Александра Тельных
Солнце, которое светит ночью

Посвящается Тимуру Мурадову, тому, кто преподнес мне

урок мужества и умения смело идти

по выбранному пути

Глава 1. Пожар

На углу улицы стоял старый жилой дом, ничем не выделяющийся из вереницы серых панельных пятиэтажных домов, выстроившихся вдоль узкой безжизненной дороги. Немая ночь накрыла его тонкой черной пеленой, спрятав от посторонних глаз. Немногочисленные жители маленького дома спокойно спали в своих кроватях в то время, как на первом этаже красная искра заплясала на длинном отрезе жаккардовой ткани, прикрывающей окна в квартире одной пожилой женщины. Эта женщина спала тем беспробудным сном, какой редко случается у старых людей, и не могла заметить, как искра превратилась в яркую горящую полосу, ползущую вверх по шторе, а из полосы – в сплошное огненное полотно, мгновенно перекрывшее потолок. Огонь переметнулся на кухонный гарнитур, и деревянные дверцы быстро обуглились от желтого пламени. Едкий серый дым быстро распространился по квартире и поднялся на второй этаж. Соседка по лестничной площадке, проснувшаяся от внезапной жажды, не сразу отошла ото сна и долгое время не могла понять, по какой причине в квартире стоит запах гари. Она поводила спутанною головою по обе стороны, щелкнула выключатель ночника, плавно поднялась с постели, хрустнув больной поясницей, и сунула полные отекшие ноги со вздутыми синими венами в тапочки. Предчувствуя беду, она запахнула халат, стремительно выбежала из квартиры и увидела валящиеся клубы дыма из-под двери напротив. Не успев обдумать свои действия, она схватилась за железную ручку двери, чтобы вытащить соседку из квартиры, но металл уже успел нагреться, и она обожгла руку. В тот момент она совершенно проснулась и закричала так громко, как только могла, а затем бросилась вызывать пожарных.

Спасательная бригада приехала через двадцать минут после звонка. Пожарных встретила разъяренная, истошно кричащая толпа, окружившая горящий дом. Когда пожарные принялись за работу, люди успокоились, отошли подальше от дома и в оцепенении смотрели на вырывающиеся через окна красные языки вспыхивающего пламени.

Огонь потушили за два часа, и прибывшая скорая помощь забрала в реанимацию нескольких пострадавших, которых поздно вынесли из дома. Как заявил глава МЧС, предположительной причиной пожара является поджег, погибших нет, четыре человека, надышавшиеся ядовитым дымом, находятся в тяжелом состоянии. Журналисты обратились с вопросами о причинах неисправности противопожарной система в управляющую компанию, но в ответ не получили ничего вразумительного.

«В связи с повышенным общественным резонансом происшествия ход расследования уголовного дела поставлен на контроль прокурором Смоленской области»,– сообщила пресс-служба надзорного ведомства. Поскольку дело о поджоге было предано огласке, полиция быстро выбрала подозреваемым внука той самой женщины, в квартире которой начался пожар. Неделю спустя друзья внука собрали нужную сумму денег и обратились в адвокатское агентство с просьбой о защите невиновного. Владелец агентства, известный в Смоленской области адвокат, взял деньги и пообещал подобрать лучшего в подобных делах специалиста.

Тот, кому досталась защита несчастного подозреваемого, во время заключения договора о предоставлении юридических услуг стоял в здании Смоленского Арбитражного суда, в зале заседаний, около стола судьи. Его звали Евгений Витальевич Страхов. Это был мужчина тридцати лет, высокий и крепкий, с коротким русым волосом, отливающим на свету рыжиной, с большим острым носом, изумрудными глубоко посаженными глазами и крупными розовыми губами. Он смотрел строго, нахмурив густые коричневые брови. Все его лицо выражало сосредоточенность и напряжение.

Он принуждал себя держать спину ровно, и от того его тело чувствовало постоянную усталость. Он поминутно поводил плечами, хрустел шеей и крутил сжатую в кулак ладонь правой руки. Окружающие принимали движения его тела за агрессию, желание напасть и предпочитали держать дистанцию или вовсе избегать общения с ним. Такое свойство его натуры в карьере сослужило ему хорошую службу, но в личной жизни больше мешало, чем помогало. Коллеги уважали его за порядочность, высокий уровень профессионализма и способность держать удар, а судьи любили за умение лаконично излагать суть и не затягивать рассмотрение дел.

Ирина Викторовна Зуева, занимающая должность судьи тринадцать лет и хорошо знавшая выступавшего перед ней адвоката, еще раз внимательно просмотрела материалы дела, пробежала глазами по заявлению истца, в котором он требовал вернуть оплату услуг, так как эти услуги были оказаны некачественно и несвоевременно, затем на документы ответчика, где прикреплялись выполненные работы и копии письменного уведомления истца о сдаче работ в указанные в договоре сроки, и решила дело в пользу ответчика.

Когда истец и обвинитель вышли из зала, судья, строго посмотрев на Страхова через висящие на носу крупные очки с толстой линзой в тонкой позолоченной оправе, сказала:

– Евгений Витальевич, вы же криминалист, вы не занимаетесь такими делами.

– Я просто адвокат, – быстро ответил он, собирая лежащие на столе бумаги в портфель, – Ко мне приходят со своими проблемами, а я делаю, что могу.

– Это слишком легкое дело для вас, – пожурила судья.

Страхов покрутил в руках копии документов, сделанные для стороны истца, и, скатав их в круглый шар, выбросил в стоящую рядом со столом секретаря металлическую корзину.

– Спасибо, Ирина Викторовна, – сказал он, и левый уголок его рта дернулся вверх.

Едва заметным движением руки она подозвала его к себе и шепотом спросила:

– Не хочешь податься в судьи?

– В будущем, может быть, – таким же шепотом ответил Страхов, хоть и знал, что никогда не станет претендовать на должность судьи.

– Мы тебя поддержим, – деловито произнесла Зуева.

– Вы входите в комиссию? – удивленно спросил Страхов.

– С прошлого месяца, – гордо объявила Ирина Викторовна, кокетливо пожав худыми костлявыми плечами.

– Поздравляю! – радостно пробасил Страхов и растянул губы в улыбке.

Ирина Викторовна была женщиной серьезной и суровой в работе: она редко выносила оправдательные приговоры и накладывала самые крупные штрафы за любой экономический проступок. Попасть к ней на рассмотрение дела – значит лишиться возможности пойти на мировую или схитрить. Однако за пределами здания суда в делах, которые не касались профессии, проявлялась ее смешливая и чувственная натура, она была любящей женой, верной подругой, заботливой бабушкой.

С Евгением Страховым они познакомились во время его первого дела, когда он еще не решил связать свою профессиональную деятельность с уголовно-процессуальным кодексом, и взял дело о задолженности юридического лица налоговой инспекции. Он провел тщательную подготовку, но упустил несколько деталей, из-за чего допустил глупую ошибку и позорно проиграл суд. Зуева обратила внимание на молодого адвоката, оценила его умение признавать ошибки и его порядочность, ведь он не стал подавал апелляцию и оспаривать решение суда, чтобы защитить нарушителя закона.

Страхов попрощался с Ириной Викторовной и в сопровождении клиента вышел из зала суда. Клиентом этим была Мария Заречная, бывшая одноклассница, встречавшаяся когда-то с другом Евгения, ныне успешная бизнес-леди, главный исполнительный директор крупной московской образовательной компании. Она просила помочь разобраться с бывшими проблемными клиентами, и Страхов в порядке исключения согласился.

– Спасибо тебе большое, – поблагодарила Заречная, когда они вышли из зала суда, – Не представляю, сколько бы это заняло моего времени, если бы не ты.

– Рад помочь, – ответил он и весело прибавил, – Я сказал бы обращайся, но лучше в следующий раз читай внимательно договоры, которые подписываешь.

Заречная рассмеялась, осмотрелась и, убедившись в том, что коридор пуст, крепко обняла своего адвоката.

– Как у Наташи дела? – поинтересовалась она.

– Всё хорошо, спасибо. Она передавала тебе привет, – вспомнил Страхов и, заметив на лице подруги печаль, спросил, – Тебе грустно, или мне кажется?

Заречная тяжело вздохнула, запрокинула голову назад и, подняв глаза вверх, задумчиво произнесла:

– Не понимаю, почему вообще возник этот конфликт. Почему мне постоянно приходится преодолевать какие-то невообразимые трудности?

Страхов в недоумении посмотрел на Заречную: в его понимании трудности, связанные с исками о недобросовестном выполнении обязанностей по договору, были ничем в сравнении, например, с умышленными убийствами, совершенными на почве ревности.

– Это не такие большие трудности, – мягко возразил он, – Ты бы и сама справилась.

Заречная не заметила иронии и вполголоса проговорила:

– Ты знаешь, я могу все сама. Я построила такой бизнес за два года. Но… должно быть что-то еще. Что-то я упускаю.

– Что? – спросил Страхов, вынимая из кармана брюк телефон.

– Что-то, что находится за пределами очевидного, – озадаченно промолвила Заречная, еще раз поблагодарила друга за помощь и, попрощавшись, поспешила на рабочие встречи.

Страхов еще несколько мгновений постоял около входа в зал суда, проверяя свое расписание, затем двинулся с места, широким шагом измеряя длину коридора, вытягивая шею и выпячивая тупой, грубый подбородок. Одной рукой он сжимал телефон и портфель, а другую, отогнув полы пиджака, держал в кармане брюк.

Он вышел из здания Арбитражного суда, глубоко вдохнул свежий полуденный воздух и осмотрелся. На Большой Советской в это время всегда скапливались машины и толпились люди. Одетая в брусчатку улица больше всего напоминала Петербург: ровной линией выстроившиеся вдоль неё маленькие оранжевые дома с арочными окнами и низенькими и узенькими винтажными балконами были украшены резным орнаментом и белыми вшитыми в стену пилястрами. Дорога круто поднималась вверх и почти сразу убегала вниз, и для того, чтобы выровнять улицу, пришлось засыпать первые этажи некоторых домой.

Поднялся сильный ветер, и Страхов посмотрел наверх. С запада большие свинцовые тучи обложили небо, и солнечный свет редким лучом, просочившимся сквозь тёмные облака, освещал крохотный участок земли. Страхов пошел дальше по Советской мимо сквера, где в тени деревьев блестели две бронзовые фигуры Твардовского и Теркина, застывшие во время беседы. Он спустился в подземный переход, чтобы пресечь Большую Советскую, и вышел к площади Победы, прошёл вдоль массивной красной крепостной стены, в сотый раз подумав «жаль, что разрушена». Страхов остановился и стал смотреть как тоненький луч предвечернего солнца побежал по серой шатровой крыше Маховой башни вниз по её прямоугольным стенам, осветил два крохотных оконца, перескочил на макушку качающейся рядом зелёной туи, а с неё перелетел на стальную пику памятника защитникам города. Он вспомнил, что давно хотел взять выходной и поехать на экскурсию по городу, чтобы посмотреть другие башни и послушать рассказы экскурсовода об архитекторах. Лязг и грохот проезжающего по рельсам дряхлого трамвая, пустившего волну вибраций по асфальту, отвлек его от размышлений. Страхов двинулся дальше по узкой улице Тенишевой вдоль трамвайных дорог.

Офис юридической фирмы, в которой он работал, стоял на углу Памфилова и Коммунальной. Утром он оставил машину у офиса, потому что к зданию суда они поехали на машине Заречной, и сейчас решил пешком дойти до работы. Страхов любил прогулки по городу, даже наплыв машин и суета не могли помешать ему наслаждаться незатейливой красотой небольшого города. Под ногами шуршал свеже рассыпанный песок, хрустел тающий снег, и шелестела прошлогодняя опавшая листва. Деревья стояли в талой воде. Остывшая за зиму земля понемногу начинала согреваться под весенним солнцем.

Страхов прошел мимо вечно закрытого музея русской старины – двухэтажного здания из красного кирпича лицевой кладки, опоясанного зелеными майоликовыми плитками между цоколем и первым этажом, и фигурным орнаментом – между первым и вторым этажами. Добрался до одинокого многоэтажного офисного здания со стеклянным фасадом цвета кобальта, взятого в тиски другими заурядными постройками, затем свернул на поднимающуюся вверх улицу Урицкого и пошел вдоль прячущегося под кронами кленов польского кладбища. Место это наводило на него странный ужас своим величием и мрачностью. Он остановился у Римско-католического костела Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии, выполненного в холодном и строгом неоготическом стиле. Темно-красный фасад храма, богато украшенный резными деталями, стремился вверх. Две высокие ажурные башни с заостренным верхом и тонкими кинжальными шпилями врезались в ультрамариновое небо и, казалось, протыкали собой низко висящие облака. Вытянутые витражные стрельчатые окна придавали храму грозный мистический вид. На башнях небрежно висела грязно-зеленая сетчатая ткань, натянутая в знак проходящей реставрации. Страхов обошел костел и еще раз попытался объять его одним взглядом, стараясь запомнить храм в мельчайших деталях, а затем пошел по дороге, бегущей вниз, к бизнес-центру.

Наконец, он добрался до девятиэтажного офисного здания, поднялся на второй этаж и оказался в просторном кабинете, разделенном на несколько секций. За столами, зарывшись в документы, сидели три здоровых мужчины, все возраста 35-40 лет. Никита Петрович, седовласый человек тучного телосложения и невысокого роста, был самым старшим из всех присутствующих и являлся основателем и единственным владельцем фирмы. Даниил Сергеевич, сидевший около Никиты Петровича и внимательно изучавший судебное постановление, только год назад стал работать помощником адвоката, получив второе высшее образование, а до этого он был журналистом и работал в местной известной газете. Никита Петрович с первой встречи оценил ораторские способности и цепкий дотошный ум миловидного молодого человека и взял его на работу, несмотря на то, что у того не было за плечами никакого серьезного юридического опыта. Третий, Федор Иннокентьевич, был старшим другом и наставником Страхова в первые два года работы в агентстве до сдачи экзамена в палате адвокатов. Этот добрый и отзывчивый человек, непохожий на всех, кто работает в сфере уголовного права, с широкой улыбкой, обнажающей кривые зубы, блестящими большими глазами и крепкой массивной спиной, мог стать для каждого опорой в трудную минуту.

– Как всё прошло? – не отрываясь от заполнения налоговой декларации, спросил Никита Петрович стоящего в дверях Страхова.

– Как и должно было, – сухо ответил он, присаживаясь за свой стол.

– Ох, эти ваши дела на стороне, Евгений Виталич, – шутливо пожурил начальник фирмы, исподлобья разглядывая своего сотрудника, – Держите настоящее дело, – быстро проговорил он и передал адвокату увесистую папку с документами.

Страхов забрал стопку бумаг и стал перелистывать желтоватые страницы.

– Так тут уже дело сшито, почему так поздно обратились? – недовольным тоном спросил Страхов, когда прочитал протокол осмотра места пожара, постановление о возбуждении уголовного дела, протоколы допросов свидетелей и подозреваемого и дошёл до заключения пожарно-технической экспертизы и судебного решения об избрании в качестве меры пресечения заключение под стражу.

– Деньги искали, Женя, – пояснил Никита Петрович, с упреком глядя на своего сотрудника, – А следователь быстро все состряпал, на него пресса давит. Я кстати первый раз эту фамилию слышу. Новенький, должно быть.

– Дело ведет мой однокурсник, – удивленно проговорил Страхов, прочитав имя следователя «Андрей Станиславович Никитин».

– Прямо судьба! – воскликнул Федор Иннокентьевич и похлопал по плечу друга.

Страхов вздрогнул всем телом, по коже его побежали крупные мурашки, внутри что-то перевернулось, и ему стало жутко и неуютно. В этот момент в кармане его брюк раздался звук входящего вызова. Ловким движением руки он вынул телефон и быстро приложил его к уху.

– Здравствуйте, Анна Викторовна! Что-то случилось?

– Вовы нет нигде, не отвечает на звонки уже давно, – встревоженно проговорил женский голос.

– Насколько давно? – насторожившись, уточнил Страхов.

– Три недели, – всхлипнув, ответила она.

– Почему вы только сейчас об этом говорите? – с укором спросил Страхов.

– Ты же знаешь, что его часто нет, – рассеянно произнесла Анна Викторовна.

– Почему тогда вы тревожитесь в этот раз?

– Женя, – взволнованно заговорила женщина, – ты понимаешь, Андрей не дал ему денег, и больше мы с ним не говорили. Вова страшно на нас разозлился. Но обычно он быстро приходит извиниться и мириться, а в этот раз такая большая ссора и ни звука, – она затихла, видимо, сомневаясь во фразе, но все же продолжила, говоря осторожно и пугливо, – Он всё вспоминал про тот случай.

При этих словах Страхов встрепенулся, встал с кресла, вышел из опенспейса, зашел в отдельный кабинет для встречи с клиентами и закрыл за собой дверь.

– Что-то бормотал беспрерывно, – продолжала Анна Викторовна так же тихо.

Страхов понял, что тревожное сердце матери предсказывает беду, а материнский инстинкт редко подводит. Он успокоил испуганную мать, объяснил процедуру подачи заявления о пропаже человека и велел ждать от него вестей в ближайшие дни. Анна Викторовна рассыпалась в благодарностях и, всхлипывая, положила трубку.

К концу разговора лицо Страхова пылало, голова страшно гудела, в висках стучало. Вены на лбу и на руках покраснели и вздулись. Звон ушах нарастал, он закрыл окно, надеясь на спасение, но напрасно. Тогда Страхов стал судорожно искать таблетки, хлопая по карманам штанов и пиджака, однако нигде их не находил. В ярости он разбил стоявшую на столе глиняную статуэтку Дон Кихота в серебряных доспехах и круглой шляпе с широкими полями и тогда заметил блестящую упаковку, лежащую за открытым ноутбуком. Дрожащими от напряжения и гнева пальцами он выдавил на руку несколько круглых таблеток в белой оболочке и забросил их в рот, жадно запивая холодной водой. Постепенно головная боль начала отступать, мутность в глазах исчезать, а мысли проясняться.

– Я поеду поздороваюсь с однокурсником, – объявил Страхов коллегам и отправился в следственный комитет, где должен был быть Никитин.

Адвокаты пожелали удачи и снова опустили глаза и носы в бумаги. Страхов прыгнул в машину и вскоре домчался до четырехэтажного длинного здания, выложенного плиткой цвета слоновой кости и обнесенного черным металлическим забором с острыми спицами. Он потянул на себя ручку двери из окрашенного алюминия со стеклянными вставками и оказался в контрольно-пропускном пункте. Раскрыв удостоверение адвоката и поднеся его к самому носу охранника, Страхов прошел через крутящийся металлический турникет, поднялся на третий этаж и постучал в ольховую дверь, на которой висела табличка «Никитин А. С.».

– Войдите, – раздался хриплый низкий мужской голос по ту сторону двери.

Страхов отворил дверь и увидел сидящего за столом Никитина. Это был холенный, полный, невысокий мужчина, неторопливый в движениях, размеренный в речи и поступках. На его круглом лице, как два маленьких уголька, чернели темные узкие глаза, и большой рот при улыбке оголял желтоватые крепкие зубы. Он был одногодкой Страхова, но выглядел значительно старше. Глубокие морщины уже исполосовали низкий лоб и уголки глаз, а между бровей поселились две наплывающие друг на друга складки.

Никитин сразу узнал однокурсника и, пригласив его зайти в кабинет, рассказал, как продвигается следствие. Дело ему казалось чрезвычайно простым, хотя ни одной улики или прямого доказательства вины подозреваемого не было найдено. Страхов сыпал вопросами, и утомленному тяжелой работой Никитину быстро наскучило обсуждение дел, и он пригласил адвоката на поздний обед в находящийся поблизости недорогой ресторан.

Никитин был рад встречи с давним знакомым и от удовольствия почесывал свое упругое пузо. Он считал Страхова своим конкурентом с первого курса, думая, что из-за высокого положения отчима преподаватели относятся к нему снисходительно и более терпеливо, чем к нему. Возвращение Страхова в Смоленск после окончания университета и его уход в адвокатуру вселили в Никитина веру в собственные силы. Он остался работать в Москве, согласившись на должность простого участкового, и рассчитывал на легкое продвижение по карьерной лестнице. Каждый день он обходил квартиры, из которых поступали обращения, разбирал мелкие бытовые преступления, разнимал пьяных и заполнял, заполнял, заполнял разного рода отчеты. Он пожирнел, отупел, но за три года непрерывной службы без выходных и отпусков не продвинулся к желаемой цели ни на шаг. На его счастье знакомый следователь предложил ему занять должность ушедшего на пенсию оперативника. Никитин принял это предложение и отработал еще три года, но, осознав, что повышения ему не дождаться, вернулся в родной город , где сразу занял должность следователя.

– Я слышал про дело с таксистом, – начал Никитин, удобно устраиваясь на стуле и подвигая к себе тарелку с горячим супом, – Как ты вычислил, что это не он? Неужели следователь так оплошал? – с плохо скрываемой завистью поинтересовался он.

– Он просто искал легкий выход, – сухо пояснил Страхов и тоскливо посмотрел в сторону барной стойки, чтобы проверить, не несет ли официант его заказ.

– А дело-то жуткое даже для меня, – восторженно заметил Никитин, особенно любивший браться за дела с тяжкими преступлениями, – Виновного потом нашли?

– Да, – коротко кивнул Страхов, – когда следователя другого поставили. Там очевидно было, что бытовуха. А таксистом хотели прикрыться. Мужику шестьдесят пять лет, он еле ходит и не способен был уже даже на работу, не то что на преступления.

– А почему он водителем работал? – удивленно спросил Никитин, начав хлебать суп.

– Деньги, Андрей, деньги. Человеку семью кормить надо, а на пенсию не особо проживешь. Он всю жизнь за рулем проработал. Это была самая понятный для него способ заработка.

– Кто тебе сказал, что он болен? – промокнув салфеткой масляные губы, спросил он.

– Курс школьной биологии, – с насмешкой ответил Страхов, – Говорю же, у него руки, как ласты. Он, когда узнал, что у него деформирующий полиартрит сам права порвал. Он думал, что это от усталости или старости. А дальше комиссия. Вызов врача в суд, и неопровержимые доказательства невиновности в виду физической неспособности.

Между тем маленький щупленький официант в черном фартуке принес Страхову большой стакан кофе и мясной салат, подал столовые приборы, убрал от Никитина пустую тарелку из-под супа и поставил перед ним большое ароматное блюдо с жареной свининой. Никитин придвинул тарелку ближе и засунул в рот крупный дымящийся кусок окровавленного мяса в остром горчичном соусе, тщательно прожевал, и, проглотив, лукаво подмигнул Страхову:

– Красивую речь в суде загнул?

Страхов на мгновение растерялся, не понимая, всерьез ли задан этот вопрос.

– Я не знаю, что у вас там в Москве происходит сейчас, – объяснил он, смущенно и нервно, – Но здесь большинство дел проводится без присяжных. И цирк устраивать некому, а судье душещипательные слова ни к чему.

Никитин наколол на вилку кусочек помидора из салата, обильно политого оливковым маслом, и отправил его себе в рот, заев его куском хлеба. Раздался хруст корочки и клацание челюсти.

– Артем Михайлович не зря говорил, что у тебя мозг задом наперед думает, – проговорил Никитин с набитым ртом.

– Никогда этого не понимал, – проворчал Страхов, отводя взгляд от жующего следователя.

– Но застройщика ты отмазал, – подняв указательный палец вверх, с укоризной протянул Никитин и промокнул уголки большого рта салфеткой.

– Он был невиновен, – шумно выдохнув, возразил Страхов, – Они прогорели на поставщиках.

Никитин злобно усмехнулся, перегнулся через стол и, размахивая руками перед лицом Страхова, закричал:

– Они срубили миллиарды на этом деле и безнаказанные покинули страну, а люди без денег и жилья остались.

– Они уехали на Дальний Восток, а не в другую сторону, – твердым голосом проговорил Страхов, стараясь не потерять самообладание и уважительно относится к коллеге.

– Там еще раз такую схему провернут, – махнув рукой, развязно сказал Никитин и откинулся на стуле.

– Я второй раз бесплатно доказывать, что там все чисто, не буду, – сказал Страхов и, намереваясь поставить точку, добавил, – Это уважаемые люди, они разорились и теперь строят свой бизнес с ноля.

– В том-то и дело, что уважаемые, – закатив глаза, буркнул Никитин, – Люди, обладающие большим авторитетом, со временем забывают, что они тоже люди. Их сознание начинает играть с ними в игру, и они упиваются собственным совершенством, которое состоит с их мнении и своём несовершенстве. Высокомерие их растет, и в нем они костенеют.

Страхов устал от бесполезного спора и, решив сменить тему, спросил:

– Разве ты не хотел остаться в Москве, Андрей?

– Удивительно, но здесь мне платят больше, – моментально забыв о ссоре, восторженно сказал Никитин и, хитро улыбаясь, добавил, – Не так много, как тебе, конечно.

– Я просто выбрал помощь людям, – пробормотал Страхов, пожав плечами.

Никитин поперхнулся и стал кашлять, стуча кулаком по грудной клетке.

– Ты? – изумленно воскликнул он и загоготал. – Женя, ты там же где и был, в мире своих мнимых представлений. Оглянись, те, кому нужна защита, не могут себе позволить вашу контору. И одно дело в год в качестве благотворительности не спасет ваши продажные рожи.

– Ты везде видишь врагов, которые хотят тебя обмануть.

– Да? – подпрыгнув на месте, прикрикнул Никитин, – Тогда скажи, что ты никогда не защищал того, кто был действительно виновен.

Страхов упорно молчал и глядел в два черных глаза, пытливо смотрящих на него. Никитин торжествующе улыбался тем особым способом, которым улыбаются в моменты уличения преступника в виновности.

– Моя работа – наказывать за нарушение законов, а у тебя патологическое желание защищать уродов, которые их нарушают, – отчеканил Никитин, с грохотом опустив тяжелую руку, сжатую в кулак, на стол.

– Нет тех, кто не ошибается, -сквозь зубы процедил Страхов.

– Тебе бы всё под системы подводить. Знаешь, кому нужна чужая идеология? – спросил Никитин, уставившись на однокурсника испытующим взглядом, и, не дождавшись ответа, с жаром проговорил, – Тому, у кого кишка тонка свою построить, – он торжествующе задрал голову и предупредил, – Пока у твоего клиента 167 статья, но может быть и 105, если его бабушка не выживет.

Страхову надоело общение с бывшим однокурсником быстрее, чем он ожидал, его лицо налилось краской.

– Всё это еле тянет на 167, куда уже до 105, – уверенно сказал он и скрестил руки на животе.

– Ты прав, – важно протянул Никитин, желая утереть нос зазнавшемуся адвокату, – 205 подходит больше.

Терпение Страхова лопнуло со страшным звуком, он сжал губы и сцепил зубы. Сердце его заколотилось, и ноздри раздулись, с шумом выпуская воздух.

– Смотрю, моя категоричность тебе не по душе, – удовлетворенно сказал Никитин, с наслаждением наблюдая за яростью Страхова, – Я, пожалуй, пойду. Приятного аппетита, – притворно-вежливым голосом сказал он, поднялся со стула и, сделав три шага от стола, вернулся, нагнулся к самому лицу адвоката и прошипел, – Но чтобы ты лучше работал над этим делом, сходи в больницу и посмотри последствия этого пожара.

Против такой открытой наглости у Страхова не нашлось слов, он поблагодарил за приятную компанию и обещал обязательно посетить пострадавших в больнице. Никитин тяжелым размеренным шагом дошел до дверей ресторана и еще раз презрительно поглядел в сторону адвоката. Страхов подождал, пока Никитин скроется из виду, оплатил счет, набросил пиджак на широкие плечи и вышел на улицу.

Золотое свечение неба покрасило город в теплый оранжевый цвет. Кучевые тяжёлые облака, быстро уносимые ветром, поминутно меняли свою причудливую форму. Вскоре солнце погасло, и полотно туч цвета сажи затянуло все небо. Ветер протяжно взвыл, усилил свои порывы и стал гнуть верхушки тонких деревьев к земле, а те принялись шумно сопротивляться. В вышине раздался треск, и молния разрезала небо острой ослепительной иглой. Началась гроза. Город предстал в своём двоемирии. Сквозь потоки ливня были видны сырые стены домов, мокрые деревья и их мутное отражение в дождевой воде, струящейся по серому асфальту. Отзеркаленный город стоял вниз головой и волновался не меньше, чем настоящий. Гулкие раскаты грома грозно разрывали тихий звук опустевшей задвоившейся улицы.

Гроза продолжалась четверть часа. Постепенно перерыв между громом и молнией становился всё больше, и скоро гром ушёл далеко на восток. Стекающая с возвышений вода журчала по дорогам и вымывала скопившуюся городскую пыль.

Страхов, черным шерстяным пиджаком укрывая голову от крупных капель дождя, падающих с листвы деревьев, бежал по мокрым улицам в старый ресторан в центре города, где у него была назначена важная встреча. Совладельцем и, по совместительству, барменом заведения был бывший коллега Денис Анохин. Два года они вместе работали за Звягинцева, но с течением времени Анохин решил уйти из юриспруденции и заняться делом, которое приносило бы ему больше радости, чем общение с преступниками.

Страхов потянул на себя ручку тяжелой двери, зашел в ресторан, стряхнул с себя капли дождя и отдал пиджак официантке, которая встретила его у входа и предложила высушить промокшую одежду.

– Ваш столик будет готов через несколько минут, – сказала она, вежливо улыбаясь, – Пока можете присесть за барную стойку.

Страхов подошел к Анохину, который готовил напитки для двух пожилых мужчин.

– Ты рано, – сказал Денис, заметив издалека друга.

– Там ливень стеной, – буркнул Страхов, забирая протянутый ему кофе.

Анохин закатал по локоть рукава черной рубашки, из-под которых выглянула плотно забитая татуировками кожа, завязал длинные волосы в хвост и стал натирать до блеска мраморную стойку.

– Готов к большому дню? – спросил он, широко улыбаясь.

– Все с собой, – похлопав по карману брюк, ответил Страхов.

– Ты какой-то нервный, – с подозрением осматривая друга с ног до головы, сказал Анохин.

– Новое дело ведет мой однокурсник. Вот следователем может оставаться долго только тот, кто считает себя Богом, – потирая затекшую шею, злобно пробормотал Страхов.

– Ты так же и про прокуроров говорил, – посмеялся Анохин и добавил, заметив нервозные постукивания ногой, – Ты давно ходил к психологу?

– Да, – неохотно протянул Страхов, отодвигая чашку кофе и оглядываясь по сторонам, – Дай воды, – попросил он, вынимая из портфеля бутылек с таблетками.

Анохин наполнил стакан и протянул его Страхову.

– Перестань пить эти таблетки, ты уже не контролируешь себя, – вполголоса проговорил Денис, перегнувшись через стол.

Страхов отмахнулся и, запив таблетку, вернул пустой стакан.

– Без них я совсем не могу ничего вспомнить.

– А если ты не вспомнишь, а придумаешь? – шепотом спросил Денис, осуждающе посмотрев на Страхова.

– Убедительная иллюзия меня тоже удовлетворит, – сердито ответил Страхов, и большая красная вена на лбу начала вздуваться.

Анохин похлопал друга по плечу в знак извинений и поддержки, достал с верхней полки бутылку вина и поставил ее перед Страховым.

– Наташа пришла, – кивнув головой в сторону входной двери, сообщил он, – Удачи!

Страхов повернулся и увидел Наташу в дверях, стоящую рядом с официанткой.

Все в ее образе было аристократично: точеный нос, высокий лоб, мраморное лицо. Тонкие светлые губы, покрытые плотным слоем блеска, искрились, когда на них попадал теплый свет ламп. Круглые голубые глаза смотрели по-доброму, строго и внимательно. Казалось, ничего не могло ускользнуть от её взгляда. Каштановые шелковые волосы, закрученные в легкие локоны, спадали на высокую грудь. Длинное струящееся платье из чёрного атласа открывало её худые острые плечи и длинные изящные руки. В каждом ее движении присутствовала грация, все выходило естественно, легко и непринужденно.

Страхов встрепенулся, подбежал к Наташе, взял ее под руку и провел до их столика.

– Помнишь, как мы познакомились? – с трепетом спросил Женя, выдвигая стул для Наташи.

– Трудно забыть, когда тебя две недели преследуют, – нежно улыбаясь и усаживаясь, ответила она.

– Я вовсе тебя не преследовал, – смущенно оправдывался Женя. – Я приходил к Денису.

– По три раза в день? – удивленно вскинула брови Наташа, – Так скучал по нему?

– Он варит вкусный кофе, а у меня были сложные дни на работе, – говорили он, отворачиваясь и стараясь скрыть покрасневшие щеки, – Я боялся, что ты ударишь меня сумкой с книгами, которую ты с собой носила.

– Никто так не делает, – возразила Наташа и звонко рассмеялась.

– Ты выглядела такой умной, я не знал, что тебе сказать… – Женя замялся, обдумывая свои следующие слова.

– И я повела тебя к Вадиму Юрьевичу, – подхватила Наташа.

– Повела? – возмущенно воскликнул он, – Я сам тебя там нашел!

Наташа загадочно улыбнулась, кокетливо пожала плечами, и её лазурные глаза, выглядывающие из-под пышных ресниц, хитро заблестели.

– Если бы ты не пришел на лекцию или не смог ее дослушать, то у нас бы ничего не вышло, – объяснила она.

Страхов ахнул и откинулся на спинку стула, подняв руки к небу.

– Это была лекция по античной литературе! – воскликнул он и взялся за голову, -На основании чего ты бы сделала эти выводы?

Наташа состроила деловитую физиономию и начала перечислять, поочередно загибая изящные тонкие пальцы правой руки:

– На основании предоставленных неопровержимых фактов. Первое, ты два часа сидел ради меня на лекции во вторник в шесть вечера. Второе, ты слушал внимательно и даже что-то понял, значит, способен понять и оценить литературу. Это было для меня очень важно.

– Но ты же не пошла со мной после этого на свидание, – протестующе простонал Женя, негодуя от хода мысли своей избранницы.

– Это еще одна проверка, – пожала плечами Наташа и прибавила, – Ты дождался выходных и пошел со мной на свидание, а значит, ты был готов к чему-то серьезному. Мне уже не двадцать пять.

– А двадцать девять! – перебил Женя, и его губы растянулись в улыбке.

Наташа затихла, и на ее щеках заиграл легкий румянец. Два смущенных глаза робко и нежно выглядывали из-под пушистых ресниц. Страхов наклонился к ней ближе и взял ее за руку, приготовившись внимательно слушать.

– У меня уже не было желания встречаться с кем-то, кто не относится ко мне серьезно, – закончила Наташа.

– А я серьезен? – шепотом спросил Женя, на губах его заиграла улыбка.

– С ума сойти! – взмахнула руками Наташа, отводя глаза в сторону, чтобы не поддаться очарованию Страхова, – С судьей ты так же разговариваешь? Поэтому дела выигрываешь?

Страхов, довольный таким ответом, откинулся на спинке стула, положил голову на левую руку, спрятав за ладонью счастливую улыбку, и жадно уставился на Наташу.

– Я даже начала ревновать тебя к Вадиму Юрьевичу. Ты слишком часто у него бываешь, – едва обиженно произнесла Наташа.

Женя задумался о том, что он уже три дня не был у профессора, хотя планировал приехать к нему. Он мысленно перебрал все дела на завтрашний день, чтобы найти час на посещение университета.

– Вовсе нет, – отмахнулся он, прервав свои размышления.

– Вовсе да, – настойчиво проговорила Наташа.

– Нам просто есть что обсудить, – пояснил Страхов и так широко развел руками, что чуть не сбил с ног подходившего к ним официанта с бутылкой вина.

Официант, привыкший к неуклюжим гостям, ловко изогнулся, приняв вид буквы с, и удержал в руках поднос с бокалами и вином.

– Вино? – удивилась Наташа, – Ты же знаешь, что я его не люблю.

– Просто клише праздника, – растерялся Женя.

– А какой сегодня праздник? – с любопытством спросила она.

– Я хочу сказать тебе, что.. – Женя снова замялся, ожидая, когда официант отойдет от их столика, и дождавшись, продолжил дрожащим от волнения голосом, – Ты знаешь, что я тебя люблю.

Наташа, уже почувствовавшая намерение Жени, не могла скрыть счастливую улыбку, кроме того видеть Страхова, сурового и уверенного мужчину, смущенным и не способным найти подходящие слова, ей было до безумия приятно.

Страхов же, забывший отрепетированную речь, почти вспомнил первую фразу, но телефонный звонок сбил его с мысли. Он поднял телефон, увидел имя Анны Владимировны и изменился в лице.

– Кто это? – встревоженно спросила Наташа.

– Это Анна Владимировна, – нехотя ответил он, – Вова пропал, она очень переживает. Я обещал его найти.

– Они не обратились в полицию?

– Обратились, но ты же знаешь, что они не будут искать его так, как буду искать его я.

– Почему именно ты? – протестуя, воскликнула Наташа.

– Он мой друг.

– Он наркоман, он пытался подсадить на наркоту моего брата.

– Ты сказала, что мы не будем больше из-за этого ругаться.

– А ты обещал, что оставишь его в покое! – в сердцах прокричала Наташа и испуганно посмотрела по сторонам, проверяя, не привлекла ли она слишком много внимания к себе, – Но вот он ты, стараешься найти его и спасти, опять. А он где-то плюет на твою заботу, опять. Оставь его одного.

– Его родители беспокоятся. Я его единственный друг, – отчаянно пытался объяснить Женя.

– Интересно, почему, – злобно проворчала Наташа.

– Я не могу его оставить, – вполголоса проговорил Страхов и умоляюще взглянул на нее.

Наташа не сжалилась над ним, а продолжила еще с большим напором:

– Но он может тебя оставить. Слушай, так не пойдет. Ты все время кого-то спасаешь. В ущерб себе. И так будет всегда, потому что мир такой – он всегда нуждается в помощи, в спасении. Всегда найдется что-то или кто-то, кого ты поставишь выше себя, меня, ребенка.

– Ребенка? – вздрогнув и округлив глаза, переспросил Женя.

Наташа вздохнула и, закрыв руками глаза, прошептала:

– Я не хотела так говорить. Я думала, что сегодня будет праздник…

– У нас будет ребенок? – ошеломленно проговорил он, впившись глазами в Наташу.

– Да, – кивнула она и, выйдя из-за стола, сказала, – Спасибо за вечер. И пока все это не изменится, и я не буду знать, что между миром и семьей ты выберешь семью, я говорю тебе нет, – она кинула взгляд на сжатую в руке Жени красную коробку, – Я не выйду за тебя замуж.

– Наташа, стой, – прокричал Страхов, бросившись следом за Наташей, но она не остановилась и даже не обернулась, и он решил дать ей уехать туда, куда она хочет уехать.

Страхов вернулся домой один, спрятав в кармане пиджака коробочку с обручальным кольцом. Он включил всех во всей квартире, чтобы не чувствовать себя одиноким, вышел на балкон и достал из-под подоконника давно забытую Вовой пачку сигарет. Он повертел в руке картонную коробку в бесцветной пленке и посмотрел вниз, услышав женские крики, доносящиеся из стоящего рядом общежития. На крыльце стояли две женщины и о чем-то громко спорили, а рядом на каменных ступеньках лежал пьяный мужчина в зимнем рваном пальто из шерсти, которое было ему велико. Они невнятно выкрикивали слова, призванные оскорбить достоинство собеседника, и лихо размахивали руками. В какой-то момент одна из женщин, потолще и пониже, бросила на землю тяжелую клетчатую сумку, которая висела на ее плече, и, в одно резкое движение допрыгнув до соперницы, схватила ее за волосы. Та оглушительно завизжала и стала бить кулаками по животу дамы с сумками. Прохожие с осуждением косили взгляды на странную драку, но не вмешивались. В тот момент, когда женщина потоньше свалила с ног другую и стала душить её, раздался глухой стон из уст проснувшегося пьяницы, и тут же обе женщины, напрочь позабыв свою вражду, подскочили к нему и, дружно подхватив его за руки, потащили в дом.

Страхов досмотрел представление до конца и, закрывая окно, вспомнил, как чуть меньше года назад поздним вечером на пороге его дома возник Измайлов, в грязной одежде и с окровавленным лицом. Он умылся, переоделся в чистую одежду, которую Наташа достала ему из гардероба Страхова, и вышел на балкон подышать свежим летним воздухом. Внизу стояла компания немолодых мужчин и женщин, которые вели возвышенную светскую беседу.

– «И ложью лиц прикроем ложь сердец», – сквозь зубы процедил Вова и презрительно проговорил, – Ненавижу я всех этих лицемеров. Доброго дня, доброго дня. За любую ошибку съедят со всеми потрохами.

– Может быть, – пожав плечами, рассеянно произнес Страхов и тоже посмотрел вниз.

– Будешь? – спросил Измайлов, протягивая свернутую в трубочку белую бумажку.

– Нет, – отодвигая от себя руку друга, – Как у тебя с Диной?

– С кем? – в недоумении переспросил Измайлов.

– С Диной, – повторил Страхов и посмотрел в мутные стеклянные глаза друга.

– А, – поняв о ком идет речь, протянул он и, махнув рукой, равнодушно ответил, – да, все нормально. Она дома, наверное.

– С папой давно виделся?

– Нет, – зло буркнул Вова, – Пошел он.

– А мама?

– И она, – сквозь зуб процедил он.

– Где ты был? – помолчав, поинтересовался Страхов.

Измайлов с подозрением поглядел на друга и, убедившись, что тот не собирается читать морали, небрежно ответил, закуривая сверток:

– Собирались с парнями, делились идеями для кино.

– Ты снова вернулся к режиссуре? – спросил Страхов, вынув из рук Измайлова сверток и выбросив его в мусорное ведро.

Измайлов свирепо фыркнул, но не сказал ни слова против действий друга.

– Один известный режиссер оценил мой рекламный ролик для Ауди, – сообщил он, отряхивая руки, – Я решил ещё раз попробовать.

– Это хорошо, – одобрительно проговорил Страхов и спросил, указывая на разбитую губу, – А что случилось?

– Кто-то драку в баре начал, – также равнодушно и безрадостно ответил Измайлов, медленно моргая своими стеклянными глазами.

Страхов не помнил, что случилось после в тот вечер, он захлопнул окно, поморщился и содрогнулся, точно стряхивая с себя воспоминания.

– Нет, не может быть, что он существует, – с горечью и болью в голосе проговорил он и снова спрятал пачку сигарет под подоконник.

Страхов лег в постель, и взгляд его устремился через открытое окно в небо. Тёмное ночное полотно было затянуто плотными чёрными облаками, которые спрятали свет белых звёзд, но луну закрыть собой не смогли. Круглый сияющий шар, висевший на небосводе, озарял серебряным светом тонкие пушистые края облаков, отчего большое расстояние между ними становилось очевидным, и глубина неба чернела бесконечностью. Бледные лунные лучи падали на верхушки деревьев и рассеивались, долетая до земли, но в небе полная луна горела ярким белым огнём. Фонари на улицах уже погасли, и в ночной темноте мутно виднелись очертания высоких домов, в которых пугливо и зыбко мерцали редкие освещённые окна.

Глава 2. Адепт

Страхов проснулся от давящей головной боли и нехватки кислорода. Он вытер капли пота со лба, с трудом встал с постели, подошел к окну и широко распахнул его. Утро после дождя особенно свежее. Дул сырой апрельский ветер. Небо освещалось малиновым свечением рассвета. Теплота, вылетающая из комнаты, смешивалась с холодом улицы и заставляла дрожать воздух.

– Турбулентная конвекция, – сонно пробормотал Страхов и, почувствовав облегчение, взял телефон, чтобы перенести несколько встреч на более позднее время и написать своему психологу с просьбой о срочной терапии.

Рассказ, который объяснил бы по какой причине и с какого момента такой человек, как Страхов, стал ходить к психологу, нужно начинать задолго до его рождения, а именно с замужества его бабушки по линии матери.

Антонина Семёнова была родом из Москвы, и всю войну прожила в столице. Вышла замуж поздно за вернувшегося с фронта врача Валерия Страхова и родила ему двух девочек Валентину и Екатерину. Валерий был человеком суровым и несправедливым, часто бил свою жену и не обращал внимания на детей. Когда старшей дочери исполнилось пятнадцать лет, он ушел из семьи к другой женщине и вынес всю мебель из дома. Взбешенная Антонина продала квартиру, забрала дочерей и переехала в Смоленск. С тех пор она никогда не видела ненавистного мужа, развод она не просила, а потому до конца жизни считалась его законной супругой. Валентина Валерьевна вслед за матерью обозлилась на своего отца и не терпела никаких разговоров о нем. Она долгое время была уверена в том, что никогда не позволит себе влюбиться и выйти замуж, потому что весь мужской род только и умеет, что лгать да предавать, но судьба распорядилась иначе.

Когда Валентина Валерьевна узнала, что ждет ребенка, ей не было еще и двадцати лет. Она не была замужем, и ее избранник еще не делал предложения. Она училась на третьем курсе колледжа на швейном отделении и никогда не имела привычки планировать свою жизнь. У нее отсутствовали какие-либо цели или мечты, она жила так, как придется, просто и не раздумывая. С отцом Евгения она познакомилась случайно, когда проходила вечером с подругами мимо спортивной площадки, где кавказские юноши соревновались в количестве подтягиваний и отжиманий. Чернобровая, высокая девушка с ярко проявленными татарскими генами тут же привлекла внимание молодого Амира, недавно переехавшего в Россию. Вскоре после знакомства они стали жить вместе в маленькой однокомнатной квартире, которую он снимал. В этой квартире, как и в их жизнях, царил беспорчдок: мятые вещи висели на стульях и столах, старая мебель пахла дурным цветочным одеколоном на спирту, и в раковине лежали оставленные на ночь немытые тарелки с мелкими сколами по краям. Однако вечный бардак нисколько не мешал им чувствовать себя счастливыми. Надежды, которые беззвучно они возложили друг на друга, согревали их души, приносили радость и отделяли реального мира.

Новость о беременности оба родителя восприняли с беспечным восторгом и стали готовиться к рождению малыша. Во время родов Амир, как и положено молодому отцу, стоял со своими друзьями под окнами родильного дома и ждал, когда его любимая покажется в окне вместе с маленьким свертком. Через три дня он забрал свою маленькую семью домой, где они провели три бессонных и чудесных года. Жене шел четвертый год, когда молодому отцу пришло известие о начавшихся военных действиях на его родине. Все друзья Амира отправились на войну, оставив размеренную жизнь в российском городе. Он перевез любимую и сына в дом тещи, оставил адрес и имена своих родственников на родине и отправился воевать.

Валентина Валерьевна встретила эту новость с тревогой, но все же верила, что возлюбленный вернется живым и здоровым. Она всецело окунулась в заботу о сыне, чтобы не замечать тянущихся и пугающих месяцев молчания. Полгода она ничего не слышала об отце своего ребенка, и в один день к ним пришло письмо от родных Амира с сообщением о его смерти. В то мгновение, в которое она держала в руках жалкие три строчки, хладнокровно сообщающие о ее разрушенной жизни, она приняла твердое решение больше никогда не быть такой наивной. Спала розовая пелена с ее глаз, и она увидела всю уродливость мира, в котором теперь ей придется в одиночку воспитывать сына. Однако пылкое и трепетное сердце не смогло долго хранить обиду на весь мир, и ум ее решил так: смерть Амира – только бессовестная легенда, которой он прикрыл свою неспособность жить с ней и растить ребенка. Она порвала все совместные фотографии, и, когда второй раз выходила замуж, поменяла десятилетнему сыну отчество с Амирович на Витальевич, чем выказала полное отречение от прошлого с отцом Жени.

Сам же Евгений детство своё помнил смутно, если не сказать, что совсем не помнил, и только по рассказам матери и бабушки слышал о том, каким проказником он рос. Рассказы эти повторялись, и не набралось их даже десяти штук. Первая и особо любимая его матерью история состояла в его привычке голышом бегать по деревеньке, в которой они проводили лето, и рвать яблоки с соседского дерева, а потом продавать их другим соседям. Вторая история, в которую ввязался пятилетний Женя, была следующего толка: привезли во двор глину для строительства нового здания и оставили без присмотра. Он отправился к этой глине вместе с другом и заставил его забраться на самую вершину. Малец изо всех сил карабкался наверх, но, как только остановился, стал тонуть в ней. Когда под слоем глины скрылись ботинки и щиколотки друга, Женя сообразил, что дело плохо. Не известно, как он доставал его из глины, только оба малька вернулись домой без обуви и в грязи. Третье приключение рассказывала бабушка и уже не с таким задором, как предыдущие. Все дело в том, что Женя был любопытным мальчиком, и любил частенько уходить подальше от двора и исследовать окрестности. Так однажды он дошел до остановки, с которой мама каждое утро уезжала на работу, сел на первый автобус и уехал. Сошел за компанию с какими-то ребятами и отправился гулять по центру города, а когда устал от прогулки, подошел к стоявшей милицейской машине и сказал, что он потерялся. Милицейский привез его домой, отчитал родителей и пригрозил, что в следующий раз составит протокол и отправит информацию в социальную опеку. Прочие истории имели похожий характер и уже не представляли для самого Жени никакого интереса. Сам он хорошо помнил свою улицу, и считал всегда, что улица воспитала его в большей степени, чем родители. Помнил, как бегал по рыхлым крышам гаражей, как помогал грузчикам в киоске у дома, а те давали ему сладость как плату за работу, он эти сладости всегда домой тащил, а мама и бабушка называли его гордо «наш кормилец». Так и закрепилось в его маленьком уме, что он кормилец их небольшой семьи, что ответственен за ее благополучие и счастье, хотя еще мало понимал, что значат эти слова, а звучание их ему нравилось безмерно.

Среди сверстников он считался лидером и заводилой, а среди родителей его друзей – большой опасностью, потому что все его приключения часто заканчивались плохо не столько для него самого, сколько для окружающих. Он же любил роль шута, легкого на подъём и озорного мальчишки. Впрочем тогда у него не было нужды задумываться над своей внутренней мотивацией, подобные заключения о своем характере он сделал сидя в кресле у психолога.

Все переменилось в его настрое, когда в их жизни появился тот, кто по праву мог считаться кормильцем. Когда Жене исполнилось десять лет, мама привела в дом низкорослого мужчину неприятной наружности с приторными нотками в голосе. Он был майором в отставке с тяжелым характером. Он был озлоблен, черств, завистлив и никакого суда над собой не принимал. Однако нельзя было ему отказать в некоторых качествах характера, которые были высоко ценимы Женей: прямоте, пусть и излишней, честности и силе воли. Мать Страхова он никогда особо не любил, они почти открыто признавались друг другу и всем вокруг, что брак у них по расчету, но с уважением друг к другу. Через год после росписи родилась Лиза. Его сестра, от природы соединенная с чем-то очень чистым, не была привязана к родителям, а только любила их. Они же жили друг с другом только в результате привязанности к дочери. От нее исходило столько света, сколько не могло излучить даже солнце, но этот свет не испепелял, а освежал, очищал, освещал, и стоило от этого света отойти, как тут же становилось горько на душе, и одно желание охватывало тогда – вернуться в объятия этого света.

Единственный раз, когда Страхов почувствовал неожиданный прилив любви к этому человеку, и кротко , еле слышно назвал его «папа», тот резко повернулся и грубо отрезал: «я тебе не отец». С тех пор поселилось что-то скользкое в сердце Жени по отношению к отчиму и больше он никогда и никак к нему не обращался. Чем старше он становился, тем больше ему хотелось найти что-то такое на этого человека, что помогло бы ему упрятать его в тюрьму и на долгие годы. Он разузнал от школьных учителей, что нужно сделать, чтобы поступить в академию МВД, и, выяснив, стал старательно учиться. Прилежность и усердие, с которыми он взялся за учебу поразили, не только мать, но и всех учителей, вселив в них надежду. Скоро Женя стал лучшим учеником в классе, стал выигрывать олимпиады по истории и праву, баскетбол же он оставил, сделав упор на общей физической подготовке. В конце концов желание наказать отчима забылось в погоне за поступлением в академию. Все семь лет с пятого по одиннадцатый класс Женя жил дома, не живя дома. Рано утром, еще до того, как все просыпались, он уходил в школу, забирая с собой пару бутербродов, приготовленных мамой с вечера, возвращался из школы он после шестнадцати часов дня, ел и снова уходил на тренировки или в гости к друзьям, домой приходил и тут же садился за уроки, после выполнения которых немедленно шел спать. Школу он закончил с серебряной медалью, но экзамены в академию провалил. Однако же его с радостью приняли на бюджетное обучение другой московский университет, и он стал учиться на прокурорско-следственном факультете. Университет был в те годы весьма престижным и учились в нем или те, кто обладал высоким уровнем знаний, или те, чьи родители обладали высоким уровнем заработка.

Обучение все годы проходило успешно, и только одна вещь серьезно мешала ему – воспоминания о биологическом отце. Его воспаленный ум дошел почти до безумия: ему стали видится сны наяву, а каждую ночь он видел один и тот же сон про отца. Страхов решил, что подсознание хочет передать сознаю какое-то важное воспоминание об отце, и вскоре эта навязчивая идея стала сводить его с ума, он боялся, что скоро не сможет отличить реальность от иллюзии. Тогда озадаченный психолог отправил его к психиатру, который выписал ему сильно действующие успокоительные. Терапию после этого он оставил, но только на два месяца, чтобы определиться, зачем именно он на нее ходит. Встретив Наташу, Страхов возобновил встречи с психотерапевтом и стал терпеливо ожидать результата. И вот спустя столько месяцев он вновь почувствовал сильную волну беспокойства и решил опять поднять вопрос об отце.

– Понимаете, Евгений, психику можно сравнить с луковицей. Мы снимаем слой за слоем, чтобы добраться до сердцевины. Не пускает ваша психика нас в то воспоминание, значит, считает, что вы с этим воспоминанием не справитесь, – размеренно проговорил психотерапевт и, раскрыв свой блокнот, спросил, – Скажите, что сегодня вас беспокоит?

– Моя сестра лежит в больнице. Ей предстоит операция. Ничего страшного, она плановая. Нужно остановить падение зрения. Наташа попросила о помощи одного из родителей своих учеников. Это хороший хирург, но мне… Я чувствую страх, которого раньше никогда не ощущал. Я не могу спать, и вчера у меня было что-то вроде панической атаки. Наташа успокоила меня, я уснул. И лучше бы не засыпал. Мне приснился ужасный сон – было темно, мы стояли в каком-то лесу, а впереди на опушке стоял большой сейф, похожий на морозильную камеру. Я подошел к нему и открыл его, а там был замерзший ребенок. То есть, он умер и его заморозили, чтобы он оставался таким еще немного, чтобы я мог попрощаться. Мне захотелось умереть там от разрыва сердца. И я уже не понимаю, умер ли я во сне или нет. Но это было единственное, что мне хотелось сделать. Я боюсь за нее, боюсь, что она умрет. Хотя таких последствий от этой операции еще никогда не было.

– Давайте пойдем в этот страх.

Александр Леонидович Скородумов, работавший со Страховым уже два года, знал о настоящей цели, которую преследует его клиент, каждый раз приходя на терапию. Однако ускорить процесс размораживания чувств и возвращения утерянных фрагментов памяти он никак не мог и, конечно, мало верил в возможность подобного результата. Еще с момента консультации, на которую по рекомендации пришел Евгений, он решил помочь молодому человеку справится с психоэмоциональной травмой, возникшей в результате трагической потери отца. Скородумов видел в стратегиях поведения Страхова отголоски не прожитых обид и гнева, знал, что многое из его прошлого вызывает у него душевную боль, но больше всего психотерапевта интересовало тотальное чувство вины, которое его клиент тщательно, но безуспешно скрывал. От сессии к сессии Скородумов терпеливо ждал, когда психика Страхова будет готова к тому, чтобы открыться для более глубокой проработки. Его методы когнитивной терапии предполагали работу с частями через телесную память или арт-терапию. Когда он попросил Страхова почувствовать, где в теле страх, который он испытывает при мыслях о детской смерти, он ответил, что чувствует жжение в середине грудины, в том месте, где обычно висит крестик. Сам страх выглядел, как желтый скользкий комок, но когда они вынули его из груди, он превратился в железную палицу, бессмысленно карающую всех и вся. В конце сессии Скородумов сделал несколько записей в свой блокнот о том, что пациент не может найти жизненную опору, находится в страхах и имеет не выраженные претензии к устройству мира и к Богу.

Терапия принесла Страхову желаемое спокойствие, но оставила неясность, которая обещала скоро превратиться в монстра, ужаснее того, что только что был найден. Решив разобраться с этими ощущениями позже, он поехал в следственный изолятор, чтобы познакомится с клиентом.

Он зашел в темную обшарпанную комнату и увидел перед собой молодого человека лет двадцати семи, бледного, худощавого, с длинными конечностями и вытянутой шеей. Долговязый парень обладал приятной наружностью, его серые раскосые глаза смотрели мягко, по-доброму, на бледных губах лежала улыбка смирения. Он вел себя не так, как другие вели бы себя в подобном положении, он был спокоен и умиротворен.

– Меня зовут Евгений Витальевич. Я буду твоим адвокатом, – сообщил Страхов, усаживаясь за стол.

Парень протянул руку в знак приветствия.

– Антон Ильинский, но вы это уже знаете.

Страхов удивился, но пожал руку в ответ.

– Вы не знаете, как моя бабушка? – поспешно спросил парень, усаживаясь на железный стул.

– Я еще не был в больнице, – честно признался Страхов, вынимая из портфеля блокнот и бумаги по делу, – но следователь сказал, что стабильно, в себя не приходила.

– А мне нельзя её увидеть? – с надеждой в голосе произнес Ильинский.

Страхов понимал, что встреча эта никак не возможна, но решил смягчить ответ, чтобы не испортить беседу с клиентом в самом ее начале.

– Я посмотрю, что можно сделать, – уклончиво сказал он и принялся задавать вопросы, – Итак, расскажите, чем вы занимались последний месяц?

– Последний месяц? – изумился Ильинский, – Не будете спрашивать про 12 апреля?

– Буду, – решительным голосом проговорил Страхов, – но сейчас спрашиваю про последний месяц.

– Я делал ремонт в ванной у бабушки и работал на стройке, – закатив глаза наверх, припоминал подозреваемый.

– Сам ремонт делал? – холодно уточнил Страхов, делая размашистым почерком записи в своей разлинованный блокнот.

– Да, – скромно кивнул он и пояснил, смущаясь, – бабушке стало труднее двигаться, я хотел поменять ванну на душевую кабину и выложить плитку со специальным покрытием, которое бы не скользило.

– Вы с бабушкой в хороших отношениях? – продолжил Страхов, холодно и отстранено, – Слушание будет не перед присяжными, поэтому мне не нужно будет разглагольствовать. Но знать я вас должен лучше, чем вы сами себя знаете.

Ильинский понимающе покачал головой и мягко произнес:

– Мама умерла несколько лет назад, и мы с бабушкой остались друг у друга одни.

Страхов оторвал взгляд от бумаг и внимательно присмотрелся к клиенту. Ильинский, почувствовав на себе взгляд адвоката, залился краской, поежился и, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, вернулся в состояние покоя.

– Как вы считаете, почему вы стали подозреваемым? – спросил Страхов, не отводя глаз.

Антон пожал плечами и сделал предположение:

– Мама с бабушкой всегда ссорились. Соседи считали, что это из-за квартиры, но это были из-за маминого парня. Она жила с новым мужчиной.

– Они решили, что ты, как и мама, хотел получить бабушкину квартиру? – уточнил Страхов, вернувшись к записям.

– В общем, да, – согласно кивнул он.

– А что бабушка им говорила?

– Она вообще не любит разговаривать с людьми, – тихо ответил Ильинский и тепло добавил, – Она не терпит осуждения, она очень ранимая. Да и мамина болезнь беспокоила её больше, чем сплетни соседей.

– Чем мама болела? – спросил Страхов.

– Рак груди.

– Мне жаль, – содрогнувшись, вполголоса проговорил Страхов.

– Это жизнь, – спокойно сказал Ильинский, и влажные глаза его ярко заблестели.

– Так спокойно реагируешь на смерть матери… – с подозрением заметил Страхов.

– Вас это пугает? – спросил Антон, затем посмотрел в глаза своего адвоката, и его осенило, – А, – протянул он и наивно-детски улыбнулся. – Вы не верите в Бога.

– Я верю в закон и этику, – твердо ответил Страхов, – Мои настольные книги не Библия, а Кант и Гегель, – пояснил он и посчитал нужным прибавить, – Я ни за и ни против веры, мне она просто не нужна.

– Если вы адэпт трудов Гегеля, то вы наверняка знаете, что является центральным понятием в его религии.

Страхов, знавший, что лучше отвечать на вопросы клиентов, поддерживая игру, чем вступать с ними в идеологические споры, не обратил внимание на манипуляцию терминами и, сохранив невозмутимый вид, ответил:

– Абсолютная идея – Мировой дух.

– И эти идеи в своей сущности не далеко ушли от всех религий, – развел руками Антон, и лицо его озарилось улыбкой, – Если бы вы читали ведические тексты, то видели бы это ясно. «Мною пронизана вся эта Вселенная. И все существа пребывают во мне».

Страхову сразу стало понятно, откуда берется спокойствие клиента, и что в сущности есть его учение. Одного он не мог допустить – чтобы философия приравнивалась к религии.

– Хотите сказать, что мировой дух – то же самое, что Бог? – теряя спокойствие, переспросил он.

– Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет.

Страхов замолчал, задумавшись, и уставился на клиента испытующим взглядом. Ильинский встрепенулся и поспешил пояснить свои слова, не желая быть неправильно понятым. Видимо, это был не первый случай, когда его слова получали неверное истолкование, и искажался вложенный в них смысл.

– Абсолютный дух отчуждает себя в виде окружающего мира, природы и человека. А затем, после отчуждения через мышление и деятельность человека, закономерный ход истории возвращается снова к самому себе. Это тоже самое, что Кришна говорит Арджуне на Курукшетре.

– Возможно я слишком мало знаком с этими учениями, чтобы сейчас с тобой поспорить, – смягчившись, сказал Страхов, желая вернуть разговор в конструктивное русло.

– «Ведь только деятельностью Джанака и другие достигли совершенства. Ты должен действовать, имея в виду благо всего мира», – продолжил Ильинский, – Подобно этому в своей онтологии Гегель говорит о человеке. Сознание каждого человека – это частица Мирового духа. Именно в человеке мировой дух приобретает волю, личность, характер, индивидуальность. Через человека мировой дух воплощается и может действовать на благо всего мира.

Речь клиента не тронула закрытое сердце Страхова, но разбудила его беспокойный и мятущийся ум. Он на мгновение потерял над собой контроль и язвительно произнес:

– А возможная смерть бабушки тебя также не беспокоит?

Страхов замер, ужаснувшись холодного звука собственного голоса. Антон хотел было начать говорить много и по делу, но один только взгляд на адвоката дал ему понять, что не стоит тратить слов.

– Зачем же вы спрашиваете, если не хотите слышать ответ? – улыбнувшись, спросил он и умолк.

Страхов принес извинения за свои слова, задал еще несколько вопросов, чтобы собрать недостающие факты, и попрощался с клиентом, пообещав приехать в больницу, чтобы проверить состояние бабушки и всех пострадавших.

Он отправился в горевший дом, чтобы поговорить с теми, кто знал подозреваемого. Дом находился близко к месту, где он жил, и Страхов удивился, как они с Наташей не заметили случившегося ночью пожара.

Он приехал к дому и, вынув из кармана пиджака удостоверение, позвонил в случайно выбранную квартиру. Ему ответил сиплый мужской голос и пригласил подняться в квартиру для подробного разговора. Страхов распахнул железную дверь и прошел по узкому неосвещенному коридору. Все стены были покрыты толстым слоем черной копоти, одной двери на первом этаже совсем не было, и Женя догадался, что это квартира Зинаиды Степановны. Он поднялся на третий этаж в двадцать шестую квартиру, хозяин которой и пустил его в дом. Дверь была уже приотворена, но все еще закрыта на цепочку, и через узкую щелчок выглядывал сплющенный рыхлый мужской нос.

– Вы адвокат? – послышался тот же сиплый высокий голос из-за прикрытой двери.

Страхов просунул удостоверение через щелочку.

– Входите, – глухо прозвенел довольный голос.

В то же мгновение послышался скрежет железа, и тяжелая металлическая дверь в красной кожаной обтяжке отворилась. Перед Страховым стоял большой седовласый скрюченный мужчина пятидесяти лет с круглым свисающим животом, на который была натянута старая серая майка, с толстыми ногами в потертых спортивных штанах и тапочках с черным пухом на носках. Его профиль напоминал стекающий по свече воск: лохматые брови нависали над переносицей, огромный треугольный нос в ямках торчал над выпячивающимися толстыми губами. На широком лбу выступала испарина, вздувались синие вены под тонкой светло-красной кожей. Мужчина тяжело дышал и сопел.

Он подал Страхову тапочки и провел его через узкий коридор мимо спальни на кухню. В старой неухоженной квартире гулко скрипели крашеные полы, со стен свисали фрагменты плохо проклеенных обоев, местами разрисованных синей пастой. Редкая мебель, оставшаяся еще с советских времен, источала едкий запах табака. На кухонном столе лежали две грязные столовые ложки и томилась одинокая рюмка с дешевым коньяком.

Сергей Игоревич по-хозяйски присел на табурет, подвинул ближе хрустальную пепельницу, закурил сигарету и с нескрываемым удовольствием стал рассказывать обо всех своих соседях. Ему в некотором роде даже льстило, что товарищ адвокат пришел именно к нему все расспрашивать. Сергей Игоревич постоянно подчеркивал, как адвокату повезло, что он попал именно в его квартиру, потому что Сергей Иванович сам хотел стать адвокатом и кое-чего об этой сфере знает, так что и расследование быстро пройдет.

– Антошка лет десять назад сюда переехал, после смерти его матери. Её ухажер как только про рак узнал, так сразу удочки свернул и след его простыл. Они с бабушкой лечили ее, как могли, мы тоже помогали, -подчеркнул он особенно довольным тоном, – деньги собирали, возили на облучение, сидели с ней, но напрасно всё, быстро сгорела.

Сергей Иванович замолчал от того, что какое-то живое чувство затрепетало в его душе, но он притупил его и продолжил рассказ.

– После смерти мамки, Антошка совсем поблек, он и так был мальчик странный, драться не дрался, но злобный ходил, сам себе на уме, вечно надутый и обиженный. А потом, через год, как в университет поступил, так совсем с ума сходить стал, ударился в религию. И ладно бы в храм православный пошел, там понятно, чего ожидать, так нет, какие-то кришнаиты к нему всё ходили. Говорю: «Пойдем мясо есть», он отказывается и так улыбается, словно душевно больной. Я Людке говорил, чтобы она его сводила к мозгоправу. Эх, не послушала меня. Так мало того, он еще Ритку поддержал в том, чтобы она мальчика забрала из приюта. Ритка – это соседка со второго этажа, экономический факультет закончила, работает бухгалтером, сына первого родила в тридцать лет, и больше не могла рожать. Они с сыном в больницу с простудой попали, к ним в палату подселили малыша с нянькой из приюта. Так она, дуреха, к нему привязалась, а Кирилл его еще братиком стал называть. Вернулись с больницы, она тоскует, а Антошка и давай ей всякую ерунду про возможность и ответственность говорить. Она увидела в этом божий замысел и забрала малыша. Так и живут уже семь лет. Только парни ладить перестали, дерутся постоянно.

Страхов еще раз внимательно посмотрел на Сергей Ивановича.

– Верка и Андрюха, которых тоже увезли, люди хорошие, но в семье у них что-то не ладное. Пацанов растят. Андрюха после увольнения два года работу найти не мог, Верка пошла за него на завод работать, а он со мной больше, мы и выпьем и поговорим. А старший его все умничает ходит, его, конечно, воспитывать надо еще долго, чтобы учился старших уважать, – Сергей Иванович сделал затяжку и поглядел на адвоката, чтобы проверить, производит ли его рассказ впечатление. – У них родственников больше нет, пацаны наверное, в больнице тоже сейчас, если с родителями все будет плохо, отправят их в детдом. Вот оно наше праведное государство, только умеет, что жизни ломать.

Сергей Иванович еще много и долго пересказывал сплетни о жизни соседей и проблемы каждого из них. Поведал о своих злоключениях, о том, как он упорно трудился во времена Советского Союза, как верил в то, что может построить лучшее будущее для себя и своих детей, как вкалывал на заводе с утра до ночи, как женился по большой любви, как развелся из-за предательства и поклялся никогда больше на баб не смотреть. Вся история России за последние сто пятьдесят лет впиталась в него и обозлила, словно он один жил и страдал всё это время. Не было такого человека, которого бы он явно или тайно не презирал. Он ненавидел правительство за обман, ложные надежды и умелые манипуляции, народ – за бездумность и эгоцентризм, родственников – за равнодушие, друзей – за предательства. Он ждал, когда наступит день, в который система, сама себя построившая, выросшая из ниоткуда, из буквы закона, начнет работать и сможет защищать слабых и «ставить на место» сильных. Единственная радость для него была в свободе, в возможности делать то, что хочется, и говорить то, что вздумается, где-угодно и когда-угодно, и за эту свободу, за это своеволие, подаренное ему демократией, он держался, как утопающий за соломинку.

Рассказ Сергей Ивановича продлился почти три часа, так что выходя из дома Страхов уже опаздывал по всем делам, которые на сегодня запланировал. Он поспешно отправился к человеку, который проводил с Измайловым последние месяцы больше всего времени. Никита Атрищев работал монтажером в команде Измайлова. Это был некрасивый молодой человек с жиденькими тонкими волосами, большими ушами, прижатыми к вытянутой голове, и округлыми женскими формами. Работа давалась ему тяжело, и он часто пропускал бракованные по звуку и свету кадры и вырезал нужные фразы вместо ненужных. Он осознавал степень своей бесполезности и даже убыточности и сам не понимал, почему Измайлов его не уволил. Никита жил на проспекте Строителей напротив Соловьиной рощи в маленькой квартире, которую ему оставили погибшие в автокатастрофе отец с матерью.

Страхов приехал к дому и поднялся в квартиру. Заспанный Атрищев с фиолетовыми кругами под глазами открыл дверь и обомлел.

– Когда Вова последний раз у тебя был? – с порога начал Страхов.

– Кто? – с наигранным удивлением спросил Никита, и глаза его трусливо забегали.

– Вова, – сквозь зубы процедил Страхов, осматривая квартиру.

– А что? – язвительно пробормотал Никита, вальяжно запрокинув голову на бок и спрятав руки в карманы.

– Я знаю, чем вы тут занимаетесь, поэтому давай сократим время разговора, – сказал Страхов и впился взглядом в подергивающегося хозяина квартиры.

– И что? Ты же не мент, что ты сделаешь? – заголосил тот.

– Именно, я не мент. – начал Страхов, и зубы его запрыгали, – Поэтому могу сделать так, – с этими словами он снял с безымянного пальца правой руки серебряное кольцо, которое Наташа подарила ему на день рождения, и, сжав руку в кулак, с размаху ударил Никиту по лицу.

Раздался хруст, и в ту же секунду мягкое тело Никиты упало в стоящее позади него кресло. Женя встряхнул руку, вернул кольцо на палец и протянул пострадавшему застиранное полотенце, которое нашел лежащим на шкафу.

– Ты ненормальный, – крепко зажимая окровавленный нос, простонал Никита. – Был он у меня, но только две недели назад. Взял мдма и ушёл.

– Спасибо, – как ни в чем не бывало поблагодарил Страхов и собирался уже уходить, когда Никита, остановив кровь, встал с кресла, подошел к нему и обеспокоенно спросил:

– А что случилось?

– Он пропал две недели назад. Так что готовься к приходу ментов сюда, – оглядываясь по сторонам, произнес Женя. – Приберись хотя бы.

Никита подскочил с места и стал виться вокруг Страхова, что-то невнятно бормоча.

– Слушай, – слащаво простонал он, – давай ты не будешь говорить ментам, что это именно я ему таблетки дал, а я тебе скажу с кем он уехал тогда?

Страхов мгновенно вспыхнул. От вида играющих на лице Жени желваках и вздувшейся вене на лбу Никита вздрогнул, но собрался и с последним представлением о собственном достоинстве напыщенно и надменно заговорил:

– Это были Краснодарские ребята, у них там на море тусовка. Они сначала были просветленными, а потом совсем с катушек съехали. Глотают столько таблеток, сколько мне и не снилось. Типа себя познают.

– Где их найти?

– Юра его зовут, у него дом в Лермонтово где-то, они все у него тусят. Сюда приезжали по каким-то делам, я уже не помню, – он одним глазом посмотрел на Страхова, и убедившись в его лояльности, продолжил, – Я достану номер и адрес, если мы договорились.

– Договорились, – сдавленно прошипел Страхов и вышел из дома.

Страхов был обеспокоен происходящими вокруг него событиями. Всё, казалось, не только не разрешается, но стремительно ухудшается, так что он не может помочь ничем, и вынужден лишь наблюдать, словно беспомощное существо. От этого тревожного чувства пробудились другие похожие опасения, и мысль его перетекла от собственной жизни к жизни новых приятелей его друга, а через них и к жизни общественной.

Он окинул взглядом улицу и подумал о том, что занимает умы людей. Одни полагаются только на себя, другие, фанатично верующие и практикующие йогу, свободно подменяют одни понятия другими, не замечая, как хитрый ум выносит выгоду из мнимой преданности. Мода на осознанность сделала веру изысканным прикрытием для эгоизма и гордыни. В сущности все осталось по прежнему, только терминов больше.

Страхов пытался уловить и выразить что-то, что, как ему казалось, было больше, чем он сам, но эта мысль ускользала каждый раз, когда он почти до нее дотягивался. Беспокойство его росло вместе с головной болью. Он старался сформировать собственную позицию и в двух словах выразить весь принцип жизни, который должно было выразить, опираясь только на разум. Ему казалось, что эта мысль будет такая простая и понятная, что все, услышав ее, оставили бы свои споры и зажили бы новой жизнью, ясною и легкою.

Страхов набрал номер матери Измайлова, чтобы сообщить ей новости и успокоить.

– Анна Владимировна, здравствуйте! – бодрым голосом произнес он, когда она ответила на звонок.

– Здравствуй, Женечка. Есть какие-то новости?– спросила она, и голос ее сорвался на визг.

– Вы не переживайте раньше времени, я был у его знакомого, скорее всего Вова сейчас где-то на юге, под Краснодаром. Лежит под сосной да на море смотрит.

– Если бы так, – с малой долей надежды проговорила она.

– Анна Владимировна, – медленно проговорил Страхов глубоким низким голосом, – есть ещё что-то, что вы мне не сказали?

– Женя, он последний месяц стал бредить тем случаем, – осторожно сказал она, выделяя слово «тем», – Ходил мрачнее тучи, хотел что-то сделать, чтобы стало легче, искал адреса, собирался позвонить, всё рассказать, но каждый раз откладывал. Не знаю, решился ли он, мне кажется, он уже начал с ума сходить. Я просила его поехать со мной к врачу, но ты же знаешь, как он на это реагирует.

С каждым словом Анны Владимировны голова Страхова все больше раскалывалась. Начало кружит живот и подступила тошнота. Он постарался быстрее закончить разговор и успеть дойти до машины до того, как начнется приступ.

– Я понял. Я сделаю, что могу. Мы его найдем, – сказал он и отключил телефон.

Но виски уже сдавило, и всё тело пошло ходуном. Когда он сел в водительское кресло, в глазах потемнело, и легкое закололо так, что он не смог ни вдохнуть, ни выдохнуть, на несколько мгновений он потерял сознание. Очнувшись, дрожащими руками достал таблетку, проглотил ее и упал грудью на руль, ожидая, когда закончится приступ.

Глава 3. Друг

Владимир Измайлов родился тридцать лет назад в знойный летний день в половину шестого утра. Сложные роды уже старородящей (по медицинским меркам) женщины отняли сон у всех дежуривших в ту ночь акушерок. Когда раздался крик новорожденного, врач с усталой улыбкой на лице сказал: «Ну, господин, вы и заставили нас попотеть». Долгожданный ребенок, единственный наследник отцовского дела был настоящим подарком судьбы для родителей. Они растили его, как будущего гения, вкладывая все свои силы, деньги и время в образование сына с самого раннего возраста. Он подавал большие надежды, исключительно всё учителя видели в нём потенциал и всячески его раскрывали. Вскоре он стал выступать на конкурсах и побеждать конкурсы по игре на фортепиано. Как только он проявил интерес к виолончели и гитаре, ему тут же купили инструменты и отправили на занятия. Мама каждый вечер говорила, что он самый талантливый ребёнок на земле и что он обязательно станет выдающимся деятелям в какой-то области.

Тринадцать лет его выдающаяся личность стойко выдерживала натиск тех, кто раскрывал её потенциал. Но после тринадцати перед ним открылся новый мир, где нет обязанностей, конкурсов, занятий, а есть чувства и другая реальность. И личность была рада избавиться от постоянного чрезмерного давления возложенных на неё ожиданий, так что поддержала животные желания тела и скрылась в тени, изредка показываясь на свет. С появлением наркотиков в жизни юного Вовы начался новый этап, где он сам легко и без усилий мог менять пространство и получать эйфорию, и тот иллюзорный мир захватил его, оградив от реального мира.

Проделанная родителями и учителями работа, конечно, не пропала даром, и общество, в котором он баловался наркотиками было исключительно образованным, не обделенным талантами. В семнадцать лет он познакомился с группой начинающих режиссёров и нашёл своё дело. С тех пор он стремился стать режиссёром. Деньги на технику и необходимое обучение отец с радостью дал, надеясь, что с приобретением цели в жизни, сын бросит пагубные привычки. Но этого не произошло. Каждые встречи этой группы начинались с таблеток, которые вдохновляли их на новые идеи и прорывы в наработанном материале.

Измайлов начал писать сразу четыре сценария, каждый из которых считался недурным с точки зрения старшего профессионального поколения. Но за двенадцать лет он так и не закончил ни один из них. Чтобы тренироваться, он открыл продакшен и стал снимать рекламу для разных компаний. Заказов было много, но успевал выполнить он меньше половины от них.

В любви Измайлов счастья не находил и говорил, что никуда не спешит. Он или просто игнорировал серьёзные отношения, или соглашался на регулярные встречи с условием не торопить его ни в чем.

С Женей они познакомились в восьмом классе, когда родители Вовы решили перевести его в другую школу. Вова сдружился со всеми, кроме Жени, потому что тот показался ему слишком надменным и неинтересным человеком. Все изменилось после одного случая, когда одноклассник украл у учителя часы и подкинул их Вове. Назревал большой скандал, учитель настаивал на отчислении Вовы из школы, что поставило бы под угрозу его золотую медаль. Женя поверил в невиновность новенького и сумел убедить перепуганных и озлобившихся взрослых в том, что у него не было никаких причин вредить учителю, что для его интеллекта это преступление слишком плохо спланировано и исполнено, и если часы вернулись к владельцу, то не стоит доводить дело до отчисления. Учитель сопротивлялся, пока Женя не сказал, что взрослым стоит лучше владеть собственными эмоциями и лучше провести некоторое исследование прежде чем осуждать невиновных. Через несколько месяцев учитель уволился из-за повторяющихся конфликтов с коллегами, а Вова и Женя стали близкими друзьями. Импульсивная, творческая натура требовала сделать что-то в память об этом событии и о том, что такое настоящая дружба, но не смог тогда придумать ничего подходящего. В двадцать один год Женя подарил Вове часы, о которых тот мечтал, но на утро после вечеринки, они пропали. Вова чувствовал себя ужасно виноватым и придумал способ извиниться перед другом – набил себе татуировку с изображением этих часов на левой руке.

– Часы! – воскликнул Женя и набрал номер знакомого патологоанатома, – Алена, привет, не отвлекаю? Я тебя очень прошу сказать мне, если к тебе привезут кого-то с татуировкой часов на левой руке. Спасибо!

Страхов посмотрел на время и, поняв, что уже очень опаздывает к сестре, скорее прыгнул в машину и домчался до областной больницы. В приемном отделении он столкнулся с отчимом.

– Привет, – сухо сказал он в сторону отчима и обнял мать.

– Виталик беспокоится за Лизу, – тихо прошептала Валентина Валерьевна.

– Очень несвойственное ему чувство, – сердито проворчал Страхов.

Отчим зло посмотрел на пасынка, отозвал его в сторону, чтобы Валентина Валерьевна не слышала, и сказал:

– Да, я твоим отцом никогда не был. И не стану. Но не мешай мне быть её отцом.

Страхов в ярости сверкнул глазами и, не дожидаясь разрешения врачей, прошел по коридору к лифту, поднялся на шестой этаж в отделение офтальмологии и, надев белый халат, проскочил к операционной.

Лиза, накрытая тонким одеялом, лежала на кушетке перед дверью операционной и ждала возвращения хирурга и медсестер. Все её маленькое тельце ходило ходуном, словно её бил озноб. Она сразу заметила брата, и ее лицо озарилось ласковой улыбкой.

– Боишься? – шепотом просил Страхов, присев перед кушеткой.

– Вроде бы уже нет, – тихо ответила Лиза дрожащим голоском, – но почему-то ещё трясёт.

– Все будет хорошо, – прошептал он и погладил её по крохотной голове.

От него исходило столько тепла, что Лиза не смогла не почувствовать внезапную перемену в его отношении.

– Я думала, ты меня ненавидишь, – шепнула она.

Страхов весь сжался, почувствовав вину за своё холодное отношение к той, которую любил всем сердцем.

– Этот гнев никогда не был обращён на тебя, – объяснил Женя и виновато посмотрел на сестру.

– Но если ты ненавидишь моего папу, как ты можешь любить меня? – робко и нежно спросила Лиза и добавила, – Я же его часть.

Страхов поморщился и, сестра поняла, что ему не понравились ее слова. Она тихо улыбнулась своей наивно-детской улыбкой, и его лицо просияло в ответ.

– Наши разногласия с твоим папой не могут больше повлиять на мои к тебе чувства, – пообещал он и прикоснулся своими горячими губами к ее холодному маленькому лбу.

Страхов потрепал сестру по голове и , поприветствовав пришедших медсестер, ушел из отделения офтальмологии.

По сложной системе коридоров он прошел к отделению реанимации, где лежали все пострадавшие по делу его клиента. На четвертом этаже областной больницы Страхов нашел лечащего врача и добился позволения поговорить со всеми привезенными в то утро пациентами и их родственниками. Врач сопроводил его к Маргарите Сергеевне, днями и ночами не покидавшей палату младшего сына. В палате, около крохотного тела спящего ребенка, утыканного проводами и капельницами, сидела осунувшаяся худощавая женщина, с рыжими пушистыми волосами, убранными в неаккуратную косу, передвинутую на левое плечо. Врач осторожно окликнул её, она повернулась и затряслась всем телом. Он подозвал ее рукой, и та, вся дергаясь, подошла к Страхову. Вблизи на ее бледном лице можно было рассмотреть редкие глубокие морщины. Вся ее одежда пропахла горьким запахом лекарств, и на рукавах свитера поселились мелкие пятна крови. Почувствовав испытующий взгляд, она неловко стала поправлять растрепанные пряди волос и потирать фиолетовые круги под большими зелеными глазами.

– Здравствуйте, меня зовут Евгений Витальевич, – произнес Страхов, машинально протягивая руку.

Женщина смутилась, замешкалась на мгновение и пожала большую теплую руку своей влажной замерзшей рукой.

– Маргарита Сергеевна, я адвокат Антона Ильинского. Могу я задать вам пару вопросов о нем?

Маргарита Сергеевна посмотрела на своего сына, убрала слезы с впавших щек и пригласила пройти в коридор.

– Евгений Витальевич, – нервно начала она, – если вы пришли искать подтверждение тому, что Антон совершил поджег, то вы обратились не к тому человеку.

– Почему вы так говорите?

На ее лице выражалась борьба стыда и позора из-за того, что чужой человек теперь должен был не только знать ее жизнь, но и ее душу.

– Вы знаете, что случилось? – спросила она и, убедившись в том, что история ее семьи уже известна адвокату, продолжила. – Кирилл в ночь пожара забыл, что у него есть брат. Просто забыл. Убежал, – голос ее сорвался, и она на несколько мгновений замолчала, сдерживая подступающие слезы, – А Коля остался спать в спальне, которая была прямо над кухней Зинаиды Степановны.

– Мне очень жаль, – мягко произнес Страхов.

– Кирилл хотел вернуться за ним, но пожарные остановили. Он не разговаривает с того момента ни с кем. Сидел около его постели первые сутки. Я никак не могла заставить его пойти домой. Врач предложил подмешать ему немного снотворного в чай, чтобы увезти его отдыхать. Так и сделали, сейчас он у моей матери, – она остановилась и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, а затем, вцепившись в руку Страхова, отчаянно прошептала, – Антон – единственный человек, который мог бы сейчас с ним заговорить. Я не могу допустить мысль, что тот, на чью поддержку надеется мой сын, и есть причина такого положения моей семьи.

– Если вы верите в его невиновность, то постарайтесь вспомнить, не было ли ничего странного в тот день? Может, кто-то из соседей вел себя не так, как обычно, или была какая-то ссора?

– Нет, все было спокойно, – рассеянно ответила Маргарита Сергеевна.

– Может, приходил кто-то, кого вы не видели, в гости к кому-нибудь? – настаивал Страхов.

– В гости точно никто не приходил, но вокруг дома около двух часов крутился какой-то молодой худощавый человек. На него Кирилл обратил внимание, потому что у того блуждающего была татуировка часов на руке.

Страхов вздрогнул словно его током ударило, но виду не подал.

– Вы могли бы рассказать Антону, что произошло? Если бы он написал хотя бы пару строчек Кириллу… – всхлипывая, промолвила она.

Страхов не мог выдержать тяжелый взгляд ее заплаканных глаз и пообещал сделать все, что в его силах.

– Мы будем ждать, – с надеждой на спасение сказала она и тут же скрылась за дверьми палаты.

Страхов ушел из отделения реанимации, позвонил матери, чтобы узнать, не закончилась ли еще операция сестры, и, получив отрицательный ответ, отправился к тому, кто мог успокоить его метящуюся натуру – к профессору.

Свойство неожиданной для всех дружбы Страхова и профессора главным образом заключалось в доброте одного и глубоком уважении другого. До встречи с Вадимом Юрьевичем история литературы ни русской, ни зарубежной нисколько не интересовала Страхова, с детства он отдавал предпочтение точным наукам. Всё переменилось после того, как в зимний вечер Наташа не пришла в назначенное время на встречу и, обеспокоенный отсутствием звонков, он отправился сначала в школу, где она преподавала, а оттуда по подсказке завуча в университет. Пройдя по старым крашеным коридорам на третий этаж, он зашёл в указанную завучем аудиторию, где профессор вел лекцию. За первой партой он увидел Наташу.

– Раз уж пришли, приходите, молодой человек, – по-доброму ухмыльнувшись, сказал лектор, пригладил залысину, аккуратно причесал оставшиеся тонкие волосы на затылке и продолжил, – Можно условно разделить жизнь человека на две сферы: имманентную и трансцендентную. Имманентно все то, что исходит из нас самих, что поддается однозначной трактовке, что можно подсчитать, проанализировать, стандартизировать, чтобы вывести единый алгоритм. Трансцендентна область смыслов, область морали и нравственности, идеальности, то есть трансцендентно все то, что божественно. Эта область не поддается единой трактовке, из нее не создашь всегда работающий верный алгоритм. И этим она всегда бесила людей. Можно еще подробить сферы и разделить их на природную (инстинктивную), социальную и духовную. Первые две будут относится к имманентной области. Литература, как и все искусство, предназначено служить людям картой смыслов, проводником в трансцендентный мир. Но отношения в людей с мирозданием всегда были разные. Выстраивая взаимосвязи между возникновением одной точкой зрения, её падением и возвышением другой в мировом литературном процессе, мы приближаемся к истине, становимся ближе к трансцендентному, вечному. Как человек на протяжении своего существования выстраивает свои отношения с трансцендентным? Как имманентное соотносится с трансцендентным? Как духовный, социальный и телесные планы соотносились друг с другом? Человек – очень интересное существо: он пытается познать то, что ему не открыто, то есть он пытается сделать имманентным трансцендентное. То, что в Библии названо первородным грехом, есть следующий парадокс: человек знает об идеале, знает о существовании добра и зла, но никогда не может быть идеалом. Ибо он грешен. Почему? Потому что вся картина мира все события вперед и назад на много лет ему не видны, тайное для него не явно. То, что он считает злом, может оказаться добром, а то, что он считает добром, может оказаться весьма себе злом.

Мы будем наблюдать, как те или иные представители человечества с кровью из глаз будут доказывать свою точку зрения, почти всегда втаптывая в грязь другую, оппозиционную. Надо сразу сказать о достижении Паскаля, чтобы не кинуться в крайности, когда будем следить за изменениям в литературной мысли. В своем труде он доказал, что Бог существует, точнее, что трансцендентное, запредельное существует, но нас интересует другое сейчас. А именно то, что объясняет все противоречия во всех религиях, – принцип дополнительности, заключающийся в том, что два взаимоисключающих тезиса делают представление целостным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.