Эй, да ведь где-то я такое видел.

Георг отодвинул первый ряд книг и снял с полки небольшую деревянную статуэтку и задумчиво осмотрел её со всех сторон. Мельничный поглядел ему через плечо. Шумский провёл по фигурке рукой и попробовал ощутить её вес.

– Дерево, и только. Смотри, Глеб. Ничего не напоминает?

Статуэтка имела форму круга, контуры которого очерчивали две изогнутые лианы, одна из них, была выточена из светлого дерева, а та, что напротив неё – из тёмного, практически чёрного. На светлой стороне располагалась фигурка девушки в свободном платье до пола. Её лицо, голова, откинутая чуть вверх, волосы, складки на одежде были схематично выполнены из того же светлого дерева. Напротив, на том месте, куда устремлялся её взгляд, располагалось нечто почти бесформенное, напоминавшее клубок толстых щупалец. Половина щупалец причудливым образом перекручивались между собой, другие тянулись к фигуре девушки, едва не обвивая её.

– Нет, а должно?

– Мы обсуждали это немного, даже в газетах об этом писали. Помнишь тот случай в Керавии? Несколько нераскрытых смертей. Там нашли похожую статуэтку. Правда не помнишь? Ну же, Глеб! Та же форма, цвет, общая картина. И женщина, – Шумский сам изобразил её, заведя назад руки, – только та была сделана аккуратней, вместо этих щупалец непонятных – человек в чёрном плаще.

– А, помню-помню, вы зачитывали. Да вы ничего не забываете, это же было в прошлом году! Нам надо написать в столицу?

– Обязательно. А потом я хочу показать эту вещицу ещё кое-кому.

– Вы часом не про Андрея Стрелу? Думаете, ему можно знать подробности?

– Про него, конечно, – Шумский покивал и отмахнулся, – можно, он наверняка не имеет ко всему этому отношения. К тому же кому, как не ему, разбираться в скульптуре.

***

– Не повезло вашему городу. И вам тоже.

Георг Шумский чувствовал себя неспокойно.

– Здесь по меньшей мере полвека убийств не было. И я ума не приложу, каким же образом с ними расправились, и зачем? Кому помешали библиотекарь с официанткой? Хотя, я, признаюсь, позорно мало знал про них обоих. Не знал даже, что они знакомы.

Только-только прибывший из Керавии следователь Николай Картин, всё ещё одетый в тёмно-зелёный дорожный костюм, медленно расхаживал вдоль стола в кабинете Шумского, и следом за ним вдоль шершавой стены печатала шаги его тень. В кресле Картину не сиделось. Георгу также передалось его напряжение, и теперь он ёрзал на диване, нервно теребя подлокотники. Николай задумчиво повертел в руках находку Шумского, вновь поднял на него взгляд и проговорил:

– Мне известно, кто делает такие статуэтки, – Картин слегка потряс в руке статуэтку, – здесь отдает очередным противоестественным культом. Он либо один из исполнителей, посредник, но точно из тех, кому известно многое, либо главный зачинщик. Мы уже давно расследуем сходные дела.

Николай передал по столу фотокарточку. Смуглое улыбчивое лицо, обрамлённое копной чёрных, в беспорядке рассыпанных кудрей, принадлежало мужчине неопределённого возраста и решительно никого не напоминало Шумскому.

– Так я и думал.

– Кто он? – Шумский вопросительно посмотрел, возвратив карточку обратно.

– А вот этого точно не знает никто. Последний раз его звали Павлом Чернильным, и он был почтальоном, – Картин забарабанил пальцами по столешнице, одновременно подкручивая усы другой рукой, – Несколько учёных из университета Керавии опознали его по фото. Он представился им как специалист по древним религиям, Игорь Закатный. Говорят, у него даже документы на это имя были и рекомендательное письмо. Разумеется, поддельные. Он ездил в деревню Штормовую вместе с одним этнографом, Владиславом Нершиным. Нершин, кстати, любопытную книгу написал о местных жителях, и особенно интересно – про то, что осталось от их странных верований. Только позже стал городить что-то несусветное, окончательно тронулся умом. Думается, этот Закатный здорово на него повлиял, как и на многих, кто с ним встречался.

– Вы сказали «Штормовая»? Та самая деревня на севере, где пропало столько людей?

– Именно она. Мы до сих пор не имеем оттуда вестей, представьте себе. Посылали людей неоднократно – и поодиночке, и группами, и большими группами – все как сквозь землю провалились, и один Свиатл¹ знает, что в этой деревне происходит. А Закатный, или как он зовётся на самом деле, уехал оттуда через месяц исследований и затем как в воду канул, а исчезновения начались через полтора года. Он позже всплывал под другими именами. Гораздо позже. Уйма времени у нас ушла понять, что это один и тот же человек. Имён, профессий, и биографий за ним числится никак не меньше десяти. Удивлюсь, если хотя бы одно из них настоящее. Мы до сих пор не знаем, где он будет, – Картин сделал ударение на слове «будет». – Прибываем на место лишь тогда, когда он там всё уже обставил. У вас ведь, Георг, очень маленький город. Любой приезжий должен вызвать к себе интерес. Если бы он здесь появился, кто-то должен был заметить.

– Конечно же… должен был… я бы непременно…, – Шумский провёл рукой по лицу, – как это возможно, чтобы я о нём ничего не услышал? Наверное, его просто и не было здесь, господин Картин.

Картин вновь поправил тёмные усы, потряс фуражку и горько усмехнулся:

– И никто его не замечал. Нигде, где бы он ни был. Иногда вспоминали потом, когда всё оставалось позади. Так что вы, дорогой следователь, имейте в виду – вероятно, в Граде его простыл и след, но это не значит, что происшествиям конец.

– Но Штормовая… Это в голове просто не укладывается, тому ведь уже…

– Люди начали пропадать десять лет назад.

Николай прошёлся вдоль стола, задумчиво опустив голову. Внезапно его одолел кашель, а на лбу выступили капли пота. Он вытер лоб платком и отдышался.

– Не нравится мне это клятое дело. На что угодно другое променял бы.

Повисло молчание. Шумский растерянно водил руками по спинке дивана, зачем-то засовывал их в карманы пиджака и снова доставал. Взгляд его снова упал на статуэтку.

– Для чего он их делает?

Картин сначала не понял его, а потом тоже посмотрел в сторону деревянного круга.

– Не известно. Тот этнограф, который его знал, сказал, что это просто увлечение, но я так не думаю.

Обоих в очередной раз приковал таинственный символ с хищными щупальцами и женской фигурой. По спине Шумского пробежал мороз, заставив его передёрнуть плечами. «Ещё одна неизвестность там, где и без того ничего не понятно».

Глава 1. Град водный

На следующее утро следователи наведались в дом Андрея Стрелы и застали его за работой. Ссутуленная, худощавая фигура полностью закрывала скульптуру, над которой он трудился, а светлые волосы занавешивали лицо, но, казалось, нисколько не мешали ему работать. Услышав звук отворяющейся двери, Андрей вздрогнул и удивленно оглядел гостей. Он отложил в сторону резец, стряхнул с фартука каменную крошку и вышел встречать нежданных посетителей.

Появление Георга было обычным делом. Следователь успел стать для Андрея одним из самых интересных собеседников во всём городе, и не один вечер из тех, в которые Георга не отвлекали ни кражи, ни поджоги, а таких вечеров в Граде было много, они провели за разговорами обо всём на свете. С ним можно было часами обсуждать хоть местную историю, хоть мелкие городские происшествия, хоть искусство. Нет, не его присутствие так удивило Андрея. Картин, – а они были знакомы, – вот чей приход настораживал, особенно в свете того, что происходило в последнее время.

Андрей пожал руки обоим, Георгу – крепко и по-дружески, Картину – сухо и формально, оглядев его кратким взглядом, не дольше, чем было необходимо, как будто не сгорал от желания узнать, что именно заставило его давнего знакомого приехать из столицы в эту глушь. Отношения их всегда были натянутыми безо всякой на то причины, если, конечно, не считать причиной несносный характер Андрея – не скульптора Андрея Стрелы, а того капризного, раздёрганного подростка, которому было ещё далеко до самой мысли как о столичной академии искусств, так и о переезде в Град.

После кратких приветствий Георг без объяснений показал Андрею найденную статуэтку. Стрела внимательно разглядел её, сначала из рук Шумского, потом взял её сам. Осмотрел со всех сторон и почему-то довольно улыбнулся.

– Работа любительская, это видно, – так он сказал вслух, а про себя подумал, что запомнит её надолго. – Вещица сделана поспешно, но определённой притягательности не лишена. Чья-то фантазия на тему искусства древних племён?

– Знаешь, что здесь изображено? Не попадалось ли тебе что-либо похожее? Подобные символы? Может, кто-то из известных тебе скульпторов изготавливает такое? – Шумский пристально посмотрел на него.

– Нет, увы, понятия не имею. Опять же, сомневаюсь, что её вырезал профессиональный скульптор. А в чём, собственно, дело? – Стрела уже успел немного оправиться от неожиданности и задал вопрос, интересовавший его с самого начала: – Ты-то что здесь делаешь, Картин?

– Видишь ли, мой столичный коллега помогает мне с одним расследованием. В подробности мы тебя не посвящаем по очевидной причине, ограничусь лишь тем, что преступник заезжал в Град, и, возможно, до сих пор остаётся здесь. Тебе знаком человек на фотографии?

От этого смуглого лица, обрамлённого небрежно вьющимися волосами, Андрея будто обожгло пламенем, хотя чего-то подобного он должен был ожидать. Медленно вдыхая, он поднёс фотографию поближе, в надежде на то, что зрение сыграло с ним злую шутку. Никаких сомнений быть не могло – на фото был изображен Александр Воротов.

– Я его видел, – Андрей проговаривал слова нарочито медленно, пытаясь не потерять над собой контроль. Фотография у него в руке дрожала, словно в мастерскую задувал сильный ветер, – Он приходил сюда в месяц Ранний. Заказал скульптуру…, – с ошеломлённой улыбкой Андрей провёл по лицу ладонью, будто пытался отогнать невидимую пелену, а на деле готовился убедительно скрыть правду, как от него и требовал Воротов. – Не забрал. Она до сих пор у меня стоит.

– Где она?

– В дальнем конце, под жёлтым покрывалом.

Больше всего Андрею не хотелось объяснять, зачем он накрыл статую. Ему претило обсуждать это в присутствии Картина. Причина была проста – статуя его пугала. Он отчётливо вспомнил, как жутко было заглядывать в её зрачки, каким красивым, но в то же время недобрым казалось её лицо, как часто он ловил себя на мысли, что статуя следит за ним. Порой, оборачиваясь, он был почти уверен, что скульптура двигается. Не намного, но уверенно, неуклонно и по собственной воле она будто поворачивалась вокруг собственной оси. Прикасаться к статуе было неприятно. Андрей мог бы поклясться, что помимо холода и твёрдости мрамора под пальцами ощущалось что-то другое, неуловимое, смутно напоминающее наэлектризованную шерсть, но всё же совсем другое. Хотелось отдёрнуть руку. Сколько ни пытался, он не мог припомнить ни одного материала, дававшего сходные ощущения. Тогда Андрей относил все эти странности на счёт собственных нервов и не рассказывал о том никому, даже Георгу. Не рассказал и сейчас.

Его размышления прервал голос Картина:

– Мы хотим взглянуть на неё.

– Разумеется, идите за мной.

Андрей повёл их в дальнюю часть мастерской мимо последних работ. Георг с любопытством косился на птичьи скульптуры, которые увидеть ещё не успел. Последний год Стрела работал над фигурами для фонтанов на Забавской площади. Позапрошлой осенью градские власти решили дополнить фонтанным комплексом старинный фонтан-пирамиду, существовавший немногим меньше, чем сам город. Для этого пригласили самого Степана Небыличного – инженера, уже успевшего прославиться фонтанами в Керавии, а Андрею предложили заняться скульптурными группами.

На Забавской уже скапливались любопытные горожане, спешившие увидеть недоделанные конструкции. С востока, со стороны улицы Музыкантов, Небыличный установил металлический контур в виде арфы. Когда по шлангам побежит вода, струи фонтана должны стать струнами, а внутри его корпуса заиграет механизм, имитирующий звуки инструмента.

С юга стоит наполовину доделанный птичий фонтан с бронзовой решёткой, установленной вертикально, и бронзовыми же птицами, усевшимися на ней. Стрела недавно закончил фигуру серокрылой вайгроры, и теперь эта ночная жительница дожидалась, когда из мастерской её перенесут на самый верх фонтанной решётки. На столе из каменной глыбы проступали очертания орлиных перьев – птица должна будет сидеть на кромке чаши фонтана, расправив крылья так, будто тоже собирается взлететь на верхушку.

Рядом на площади со стороны театра красовалась ещё одна бронзовая скульптура. Девочка с разлетающимися волосами, большеглазая и беспечная, резвилась с мячом, сделанным из прочного стекла, расписанного насыщенными алыми и жёлтыми узорами, подобно витражу. На эту мысль его, без сомнения, натолкнули работы Светланы Везориной – при воспоминании о ней Андрей в очередной раз вздрогнул, – это ведь она любила витражные росписи. Мяч крепился стержнем к дну чаши так, будто плавал в фонтане, и при правильном освещении отбрасывал на воду цветные лучи.

Прямо за старинным фонтаном-пирамидой виднелась самая большая гордость Небыличного, она-то и приковывала взгляды. Там смешались железная дорога, десятки причудливых шестерёнок и рычагов в форме звериных морд, причудливых грибов и цветочных стеблей. Кучи мелких людей и стрекоз носились по механизму, задевая нужным образом и рычаги, и шестерёнки. Здесь были крошечные копии домов и самих фонтанов, и любимый персонаж Степана – приземистый шестирукий человек с серьёзным лицом, перемещающийся в летательном аппарате по всей конструкции фонтана и налаживающий его работу. Воду пускали по нескольким шлангам с разной скоростью, и тогда начиналось волшебство. Фигуры двигались быстро и слаженно, являя глазам завлекательный мельтешащий мирок.

По обе стороны от фантазийного городка установили мраморные скульптуры танцующих женщин, выполненные Андреем. У обеих развевались волосы и складки одежд, тела застыли в развороте, а руки тянулись вверх. Он сам понимал, что скульптура, которую он покажет Георгу с Николаем, навеяна теми двумя. Она хорошо бы смотрелась на площади между ними. Это было бы красиво, но жутко, и никак не подошло бы для водных забав.

Андрею немного претило то, что Картин всё это увидит, как будто декоративные скульптуры были чем-то личным. Он понимал, это смешно и глупо, и всё же в них он вложил своё многолетнее очарование Градом. Град не походил на остальные провинции империи Валини, не было в нём этой сонной, грязно-удушливой атмосферы. Здесь будто бы ничто не могло быть застывшим. Порой Андрею казалось, что в новых фонтанах вот-вот воплотится живая, изменчивая душа города, где постоянно происходят события, хотя, казалось бы, не в событиях суть, а в чём-то ином.

Всё на свете он бы отдал за головоломки его крыш и дымовых труб, за то, что в конце осени его острые грани мрачны и застылы, и становятся ещё более мрачными в короткий месяц снега. По весне с Града слетала кладбищенская строгость, и улицы превращались в мозаику, подрагивающую янтарно-синими осколками. Потоки света, играя, набирались силы, и в тёплые летние дни дожелта прокаляли небо и выковывали золото из древесных крон. Повсюду дома, до которых в столице додумались лишь три десятка лет назад – причудливые нагромождения балконов, угловых башен и выступов, будто наспех вылепленные из отдельных комнат, интересные своим собственным хаосом.

Когда на Град наползали туманы, само место казалось нереальным. Из серой дымки выплывали чудные строения, похожие на всё, что угодно, грубые камни стен, как в старинной крепости, невозможные ароматы и экзотические растения, которые так любили выращивать местные жители. Любимыми днями для Стрелы оставались те, в которые шёл дождь. Град под дождём не был скучен, он становился притягательным. Казалось, музыка разбегается от реки Лисьес и сыплется по витым перилам мостов и булыжникам улиц до самых далёких закоулков города, льётся пастельными зигзагами крыш и узорами шпилей, на которые можно было смотреть вечно. Весь город представлялся слепленным из воды.

После наступления темноты Град чем-то напоминал столицу. Жизнь на улицах затихала, но не прекращалась окончательно. Многие здесь придерживались своих, особенных взглядов на то, чем надлежит заниматься днём, а чем – ночью. Когда-то в Град приезжал друг Андрея, художник Петер Чремниша. Он устраивал выставки собственных работ то днём, то после заката, часто на «утренних» и «вечерних» выставках менял картины согласно своим представлениям о том, какое освещение им подходит. Удивительно, но ночью почти всегда заглядывали хотя бы несколько человек, преимущественно ценители живописи плюс пара-тройка любопытствующих. Библиотека на улицы Бреши многие годы стояла открытой и днём, и ночью по воле основателя Града. Некоторые из жителей легко назначали встречи после полуночи, если то было удобно всем, а любительские театры в принципе предпочитали выступать, а иногда и репетировать в кромешной тьме. В парке Амфитеатр на южной окраине то и дело можно было видеть труппы, облюбовавшие каменную сцену среди травы, где не видно зданий и не доносится ни звука из города.

Стреле нравилось гулять ночами одному, до недавнего времени это казалось безопасным. Он застывал перед отражениями лун в реке Лисьес, доходил до самых полей, где заканчивался Град. Возвращался обычно по Холмовой, освещённой слева белым шаром Малсер и – чуть ниже – голубыми лучами Зортвин. Свечение обеих лун растекалось по широким пластинам пальмовых растений, так хорошо прижившихся у местных садоводов, рождая ирреальное ощущение, будто находишься по меньшей мере в тропическом лесу, если не на другой планете. Ни на что другое он не променяет этот город.

Наконец они подошли к занавешенной скульптуре. Андрей помедлил, прежде чем откинуть в сторону полотно из жёлтой ткани. На лице Георга промелькнуло ошеломление, Картин же разглядывал статую со спокойным интересом, нехорошо озираясь на Андрея. Скульптура изображала танцующую женщину, запечатлённую в повороте. Её обнажённая фигура казалось, стремительно вращается. Волосы разметались, тонкие изгибистые руки тянутся к голове. Глаза широко расставлены, черты лица тонкие, чрезмерно заострённые, было в них что-то… птичье. Взгляд исподлобья внушал необъяснимую тревогу. «Паучиха, – ни с того ни с сего решил Андрей, – хищная, бесформенная паучиха притворяется человеком». Впервые в жизни Стрела поймал себя на ненависти к собственному творению. Ему захотелось увидеть её ползающей по полу на своих длинных конечностях, как насекомое.

– Производит впечатление, – Георг в задумчивости провёл рукой рядом со скульптурой, – это не похоже на твои остальные работы. Чувствуется что-то… что-то не то. Взгляд у неё как стая ворон, летящих прямо тебе в лицо. Чему усмехаешься, Николай? – Георг снова обратился к Андрею – Наш столичный знакомый считает меня фантазёром.

– Как будто это не так, – заметил Картин, – но я о другом. По мне, так это очень похоже на твои предыдущие работы. Посмотрите, – Картин подошёл к двум глиняным статуэткам, стоявшим на полке слева.

У Андрея занялся дух. Конечно, такие вещи случаются, но как он сам мог в упор ничего не замечать! Вовсе не фонтаны натолкнули его на этот шаблон. Поразительно, какими окольными путями воображение нашло форму для проклятой статуи задолго до того, как он получил заказ. Вдоль стены стояли две миниатюрные глиняные статуэтки, которые он слепил как предварительные перед другими, полноразмерными, которые остались в Керавийской академии. Первая – многоугольник с длинными вертикальными гранями, закрученным по продольной оси. Она настолько повторяла композицию женской статуи, будто была для неё заготовкой. Стрела ухмыльнулся при воспоминании об этом периоде своих поисков. С тех пор он изрядно пресытился игрой углов, поверхностей и расстояний и стал экспериментировать с фантастическими образами, о чём свидетельствовала вторая скульптура. Это было изображение причудливого паукообразного существа с узким, пирамидальным навершием на теле. Существо стояло, как бы слегка покосившись, на высоких лапах, завершающихся остриями.

Все трое вновь оглядели скульптуры по очереди: скрученный многоугольник, фантастический паук и девушка, завертевшаяся в танце. Пугающее сходство композиций. «Как будто нечто подыскивает себе форму, выбирает», – подумал Стрела.

Первым прокомментировал это сходство Георг:

– Какими причудливыми путями иногда приходят мысли… Расскажи про этот заказ.

– Рассказывать особенно нечего, – Андрей старательно пытался не сболтнуть чего-нибудь и впрямь важного, – он внезапно появился у меня на пороге. Даже одет был так же, как на фото – шляпа чёрная, пиджак с брюками тоже. Представился Александром Воротовым. Сказал, что хочет заказать скульптуру в натуральную величину. Показал фотографию женщины, просил соблюдать сходство. Одежда, детали, поза – всё оставил на моё усмотрение. Ещё просил, чтобы материал был достаточно прочным, поэтому глина, дерево, известняк, гипс сразу отпадали. Мрамор его устроил, благо в Граде проблем с ним нет.

– Опиши фотографию.

– На ней она только по плечи. Брюнетка, молодая, видно, что одета во что-то белое. Лицо… лицо сами видите. Задний план совсем размытый. Кто она – неизвестно.

– Ещё что-нибудь необычное было? – поинтересовался Картин.

– Да, было. Он не сказал, где будет стоять скульптура. Отказался говорить. Заплатил часть и как в воду канул. Она здесь уже второй месяц. Что он натворил?

– Убиты двое, Нина Печная и Сергей Закраев.

– Закраев… Закраев, он в библиотеке работал?

Шумский кивнул.

– А кто такая Нина, как её? Никогда не слышал…

– Официантка. «Шип». Рыжая.

– А, понял-понял. Не думал, что здесь когда-нибудь будут убивать. Чудовищно и… как-то бредово. Кому они понадобились?

– Именно это мы и хотим выяснить, – вмешался Картин.

– Как их убили?

Картин строго посмотрел на Георга. Шумский откашлялся и заговорил после раздумья:

– К сожалению, я многое не имею права тебе рассказывать. Этот человек причастен к ряду смертей, прямо или косвенно. Будь осторожен, и сообщи, как только твой заказчик объявится.

– Непременно.

Георг пожелал ему удачи. Картин смерил на прощание взглядом, в котором Андрей прочёл недоверие. Следователи откланялись, и мастер остался наедине со скульптурой.

Стрела подошёл ближе, из любопытства прикоснулся к её руке. То же странное, неприятное чувство, но вдруг понял – нет, не совсем то же. Андрей старался не двигаться и не дышать, но тело помимо воли затряслось мелкой дрожью. На этот раз он отчётливо ощутил, как мраморные пальцы подались навстречу.

Глава 2. Муза

Следующие дни скульптор провёл в постоянном напряжении. Рассказать обо всём он счёл совершенно невозможным, всерьёз опасаясь, что даже Георг примет его за безумного. «Ещё Картина за какими-то чертями принесло. Рассказать ему – мигом окажешься в сумасшедшем доме», – так размышлял Стрела. К тому же он обещал Воротову хранить молчание. «Кто же ты на самом деле? Неужели и вправду убийца?».

Тем временем статуя подавала всё новые признаки жизни. У Андрея не осталось никаких сомнений в том, что она обладает собственной волей. Время от времени мрамор начинал играть причудливыми, неестественными цветами, лишь отдалённо напоминавшими человеческую кожу. Он стоял посреди мастерской и с участившимся сердцебиением наблюдал за очередной метаморфозой. Правая щека скульптуры приобрела отвратительный салатовый оттенок, наводящий на мысли о разложении.

Андрей стал блуждать взглядом по комнате, как будто прежние работы могли выдать секрет того, что происходило сейчас. Сама собой подвернулась женская голова с длинными кудрями и лентами в волосах. Когда-то, много лет назад, с неё всё и началось.

Она появилась в сумбурный, неуместный, но очень правильный момент. В тот день с Андреем произошла череда отвратительно глупых неприятностей, на деле незначительных – для всех, кроме шестнадцатилетнего Андрея. Злоключения в школе завершила Дана, сестра Картина, с которой он встречался в последние годы учёбы. Дана Картина была полной противоположностью своего выдержанного, разумного брата – вечно готовая взорваться, появиться не вовремя, наперекосяк и не по плану, под завязку наполненная колким гневом, происходящим от какого-то необъяснимого внутреннего хаоса. Коля Картин, наивный дурак, вбил себе в голову, что это Стрела пагубно на неё влиял, и пронёс эту убеждённость через все студенческие годы. Андрею вспомнилась их беседа в Керавии. Они столкнулись в парке Децизий, когда Картин бежал на лекцию по криминалистике. Состоялся недолгий разговор с кучей сумбурных обвинений. Николай твердил, что Дина вышла за какого-то бездельника, регулярно оставляющего на ней синяки, стала выпивать и пристрастилась к курению эпсинтового табака, дающего короткие моменты экзальтации вперемежку с забвением, и единственно он, Андрей, этому виной. Андрею же казалось, что Николай слишком плохо знает свою сестру, а ведь она из тех, кто не нуждался ни в каком влиянии.

Будучи взрослым, вспоминать смешно, – было бы смешно, если бы что-то всерьёз изменилось. Типичный случай – снова с кем-то поругалась из-за пустяка, и теперь пытается сорвать урок. Взобралась на стол и стоит, ноги на ширине плеч, волосы чёрными тире, глаза чёрными дырами и ругается так, что сидящие на заднем ряду только смущённо изучают узоры половиц. Потом спрыгивает и – вон из класса. Старается помедленней, как бы гордо, но взвинчена – не получается. Стрела встаёт с места и летит за ней по коридору.

В спину возмущённые окрики, смех. Поворот, вправо, влево – вот она, свою истерику вбивает ботинками в подоконник, бледное лицо закрыла руками. Андрей осторожно подходит, за колени придерживает её, стаскивает с окна, отнимает ладони от зарёванных глаз, разжимает трясущиеся кулаки. «Отчего так плохо?» – рыдает, отмахивая неровно остриженные пряди.

Так и проходили последние классы своим тандемом вечно недовольных и высокомерных, думая, что нашли кого-то похожего на себя. То срывались, то язвительно высмеивали всё, на что падал взгляд. Стрела впервые тогда ощутил, но не мог описать словами ту неприязнь к затасканной повседневности, надевающий на человека нелепый костюм, положенный ему по роли, к обыденной болтовне, которая искажает его мысли, к внешней стороне жизни, которая настоятельно требовала доделки.

За полтора года до окончания школы дядя повёл его в гости к своему знакомому, бывшему скульптором. Старые друзья увлечённо болтали, а Андрея приковали к себе его работы. Стоило двум мужчинам замолчать, он набрасывался на скульптора с вопросами – а из чего, а почему, а как? В мыслях его начинала проклёвываться самая первая работа, пока ещё невнятная. Скульптор отвечал, лениво задерживая в воздухе чашку чая, потом, заметив немалый интерес, повёл Андрея в соседнюю комнату показать инструменты и слепки. Скоро Андрей сам приходил к нему, и его охотно учили, потом обзавёлся материалами и всем, что позволяло ему создавать небольшие статуэтки у себя дома.

Первый просвет в неясном будущем, и он же – начало их разногласий с Даной.

Может, просто совпадение, что именно тогда его стали упрекать. «Ты меня слышишь?», «Э-эй, отвлекись», «Смотри на меня», или ещё: «Ты как будто уходишь, ты где-то не здесь и не хочешь меня понять», – то с задумчивой грустью, то в истерике. «Откуда в тебе такое равнодушие? Тебя хоть что-то волнует?» – и под конец в сердцах: «Глубины Крэчич!² Не человек, а каменный столб!», – а он к тому времени устал от её пока ещё подростковой драмы. Как-то раз на её месте Андрею померещилась кошмарно уродливая женщина. Стареющая толстуха вскидывала руки, назойливо тыкала ими в лицо Андрею, притворно рыдала, разрасталась так, что только её и можно было видеть и что-то требовала, требовала, требовала. Всё длилось доли секунды, но, похоже, отразилось на его лице. Дана смерила Андрея взглядом, полным сдерживаемой обиды и, вся трясущаяся, выбежала из комнаты, не слушая оправданий вслед. Потом, как обычно, вернулась, но всё уже произошло.

В тот день, который Андрей пытался припомнить во всех деталях, Дана сказала, что уходит от него. Одного этого было бы более, чем достаточно, однако на пороге дома его встретил отец, злобный, как огнедышащая птица Конца Времён. Он успел не только напиться в хлам, но и расколотить несколько его работ, которые никогда не любил и считал за баловство, о чём не стеснялся заявлять открыто, громко и непечатно. Отца можно было понять – первые скульптуры действительно никуда не годились и были дороги исключительно самому Андрею, особенно гигантская маска с ракушками вместо волос и татуировками по всей голове, о которой он до сих пор не мог вспомнить без смеси сожаления и стыда. В первые минуты перед его оцепенелым взглядом в расфокусе двоились черепки и осколки камня, рассыпанные по дощатому полу прихожей, потом он что-то кричал отцу, а что именно – сам не разбирал, потом пулей пробежал под его рукой, быстрее, к себе в комнату. Он знал, что плакать не положено, но в тот день не видел от слёз дальше протянутой руки. Андрей лежал на полу и прислушивался к грохоту, с которым отец пытался вломиться в дверь, предусмотрительно запертую на засов – уже не впервые.

Потом он увидел ту самую женщину, чей гипсовый лик сейчас смотрел на него с полки, – увидел со всей ясностью, доступной образу. Лишь отдалённо похожая на Дану, девушка выглядела как уроженки южных земель – тонкие, изгибистые черты её были характерны для этих жителей, и тёмные волосы падали на плечи, но кожа сохраняла мраморную бледность. Пряди вились мелкими кудрями, в них вплетались узкие ленты жёлтого и изумрудного цвета – эти полоски разбавляли её наряд, состоявший из простого чёрного платья. Отчётливая и живая, но с какой-то почти скульптурной строгостью линий во всём внешнем виде, – именно так, по мнению Андрея, должно было ощущаться присутствие призрака, расхожие изображения мертвяков, отливающих синим, всегда казались ему надуманными и смешными. Пространство за её спиной извивалось странными линиями и полупрозрачными цветовыми пятнами. Обрисовывались очертания причудливого леса с пышной растительностью, зыбких строений с высокими башнями, кораблей на водной глади, повеяло солёным морским воздухом. Женщина протянула руки ему навстречу. Видение стало подрагивать, и контуры растворялись, ещё чуть-чуть – и всё бы исчезло. Андрей поспешил ей навстречу. Идти оказалось трудно, приходилось совершать усилие при каждом шаге, почти физически отодвигать от себя весь отвратительный день. Ему удалось. Он дотронулся до её рук, одна была твёрдой, словно камень, другая – будто сделанной из воды. Образ вновь обрёл яркость, и с тех пор не раз являлся Андрею. Женщина то поддерживала Андрея, то становилась требовательна, то дружелюбно посмеивалась над ним – а ему того и было надо.

Они подолгу говорили, особенно в его первый год в Керавии, когда город казался особенно неприветливым. Петли улиц и тупиков, шероховатые бежевые стены, напоминающие пергамент ветхой книги, особняки в обильной лепнине, прихотливые кованые ограды – всё испытывало его. Широкие полукружия окон и выступы угловых башен следили, не говоря уже о свиатлитском квартале, который и годы спустя вызывал у него странную смесь подозрительности и отвращения. Уютно-беспорядочные старые районы, где встречались деревянные дома, будто бы не тронутые со времён первой зарубки на часах Основания и с тех самых пор ещё разделённые холмами и обширными зарослями,– даже они до поры до времени не желали принимать его. Тогда, не сумев с первого раза поступить в академию, не находя часто ни работы, ни денег, он просиживал дни в холодной обшарпанной квартире, делая мелкие заготовки будущих скульптур.

Временами она словно куда-то спешила, и во всём её виде читалась непобедимая настойчивость. Андрей не всегда понимал смысл того, что она говорила. Однажды, он не помнил точно, когда это было, – она глядела так заботливо и в то же время просяще – или требовательно? Она сказала: «Знаешь, Андрей, ты играешь, создавая бесконечную иллюзию из камня. Это не плохо. Вырезай её, вытёсывай, играй ею, только играй всерьёз. Поставь на карту всё, и мы счастливо заживём в городе у моря».

Из размышлений Андрея вывел громкий звонок, а за ним – стук в дверь. С порога решительным шагом вошёл Николай. Скидывая на ходу пальто, он заваливал Андрея вопросами.

– Что за женщину ты должен был изобразить?

– Не имею понятия, а почему…

– Отвечай сначала ты. Видел её раньше? Знал?

– Нет…

– Да ну. И ничего не слышал?

– Нет, и заказчик мне не рассказал.

Картин остановился и несколько мгновений молча смотрел на Андрея.

– Что ты так смотришь? Почему ты вообще это спрашиваешь?

– Вот думаю, сколько тебе можно рассказывать.

– Я у тебя уже возглавил список подозреваемых, или только про запас?

Картин смерил Андрея деланно насмешливым взглядом.

– А тебе обязательно нужно быть в первых рядах?

– Ладно, не выделывайся, Коль, лучше скажи, как там Дана?

«В конце концов, мне действительно интересно это знать».

– Да что могло измениться? По-прежнему живёт с этим… Прибегает вся разукрашенная в синий, это у нас теперь буднично. От табака не отлучается. Не помню, когда в последний раз видел её нормальной.

– Так что же ты не положишь этому конец?

– Пошёл ты. Дана не простит, если с этим типом хоть что-то сделается. А он, кстати, постоянно в разъездах, прямо как твой приятель Воротов.

– Он мне не приятель.

– Неужели? Ещё раз, говорю уже прямо – какое ты ко всем его делам имеешь отношение? И лучше тебе ответить сейчас, поскольку твой знакомый отметился в весьма серьёзных перипетиях. Так что пока, и только пока, у тебя есть счастливая возможность рассказать о нём всё, что знаешь, совершенно безнаказанно. Потом этой возможности не будет, и любая мелочь, которую ты скрыл, я расценю как соучастие. Последствия ты себе представляешь.

– Опять шутишь. Кого и зачем мне могло понадобиться убить?

– Кто знает, – по голосу Николая трудно было определить, говорит ли он иронично или на полном серьёзе, – вас, скульпторов, не разберёшь.

– Это почему же?

– Очевидно, – Картин напустил на себя заумный вид, но взгляд оставался серьёзным. «Это тебя в училище натаскали смотреть между бровей, не отрываясь?» – За нашим подозреваемым нельзя отрицать склонности к неожиданным поступкам без чёткой мотивации…

– Говоришь так, будто я сумасшедший.

– Про сумасшедших ещё будет разговор. Итак, извращённый вкус, болезненная любовь к эпатажу…

– Вот это уже неправда.

– Почему нет? Ты на свои скульптуры посмотри.

– В каком месте они «извращённые»?

– Я не про эти, – Картин махнул рукой, – видно, что для широкой публики. Я про неё, и про те, другие, – Картин указал в дальнюю часть комнату, где размещалась злополучная скульптура для Воротова, а также несколько небольших работ абстрактно-фантастического плана, выполненных целиком по собственному замыслу, – Они нездоровые, рассчитаны на любителей патологии. Зачем такое изображать?

– Ты просто не понимаешь. Всё непривычное странно, а нездоровым это видится только таким, как ты.

– Так просвети меня, невежественного, за каким же ты вылепил эту гадость? – Картин прищурился настолько хитро, что стал непохож на самого себя.

«Он издевается надо мной, или испытывает, – размышлял Андрей, – Это какой-то следовательский приём, замаскированный под беседу старых знакомых. Он смотрит, как я поведу себя, чтобы понять, сколько мне известно. Ведёт очень издалека…»

Картин тем временем продолжал:

– И, кстати, почему у неё левая рука длиннее правой? А локоть-то какой сделал, он у неё что, без костей?

– Это, Коля, называется намеренные анатомические искажения.

– Чего? Это ещё одна болезнь? И ноги закрутил что твой штопор… С каким же намерением они тут взялись?

– Для соответствия образу. Ещё для гармонии, уравновешенности композиции, если в общем. Я знакомые слова говорю?

– А эта, – Николай указал в сторону загадочной скульптуры, – тоже страдает «намеренными анатомическими искажениями»?

– Именно так, – подтвердил Андрей, пытаясь сохранять каменную физиономию.

«Ты и представить себе не можешь, как точно ты выразился. Знать бы ещё, чьим намерением её так исказило».

– Одна чушь.

– Всё равно не поймёшь. Вам всем, – Андрей повысил голос, а Николай слушал, подняв бровь в притворном удивлении, – вам всем понятно только то, к чему вы привыкли. Бюсты великих деятелей, портреты рож, красивые девушки, ненавязчивые пейзажи, всевозможная живность, для острастки – голод, войны, ураганы, похороны. Всё про милую вам действительность – единственное, вокруг чего вертится ваш мир. Вы не видите другого фактора, чего-то большего, помимо!

Андрей уже не смотрел на Картина. Он вёл разговор с воображаемым собеседником, совершенной абстракцией, не существовавшей нигде и никогда, и от того начинал жалеть о своём возмущении. Ему всегда было сложно остановиться, когда разговор касался сверхценных идей, с которыми он носился годами. Он раздражённо вздохнул.

– Но тебе это непонятно.

– А людей ты не любишь и радуешься, когда они пропадают? – почти утвердительно.

– Ты о чём?

– «Что-то помимо» для тебя связано с тем, что произошло в Штормовой.

– Не понимаю. При чём здесь Штормовая? Стой, а вам, получается, известно, что там произошло?

«Молодец, Андрей, интонация выбрана верно. Как будто ты интересовался теми событиями не больше, чем кто-либо другой».

– Прикидываешься. Всю жизнь любил рыться в собственной фантазии, долго искал что-то эдакое невозможное, прямо нечеловеческое в своей, человеческой голове. Но, в конечном-то счёте, одни фантазии не могут удовлетворить такого, как ты. Со временем пришло желание, да что уж там говорить, и попытки… – в этот момент Картина прервал стук, а затем – звук открывающейся двери. Андрей с облегчением побежал встречать гостя.

– Я к тебе, как обычно. Вечер добрый всем, кого не видел, – Георг Шумский поднял руку в приветственном жесте, встав между Стрелой и Картиным и, поправляя край пиджака, с полюбопытствовал:

– Что за разговоры у вас тут ведутся?

– Господам из столицы, – Андрей отвесил Картину шутливый поклон, – пришлось не по вкусу моё творчество.

– О вкусах не спорят, но всё же я вас, Николай, не понимаю. Лично я всегда восхищался работами моего друга, хоть и пытался не показывать этого слишком явно, иначе Стрела стал бы невыносим. Так ведь, Андрей? А, впрочем, я зашёл к тебе не с пустыми руками, – Георгий достал из-за пазухи бутылку с зеленоватой жидкостью, – ты не возражаешь, если Николай к нам присоединится?

– Нет, нисколько. Это у нас давние дела, – он с радостью бы отказался, особенно от выпивки, тем более в присутствии Картина, но не хотел навлекать на себя подозрений.

Вскоре все они сидели напротив камина в гостиной, Андрей – в кресле, а Николай с Георгом разместились по разным концам дивана. В руках каждый держал по маленькой рюмке, до краёв наполненной водорослевой настойкой. Сначала болтали о жизни в Керавии и в Граде. Шумский подивился столичной моде, стремительно распространявшейся у горожан среднего достатка и побогаче – теперь у них стало принято держать собственный автомобиль, а некоторые эксцентрики доходили до того, что обзаводились летательными аппаратами. Споры о том, какой вид транспорта лучше, не утихали, впрочем, с нынешней неспособностью летательных аппаратов дольше часа продержаться на высоте второго этажа думалось, что победа останется за наземными агрегатами. Из собственных мыслей Андрея вытащил голос Шумского:

– Ну что, Андрей, о чём вы там говорили?

– Николай очень точно подметил, что я ищу нечеловеческое средствами своего, человеческого воображения, и он совершенно прав, но почему-то считает эту затею бесполезной.

– И в этом вы разошлись?

– В кор-рне, – Андрей чувствовал себя пьяным и удивлялся этому, ведь выпил он всего одну рюмку. Потом вспомнил, что от тревоги уже полдня не брал в рот ни кусочка.

– Знаешь, Коль, почему тебе неприятны мои работы? На них отпечаталось то, что к нашему, вот этому миру – Андрей с силой ухватил подлокотники кресла, затем постучал по кирпичам камина, сжал рюмку в руке, – имеет очень мало отношения.

– Вот в это я не верю, – рассудительно заметил Георг и повернулся к Николаю, – сто лет нашим с Андреем спорам на эту тему. Я не возражаю, Андрей, этот твой уклон в мистику тоже по-своему интересен, но не всерьёз же в это верить?

Николай нарочито расслаблено откинулся на спинку дивана.

– Игра воображения, не более, – оглянулся, смотрит, какое впечатление произвёл.

Андрей сонно уставился в зелёные капли на дне рюмки.

– Ну да, игра… «Вырезай её, вытёсывай, играй ею, только играй всерьёз»…

– Хотелось бы поподробней с этого момента, – Андрей оставил вопрос Картина без ответа, – Э, Стрела, к чему эти слова были? Такой загадочный сегодня, что противно.

Андрей продолжал молчать. Плотно сжав губы, он внутренне посмеивался над обоими спорщиками. «Как бы вы посмотрели, господа, скажи я вам, что и со мной в ответ кто-то начал играть всерьёз, а доказательство моей правоты стоит этажом выше в мастерской».

В ближайшую ночь ему снился гигантский столб пара. Он мог разглядеть его до отдельных капель воды. Капли стремились куда-то вверх, иногда немного в сторону, периодически дёргались, как на ветру, беспорядочно опускались ниже, а затем снова подхватывались общим движением. Приглядевшись ещё внимательней, он различил, что каждая капля была человеческой жизнью. Дух захватило от бесконечности. Сотни тысяч миллиардов капель, и числа им нет, и не видно ни конца, ни края этому столбу. Среди них – вот она, его жизнь, совершенно неотличимая от других и такая маленькая. Никакие действия не могли изменить её ни на йоту – она всегда оставалась такой же, не лучше и не хуже остальных, ведь все крошечные капли были абсолютно одинаковы. Теперь он заглянул внутрь – там выстроились его знакомые. Все, как один, маршируют в темноте, и он среди них также чеканит этот монотонный механический ритм, не делая ни малейшей попытки нарушить строй. Внезапно чернота вокруг стала отдаляться и сузилась до размеров зрачка – зрачка его злополучной статуи. Теперь она стояла перед ним так, будто изготовилась для прыжка. Вокруг – лишь тёмное пространство, дрожащее подобно ветвям под шквальным ветром, а в нём зависли мельчайшие световые пятна, как цветные нитки, застрявшие в клубке более тёмной пряжи. Позади раздавались низкие, грохочущие звуки. Мраморная женщина завела руки за спину, оттолкнулась стопой от пьедестала и одним страшным прыжком добралась до Андрея. Его пробрало сильнейшей дрожью. Что-то растворялось в нём и растворяло его, билось изнутри, пытаясь перекроить всё его существо.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Свиатл – главное божество в религии свиатлитства.

Вернуться

2

Крэчич – название нашей планеты.

Вернуться