Герлинде Пауэр-Штудер, Дж. Дэвид Веллеман
Конрад Морген: Совесть нацистского судьи

Переводчик Юрий Чижов

Научный редактор Дмитрий Гурин

Редактор Наталья Нарциссова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Ассистент редакции М. Короченская

Корректоры Н. Вилько, И. Панкова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Арт-директор Ю. Буга

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

First published in English under the title Konrad Morgen; The Conscience of a Nazi Judge by H. Pauer-Studer and J. Velleman, edition: 1 Copyright

This edition has been translated and published under licence from Springer Nature Limited. Springer Nature Limited takes no responsibility and shall not be made liable for the accuracy of the translation.

© Palgrave Macmillan, a division of Macmillan Publishers Limited, 2015

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Торстену, а также Лии и Эвану

Пролог

Штерн (голос за кадром):

– Ревизоры из СС все ходят, перетряхивают книги… Гёт это знает…

Натура. Краков – день

Грузовики на погрузочной платформе личного склада Гёта. Польские рабочие под надзором Худжара выгружают «лишние» мешки с мукой и рисом – припасы для 10 000 несуществующих заключенных.

Штерн (голос за кадром):

– Можно подумать, у него хватило бы ума это предвидеть.

В этой сцене из фильма «Список Шиндлера» рабочие разгружают грузовики с провизией, предназначенной для 10 000 узников концлагеря Плашов – несуществующих заключенных, придуманных комендантом Амоном Гётом, чтобы излишки запрошенной провизии он мог продать на черном рынке. Рассказчик говорит, что Гёта проверяют ревизоры СС.

Люди, представленные здесь как ревизоры, и в самом деле были эсэсовскими следователями, а прислал их эсэсовский судья Конрад Морген (1909–1982). Он расследовал коррупцию и другие преступления во многих лагерях, среди которых были Бухенвальд, Дахау, Освенцим. Со временем Морген начал преследовать не только Гёта, но и главных исполнителей гитлеровского «окончательного решения еврейского вопроса».

Это малоизвестная история о том, как эсэсовский судья столкнулся лицом к лицу с нацистской смертоносной машиной и по мере своих ограниченных возможностей пытался противостоять ей.

Морген был судьей эсэсовского суда – системы, которая рассматривала дела против членов СС так же, как военные суды рассматривали дела в отношении военнослужащих. В 1941 г. и первой половине 1942 г. он расследовал дела о финансовой коррупции членов СС в оккупированной Польше. В 1943 г. рейхсфюрер СС Гиммлер поручил судье расследовать дела о коррупции в концентрационных лагерях.

Морген не ограничил свои расследования коррупцией. Превысив полномочия, он выдвинул обвинения в убийстве против коменданта Бухенвальда и шефа гестапо Освенцима. Он даже требовал выдать ордер на арест Адольфа Эйхмана. В конечном счете обвинения были предъявлены пяти комендантам концлагерей, и по крайней мере один из них был за свои преступления казнен[1].

После войны Моргена взял под стражу Корпус контрразведки – американский Counter Intelligence Corps (CIC), – где его интенсивно допрашивали. Он давал показания на многих судах над военными преступникам – сначала на суде против главных военных преступников в Нюрнберге, затем на малых процессах сразу после войны и, наконец, после того, как он уже стал известным юристом во Франкфурте, во время поздней волны процессов, поднявшейся в 1960-е гг. В последний раз он давал показания в 1980-м, за два года до своей кончины.

Морген объяснял, что, хотя он мог предъявить шефу освенцимского гестапо обвинение в 2000 убийствах, он никого не мог обвинить в истреблении миллионов в газовых камерах Освенцима-Биркенау, поскольку виновным был Гитлер, воля которого стала в буквальном смысле слова законом в государстве. По утверждению Моргена, судебное преследование за обычные убийства было его средством противодействия программе истребления, учитывая, что возможности остановить ее он не имел.

Самого себя Морген называл Gerechtigkeitsfanatiker – фанатиком справедливости. Такое самоопределение в известном смысле верно, но не так уж благоприятно, как ему казалось. Морген и в самом деле фанатично относился к справедливости, как он ее представлял, но его концепция справедливости шла вразрез с бесчеловечностью, окружавшей его. При этом фанатизм его был слишком силен, чтобы допускать самокритичные размышления. В одних случаях он вел Моргена по правильному пути, а в других приводил к серьезным заблуждениям. Это делает Моргена фигурой двусмысленной, а его случай достоин изучения в силу своей моральной сложности. Наша цель – понять как позитивные, так и негативные аспекты Gerechtigkeitsfanatismus Моргена, исследуя его чувства и мысли, его соображения по поводу событий, в которых он участвовал.

Кроме того, деятельность Моргена представляет особый исторический интерес. Как опытный юрист и судья он смотрел на холокост через призму морали, сколь бы дефектной она ни была. Он отличался настойчивостью и был, можно сказать, выдающимся следователем, никогда не отступавшим перед лицом чудовищных преступлений. Протоколы расследований Моргена сохранились как в его отчетах начальству, так и в его послевоенных показаниях. Наконец, самому Моргену не предъявили обвинений в военных преступлениях, и поэтому он был свидетелем, гораздо менее склонным к самооправданию, чем преступники, о которых он свидетельствовал.

Морген показался нам весьма надежным хроникером своей деятельности военного времени. Его послевоенные свидетельства, если не считать нескольких серьезных исключений, которые мы рассмотрим[2], подтверждаются документами, включая не только его собственные бумаги, но и, например, личные досье тех, с кем он имел дело во время войны. Самое невероятное из заявлений Моргена – что он добивался ареста Адольфа Эйхмана – было подтверждено самим Эйхманом на процессе в Иерусалиме. Морген мог быть малочувствителен к тому, что его окружало, или замечать далеко не все, но он явно не стремился адаптировать свои высказывания под то, что послевоенная аудитория знала или хотела услышать. Честность тому причиной или наивность, но он был на удивление искренним свидетелем.

Мы задумали эту книгу как нравоучительную биографию, анализ того, как нравственность одного человека пытается противостоять безнравственности окружающего мира. Наше повествование охватывает только карьеру Моргена в качестве настоящего или бывшего члена СС, а не описывает весь его жизненный путь, и это позволяет избежать спекуляций. Мы не воссоздавали сцены и события с литературными целями, хотя, когда Морген описывает их, мы даем ему слово, чтобы читатель мог услышать его голос. Наконец, несмотря на болезненность темы, мы пытаемся сохранять бесстрастный тон. Как нам кажется, для того чтобы осудить холокост, читатели не нуждаются в наших высокопарных заявлениях.

Стремление добавить оттенков к портрету эсэсовского офицера порождает вопрос: не пытаемся ли мы разделить морально неприемлемую точку зрения? Не доходим ли мы в этой попытке до игры на поле дьявола? По нашему мнению, нельзя априори считать всех представителей системы зла злодеями, а вопрос, насколько они были таковыми, – недопустимым по моральным основаниям. Все эти люди – реальные личности, характеры которых можно исследовать, и мы думаем, что изучать их с моральной точки зрения допустимо.

Еще одно замечание по поводу нашей методологии. Из-за того что мы называем эту работу нравоучительной биографией, может показаться, что мы приглашаем сравнить ее с такой знаменитой и полемической книгой, как «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме»[3] Ханны Арендт. Некоторое сходство действительно есть, но отличий гораздо больше, и не только потому, что нам не хватает остроты ума и отточенности стиля Арендт.

Нравственные вопросы, которые поднимаем мы, не менее значительны, чем вопросы, поднятые Арендт, но касаются личности другого рода. История Моргена затрагивает множество морально-нравственных проблем, однако, в отличие от Эйхмана, он не был воплощением зла; это, как мы уже сказали, скорее воплощение двойственности и неоднозначности.

Кроме того, если Арендт обращается к фигуре Эйхмана, чтобы проиллюстрировать провокационный тезис банальности зла, мы на иллюстрирование столь объемного тезиса не претендовали. По нашему мнению, детальное рассмотрение такого случая может объяснить, как проявляет себя нравственная позиция личности и как это перестает работать в экстремальных условиях. Мы хотим объяснить действия и намерения Моргена, поскольку они относятся к вопросам морали, но свою задачу – исследование нюансов его дела – выполним не лучшим образом, если поставим своей целью поддержку смелого тезиса. Наблюдение за тем, как ослабевает нравственная позиция человека, вовлеченного в такие катастрофические события, как холокост, требует внимания к частностям и избегания грандиозных обобщений.

Рассказав о карьере Моргена, мы предложим вашему вниманию итоговые размышления о его личности и о значении его случая с точки зрения права и философии морали. Но выводы, которые, как мы надеемся, сделает для себя читатель, этим не ограничатся. А исчерпывающая теоретическая дискуссия могла бы стать содержанием другой книги.

Благодарности

Мы благодарим Рафаэля Гросса и Вернера Конитцера из Института Фрица Бауэра во Франкфурте-на-Майне за то, что они обратили наше внимание на дело Конрада Моргена. Эссе Рафаэля Гросса о Конраде Моргене побудило нас к первым размышлениям об этом деле; Вернер Конитцер давал советы на многих стадиях проекта и делился комментариями по поводу черновика рукописи. Другие историки, которые предложили свои рекомендации, – это Норберт Фрай, Иэн Кершоу, Барбара Швиндт, Сибилла Штайнбахер и Ребекка Витман.

За комментарии к рукописи мы благодарим Дона Херцога, Дэвида Оуэнса, Ниши Шаа, Шарон Стрит, Дэвида Дизенхауса, Веронику Хофер, Кристофера Тиля, Ренату Зойтль-Вольфсгрубер, Мартина Куша, Вернера Конитцера, Кристофа Ханиша, Сару Бусс, Брайана Слэттери и Ханса Петера Гравера.

Особо хотелось бы поблагодарить Кристофера Тиля. Его глубокие познания в области судопроизводства СС принесли нам немалую пользу, кроме того, мы прибегли к его помощи при поиске архивных источников в Федеральном архиве Берлин-Лихтерфельде, Федеральном архиве в Людвигсбурге и Государственном архиве в Людвигсбурге.

Спасибо Дэвиду Дизенхаусу за организацию обсуждения рукописи книги в октябре 2013 г. с его читательской группой Юридической школы Нью-Йоркского университета, а также всем участникам за ценные советы. Мы также представили материал о Конраде Моргене на конференции «Власть, законность и легитимность» в Венском университете в мае 2011 г., где получили немало полезных комментариев.

Благодарим также тех, кто великодушно помогал нам в архивах. Это Кирстен Картер из библиотеки Ф. Д. Рузвельта в Гайд-парке, Лаура Джой из библиотеки Хартли, Университет Саутгемптона; Тереза Грей, Жан и Александер Херд из библиотеки Университета Вандербильта; Андреас Грюнвальд из Федерального архива Берлин-Лихтерфельде; Петра Мёртль и д-р Клаус Ланкхайт из Института современной истории в Мюнхене; д-р Клефиш из архива федеральной земли Северный Рейн – Вестфалия; д-р Иоганн Зилиен из Гессенского Главного государственного архива, Висбаден; Ребекка Кольер из Национального архива США в Колледж-парке; и наконец, последний в списке, но не последний по значимости – Вернер Ренц из Института Фрица Бауэра, где хранится наследие Моргена.

Мы благодарим Изабель Льюис за создание карты Германского рейха и польских территорий. Спасибо Майклу Гартлеру за помощь в редактировании, Стивену Роджерсу за помощь в исследованиях и Александеру Зайферту за помощь с архивными материалами.

Эта книга является частью исследовательского проекта Европейского исследовательского совета «Искажения нормативности». Мы благодарим Европейский исследовательский совет и Нью-Йоркский университет за финансирование в поддержку проекта.

Хронология

1930–1933 гг.

Морген изучает право.

1 марта 1933 г.

Морген вступает в СС.

1 апреля 1933 г.

Морген вступает в нацистскую партию.

Август 1934 г.

Морген отказывается голосовать на выборах Гитлера на пост рейхспрезидента. Морген сдает первый государственный экзамен по праву (erste juristische Staatsprüfung).

1934–1938 гг.

Морген проходит практику для сдачи второго государственного экзамена.

1936 г.

Морген получает степень доктора права и публикует свою диссертацию о предупреждении войны и военной пропаганде.

1938 г.

Морген сдает второй государственный экзамен по праву (zweite juristische Staatsprüfung).

1939 г.

Морген поступает в окружной суд Штеттина.

Апрель 1939 г.

Моргена увольняют с должности судьи по приказу рейхсминистра юстиции; он начинает работать в «Германском трудовом фронте».

1 сентября 1939 г.

Германия нападает на Польшу, Моргена призывают в войска СС (резервную часть).

Весна и осень 1940 г.

Моргена демобилизовывают и принимают на службу в судебную систему СС.

Январь 1941 г.

Морген получает назначение в эсэсовский суд в Кракове.

22 июня 1941 г.

Германия нападает на Советский Союз.

Сентябрь 1941 г.

Морген заканчивает отчет по делу Фегеляйна.

27 марта 1942 г.

Морген просит о переводе из генерал-губернаторства.

Март 1942 г.

Первый еврейский эшелон в Белжец.

Май 1942 г.

Моргена снимают с должности и разжалуют в рядовые.

Июль 1942 г.

Морген проходит основной курс боевой подготовки.

Декабрь 1942 г.

Моргена зачисляют в дивизию «Викинг», воюющую на территории Советского Союза.

Май 1943 г.

Моргена вызывают с фронта в судебное управление СС в Мюнхене. Моргена переводят в управление Государственной криминальной полиции в Берлине.

Июнь-июль 1943 г.

Морген начинает работать в Касселе, расследуя преступления в Бухенвальде.

18–19 августа 1943 г.

Последний эшелон с евреями в Треблинку.

24 августа 1943 г.

Морген арестовывает Карла Отто Коха, бывшего коменданта Бухенвальда.

Сентябрь (?) 1943 г.

Морген расследует дело о еврейской свадьбе в Люблине.

14 октября 1943 г.

Восстание заключенных в Собиборе.

3 ноября 1943 г.

«Праздник урожая» в Люблине.

Ноябрь 1943 г.

Морген посещает Освенцим.

Январь (?) 1944 г.

Морген посещает Глобочника в Триесте.

11 апреля 1944 г.

Морген представляет следственный отчет о Бухенвальде.

Лето 1944 г.

Морген представляет доказательства по делу Эйхмана в эсэсовский суд в Берлине.

17 августа 1944 г.

Морген предъявляет обвинение по делу о преступлениях в Бухенвальде.

Сентябрь 1944 г.

Первый бухенвальдский суд.

Октябрь 1944 г.

Суд по делу Максимилиана Грабнера.

Ноябрь 1944 г.

Моргена переводят в эсэсовский суд в Кракове.

Декабрь 1944 г.

Второй бухенвальдский суд.

Январь 1945 г.

Немцы оставляют Краков.

Сентябрь 1945 г.

Американцы берут Моргена под арест в Манхайме.

Главные персонажи

ХОРСТ БЕНДЕР (24 февраля 1905–8 ноября 1987): оберфюрер (старший полковник) СС; главный юрист личного персонала рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера; после войны работал юрисконсультом; находился под следствием по обвинению в военных преступлениях, обвинения были сняты.

ВЕРНЕР БЕСТ (10 июля 1903–23 июня 1989): обергруппенфюрер (генерал-лейтенант) СС и юрист; гражданский администратор оккупированной Франции и Дании. В 1948 г. был приговорен датским судом к смертной казни, приговор был заменен на тюремное заключение.

ФИЛИПП БОУЛЕР (11 сентября 1899–19 мая 1945): обергруппенфюрер (генерал-лейтенант) СС; шеф канцелярии фюрера; отвечал за программу «T-4»[4]; был взят под арест американцами, совершил самоубийство.

КАРЛ БРАНДТ (8 января 1904–2 июня 1948): группенфюрер (генерал-майор) СС в «общих СС» и бригаденфюрер (бригадный генерал) в войсках СС; возглавлял администрацию программы «T-4»; позднее – рейхскомиссар здравоохранения и медицинской службы и рейхскомиссар по санитарии и гигиене; был осужден в рамках «процесса над врачами» в Нюрнберге и казнен в 1948 г.

ФРАНЦ БРАЙТХАУПТ (8 декабря 1880–29 апреля 1945): обергруппенфюрер (генерал-лейтенант) СС; стал вторым шефом Главного судебного управления СС, сменив Пауля Шарфе; убит адъютантом.

ЭРВИН ДИНГ-ШУЛЕР (19 сентября 1912–11 августа 1945): штурмбанфюрер (майор) СС; военный врач в Бухенвальде; в 1945 г. был арестован американскими войсками, совершил самоубийство.

ОСКАР ДИРЛЕВАНГЕР (26 сентября 1895–7 июня 1945): оберштурмфюрер (первый лейтенант) СС; командир специальной команды СС «Дирлевангер»; умер в 1945 г. в тюрьме во Франции.

АЛЬБЕРТ ФАССБЕНДЕР (30 июня 1897–1964): усыновленный ребенок владельцев немецкой шоколадной фирмы Фассбендера; штурмбанфюрер (майор) СС; командир кавалерийской бригады СС.

ГЕРМАН ФЕГЕЛЯЙН (30 октября 1906–28 апреля 1945): группенфюрер (генерал-майор) СС; командир кавалерийского полка дивизии «Мертвая голова», расквартированного в Варшаве, позднее – 1-го кавалерийского полка СС; был женат на сестре Евы Браун Грете; казнен за дезертирство по приговору наспех собранного суда в бункере Гитлера.

ГЕРМАН ФЛОРШТЕДТ (18 февраля 1895–15 апреля 1945): штандартенфюрер (полковник) СС; служил в Заксенхаузене и Бухенвальде; был третьим комендантом Майданека; по сообщениям, был казнен по приговору суда СС за преступления, совершенные в Майданеке.

ОДИЛО ГЛОБОЧНИК (21 апреля 1904–31 мая 1945): высший руководитель СС и полиции округа Люблин в генерал-губернаторстве; курировал строительство и деятельность лагерей уничтожения в операции «Рейнхард»; с осени 1943 г. высший руководитель СС и полиции оперативной зоны Адриатического побережья; совершил самоубийство в британской тюрьме.

МАКСИМИЛИАН ГРАБНЕР (2 октября 1905–28 января 1948): шеф гестапо в Освенциме; осужден на Освенцимском процессе в Польше и казнен в 1948 г.

ЭРНСТ-РОБЕРТ ГРАВИЦ (8 июня 1899–24 апреля 1945): главный врач СС; убит взрывом гранаты, возможно в результате самоубийства, во время наступления советских войск.

ЭБЕРХАРД ХИНДЕРФЕЛЬД оберштурмфюрер (первый лейтенант) СС; служащий отдела по вопросам дисциплины Главного судебного управления СС.

ВАЛЬДЕМАР ХОВЕН (10 февраля 1903–2 июня 1948): гауптшарфюрер (капитан) СС; врач в Бухенвальде; осужден на «врачебном процессе» в Нюрнберге и казнен в 1948 г.

РУДОЛЬФ ХЁСС (25 ноября 1901–16 апреля 1947): оберштурмбанфюрер (подполковник) СС; комендант Освенцима с 4 мая 1940 г. по ноябрь 1943 г.; был возвращен в Освенцим в мае 1944 г. для наблюдения за уничтожением венгерских евреев; свидетель на Международном военном трибунале в Нюрнберге; позднее осужден в Польше и казнен в 1947 г.

ЭРНСТ КАЛЬТЕНБРУННЕР (4 октября 1903–16 октября 1946): обергруппенфюрер (генерал-лейтенант) СС; начальник Главного управления имперской безопасности (РСХА); предстал перед Международным военным трибуналом в Нюрнберге и был казнен в 1946 г.

Ильза КОХ (22 сентября 1906–1 сентября 1967): жена Карла Отто Коха; была осуждена в Дахау и приговорена к тюремному заключению в 1947 г.; после того как срок наказания был сокращен, в 1950 г. снова предстала перед судом и была приговорена к пожизненному заключению; совершила самоубийство в тюрьме в 1967 г.

КАРЛ ОТТО КОХ (2 августа 1897–5 апреля 1945): штандартенфюрер (полковник) СС; комендант Заксенхаузена (1936), Бухенвальда (1937–1941) и Майданека (1941–1943); казнен эсэсовцами 5 апреля 1945 г.

ОЙГЕН КОГОН (2 февраля 1903–24 декабря 1987): христианский противник нацистской партии; был заключен на шесть лет в Бухенвальд; автор книги «Теория и практика ада».

ВАЛЬТЕР КРЕМЕР (1892–1941): коммунист, заключенный Бухенвальда.

ЯРОСЛАВА МИРОВСКАЯ: польская шпионка в СС, двойной агент польского Сопротивления.

КУРТ МИТТЕЛЬШТЕДТ: оберштурмбанфюрер (подполковник) СС; эсэсовский судья; с мая 1941 г. – глава следственного отдела специального суда (Gericht zur besonderen Verwendung), созданного Гиммлером по предложению Моргена.

ИОАХИМ МРУГОВСКИЙ (15 августа 1905–2 июня 1948): эсэсовский врач, шеф Института гигиены войск СС, главный гигиенист Рейха.

ЭРИХ МЮСФЕЛЬДТ (18 февраля 1913–28 января 1948): унтер-офицер СС в лагерях уничтожения Освенцим и Майданек; кремировал жертв бойни «Праздник урожая»; осужден в Варшаве и казнен в 1948 г.

ГЕНРИХ МЮЛЛЕР (28 апреля 1900 – май 1945): группенфюрер (генерал-майор) СС; шеф гестапо, подразделения Главного управления имперской безопасности; после войны пойман не был.

АРТУР НЕБЕ (13 ноября 1894–21 марта 1945): группенфюрер (генерал-майор) СС; с 1939 г. – шеф Криминальной полиции (Крипо) Главного управления имперской безопасности; в 1941 г. командовал айнзатцгруппой «B»[5]; казнен в связи с причастностью к попытке покушения на Гитлера 20 июля 1944 г.

ВЕРНЕР ПАУЛЬМАН: штурмбанфюрер (майор) СС; председатель суда СС и полиции в Касселе.

КАРЛ ПАЙКС (1899–1941): коммунист, заключенный Бухенвальда.

ГЕРМАН ПИСТЕР (21 февраля 1885–28 сентября 1948): оберфюрер (старший полковник) СС; в 1942 г. сменил Карла Отто Коха в должности коменданта Бухенвальда; был осужден американцами в Дахау и приговорен к смерти, но умер в тюрьме от сердечного приступа.

НОРБЕРТ ПОЛЬ (1910–1968): эсэсовский судья; начальник Моргена в суде СС и полиции в Кракове (1941–1942).

ОСВАЛЬД ПОЛЬ (30 июня 1892–8 июня 1951): обергруппенфюрер (генерал-лейтенант) СС; шеф Главного административно-хозяйственного управления СС (SS Wirtschafts-Verwaltungshauptamt, WVHA), отвечал за концентрационные лагеря; приговорен к смерти американским военным трибуналом в 1947 г., казнен в 1951 г.

ГЮНТЕР РАЙНЕКЕ (18 апреля 1908–24 апреля 1972): оберфюрер (старший полковник) СС, эсэсовский судья и начальник отдела правовых вопросов в Главном судебном управлении СС.

ФЕРДИНАНД РЁМХИЛЬД: заключенный, медицинский служащий в Бухенвальде.

ЭРНСТ РЁМ (28 ноября 1887–2 июля 1934): один из основателей штурмовых отрядов (SA), военизированных формирований нацистской партии, позднее их командир; казнен по приказу Гитлера в 1934 г. во время «ночи длинных ножей».

ГЕОРГ ФОН ЗАУБЕРЦВАЙГ: начальник склада снабжения войск в Варшаве.

ПАУЛЬ ШАРФЕ (6 сентября 1876–29 июля 1942): обергруппенфюрер (генерал-лейтенант) СС; первый шеф Главного судебного управления СС, смененный позднее Францем Брайтхауптом.

КУРТ ШМИДТ-КЛЕВЕНОВ (19 августа 1906–30 января 1980): оберштурмбанфюрер (подполковник) СС; с 1940 г. юрисконсульт Освальда Поля; с 1942 г. начальник отдела права WVHA); давал показания на процессе по делу Главного административно-хозяйственного управления СС («США против Освальда Поля»).

МАРТИН ЗОММЕР (8 февраля 1915–7 июня 1988): гауптшарфюрер (первый сержант) СС; охранник в Дахау и Бухенвальде; предстал перед судом СС вместе с Карлом Отто Кохом, был снят с должности и отправлен на Восточный фронт; арестован советскими войсками в 1950 г., отпущен в Германию во время обмена пленными в 1955 г.; в 1957 г. в Западной Германии состоялся суд над ним; приговорен к пожизненному заключению; умер в тюрьме в 1988 г.

ЯКОБ ШПОРЕНБЕРГ (16 сентября 1902–6 декабря 1952): группенфюрер (генерал-майор) СС; генерал-лейтенант полиции в Минске и Люблине; был осужден в Польше и казнен в 1952 г.

ОТТО ГЕОРГ ТИРАК (19 апреля 1889–22 ноября 1946): нацистский юрист и политик; рейхсминистр юстиции с 1942 г.; совершил самоубийство в тюрьме после войны.

ВАЛЬТЕР ТЁБЕНС (19 мая 1909–16 ноября 1954): предприниматель, собственник находившегося в Варшавском гетто предприятия Többenswerke, которое было переведено в Понятову (Польша) после подавления восстания в Варшавском гетто весной 1943 г.

МАРТИН ТОНДОК: оберфюрер (старший полковник) СС; эсэсовский судья Главного судебного управления СС.

МАРИЯ ВАХТЕР: невеста Конрада Моргена, вышла за него замуж, когда его освободили из заключения после ареста американским Корпусом контрразведки.

ЙОЗИАС, НАСЛЕДНЫЙ ПРИНЦ ФОН ВАЛЬДЕК-ПИРМОНТСКИЙ (13 мая 1896–30 ноября 1967): обергруппенфюрер (генерал-лейтенант) СС; предполагаемый наследник престола княжества Вальдек-Пирмонт; высший начальник СС и полиции Веймара, отвечавший за Бухенвальд; был судим американцами на Бухенвальдском процессе в Дахау и приговорен к пожизненному заключению; спустя три года освобожден по болезни.

ГЕРХАРД ВИБЕК (1910–?): эсэсовский судья и помощник Конрада Моргена в 1943–1945 гг.

КРИСТИАН ВИРТ (24 ноября 1885–26 мая 1944): немецкий полицейский и штурмбанфюрер (майор) СС; до 1941 г. инспектор объектов программы «T-4»; затем комендант Хелмно и комендант Белжеца; в 1942 г. Одило Глобочник назначил его инспектором центров уничтожения акции «Рейнхард»; переведен вместе с Одило Глобочником на Адриатическое побережье в 1943 г.; в мае 1944 г. убит под Триестом югославскими партизанами.

1
Введение

Расшифровка Освенцимского процесса

Двадцать пятый день судебного разбирательства, 9 марта 1964 г.

Допрос свидетеля Конрада Моргена

Начало моим расследованиям в концентрационном лагере Освенцим положила посылка, отправленная военной почтой. Совсем небольшая, прямоугольная – обычная коробка, которая, вероятно, привлекла внимание почтовой службы своим весом, а таможенники конфисковали ее из-за содержимого. В ней лежали три куска золота. Оборот золота подлежал контролю, по этой причине оно и было конфисковано. Отправителем оказался фельдшер концентрационного лагеря Освенцим, а предназначалась посылка его жене. Дело подпадало под юрисдикцию суда СС, и потому конфискованная посылка была направлена мне вместе с краткой запиской – кажется, «Для дальнейших действий».

Что касается золота, то это были сплавленные зубные коронки и пломбы. Был очень большой слиток, размером, пожалуй, в два кулака; второй – заметно меньше, третий – совсем маленький. Но вместе они весили несколько килограммов. Прежде чем приступить к дальнейшим разбирательствам, я задумался над этим обстоятельством. Во-первых, изумляло безрассудство тогда еще неизвестного преступника. Все это казалось откровенной глупостью. Но, размышляя дальше, я понял, что считать так значило недооценивать преступника. Ведь вероятность того, что эту частную посылку обнаружат среди сотен тысяч других почтовых отправлений и вскроют, была очень невысока. Однако тогда мне показалось, что преступником двигали варварство и беспринципная наглость, – и это подтвердилось во время моих дальнейших расследований в концентрационном лагере Освенцим. Так там работало все. Однако от дальнейших размышлений у меня по спине прошел холодок, поскольку килограмм золота – это 1000 граммов.

Я знал, что стоматологические отделения концлагерей были обязаны собирать золото, остававшееся после сожжения трупов, и отправлять его в Рейхсбанк. Но золотая пломба или коронка – это всего несколько граммов. Таким образом, тысяча граммов или несколько тысяч граммов – это смерть нескольких тысяч людей. В те времена всеобщей бедности золотые пломбы были далеко не у всех. И в зависимости от того, как подсчитывать, – у каждого ли двадцатого, или у каждого пятидесятого, или у каждого сотого имелось во рту золото, – это число надо было умножить, и тогда получалось, что за конфискованной посылкой стояли 20 000, или 50 000, или 100 000 трупов. [Пауза.] Ошеломляющие цифры. Но еще труднее было осознать, что преступник смог сокрыть такое количество золота, зная, что это останется незамеченным. А раз на его поступок никто не обратил внимания, значит, так же мало внимания привлекло то, что 50 000 или 100 000 человек были уничтожены и обращены в пепел.

О смерти по естественным причинам тут речи идти не могло: эти люди, вероятнее всего, были убиты.

Придя к такому выводу, я впервые подумал, что этот малоизвестный Освенцим, который я с трудом нашел на карте, вероятно, одна из самых крупных фабрик по уничтожению людей, какие когда-либо видел мир. [Пауза.] Дело о конфискованной посылке с золотом я мог бы решить очень легко. Улики были убедительны. Я мог бы арестовать и осудить преступника, и вопрос был бы закрыт. Но после всех моих размышлений, которые я вам кратко изложил, я, конечно, должен был увидеть все это сам. И я немедленно отправился в Освенцим, чтобы провести расследование на месте.

Наступило утро, когда я стоял на станции в Освенциме. Казалось, там, где происходит чудовищное, невыразимое, невообразимое, должны быть какие-то признаки этого, какая-то особенная атмосфера. Находясь там, я рассчитывал что-то такое заметить. Но Освенцим был маленьким городком с очень большой транзитной и сортировочной станцией вроде Бебры. Постоянно проходили поезда: эшелоны с войсками на восток, эшелоны с ранеными в обратном направлении, товарные составы – с углем, рудой, а также пассажирские. Из них выходили люди – как молодые и веселые, так и мрачные, наработавшиеся старики, как будто здесь было самое заурядное место в мире. Видел я и поезда с заключенными в полосатой форме. Но они покидали Освенцим.

Так вот, не заметить концентрационный лагерь вы не смогли бы, но снаружи он выглядел как обычные лагеря для военнопленных или другие концлагеря: высокая ограда, колючая проволока, сторожевые вышки, часовые, которые ходят туда-сюда. Ворота, рабочая суета заключенных, но ничего примечательного. Я отрапортовал о своем прибытии коменданту, штандартенфюреру Хёссу – приземистому немногословному человеку с каменным лицом. Я уже уведомил его о своем визите телеграммой и дал знать, что должен кое-что проверить. Он сказал что-то вроде того, что им поручено чрезвычайно трудное задание, с которым не у всякого хватит духу справиться, а затем спросил, с чего я хочу начать. Я ответил, что прежде всего намерен объехать лагерь. Перед началом расследования в концлагерях я всегда осматривал их, особенно основные объекты. Хёсс заглянул в расписание дежурств, позвонил по телефону, и пришел гауптштурмфюрер. Хёсс приказал этому человеку провезти меня по всему лагерю и показать все, что я захочу увидеть. Я стартовал с начала конца, то есть с железнодорожной платформы в Биркенау.

Она выглядела как любая другая платформа товарной станции. Там не было установлено ничего специального, не было принято никаких особых мер предосторожности. Я спросил своего проводника, как это обычно происходит. Он объяснил, что, как правило, об очередном эшелоне, чаще всего с евреями, сообщают незадолго до его прибытия. Тогда вызывают охрану, и она оцепляет колею и платформу. Затем вагоны открывают, прибывшие должны выйти и выгрузить свои вещи. Мужчины и женщины выстраиваются в две разные линии, затем выясняют, есть ли среди прибывших раввины. Их и других «нерядовых» людей тут же отделяют от остальных и доставляют в лагерь, в предназначенный специально для них барак. Позднее я лично убедился, что так все и происходило. Этих людей содержали в хороших условиях, им не надо было работать, ожидалось, что они разошлют из Освенцима по всему свету как можно больше писем и открыток, чтобы тем самым развеять всякие подозрения в том, что здесь творится что-то ужасное.

Потом отбирались специалисты, нужные лагерю, – Освенцим был связан с крупными промышленными концернами, – которых подыскивали заранее. А после этого работоспособные отделялись от неработоспособных. Первые шли пешком в лагерь, где становились заключенными, там их переодевали и распределяли по баракам. Оставшиеся должны были занять места в грузовиках и немедленно, без установления личностей, отправиться в газовые камеры Биркенау. Мой проводник как о чем-то смешном рассказал, что, когда нет времени или врача либо прибывших оказывается слишком много, для ускорения процесса им вежливо говорят, что лагерь находится в нескольких километрах и, если кому-то нездоровится или трудно идти, они могут воспользоваться возможностью доехать, которую предоставляет лагерь. После этого начинается массовый штурм грузовиков. Соответственно, те, кто не поехал, могут пешком пойти в лагерь, тогда как другие непреднамеренно выбирают смерть. [Пауза.]

От платформы мы отправились по дороге смертников в лагерь Биркенау, который находился в нескольких километрах. Внешне там не было ничего особенного: чуть покосившиеся от ветра высокие ограждения из проволочной сетки, часовые. Внутри располагался барак «Канада», где имущество жертв осматривали, сортировали и находили ему применение. От последнего эшелона там еще оставалась груда распахнутых чемоданов, белья, портфелей, а также оборудования для стоматологических кабинетов, сапожных мастерских, аптек. Несомненно, так называемые эвакуированные думали, что их повезут на восток, где они начнут новую жизнь, и поэтому брали с собой все необходимое. [Пауза.]

А дальше находились крематории. Это были одноэтажные здания с двускатными крышами, которые могли бы быть и заводскими складами или небольшими цехами. Даже дымовые трубы, широкие и массивные, не должны были броситься постороннему человеку в глаза, потому что они были очень низкими и лишь немного возвышались над крышей. Там, куда подъезжали грузовики, была наклонная площадка размером со школьный двор, засыпанная золой [неразборчиво]. Они заезжали таким образом, что наблюдатель, который видел колонну грузовиков, мог бы заметить, что они исчезали в яме, но не мог видеть, куда деваются привезенные – снова те же изощренные, но, в сущности, примитивные меры предосторожности, которые применялись во всей лагерной системе. [Пауза.] Во дворе была группа еврейских заключенных, носивших желтую звезду, с их капо[6], который держал длинную палку, и они тут же окружили нас. Они бегали по кругу, готовые выполнить любую его команду и ловя каждый его взгляд. В голове у меня мелькнуло: они ведут себя как свора пастушьих собак. Я сказал об этом проводнику. Тот рассмеялся и ответил, что так и надо. Вновь прибывшие должны успокаиваться, увидев своих единоверцев. Этой группе было приказано не бить прибывших. Им нужно было избегать всего, что может вызвать панику. Скорее, они должны были внушать некоторый страх и уважение, но в целом просто находиться здесь и сопровождать прибывших.

Позади двора были большие ворота, ведущие в так называемую раздевалку, похожую на раздевалку в гимнастическом зале. Там были простые деревянные скамейки, крючки для одежды, и каждое место было пронумеровано и снабжено жетоном с номером. Жертвам говорили, что они должны позаботиться о своей одежде и не терять жетоны, чтобы не возбуждать в них ни малейших подозрений буквально до последней секунды и завести обреченных в ловушку так, чтобы они ни о чем не догадались.

На стене была нарисована стрелка в направлении коридора, а под ней написано – кратко и убедительно: «В душевые», и эта надпись повторялась на шести или семи языках. Им также говорили: вы разденетесь, вас отведут в душ и продезинфицируют. И в этом коридоре были помещения без всякого оборудования, с холодным, голым цементным полом. Что было неожиданным, так это бросавшаяся в глаза решетчатая труба, стоявшая в центре и доходившая до потолка. Я не мог понять ее предназначение, пока мне не сказали, что вещество – «Циклон Б» в виде кристаллов – всыпают в эту трубу газовой камеры через отверстие в потолке. До того момента заключенные ничего не понимали, а затем, конечно, было уже слишком поздно. Напротив газовых камер были подъемники для тел, и они вели на второй этаж или, если взглянуть с другой стороны здания, на первый. [Пауза.] Собственно крематорий был огромным залом с ровным полом, где на одной стороне располагался длинный ряд кремационных печей – здесь царила деловая, рутинная обстановка. Все блестело, как зеркало, все было вылизано, и несколько заключенных в рабочей одежде заученными движениями драили свое оборудование. Было совсем тихо и пусто.

После того как я осмотрел эти сооружения и ни один эсэсовец так и не появился, меня, естественно, заинтересовало, можно ли теперь увидеть представителей СС и познакомиться с теми, кто управлял всем аппаратом и приводил его в действие. Тогда мне дали возможность заглянуть в так называемое караульное помещение лагеря Биркенау, и там я впервые испытал настоящее потрясение. Как вам известно, помещение для охраны во всех армиях мира отличается спартанской простотой. Там можно увидеть обеденный стол, несколько инструкций на стене, несколько лежанок для отдыхающей смены, письменный стол и телефон. Но здесь все было по-другому. Это была комната с низким потолком, несколько ярких диванов там были сдвинуты вместе. На них разлеглись несколько сонных эсэсовцев, в основном младшие командиры, глядевшие перед собой остекленевшими глазами. Мне показалось, что предыдущей ночью они, должно быть, слишком много выпили.

Вместо письменного стола стояла огромная гостиничная плита, на которой четыре или пять юных девушек пекли картофельные оладьи. Это явно были еврейки – очень красивые восточной красотой, пышногрудые, с блестящими глазами. Они были одеты не в форму заключенных, а в нормальную, весьма кокетливую гражданскую одежду. Они подносили оладьи своим возлегавшим пашам, озабоченно спрашивая, достаточно ли в оладьях сахара, и кормили их. [Пауза.] Никто не обратил на меня и моего спутника внимания, хотя тот был офицером. Никто не отдал честь, никто даже не пошевелился. И я не мог поверить своим ушам: эти девушки-заключенные и эсэсовцы обращались друг к другу на «ты». Мне оставалось лишь молча взглянуть на своего проводника. Он только пожал плечами и сказал: «У людей тяжелая ночь позади. Они обработали несколько эшелонов». Кажется, он именно так выразился. Это означало, что минувшей ночью, во время которой я ехал в Освенцим, несколько тысяч человек, несколько поездов с людьми были удушены здесь газом и обращены в пепел. И от этих тысяч людей не осталось и пылинки на печном оборудовании. [Пауза.]

Увидев все, что можно, в Биркенау, я совершил обход лагеря. Одно за другим мне продемонстрировали помещения или бараки для заключенных, культурные учреждения лагеря, которые тоже имелись [пауза], лазарет. Потом, естественно, меня провели в так называемый «бункер» и при этом совершенно открыто и с величайшей готовностью показали так называемую «черную стенку», где происходили расстрелы. [Пауза.]

Осмотрев лагерь – дело уже шло к вечеру, – я наконец приступил к работе: приказал всей эсэсовской команде крематория встать каждому у своего шкафчика и произвел обыск. Как я и предполагал, обнаруживалось одно и то же: золотые кольца, монеты, цепочки, жемчуг, почти все валюты мира. У одного немного «сувениров», как он их назвал, у другого небольшое состояние. Но чего я никак не ожидал, так это увидеть бычьи гениталии, которые выпали из одного или двух шкафчиков. Я был изумлен и не мог понять, зачем они здесь, пока хозяин одного из шкафчиков не объяснил, краснея – хотите верьте, хотите нет, – что приобрел их для восстановления мужской силы. [Пауза.] Итак, я произвел обыск, «прижал к стенке» и кратко допросил всю команду крематория, и на этом день закончился. Я отправился к себе на квартиру. [Пауза.]

Понятно, что той ночью я не смог уснуть. Я уже видел кое-что в концентрационных лагерях, но ничего подобного этому. И думал о том, что тут можно сделать.

Говорящий – Георг Конрад Морген, бывший эсэсовский судья и следователь по уголовным делам, дающий показания 9 марта 1964 г., в 25-й день Освенцимского процесса во Франкфурте-на-Майне, на котором 22 подсудимых обвинялись в преступлениях, совершенных в объединенных лагерях Освенцим и Биркенау. Многие из старших офицеров Освенцима, включая бывшего коменданта Рудольфа Хёсса, были осуждены и казнены в Польше вскоре после войны – процесс над ними иногда называют Первым Освенцимским. На Втором Освенцимском процессе подсудимыми были преступники нижних чинов. К окончанию процесса пятеро из них были освобождены, шесть человек приговорены к пожизненному лишению свободы, а остальные – к коротким тюремным срокам от трех с половиной до 14 лет.

Во Франкфурте Морген был «звездным» свидетелем – в Освенциме-Биркенау он увидел все, что было возможно. Говорил он медленно и тягуче, временами прочищая горло и делая драматические паузы. Судья позволил ему давать показания безостановочно более часа, несмотря на то что порой его рассказ был мало связан с темой вины или невиновности подсудимых. Поскольку Морген не являлся ни преступником, ни жертвой Освенцима, его считали незаинтересованным свидетелем, могущим рассказать о роли лагеря в реализации «окончательного решения».

Под этим подразумевалось устранение воображаемой проблемы – «еврейского вопроса», или Judenfrage[7], в котором «окончательное решение» должно было поставить точку. Сам Judenfrage возник после эпохи Просвещения и Французской революции, когда евреи получили гражданские права, то есть были «эмансипированы». Вопрос звучал так: насколько предоставленный им статус сограждан христиан согласуется с их религиозной «избранностью» и с будущим их воссоединением в возрожденном Израильском царстве? Сформулированный таким образом, этот вопрос задавался самими евреями, которые порой спрашивали себя, хотят ли они ассимилироваться с французами, немцами или австрийцами. Но этот вопрос также привлек внимание антисемитов всех мастей, и в их интерпретации он превратился в вопрос «что делать» с евреями или как сдержать то, что воспринималось как их вторжение. По трагической иронии слова «решение еврейского вопроса» (eine Lösung der Judenfrage), появившиеся в качестве подзаголовка к сионистскому манифесту Теодора Герцля «Der Judenstaat», впоследствии перекочевали в корреспонденцию и докладные записки руководителей нацистского государства[8].

Поначалу нацистская власть решала «еврейский вопрос», исключая евреев из общественной и экономической жизни: бойкотируя и конфискуя их предприятия, постепенно изгоняя их из профессий и значительно ограничивая личные контакты между ними и неевреями. Затем нацисты приступили к «расовой» реорганизации государственного аппарата. Закон «О восстановлении профессиональной гражданской службы», изгнавший евреев с государственной службы, был принят 7 апреля 1933 г., через два с небольшим месяца после прихода Гитлера к власти[9]. Кульминацией этого процесса стало появление «нюрнбергских законов» 1935 г., которые лишили германских евреев гражданства Рейха.

«Нюрнбергские законы» юридически закрепили расовое деление на арийцев и неарийцев. Известные теоретики права, симпатизировавшие нацистскому режиму, подчеркивали конституционный статус «нюрнбергских законов», благодаря чему те стали правовой основой национал-социалистической Германии[10]. Государство, таким образом, воплощало в жизнь расовую идеологию, которая пронизывала его на всех уровнях, вплоть до полиции. Эти инструменты государственного насилия были движимы идеологическими постулатами, которые в 1936 г. Вернер Бест изложил в эссе, посвященном «закону о гестапо»[11]:

[Политическая полиция есть] учреждение, которое внимательно наблюдает за политическим санитарным состоянием тела германского народа, учреждение, которое своевременно распознает каждый симптом болезни и зародыши деструктивности – развились ли они из-за внутренней коррозии, или были занесены извне – и уничтожает их любыми подходящими средствами. Таковы идея и характер политической полиции в современном расовом фюрерском государстве.

Каким образом должны были выполняться эти идеологические задачи, выяснилось после аннексии Австрии, произошедшей в марте 1938 г., когда нацисты под руководством Адольфа Эйхмана начали проводить в жизнь программу по принуждению венских евреев к эмиграции. В ноябре того же года по всей стране прокатились погромы, получившие название «Хрустальная ночь», после чего поток эмигрантов резко возрос. В мае 1939 г. Эйхман заявил, что он «законным» путем вынудил эмигрировать из Австрии 100 000 евреев[12].

Новое звучание «еврейский вопрос» приобрел с вторжением нацистов в Польшу, произошедшим в сентябре 1939 г. С началом войны возможности для вынужденной эмиграции сократились, а потом исчезли вовсе, и в то же время с присоединением бывших польских территорий миллионы евреев вошли в состав населения Рейха. За частями вермахта следовали полицейские силы и оперативные группы СС (SS Einsatzgruppen), официальной задачей которых считалось поддержание общественного порядка. Они казнили местных чиновников, интеллигенцию, уголовников, предполагаемых партизан и других граждан, представлявших потенциальную угрозу безопасности. Евреи подвергались казням под предлогом их принадлежности ко всем этим подозрительным группам, как преступники и носители нездоровой или подрывной идеологии. Эти действия быстро переросли в стихийные массовые расстрелы евреев и поляков в первые недели войны[13].

Тем не менее в то время официально конечной целью нацистской политики в отношении евреев оставалось их изгнание[14]. Евреев собирали в гетто для «контроля и последующей депортации»[15]. Этнических немцев, живших за пределами расширившегося Рейха, репатриировали и расселяли на землях, конфискованных у поляков и евреев, причем последних предполагалось изгнать в «еврейскую резервацию» на присоединенной польской территории[16]. Восточный вал (Ostwall) отделил бы эту территорию от Германии, и передвижение демаркационной линии дальше на восток, как полагал Гитлер, возможно было лишь «спустя десятилетия»[17]. Однако очень скоро стало ясно, что столь массовое перемещение населения – задача проблематичная, и вопрос, что делать с евреями, встал с новой силой.

Попытки преодолеть возникающие помехи приводили к конфликтам между нацистским руководством и местными чиновниками, и в результате высылка застопорилась[18]. Споры шли также о том, должны ли вывозимые евреи использоваться на работах в военной промышленности, или же они должны быть просто высланы[19], и должны ли гетто быть местами без каких-либо условий для выживания или же изолированными территориями на полном самообеспечении[20].

Наконец, еще одну трансформацию «еврейский вопрос» перенес после германского вторжения в Западную Европу в мае 1940 г. С этим вторжением под власть Германии попали еще сотни тысяч евреев, и, кроме того, у нее появилась перспектива доступа к морю и к заморским колониям Западной Европы[21]. Поэтому представление о месте назначения для евреев изменилось.

В мае 1940 г. Гиммлер написал аналитическую записку, в которой выразил «надежду на полную ликвидацию самого понятия "евреи" посредством интенсивного переселения всех евреев в колонию в Африке или где-нибудь еще»[22]. Одновременно население на востоке следовало проверить с целью «извлечения из него как можно более ценного с расовой точки зрения, чтобы доставить его в Германию для ассимиляции»[23]. Эти планы пока не заходили дальше перемещения людей. «Сколь бы грубым и трагическим ни был каждый индивидуальный случай, – писал Гиммлер, – такой метод все же мягче и лучше, чем большевистский метод физического истребления, вызывающий отторжение [как] не германский и невозможный»[24]. Позже, осенью, Рейнхард Гейдрих, начальник Главного управления имперской безопасности (Reichssicherheitshauptamt), все еще писал, что «урегулирование еврейского вопроса» может произойти посредством «эвакуации морем»[25]. Но перспектива победы над Британией оставалась туманной, и по мере того, как надежда на владычество над морями таяла, идея вывоза евреев за границу на кораблях представлялась все менее реалистичной. Однако даже тогда концепция высылки евреев куда-либо все еще существовала[26]. В феврале 1941 г. Гейдрих писал о «полном решении еврейского вопроса» путем «отправки в страну, которая будет выбрана позже»[27]. Идею переселения как способа решения «еврейского вопроса» руководители нацистского государства разделяли по крайней мере до июня 1941 г.[28]

Подход начал меняться с началом «войны на уничтожение» против Советского Союза, когда под власть нацистов попало еще больше евреев и одновременно с этим границы, за которые их следовало изгнать, сместились еще дальше на восток[29]. Как и в Польше, в Советском Союзе после вторжения происходила ликвидация потенциально опасных элементов, и евреев расстреливали под предлогом того, что они были большевиками (комиссарами) и Weltanschauungsträger – носителями враждебного Рейху мировоззрения[30].

Когда наступление оказалось не столь стремительным, как планировалось, казнить начали и еврейских женщин и детей, которые изначально уничтожению не подвергались[31]. Так, в августе 1941 г. произошло первое массовое убийство, совершенное ради того, чтобы сделать захваченные территории полностью «юденрайн» (judenrein)[32]. Однако к концу лета стало понятно, что для масштабных казней есть одно препятствие: члены фронтовых расстрельных команд, которым приходилось убивать своих жертв поодиночке, получали в результате этой страшной работы психологические травмы[33]. Требовались более «гуманные» методы уничтожения нежелательного населения, возможно, более гуманные для жертв, но имевшие своей подлинной целью избавление германских военных от тяжкой необходимости стрелять в каждую жертву. Идея такого метода уже носилась в воздухе. В июле Рольф Хайнц Хёпнер написал Эйхману по поводу возможности переселения евреев региона Варта следующее:

Есть опасения, что этой зимой всех евреев уже нельзя будет прокормить. Следовало бы всерьез подумать, не будет ли более гуманным решением ликвидация евреев, по крайней мере непригодных для работы, с помощью быстродействующего средства. В любом случае это было бы лучше, чем позволить им голодать[34].

Такое «быстродействующее средство» уже имелось – своего рода готовый молоток, для которого евреи оказались поставленным под удар гвоздем. Газовые камеры, которые предстояло использовать для уничтожения евреев в лагерях смерти, впервые были применены зимой 1939/40 г. с целью «эвтаназии» огромного количества умственно и физически больных взрослых людей[35] – по программе, задуманной Гитлером, вероятно, еще в 1935 г.[36] Шесть возглавляемых местными врачами центров для убийств по медицинским показаниям принимали машины с пациентами-инвалидами со всего Рейха.

Первые удушения газом евреев – просто потому, что они были евреями, – провели на территории Германии в 1940 г. в ходе реализации относительно небольшой части этой программы «эвтаназии»[37]. В то время как нееврейские пациенты отбирались для «эвтаназии» после беглого медицинского осмотра, пациентов-евреев отправляли в центры убийств по медицинским показаниям в особых эшелонах без какого бы то ни было медицинского предлога. Эти евреи вместе с приблизительно 70 000 больных и инвалидов[38] были умерщвлены в газовых камерах, замаскированных под душевые. Летом 1941 г. Гитлер распорядился остановить программу «эвтаназии», но при этом изменился только состав жертв. Врачи, ранее привлеченные к «эвтаназии», теперь периодически посещали концентрационные лагеря, где отбирали заключенных для доставки в центры убийств по медицинским показаниям, чтобы сократить количество потенциальных нарушителей режима и заключенных, не способных к труду[39]. И в этом случае евреи подлежали селекции[40], но только как одна из групп в составе многих других, отбиравшихся для этого «особого лечения».

Историки продолжают спорить о том, когда именно было принято решение применить эту технологию для того, чтобы раз и навсегда закрыть «еврейский вопрос». Так или иначе, летом или осенью 1941 г. методы, разработанные для масштабной «эвтаназии», и политика массового уничтожения, которая проводилась на территории Советского Союза, были объединены, и в результате возникло то, что теперь известно как «окончательное решение».

Консультанты из «T-4» – так называлась программа «эвтаназии» – прибыли в Люблин для создания центров уничтожения[41], которым предстояло реализовать государственную программу, позднее получившую название «Операция Рейнхард» (в честь организатора «окончательного решения еврейского вопроса» Рейнхарда Гейдриха, убитого диверсантами)[42]. Почти весь персонал центров уничтожения был набран из числа сотрудников программы «T-4»[43]. Вместе с ними на вооружение были взяты их методы и процедуры[44]: газовые камеры, замаскированные под душевые, шкафчики, в которых жертвы оставляли свои ценности на «хранение», и т. п.

Освенцим был построен в 1940 г. как концентрационный, то есть тюремный, лагерь – лагерей смерти тогда еще не существовало. Тюремные лагеря, называемые концентрационными (аббревиатура KZ), в целом еще не были задействованы в реализации «окончательного решения»: в них не было газовых камер, а крематории были рассчитаны на гораздо меньшее количество трупов. Сегодня эта разница понятна не всем как раз потому, что Освенцим обзавелся центром уничтожения после сооружения Освенцима-Биркенау, где газовые камеры заработали в начале 1942 г.[45] Когда Морген посетил Освенцим в ноябре 1943 г., эти газовые камеры еще действовали, но центры уничтожения «Операции Рейнхард» были закрыты.

Морген сказал, что, столкнувшись с фабрикой массовых убийств в Освенциме-Биркенау, он начал «думать, что можно с этим сделать». Его должность позволяла ему сделать хоть что-то – в конечном итоге малоэффективное, но тем не менее требующее смелости. И его выбор не был так очевиден, как может показаться после знакомства с его же показаниями на процессе во Франкфурте. В конце концов, он был прежде всего эсэсовцем и пришел к этому выбору, руководствуясь вовсе не теми предпосылками, которые представлялись бы естественными людям, слушавшим его в суде в 1964 г. Понять, как и почему был сделан этот выбор, можно только в свете его примечательной карьеры эсэсовского судьи.

2
Эсэсовец

В сентябре 1945 г. Морген сдался Корпусу контрразведки в Манхайме[46]. Американцам он заявил, что был свидетелем военных преступлений; те заподозрили Моргена в том, что он сам мог быть военным преступником.

Морген принес с собой ряд документов, касавшихся его службы, включая отчеты о расследованиях и обвинительные заключения против членов СС[47]. В течение трех лет, проведенных Моргеном под стражей, его активно допрашивали; кроме того, был обнаружен еще ряд документов, проливавших свет на его деятельность во время войны.

Корпус контрразведки начал допрашивать Моргена 30 августа 1946 г. Допрос начинается с рассказа Моргена о его образовании и вступлении в СС[48]:

Я родился 8 июня 1909 г. во Франкфурте-на-Майне. Мой отец – машинист локомотива. Я ходил в школу во Франкфурте. Перед университетом я полгода проработал в банке стажером. Затем учился во Франкфурте, Риме, Берлине, Гааге и Киле. До этого, еще в школе, я побывал во Франции в качестве учащегося по обмену. Как видите, я, начиная со школьных лет, уже интересовался международными отношениями. Во время учебы в университете я также был членом Панъевропейского союза. Я был членом Немецкой народной партии. В мае 1933 г., по совету родителей, я вступил в [нацистскую] партию, хотя не был ее функционером. В том же году я стал членом СС. В то время я был студентом, учился последнее полугодие, и нас принимали в СС без особых вопросов.

В: В каком качестве? Вы состояли в какой-то организации?

О: Это был так называемый Государственный совет по оздоровлению молодежи. Тогда говорили, что книги развивают слишком односторонне, что нужно уравновесить это чем-то физическим. […] Там были тренировки. Затем они сказали: тебе нужна пара сапог. Ты должен показать чувство принадлежности. И тебе нужна коричневая рубашка. Так это все и происходило. И прежде чем ты это осознавал, ты уже был с ними. В тот период у меня не возникало ни сомнений, ни колебаний, потому что Гитлер подчеркивал, что все, чего он хочет, это использовать свою власть и направить свою политику на дело мира. Он снова и снова говорил: «Я сам сражался на фронте [на Первой мировой]. Я знаю ужасы войны. Все, что нужно людям, все, что нужно миру, – это мир». […] Все это было так убедительно, и никто не мог представить, что этот человек поведет нас к новой катастрофе.

Морген обратил внимание следствия на то, что он написал книгу на тему «Военная пропаганда и предотвращение войны». Книга анализировала пропаганду как причину войн и заканчивалась наивной похвалой национал-социализму, посвятившему себя сохранению мира[49].

Короче говоря, Морген пытался убедить следствие в том, что он присоединился к нацистскому движению, не зная, куда оно ведет, поверив, подобно множеству других немцев, в мирные намерения Гитлера. Его мотивы присоединения к партии, как сказал он, были сугубо меркантильными[50]:

Я вступил в партию 1 мая 1933 г. по настоятельной просьбе матери. Она говорила: «Ты ничего не добьешься, если хочешь пойти на гражданскую службу. Мы стольким пожертвовали ради твоей учебы». Я уже упоминал, что отец был машинистом. Чтобы оплатить мое обучение, родителям часто приходилось отказывать себе во всем. Вот я и подумал: «Хорошо, это всего лишь формальность». И вступил.

На фотографии Моргена на партийном билете (см. фронтиспис) мы видим серьезного 27-летнего молодого человека с высоким лбом и зачесанными назад волосами, с уже намечающимся вторым подбородком. Он чуть настороженно смотрит в объектив сквозь стекла круглых очков.

Фактически Морген вступил в партию 1 апреля, а не 1 мая; он также вступил 1 марта в СС[51]. В любом случае он пришел туда вместе с потоком новых членов. Между январем и маем 1933 г. состав СС увеличился вдвое, с 50 000 до более чем 100 000 человек[52], а в партии появилось 1,6 млн новых членов[53]. Тот факт, что Морген вступил в СС прежде, чем в партию, согласуется с его заявлением о том, что он попал туда через студенческую организацию и скорее стремился принадлежать к элитному братству, чем интересовался политикой и идеологией. Это заявление в дальнейшем было подтверждено также письменными показаниями под присягой, которые на послевоенном суде по денацификации дал один из однокашников Моргена по университету, сообщивший, что эта организация была включена в СС позднее по инициативе ее лидера[54].

«Отряды охраны» (CC – Schutzstaffel), основанные в 1925 г., изначально были личной гвардией Гитлера и высших функционеров нацистской партии. Гиммлер, возглавивший СС в 1929 г., планировал сформировать из них элиту, сплоченное братство, преданное идеалам национал-социализма[55]. Мистик и романтик, он культивировал миф об СС как рыцарском ордене с традициями тевтонцев[56], миссией которого было возвышение арийской расы. Подобно древним рыцарям, эсэсовцы были связаны кодексом чести и обязательством беспрекословного повиновения. Эту морализаторскую идеологию Гиммлер насаждал годами, несмотря на постоянно возраставшее количество преступлений, совершаемых членами СС.

Весной 1933 г. CC, по словам историка Ганса Бухгейма, стали «чуть более престижной версией» полувоенных «штурмовых отрядов» (СА) – более престижной в том смысле, что эсэсовцы воздерживались от безудержного бандитизма этой плебейской организации, разделив с ней лишь внешние признаки: военную униформу и муштру[57]. Люди подавали заявления на вступление в СС, если хотели вступить также в одну из национал-социалистических организаций, не отдавая слишком много времени политической деятельности[58].

Самостоятельность СС получили в результате путча Рёма в июне 1934 г. СА стали угрожать власти Гитлера, и тот послал эсэсовцев ликвидировать их руководителя Эрнста Рёма и более 100 его подручных. После этого СС стали силой, с которой в нацистском государстве приходилось считаться. Осенью 1934 г. Гитлер создал вооруженные полки СС, ставшие военным подразделением нацистской партии. С началом войны в 1939 г. эти полки составили ядро Ваффен-СС, на службу в которые были призваны почти все члены организации, включая Моргена. Те, кто вступил в политический клуб с военизированными внешними атрибутами, оказались таким образом в военной организации.

Со времен послевоенного периода изображение членов СС в исторической литературе изменилось[59]. На Нюрнбергском процессе СС целиком были признаны преступной организацией. Но историки усомнились в изображении СС как банды нелюдей из отбросов германского общества – такое представление сложилось благодаря книге бывшего заключенного Бухенвальда Ойгена Когона «Теория и практика ада»[60]. Описание, данное Когоном, правдиво характеризует многих эсэсовских охранников, известных ему по Бухенвальду, но не может относиться к членам административных и политических подразделений СС, например Главного управления имперской безопасности (RSHA), служащие которого, вовлеченные в совершение геноцида, были «кабинетными убийцами», нередко с учеными степенями[61]. СС были разноплановой организацией, и Морген сумеет попасть в ее наиболее рафинированные подразделения.

Убийства членов СА и политических соперников во время рёмовской чистки стали потрясением для многих немцев, поскольку показали, на какую жестокость способен нацистский режим ради обеспечения единоличной власти фюрера. Этот инцидент примечателен также в юридическом аспекте. Министр юстиции Франц Гюртнер был вынужден смириться с этими убийствами на основании имевшего обратную силу закона «О мерах чрезвычайной защиты государства» от 3 июля 1934 г. «Коронованный юрист» Третьего рейха Карл Шмитт опубликовал статью под заголовком «Фюрер защищает право», в которой он не только оправдывал убийства, но и объявлял их законными. Он доказывал, что Гитлер, действуя как «верховный судья» (oberster Gerichtsherr), «защищал право от наихудшего варианта неправильного применения», самостоятельно творя новое право «в момент опасности»[62].

Следующим шагом на пути к укреплению власти Гитлера было объединение постов рейхсканцлера и рейхспрезидента в лице фюрера[63]. И снова режим постарался создать видимость законности происходящего. Закон о высшей государственной должности рейха был принят 1 августа 1934 г.,[64] а 19 августа состоялся референдум по этому вопросу.

Морген отказался голосовать. «Я […] не считал, что это будет правильно, если вся власть в государстве сосредоточится в одних руках», – сказал он[65]. Его исключили бы из партии, если бы не заступничество СС: «Они сказали: "Этот человек – наш"»[66]. Возможно, помогло также то, что его отец сделал крупный взнос в партийную благотворительную организацию «Национал-социалистическая народная благотворительность» (Nationalsozialistische Volkswohlfahrt, NSV)[67].

Что бы ни думал Морген, отказываясь голосовать в 1934 г., к 1936 г. он, похоже, смирился с единоличным правлением. В своей книге о военной пропаганде он написал: «Первое достижение новой Германии состоит в упразднении либерально-демократической системы и замене ее принципом фюрерства»[68]. Может, его отказ от участия в референдуме не был настолько принципиальным, как он говорил позднее; а может, заключительные пассажи его книги должны были успокоить партию. Если последнее, то цели своей они не достигли, книга его выдала: «Меня упрекнули в том, что евреи не были названы […] подлинными зачинщиками войн»[69].

О деятельности Моргена в СС или в нацистской партии между 1933 и 1938 гг. свидетельств нет. Он не занимал в обеих организациях никаких должностей и, по его словам, почти не участвовал в их жизни. Если бы имелись свидетельства обратного, это утверждение было бы оспорено на первом публичном процессе по денацификации в 1948 г., где он заявил, что в 1933 г. у него не было времени на политику, поскольку он сосредоточился тогда на учебе[70]. У нас нет также свидетельств современников о его реакции на убийство Рёма или на милитаризацию СС – события, произошедшие в том же году[71]. Как мы увидим, он вообще обращал мало внимания на события общественной и политической жизни – иногда к лучшему, но чаще к худшему. Справедливость, фанатиком которой он себя считал, не подразумевала социальной или политической составляющей.

С 1934 по 1938 г. Морген проходил юридическую подготовку, будучи младшим юристом (Referendar) в нескольких судах Франкфурта-на-Майне. В октябре 1937 г. его направили для дальнейшего обучения в лагерь Ютербог в Нойбранденбурге, который слыл «символом юридического образования в Третьем рейхе»[72]. Основанный в июле 1933 г. прусским министром юстиции Гансом Керллом, он создавался для воспитания грядущих поколений прусских адвокатов, судей и государственных прокуроров в духе национал-социализма[73]. Начиная с 1936 г. все младшие юристы Германии должны были проходить в Ютербоге шестинедельный образовательный курс. Во время пребывания там Моргена упор в обучении делался на право, геополитику, экономику и расовую доктрину, а также на занятия спортом. Целью было привить обучающимся чувство общности и национал-социалистическую групповую мораль.

Атмосфера в Ютербоге была репрессивной. Главным инструментом контроля над учащимися стал «лагерный сертификат» – письменная характеристика, необходимая для допуска в систему судебных органов. Отношения между стажерами отравлялись взаимным недоверием и подозрительностью, порой они доносили друг на друга.

Морген в Ютербоге чувствовал себя неважно. Прежде всего, он провалил спортивный экзамен. Но еще хуже было то, что он продемонстрировал недостаток заинтересованности и дружелюбия.

На пятой и шестой неделе, – докладывал его куратор, – Морген стал ленивым и сонным. В поведении и отношении к другим был несдержан; во время дискуссии вел себя вызывающе. Можно было подумать, что он просто ленится произнести хоть слово. Из-за его поведения – и из-за того, что он под неубедительными предлогами пытался уклоняться от неприятных групповых заданий, – товарищи оценили его невысоко[74].

Нежелание Моргена участвовать в жизни коллектива пересилило осторожность, которую проявляли все его товарищи, избегавшие разговоров на острые темы, чтобы не повредить будущей карьере[75]. Его упорство можно расценить как сопротивление идеологическому прессингу.

Морген опротестовал полученную характеристику. В письме рейхсминистру юстиции он отстаивал свои спортивные достижения: «Я провалил только забег на 3000 метров», – и объяснял молчание во время дискуссии недомоганием. А по поводу недостаточной общительности Морген написал[76]:

Общество не щадит людей чувствительных! Деликатные натуры, те, кого легко обидеть, становятся объектом всеобщих насмешек и придирок. С такими товарищи никогда не церемонятся. И Ютербог не является исключением. Мой куратор выразился бы точнее, если бы сказал о некотором нерасположении с моей стороны.

В 1938 г. Морген завершил юридическую подготовку и сдал экзамен на должность судьи. Однако еще до того, как вступить в должность, ему пришлось защищать свою честь члена СС от того, что он воспринял как оскорбление[77].

В доме друга Морген познакомился с Карлом Юлиусом Шпеком, который называл себя налоговым консультантом и экономистом, хотя не сдал экзамены ни по экономике, ни по праву. Что более важно, Шпек не был членом СС и утратил членство в нацистской партии из-за неуплаты взносов. То ли почувствовав себя униженным, то ли от презрения к СС, Шпек оскорбился в связи с невинным замечанием по поводу его профессии и выразил иронические соболезнования в связи со «слишком маленькой суммой в голове» Моргена, что примерно соответствует «игре с неполной колодой»[78].

Шпек избежал дуэли лишь потому, что ухитрился оказаться не дома оба раза, когда секунданты Моргена приходили к нему. Уладить дело в эсэсовском суде чести оказалось сложно, поскольку Шпек не принадлежал к почетному сообществу, то есть к организации, уполномоченной представлять его в силу наличия у нее кодекса чести. Морген наконец соблаговолил удовлетвориться письменным извинением при условии, что СС сочтет Шпека в достаточной степени порядочным человеком, чтобы приносить таковое, – «порядочным человеком в национал-социалистическом смысле».

Этот эпизод, сам по себе незначительный, демонстрирует согласие Моргена с кодексом личной чести, принятым в СС. Если не политическую идеологию, то ценности этой организации он усвоил вполне.

Первую должность Морген получил в окружном суде Штеттина, но вскоре был уволен из государственной судебной системы[79]. Он вновь не поладил с партией, на этот раз из-за процесса по делу учителя, который обвинялся в нарушении установленных законом пределов физического наказания. Морген предположил, что за обвинением стоит гитлерюгенд – учитель не был членом партии, – а изучение материалов дела показало, что старший судья скрыл доказательства в пользу подсудимого. Последовало несколько очных ставок, вследствие чего против Моргена было возбуждено дисциплинарное производство и его уволили. После этого он стал юрисконсультом Немецкого трудового фронта, где представлял рабочих в спорах по вопросам зарплат и пособий.

В сентябре 1939 г. Германия вторглась в Польшу, была объявлена война. Моргена призвали в войска СС, но в боевых действиях он не участвовал. Первым местом его службы стала запасная часть «Восток»[80]. Из померанского Штольпа он, предвидя тяжкие испытания, отправил родителям взволнованное послание[81]:

Сколько волнений пришлось перенести тебе, мамочка, пока я рос! С какой любовью ты заботилась обо мне! Как усердно ухаживала за моей одеждой, какие жертвы приносила, чтобы исполнять мои желания, большие и маленькие. А Вы, дорогой отец, каким бережливым Вам приходилось быть! Как Вы старались обеспечить нас! Теперь, в военное время, когда ощущается нехватка всего, лучше понимаешь, что значило кормить семью во время последней войны и не давать нам голодать. Мой нынешний начальник, бывший адвокат, рассказал мне, какой тяжелой была его военная молодость и как голодал он. Он так и не оправился от этого, остался слабым и болезненным, и его отправили с военной службы домой через несколько дней – а в наше время это кое о чем говорит. Вы, дорогой отец, уберегли нас от всех этих невзгод. Я стал человеком, которого будет не так-то легко сломить, что бы ни случилось. За это я теперь приношу Вам свою благодарность!

Морген повторяет то, что слышал от солдат, размещенных в Польше: «Снова и снова слышишь, что каждый день в Польше наших людей отстреливают и режут, истребляют исподтишка. Население там настолько хитрое, исполненное ненависти и тупое, что об умиротворении, похоже, не может быть и речи». Здесь Морген принимает за чистую монету немецкую военную пропаганду касательно Польши. Нет оснований думать, что он уже слышал о массовых казнях, которые совершались за линией фронта. Сам Морген был некомбатантом в померанском Штольпе, который находился теперь в Германии.

После вторжения во Францию в мае 1940 г. Моргена демобилизовали, и он вернулся в Берлин:

Я сказал человеку в отделе по вопросам личного состава, что хотел бы продолжить служить по профессии, поскольку, если ты сдал экзамены, а затем оставил профессию более чем на год, вернуться к работе очень трудно. Он сказал: «Хорошо, Главное судебное управление СС нуждается в судьях. Так что вы будете там работать».

У Моргена были все основания полагать, что после инцидента в Штеттине карьера в гражданской судебной системе для него закрыта. Он прошел подготовку для службы в судебной системе СС и был направлен в эсэсовский суд в Кракове[82].

3
Эсэсовский суд

Судебная система СС и полиции (SS-und Polizeigerichtsbarkeit) не входила в государственную судебную систему и была особой структурой, учрежденной внутри СС для преследования за уголовные преступления, совершенные служащими войск СС, оперативных групп и полиции безопасности. Она была основана в октябре 1939 г.[83] на том основании, что гражданские и военные суды якобы не могли понять образ мыслей и взгляды эсэсовцев. Подлинным же ее назначением было выведение из-под юрисдикции военных судов членов войск СС и оперативных групп, совершавших военные преступления в Польше[84].

Несколько эсэсовских судов было создано в главных городах Третьего рейха и на аннексированных территориях. Эти суды располагались при штаб-квартирах высших начальников СС и полиции. Высшим органом этой судебной системы стало Главное судебное управление СС (Hauptamt SS-Gericht) в Мюнхене, но верховной судебной инстанцией был сам Гитлер.

Отдельного уголовного кодекса для СС не существовало[85]. Внешне их судебная система походила на военную и опиралась на гражданский и военный уголовные кодексы. Однако фактически она находилась под влиянием ценностей, принятых в СС. Эсэсовцу предписывалось, исполняя свой долг, ориентироваться на «нравственное чувство», то есть следовать приказам, руководствуясь внутренним, а не внешним одобрением[86]. А когда это внешнее одобрение требовалось, эсэсовские судьи должны были выносить решения, отвечавшие моральным идеалам организации, которые судебная система СС закрепляла в руководящих указаниях, регулярно публиковавшихся в официальных сообщениях (Mitteilungen) Главного управления.

Понятие «высший закон», подразумевавшее «правоту и справедливость», было удобно для истолкования положений военного права в духе эсэсовской идеологии. Соответствующим образом переосмысливались и уголовные преступления[87].

Одним из каналов проникновения идеологии СС в уголовное право для членов организации стал параграф 92 военного уголовного кодекса, в котором рассматривались воинские преступления, связанные с неповиновением[88]. Судебная система СС трактовала понятие неповиновения так широко, что почти любое нарушение приказов Гиммлера могло быть квалифицировано именно таким образом, а Гиммлер требовал от эсэсовцев придерживаться более строгих идеологических стандартов, чем предписывалось обычным гражданам. Так, первый из «нюрнбергских законов» запрещал гражданам «немецкой или родственной крови» иметь половые сношения с евреями[89], а членам СС запрещались сексуальные связи с представителями любых других рас, включая, например, неевреев-поляков. Такое ограничение содержалось в гиммлеровском Приказе о национальном самоуважении (Befehl über völkische Selbstachtung), нарушение которого рассматривалось как неповиновение[90] согласно параграфу 92. И если наказанием за сексуальную связь с евреем было тюремное заключение, то нарушитель параграфа 92 мог быть приговорен к смерти.

Начальник Главного судебного управления СС в Мюнхене Франц Брайтхаупт – сам не юрист – заявил, что «судьи СС не "юристы", а командиры, знающие право»[91]. Судебной системе организации следовало находиться в руках «молодых, свежих лидеров СС», а не «перестарков и дряхлых юристов»[92]. Как замечает историк Джеймс Вайнгартнер, эсэсовский судья «должен был вести себя принципиально иначе, чем в традиционном суде. Ведомый не буквой закона, он был в идеале политическим борцом и воспитателем, для которого принцип важнее нормы права»[93].

На самом деле, однако, большинство эсэсовских судей имели юридическое образование и до войны работали адвокатами или прокурорами[94]. Следовательно, они постоянно сталкивались с противоречивыми требованиями. С одной стороны, им вменялось в обязанность стоять на защите идеалов СС, что предоставляло им широкую свободу действий. С другой стороны, они все еще должны были придерживаться действующих законов. Блюсти закон и в то же время следовать идеалам СС было нелегко.

Это видно на примере регулирования все тех же сексуальных отношений. По словам Моргена, члены СС сопротивлялись гиммлеровскому Приказу о национальном самоуважении, а судьи не находили удовольствия в принуждении к его исполнению. Вот что он говорил[95]:

Половые сношения с представителями других рас были запрещены для всех членов СС внутренним приказом рейхсфюрера [Гиммлера], и его следовало исполнять согласно параграфу 92, который гласил, что неповиновение будет наказано. […] У нас в генерал-губернаторстве таких судебных дел было много. Войска сильно сопротивлялись, и мы не находили удовольствия [в преследовании за неисполнение этого приказа]. Мне это казалось безумием. Я считал, что расовые преступления заключаются в чем-то другом.

Иными словами, Моргену претило регулировать сексуальные отношения с представителями других рас, руководствуясь параграфом 92.

В течение долгого времени Морген ухитрялся гармонично сочетать две свои роли – судьи и офицера СС. Однако, когда он открыл для себя «окончательное решение», это стало для него серьезным испытанием. И как мы увидим, он сумел примирить в себе офицера и судью, только выйдя за рамки своих прежних представлений о коррупции и задачах судьи.

4
Преступники и шпионы

В конце декабря 1940 г. Главное судебное управление СС направило Моргена в свой суд в Краков, где находилась германская администрация генерал-губернаторства, власть которого распространялась на польские земли, не вошедшие в состав Рейха. С самого начала предполагалось, что генерал-губернаторство станет поставщиком рабской рабочей силы. Позднее его планировали заселить немцами, а поляков отправили бы дальше на восток или обратили бы в крепостных. Администрация, возглавляемая Гансом Франком, заняла Вавельский замок, бывшую резиденцию польских королей[96].

К тому времени, когда Морген прибыл в Краков, немецкие оккупанты изгнали оттуда две трети от 60 000 горожан-евреев, а остальных собрали в гетто, где те жили по восемь человек в комнате. Ягеллонский университет закрыли, Национальный музей превратили в казино и ресторан для нацистов. На горожан постоянно устраивали облавы; одних увозили в концентрационные лагеря, другие становились жертвами массовых расстрелов. В подвале Главного управления полиции безопасности на улице Поморской действовали пыточные камеры[97].

Морген приехал в январе 1941 г. «Я пробыл там совсем недолго, – рассказывал он, – когда меня охватило удивление тем, что я там увидел». Однако удивили его не ужасы оккупации[98]:

Представьте: я изучал право, а также немного ознакомился с традициями германской государственной службы во время трех-четырех лет моей юридической практики. От увиденного там волосы вставали дыбом. Это было похоже на рой саранчи, которая опустилась на страну, чтобы сожрать ее. […] В каждом учреждении встречались совершенно некомпетентные чиновники, которых нельзя было использовать в Рейхе. Все те, кто там осел, не желали воевать на фронте и увидели там возможность набить себе карманы. С одной стороны, я наблюдал вопиющее обнищание населения, с другой – пьянство, расточительность и коррупцию.

Коррупционные преступления – растраты, двойная бухгалтерия, торговля на черном рынке – вот на чем будет фокусироваться Морген до тех пор, пока не сможет больше не замечать гораздо более серьезные преступления режима. В его глазах коррупция в СС была пятном на облике почетного братства. Почти навязчивая сосредоточенность на коррупции приведет его в концентрационные лагеря Бухенвальд, Дахау и Освенцим, где он наконец заглянет в бездну.

Первым высокопоставленным подозреваемым Моргена стал Георг фон Зауберцвайг, сын генерала, прославившегося в Первую мировую войну[99]. В 1941 г. он был начальником службы снабжения войск в Варшаве. Морген арестовал его за хищение провизии и продажу ее на черном рынке, и фон Зауберцвайг был отдан под суд, осужден и расстрелян. Прошение о помиловании прошло все инстанции вплоть до Гитлера как верховного судьи, и тот прошение отклонил. Его отказ сохранился в личном деле члена СС Зауберцвайга вместе с ордером на арест, подписанным Моргеном, судебным приговором, в котором Морген значится обвинителем, и отчетом о приведении приговора в исполнение[100]. Сообщников Зауберцвайга приговорили к нескольким годам тюрьмы, но Гиммлер отменил эту меру наказания как слишком мягкую, и некоторые из них также были расстреляны[101].

Обратите внимание на суровость этих приговоров. Зауберцвайг совершил не убийство или государственную измену, он был повинен не более чем в воровстве и мошенничестве. За подобные преступления казнили нечасто, но в целом смертные приговоры в судах СС не были редкостью. Морген мог быть беспощаден. В канун Рождества 1941 г. он подписал пять смертных приговоров в течение десяти дней[102]. Но он же мог быть и поразительно снисходителен, что объясняется господствовавшей в то время теорией отправления правосудия, которую мы вскоре рассмотрим.

В марте 1941 г., когда Зауберцвайга арестовали, он велел жене: «Позвони Фегеляйну»[103]. Герман Фегеляйн и стал следующим подозреваемым Моргена[104]. Он занимался конным спортом, а его отец имел в Мюнхене частную школу верховой езды[105]. В 1936 г. Фегеляйн возглавлял Главную школу верховой езды СС (Hauptreitschule), продолжая принимать участие в соревнованиях по конному спорту. Осенью 1939 г. Гиммлер поручил ему сформировать на базе Hauptreitschule кавалерийский полк СС и возглавить его.

На фотографии того периода Фегеляйн позирует перед камерой, эффектно глядя в сторону. Полные, даже пухлые губы, безвольный подбородок, зачесанные назад светлые волосы… Он был любимчиком Гиммлера, а позже стал тем, кто передавал от него информацию Гитлеру, и благодаря этому вошел в ближний круг. Находясь в столь выгодном положении, Фегеляйн начал ухаживать за сестрой Евы Браун Гретой, а потом женился на ней. Альберт Шпеер считал его одним из наиболее омерзительных персонажей в гитлеровском окружении, а Ганс Баур, личный пилот Гитлера, добавлял к его фамилии еще одно «л» и называл Флегеляйном – «маленьким нахалом»[106].

Фегеляйн находился в знаменитом бункере в последние дни Гитлера. Биограф Гитлера Иэн Кершоу описывает такую сцену[107]:

Не каждый хотел участвовать в массовом самоубийстве. Герман Фегеляйн, хвастливый, распутный, циничный приспособленец, который пробрался на высокий пост в СС благодаря благосклонности Гиммлера, а затем вошел в окружение Гитлера, женившись на сестре Евы Браун, сбежал из бункера. Его отсутствие заметили 27 апреля. Вечером того же дня он был обнаружен в своей квартире в Шарлоттенбурге – одетый в штатское, как утверждают, с подругой, сильно пьяный и с приличной суммой денег в уже упакованном для отъезда багаже.

Фегеляйн был доставлен обратно в бункер, отдан под импровизированный военно-полевой суд и расстрелян.

Еще до того, как в 1941 г. пути Моргена и Фегеляйна пересеклись, Фегеляйн побывал под следствием в связи с коррупцией. В марте 1940 г. его обвинили в том, что он хранил в своей мюнхенской Hauptreitschule грузовики с привезенными из Польши трофеями[108]. При обыске там обнаружились грузы непонятного происхождения. Фегеляйн написал Гиммлеру письмо, в котором опровергал обвинения. По его словам, и грузовые автомобили, и находившиеся в них товары имели легальное происхождение, а его обличители действовали со злым умыслом. Гиммлер написал Рейнхарду Гейдриху, шефу Главного управления имперской безопасности, поддержав версию событий, представленную Фегеляйном, и следствие быстро завершили.

Как мы уже знаем, Морген добрался до Фегеляйна в ходе расследования по делу Зауберцвайга. Последний был членом городского совета Варшавы и, находясь на этом посту, изъял в пользу государства фирму по торговле мехом, принадлежавшую евреям Натану и Апфельбауму, – «ариизировал» ее, как тогда выражались, – назначив уполномоченным по ее ликвидации кавалериста по имени Альберт Фассбендер[109]. Тот прибыл в Варшаву вместе с конным полком Фегеляйна. Фегеляйн и Фассбендер с помощью любовниц, служивших у Апфельбаума, разграбили фирму, а затем продали ее[110]. Любовница Фассбендера по имени Ярослава Мировская сыграла в этом деле особую роль, поскольку прежде ее любовником был сам Апфельбаум, бежавший от немцев и оставивший ее во главе фирмы.

Заподозрив, что имущество фирмы было растрачено – в том числе на подарки влиятельным членам СС, – Морген допросил Фассбендера и устроил обыск у него на квартире[111]. Согласно послевоенным показаниям Моргена по этому делу, он провел обыск «под собственную ответственность» (auf eigene Kappe), или, другими словами, по собственной инициативе[112]. Когда Морген туда приехал, Фассбендер находился с разведывательной группой на Восточном фронте, а Фегеляйн был в составе конной бригады в Пруссии. Морген застал дома только Мировскую. Она тут же позвонила в варшавский гарнизон, откуда Фассбендеру и Фегеляйну отправили радиограммы. Фассбендер помчался домой на мотоцикле, а Фегеляйн на курьерском самолете прилетел в штаб-квартиру СС, чтобы поговорить с Гиммлером.

Гиммлер снова заступился за Фегеляйна. Отвечая на доводы обвинения, он написал, что знал о подозрительных планах относительно фирмы и одобрил их. Согласно этим планам, фирма с ее международными связями должна была стать базой для германских агентов[113]. Гиммлер сказал, что благодаря Фегеляйну, Фассбендеру и Мировской ценности фирмы были сохранены, подразумевая, вероятно, конвертацию в активы разведки.

Гиммлер встречался с Мировской. Она просто обезоружила его своим открытым лицом и очаровательной улыбкой. Морген говорил, что с ней обращались как с «первой леди» СС[114]. В докладной, оправдывающей Фегеляйна, Гиммлер принялся восхвалять Мировскую[115]:

Эта дама имеет немецкие корни, и, познакомившись с ней лично, я согласился с тем, что она может быть признана фольксдойче. Как доложил мне штандартенфюрер СС Майзингер, бывший начальник полиции безопасности, она сослужила нам невероятно ценную и верную службу.

Отныне, распорядился Гиммлер, прежде чем арестовывать или предавать суду любого офицера СС, следует консультироваться с ним лично[116].

«Первая леди» СС оказалась не настолько очаровательной, как можно было подумать, – об этом свидетельствует то, как она избавилась от мужа. Они с Фассбендером хотели убрать его с дороги, чтобы заключить брак. Пока его не было дома, туда явился Зауберцвайг и спрятал в духовке пистолет. Когда муж вернулся домой, прибыли гестаповцы. Они нашли пистолет и арестовали хозяина квартиры. Для поляка хранение оружия было преступлением, за которое гестапо могло самостоятельно приговорить к смерти. Когда ее мужа осудили, Мировская пришла к нему в камеру с доверенностью на имущество, чтобы он ее подписал. Через час его застрелили[117].

В сентябре Морген кратко изложил содержание дела Фегеляйна для Мартина Тондока, который взялся за него, и написал служебную записку, зафиксировавшую их разговор[118]. Морген разоблачал мошенничество Мировской, которая была чистокровной полькой (rein polnisch), а не дочерью русского отца и матери-немки, как она сама заявляла[119]. Она утверждала, что сотрудничала со службой безопасности, но в службе безопасности это отрицали[120]. Предполагаемой целью завладения фирмой Апфельбаума было использование ее международных связей для внедрения в британскую разведку, «но эта идея настолько великолепна, что я не могу представить, будто польский режим не воспользовался уже такой возможностью»[121]. Поэтому Морген подозревал, что Мировская была шпионкой польского подполья. Он подкреплял свои подозрения несколькими страницами косвенных доказательств и делал заключение: «Женщина настолько же красивая и очаровательная, насколько умная и бессовестная, знающая языки, имеющая международные знакомства, задающая тон в обществе и в моде, – она была бы превосходным орудием шпионажа»[122].

Спустя девять дней Тондок послал Гиммлеру докладную под грифами «срочно», «секретно» и «рейхсфюреру лично»[123]. Он писал, что выдающая себе за полурусскую Мировская лгала о своем прошлом и, похоже, имела «неблагонадежные знакомства». Подозрения Моргена подтверждались: «Годом позже все польское подполье было арестовано, а фрау Мировская, "первая леди" СС, оказалась его главным агентом»[124]. Мировская внушила Гиммлеру идею использовать фирму «Натан и Апфельбаум» для сбора секретной информации, а сама работала двойным агентом.

В конечном итоге Гиммлер ее отпустил. «От рейхсфюрера пришло сообщение. Оно было следующим: да, Мировская – шпионка». Но когда возник вопрос, где ее должны судить, «он сказал "нет-нет – этого не будет" и вырвал ее из пасти гестапо»[125].

Дело Мировской показательно для понимания Моргена и его роли в СС. Документы этого дела включают письмо, написанное в сентябре 1941 г. его начальником в Кракове, Норбертом Полем, в Главное судебное управление СС в Мюнхене. В этом письме Поль протестует против «нескончаемого противодействия высших чинов СС» расследованию Моргена[126]. Важная деталь: Поль ссылается на то, что Мировская была представлена Гиммлеру. Он жалуется, что Фегеляйн угрожал Моргену[127], и упоминает другие случаи, когда Фегеляйн «снова и снова тормозил расследование его дела благодаря личному ходатайству рейхсфюрера»[128]. Через полтора года преемник Поля в должности главы краковского суда СС продолжит жаловаться начальнику Главного судебного управления на то, что Фегеляйну и другим его однополчанам дозволяется безнаказанно делать то, за что рядовым эсэсовцам «сломали бы шеи»[129]. Судьи СС явно ожидали, что их избавят от вмешательств извне, но эти ожидания не оправдались.

Благодаря этому делу Морген также познакомился с тем типом преступника, которого он, вероятно, не ожидал встретить в среде СС. Мы уже упоминали, что Альберт Шпеер описал Фегеляйна как одного из наиболее омерзительных типов в гитлеровском окружении, и сообщали, что Ганс Баур называл его «маленьким нахалом». Похожий портрет сообщника Фегеляйна, Фассбендера, появляется в докладе Ойгена Когона о концентрационных лагерях «Теория и практика ада». Когон шесть лет был заключенным Бухенвальда, работал писарем у лагерного врача, а затем, помогая американским освободителям, сыграл важную роль в сборе свидетельств выживших узников. В главе о психологии эсэсовцев Когон описывает несколько конкретных случаев, включая и этот[130]:

Майор СС Альберт Фассбендер: происхождение неизвестно, приемный ребенок собственников известной немецкой шоколадной фирмы «Фассбендер». Бездельник, пьяница, прожигатель жизни. Женат на графине Штольберг. Познакомился с командиром так называемого кавалерийского штандарта СС, генерал-майором Фегеляйном, которого он финансировал, стал батальонным командиром в Первом конном полку СС и – вместе с Фегеляйном – одним из самых опасных эсэсовских преступников в Варшаве. В числе прочего он «ариизировал» всемирно известную меховую фирму при пособничестве Славы Мировской, секретарши бежавшего собственника. Фассбендер снизил стоимость этой фирмы с примерно 40 млн до 50 000 марок. Когда его любовница забеременела, он с помощью Фегеляйна добился того, что гестапо арестовало ее мужа, польского офицера. А через несколько дней, снова вместе с этой польской чертовкой, которая в последний момент получила генеральную доверенность на состояние мужа, Фассбендер застрелил его в камере.

Когон не мог узнать эту историю ни из какого другого источника, кроме как от Моргена, с которым был знаком по Бухенвальду. Таким образом, это описание отражает восприятие Фассбендера Моргеном.

В конечном счете дело Мировской показательно своим масштабом и известностью. Морген не довольствовался преследованием какого-нибудь Курта или Хайнца за пьянство или самовольную отлучку. Он обратился к крупному заговору, в который были вовлечены фавориты самого Гиммлера. И к тому же его целью было преследование коррупции, а в отличие от пьянства или нарушения воинского долга это преступление, для совершения которого куда больше возможностей во властных сферах. Еще в конце 1944 г. Морген писал своей невесте, что это его судьба – проводить расследования по обвинениям «верхушки»[131]. Расследуя дела высших чинов, он проявил мужество, но в случае с Фегеляйном, вхожим в ближний круг фюрера, Морген, возможно, продемонстрировал и политическую наивность.

5
Личность преступника

Опыт, приобретенный Моргеном при расследовании дел Фегеляйна, Фассбендера и Зауберцвайга, сделал его специалистом по коррупции – категории преступлений, само название которой говорит о моральном разложении подозреваемых[132],[133]. Эти преступники, каждый в отдельности, являли собой пример коррупции во всех смыслах слова. Специализируясь на коррупции как преступлении, обнажающем порочный характер, Морген поначалу легко сочетал роли судьи и хранителя моральных добродетелей СС. Этому способствовала национал-социалистическая правовая теория.

Сразу после прихода нацистов к власти в 1933 г. ведущие теоретики устроили дискуссию по поводу того, какого рода уголовное право больше подойдет требованиям национал-социализма. Главной движущей силой реформы уголовного права стала комиссия, созданная в 1933 г. по приказу Гитлера. Возглавил ее рейхсминистр юстиции Франц Гюртнер[134]. Комиссия издала двухтомный отчет[135], был составлен проект нового уголовного кодекса, но в декабре 1939 г. Гитлер отказался его подписать, поскольку все меньше и меньше желал в условиях войны подчиняться нормам права[136]. Однако труд, изданный комиссией, а также ученые работы ее членов продолжали влиять на юридическую практику в Третьем рейхе.

Нацистские юристы отвергли либеральный принцип «нет преступления и наказания без указания на то в законе» (nullum crimen, nulla poena sine lege). В германском уголовном кодексе его представлял параграф 2, который устанавливал: «Действие может быть наказано, только если наказание законным образом установлено до того, как действие было совершено»[137]. Это положение, предназначенное для защиты граждан от произвола судей, нацистские юристы осудили как «Великую хартию вольностей для преступников»[138], поскольку оно позволяло правонарушителям избегать наказания, используя лазейки в неудачно составленных законах[139]. Поскольку либеральный принцип требовал, чтобы факты дела подпадали под нормативно закрепленные признаки правонарушений, юрист-теоретик Карл Шёфер заявил, что это превращает судью в простую «квалифицирующую машину» и должно быть заменено принципом «Нет преступления без наказания» (nullum crimen sine poena)[140].

В 1935 г. параграф 2 уголовного кодекса был изменен следующим образом[141]:

Тот, кто совершил действие [Tat], которое является наказуемым по закону или заслуживает наказания согласно основополагающим понятиям уголовного права и здравому национальному сознанию, будет наказан. Если к действию не применим ни один уголовный закон, оно наказывается согласно тому закону, основные положения которого более всего соответствуют данному случаю.

Последнее предложение этого параграфа разрешало выносить судебное решение по аналогии, то есть наказывать за действия, которые не запрещались законом напрямую, но были «похожи» на запрещенные. И хотя это положение позволяло использовать аналогию, «основанную на законе», то есть применять конкретные законы к аналогичным делам, некоторые нацистские юристы утверждали, что оно должно быть расширено и включать также «аналогию права». Аналогия права предполагала «во всех случаях, которые не регулируются конкретными нормами, применение общих начал и идеи правопорядка»[142][143].

Таким образом, аналогия права имела далеко идущие последствия, поскольку «идея правопорядка в целом» в глазах нацистских юристов должна была служить защите «национального сообщества»[144]. Верность этому сообществу рассматривалась как этическая и юридическая обязанность[145], так что борьба с преступлением превратилась в борьбу с предательством народа, а расплата за такое предательство стала одной из целей наказания. Преступники изображались как Volksschädlinge[146] – вредители, и судьям были предоставлены широкие полномочия, чтобы наказывать их за действия, не предусмотренные законодателями.

Обратите внимание: новая версия параграфа 2 также связала применение аналогии со «здравым национальным сознанием». Как заявил теоретик юриспруденции Георг Дам, «правовой акт […] содержит лишь общие руководящие принципы, согласно которым судья проявляет национальное сознание»[147].

Это национальное сознание возникло в результате слияния закона и морали[148]. Вот как объяснил эту связь Роланд Фрейслер – статс-секретарь имперского министерства юстиции Германии, позднее председатель Народной судебной палаты[149]:

Не может быть разрыва между правовым императивом и этическим императивом. Это так, потому что императивы закона являются императивами порядочности [Anständigkeit]; однако то, что является порядочным, определяется совестью нации и отдельным представителем нации.

Георг Дам и Фрейслер не считали мораль только лишь руководством к толкованию закона; напротив, они низвели законы до «руководящих принципов». Поскольку, как говорил Фрейслер, моральные императивы порождаются национальной совестью, нравственное сознание нации формулировало сам закон. И самое авторитетное выражение этого сознания, конечно, можно было найти в воле фюрера, «истинного представителя» нации[150].

На практике толкование этой нормы оставалось на усмотрение судьи, что давало ему значительную свободу действий. До тех пор пока судья претендовал на проведение в жизнь нравственных установок народа и здравого национального сознания, он был относительно независим в определении правомерности применения того или иного закона. Более того, объективные признаки состава преступления уже не были единственной основой для вынесения судебного решения[151][152]. Воля (волеизъявление) и личность преступника теперь также учитывались[153]. Комиссия, созданная Гитлером и возглавленная Гюртнером, одобрила систему уголовной ответственности за намерение.

При таком подходе наказание достигало обеих целей, перечисленных в новой версии параграфа 2. Во-первых, оно защищало Volk – нацию, предотвращая преступление и останавливая преступника еще на стадии планирования и подготовки[154]. По словам Фрейслера – главного сторонника уголовного преследования за намерение, государство должно было реагировать на преступление «как можно раньше и со всей доступной силой!»[155]. Поэтому, например, нацистские теоретики права отвергали дифференциацию наказания за покушение на преступление и за совершенное деяние, утверждая, что и то и другое имело в своей основе преступное намерение, осуществлению которого нужно было помешать[156]. Во-вторых, фокусировка внимания на намерениях преступника служила выражению нравственной реакции народа на проявление зла. Таким образом, злую волю, преступное намерение можно было рассматривать как составную часть преступления, а не только как отягчающее обстоятельство при назначении наказания, как в либеральном уголовном праве[157]:

Так же как, согласно этике Канта и Фихте, путь к благу лежит через волю к добру, так и в основе преступления лежит злая воля. […] Эта связь между преступлением и безнравственностью может казаться неочевидной лишь тогда, когда излишне либеральная теория проводит четкую границу между законом и моралью, а также между волей и внешним поведением.

Обсуждение темы воли и намерений преступника привело к обсуждению его личности. Согласно теоретику права Эдмунду Мецгеру, воля и личность человека связаны, потому что «конкретные преступления обусловлены типичными волевыми решениями, которые позволяют нам охарактеризовать конкретные типы преступников»[158]. Поэтому Мецгер разработал понятие «жизнеповеденческой вины» (Lebensführungs-Schuld), неотделимой от личности преступника и повсюду проявляющейся в его жизни: «Вина – это виновность в содеянном, но также и жизне-поведенческая вина, и поэтому наказание направлено не только на конкретное преступление, но и на личность преступника»[159].

Эти новации в юридической теории были включены в практику судебной системы СС. Иллюстрацией их влияния служит пространное письмо руководителя Моргена в краковском суде, Норберта Поля, направленное в Главное судебное управление СС. Автор письма протестует против отмены приговоров, вынесенных судьями первой инстанции[160]. Поль возражает против того, что при отмене приговора Главное управление положилось на мнение экспертов, которые просто изучили факты, описанные в материалах дела. Поль утверждает, что приговор иногда кажется слишком мягким для судебного эксперта, изучающего материалы, но судья имел все основания для его вынесения, поскольку обвиняемый демонстрировал положительный характер и устойчивое поведение. Иногда мягкий приговор объяснялся тем, что подсудимый, будучи человеком необразованным, не понимал сути содеянного. Хотя в либеральных правовых системах подобные обстоятельства тоже признаются смягчающими, Поль заходит настолько далеко, что ставит их выше буквы закона. Он говорит, что «личность обвиняемого, а не юридический статус, прежде всего, диктует определение справедливости»[161].

Собственную судебную практику Поль описал следующим образом[162]:

Обсуждая приговор, я начинаю с вопроса: какое наказание должен получить виновный в преступлении, факт совершения которого установлен в судебном заседании? Только когда в этом вопросе достигнута ясность, я обращаюсь к законам, которые затем подкрепляют принятое решение.

Здесь Поль переворачивает либеральный принцип с ног на голову, подчиняя закон приговору, а не наоборот:

…если судья опирается на факты дела, изложенные в протоколах, четко подводит их под нормы законодательства, а в результате человек, нарушивший закон, может получить только самое суровое наказание, […] этот способ является не чем иным, как возвратом к ограниченному законом либеральному судопроизводству[163].

Поль даже повторяет замечание Карла Шефера: либеральное вынесение судебных решений превращает судью в «классифицирующую машину». Право и закон, пишет он, «остаются бескровными [blutleer] и низводят судью до роли механического инструмента, если в дополнение к ним не учитываются также личность обвиняемого и его связь с обществом как источники правового знания»[164].

Морген завершил свое юридическое образование и сдал первый Staatsexamen (государственный экзамен) в 1934 г., в 1936 г. он защитил диссертацию, а в 1938 г. сдал второй Staatsexamen, получив квалификацию судьи. Именно в этот период комиссия, созданная Гитлером и возглавляемая Гюртнером, одобрила систему уголовного преследования за намерение и в 1935 г. пересмотрела параграф 2 Уголовного кодекса. Таким образом, становление Моргена как юриста совпало с преобразованиями в теории права в Третьем рейхе и происходило под их влиянием.

Позднее Морген сформулировал новую концепцию права в статье «Преступник-коррупционер», опубликованной в декабре 1943 г.[165] Понятие «преступник-коррупционер» относилось к типологии, согласно которой преступников можно было классифицировать в соответствии с их личностями. Она включала также и такие типы, как «закоренелый преступник» [Gewohnheitsverbrecher], «половой преступник», «жулик и мошенник», «предатель» и т. д.

Преступника-коррупционера, пишет Морген, отличают:

…прерывистая карьера, отмеченная нелояльностью к своему окружению, жажда признания, социальная дисфункция. […] Его внутреннее устройство – это высокомерие, стремление к более высокому положению, бессовестность, холодность, расчетливость; он не желает следовать человеческим или моральным идеалам. Ему не хватает глубины, внутреннего конфликта и достаточной уравновешенности[166].

Здесь Морген изображает преступника-коррупционера принципиально враждебным национальному сообществу: нелояльность к своей среде, нарушение социальных связей и изолированность. Морген также сравнивает карательные меры с санитарными – такими, как евгеника или медицина[167]:

Ни один строй в мире никогда не вел борьбу с коррупцией во всех ее проявлениях настолько полно и радикально, как национал-социалистическая власть. Это, во-первых, биолого-евгенические профилактические меры, затем текущие политические меры – воспитание, отбор, контроль – и, наконец, драконовские по своей суровости наказания. В этой борьбе принимают участие как врач, так и педагог, как редактор, так и профессиональные и деловые структуры, не говоря уже о партии и официальных лицах…

Преступная коррупция, таким образом, есть одна из многих форм коррупции, ослабляющих национальное сообщество, а уголовное законодательство подобно санитарным мерам, поскольку обходится с коррупционером так же, как если бы он был паразитом или вредным насекомым. Поль, напротив, утверждал, что преступник, суть которого не тлетворна, заслуживает более мягкого обращения, чем тот, кто по своей натуре враждебен народу.

Новый подход к вынесению судебных решений явно заметен в докладной записке Моргена, составленной в феврале 1942 г., когда он находился в Кракове. Эта докладная была написана в связи с делом Пауля Клеезаттеля, которого обвиняли в насилии по отношению к жителям оккупированной Галиции. Морген рекомендовал назначить ему мягкое наказание по причинам, которые были изложены Норбертом Полем[168]:

В ходе операции в Галиции гауптман охранной полиции Пауль Клеезаттель неоднократно совершал нападения на поляков, евреев и украинцев обоего пола. Он бил их кулаками, а также хлыстом и приказывал делать то же подчиненным. Причина для таких нападений была, как правило, незначительной, а иногда они происходили из-за чрезмерного употребления гауптманом алкоголя.

Тем не менее я считаю нецелесообразным передавать обвинение на подпись герихтсгерру[169]. Во-первых, позвольте мне заметить, что для управления на восточных территориях нужна сильная и жесткая рука. Поэтому в данном случае действующее уголовное законодательство неприменимо.

Неповиновение и неуважение караются в основном телесными наказаниями, которые военнослужащие приводят в исполнение непосредственно на месте. Прокуратура, полиция и служба безопасности не могут держать под контролем местное население, состоящее из представителей низших рас, без применения силы, в том числе как средства получения признаний. Как бы прискорбно это ни звучало, именно к такому подходу коренные народы привыкли за века, и без него германское господство в настоящее время может оказаться под угрозой.

Такова фактическая ситуация.

Кроме того, среди наших людей широко распространены умонастроения, согласно которым восточный регион как область будущей немецкой иммиграции должен быть освобожден для немцев путем искоренения [Ausrottung] и уничтожения [Vernichtung] местного населения, и это население приходится терпеть как неизбежное на данный момент зло, с которым следует соответственно обращаться.

С учетом ситуации и этих умонастроений нарушения закона и эксцессы при применении физической силы вполне понятны. Преобладает мнение, что лучше избить кого-то слишком сильно, чем слишком слабо. Борьба с этим при помощи уголовных наказаний не имеет смысла, и нельзя рассчитывать на то, что она будет понята военными.

Поэтому при рассмотрении подобных дел суд СС и полиции применяет закон против подобных проступков и правонарушений только тогда, когда обвиняемый демонстрирует серьезные изъяны характера, что делает его непереносимым для немецкого Volksgemeinschaft. Например, если насилие доходит до садистских пыток, или в нем присутствуют сексуальные мотивы, или – здесь закон должен применяться беспощадно – если жертва принадлежит к германской нации или расе либо имеет гражданство союзного государства.

Суд СС и полиции здесь для того, чтобы поддерживать чистоту наших рядов, а не для того, чтобы защищать права [Rechtsgüter] вражеского народа. Выполнение этого принципа иногда представляет сложность для местного суда в делах первого рода; например, совсем недавно в Дебице эсэсовцы буквально затоптали еврея насмерть без всякой на то причины. После этого инцидента обвиняемых перевели в Берлин, соответственно, они выбыли из-под юрисдикции местного суда, и Главное [судебное] управление [СС] информировало нас о том, что мы должны прекратить рассмотрение этого дела.

Ввиду этой ситуации, я думаю, неразумно делать исключение для дела бывшего гауптмана Пауля Клеезаттеля. Хотя Клеезаттель, возможно, и допустил серьезную ошибку, не следует забывать, что в то время, когда он совершал правонарушения (в сентябре 1941 года), положение в Галиции было крайне сложным. Как известно, после того как попытка создания украинского национального государства не удалась, население проявило даже больше упрямства, чем поляки. Перестрелки, акты саботажа и сопротивление стали повсеместным явлением. В такой ситуации войска чувствуют опасность, что способствует эксцессам, таким, как в данном случае. С государственной точки зрения мне представляется неоднозначным вопрос, могут ли в такой переходный период меры террора, даже если в данном случае они явно были произвольными, оказаться в конечном итоге политически оправданными. Как бы то ни было, возбуждение по ним уголовного дела мне кажется неразумным. Слишком велика опасность того, что наши войска будут этим дезориентированы.

Судя по curriculum vitae обвиняемого […], речь, в конечном счете, идет об офицере, который хорошо проявил себя в ходе [Первой] мировой войны и до настоящего времени отличался безупречным поведением. Учитывая нынешнюю военную обстановку и ситуацию на Востоке, я считаю, что достаточным наказанием для гауптмана Клеезаттеля будет увольнение из полиции.

Прошу согласия на то, чтобы отложить разбирательство до конца войны, и рекомендую дать этому ветерану возможность проявить себя на фронте.

Судебная система СС применяет закон, пишет Морген, «только тогда, когда обвиняемый демонстрирует серьезные изъяны характера, что делает его непереносимым для немецкого Volksgemeinschaft» – как раз на этом основывается уголовное преследование за намерения. В соответствии с этим стандартом, пишет Морген, Клеезаттель имеет право на снисхождение, поскольку до сих пор его поведение – Lebensführung, по выражению Мецгера, – было безупречным. В его проступке, утверждает Морген, не присутствовало садистских или сексуальных мотивов, но прослеживалась вполне закономерная реакция на обстоятельства: царившее в Галиции беззаконие, необходимость поддерживать немецкое господство, различия между немцами и представителями других рас и национальностей, «умонастроения» в войсках, согласно которым местное население должно было быть уничтожено, чтобы освободить место для немецких иммигрантов. Поскольку эти мотивы не указывают на изъяны характера, говорит Морген, действия Клеезаттеля следует рассматривать не как преступление, но скорее как ошибку, за которую он должен быть уволен из полиции.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Казнь Карла Отто Коха, бывшего коменданта Бухенвальда, хорошо документирована. Казнь Германа Флорштедта, бывшего коменданта Майданека, оспаривается членами его семьи (Lindner (1997)).

Вернуться

2

Самым примечательным исключением является сообщение Моргена в Нюрнберге о том, как он открыл «окончательное решение еврейского вопроса». Мы обсуждаем это в главе 12.

Вернуться

3

Арендт Х. Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме. – М.: Европа, 2008.

Вернуться

4

Программа по стерилизации, а в дальнейшем и физическому уничтожению людей с психическими расстройствами, умственно отсталых и наследственно отягощенных больных, а также нетрудоспособных лиц. – Прим. ред.

Вернуться

5

Целью айнзатцгруппы «В» было уничтожение евреев, цыган и коммунистов на территории Белоруссии. – Прим. ред.

Вернуться

6

Капо был заключенным, который по поручению СС надзирал за другими заключенными или выполнял иные задания. Этимология термина обсуждается.

Вернуться

7

См.: Bein (1990).

Вернуться

8

Herzl (2004).

Вернуться

9

Для подробного изучения влияния этого закона см. Mommsen (1966).

Вернуться

10

См.: Koellreutter (1938), с. 19; Huber (1939), с. 55–56.

Вернуться

11

Best (1936), с. 126. Перевод наш. Цитируется также Herbert (2001), с. 164.

Вернуться

12

Cesarani (2004), с. 71.

Вернуться

13

Browning (2004), с. 28–35.

Вернуться

14

Там же, с. 26.

Вернуться

15

Там же, с. 111.

Вернуться

16

Там же, с. 45.

Вернуться

17

Там же, с. 27.

Вернуться

18

Там же, с. 54–68. Как пишет Browning (2004), «хотя нацисты никогда не хотели открыто это признавать и месяцами боролись с таким выводом, оказалось, что, по крайней мере временно, укрепление Lebensraum на присоединенных территориях и решение еврейского вопроса были не дополнительными, но конкурирующими задачами» (с. 43).

Вернуться

19

Там же, с. 175–178.

Вернуться

20

Там же, с. 111–168.

Вернуться

21

Там же, с. 81.

Вернуться

22

Там же, с. 69.

Вернуться

23

Там же.

Вернуться

24

Там же, с. 69–70. Перевод несколько модифицирован для ясности. См. также замечание подчиненного Ганса Франка, генерал-губернатора неприсоединенной Польши, куда евреев должны были депортировать: «Нельзя, наконец, просто уморить их голодом» (там же, с. 71).

Вернуться

25

Там же, с. 102.

Вернуться

26

Там же, с. 89.

Вернуться

27

Там же, с. 104.

Вернуться

28

Там же, с. 253.

Вернуться

29

Там же, с. 110.

Вернуться

30

Dieckmann (2000), с. 247. Дикманн пишет: «Убийство евреев рассматривалось как способ выполнения приказа "ликвидировать" советский руководящий слой» (с. 249). См. Browning (2004), с. 259: «Согласно предвоенным служебным запискам о нападении и планам, немецкие армейские чины скрывали идеологические предубеждения за практическими обоснованиями, представляя антиеврейские меры в основном как часть широкой политики "умиротворения" оккупированной территории». См. также с. 110: «Как советских комиссаров, так и советских евреев "следовало бы уничтожить", поскольку в конечном счете они воспринимались как одно целое».

Вернуться

31

Browning (2004), с. 261.

Вернуться

32

Свободными от евреев. – Прим. ред.

Вернуться

33

Там же, с. 353: «Бах-Зелевски сообщил, что он говорил с потрясенным Гиммлером после того, как последний стал свидетелем относительно небольшой экзекуции в Минске: "Посмотрите на глаза исполнителей из этой команды. Как сильно они потрясены! Эти мужчины останутся опустошенными до конца их жизней. Каких подчиненных мы здесь воспитываем? Либо невротиков, либо дикарей!"» Давая показания после войны, Бах-Зелевски сообщил, что Гиммлер, посмотрев на экзекуцию в Минске, попросил командира айнзатцгруппы "B" рассмотреть другие способы убийства (там же, с. 354).

Вернуться

34

Там же, с. 321.

Вернуться

35

Friedlander (1995), с. 87. Термин «эвтаназия» взят в кавычки, поскольку в действительности щадящее отношение к жертвам не было регламентированной целью программы.

Вернуться

36

Там же, с. 62.

Вернуться

37

Там же, глава 13, "Killing Handicapped Jews."

Вернуться

38

Там же, таблица 5.3, с. 109.

Вернуться

39

Там же, с. 142ff.

Вернуться

40

Там же, с. 144.

Вернуться

41

Там же, с. 297.

Вернуться

42

Работе этих центров предшествовала только деятельность в Хелмно. Там использовались газовые фургоны того типа, который был разработан для айнзатцгрупп. Они управлялись офицером, который использовал такие фургоны для убийства инвалидов в Польше. См. Friedlander (1995), с. 286; см. также с. 139.

Вернуться

43

Там же, с. 297ff., 237–245.

Вернуться

44

Там же, с. 300: «Во-первых, использовались ухищрения для обмана тех жертв, которые при поступлении имели признаки нормальности. В центрах эвтаназии присутствие врачей и медсестер, проверявших медицинские документы, делали центр похожим на обычную больницу, тогда как в лагерях операции "Рейнхард" обстановка в зоне приема и приветственная речь местного сотрудника делали центр убийств похожим на трудовой лагерь».

Вернуться

45

Другим исключением, кроме Освенцима-Биркенау, был Майданек.

Вернуться

46

Морген описывает этот эпизод в KMP, с. 6674. См. также написанное Моргеном письмо о его сдаче в F65. Задержание Моргена подтверждается отчетом о задержании Корпуса контрразведки Седьмой армии, SKV EWL 903/3.

Вернуться

47

Этот материал хранится в нюрнбергском документе NO-2366.

Вернуться

48

KMI 30.8.46, с. 1–2.

Вернуться

49

KMB, с. 110.

Вернуться

50

KMI 4.9.46, с. 2–3.

Вернуться

51

PKM, с. 1.

Вернуться

52

Koehl (1983), с. 79.

Вернуться

53

Kershaw (1998), с. 479.

Вернуться

54

Письменное показание Вильгельма Фельгенауэра, датированное 2 января 1948 г., SKV EWL 903/3. Заметьте, однако, что сам Фельгенауэр уклонился от вступления в СС.

Вернуться

55

Longerich (2008), с. 265–395; см. также Hambrock (2009).

Вернуться

56

Тевтонский орден (Deutscher Ritterorden) сыграл решающую роль в колонизации Восточной Пруссии, части Польши, Латвии и Литвы. О гиммлеровских обращениях к Deutscher Ritterorden и другим историческим идеалам см. Reinicke (2003), с. 73–78, 93–105.

Вернуться

57

Buchheim (1965), с. 190.

Вернуться

58

Интересно заметить в этом контексте, что Нюрнбергский трибунал в своем приговоре 1946 г. в итоге не признал СА «преступной организацией», в отличие от СС. – Прим. науч. ред.

Вернуться

59

См.: Schulte (2009); см. также Smelser и Syring (2003).

Вернуться

60

См.: Kogon (2006), esс. ch. 22.

Вернуться

61

См.: Wildt (2009).

Вернуться

62

Schmitt (1934), с. 327.

Вернуться

63

См.: Huber (1939), с. 30–37, 216–217.

Вернуться

64

См.: Huber (1939), с. 30–37, 216–217.

Вернуться

65

KMI 30.8.46, с. 5. См. также KMP, с. 6671.

Вернуться

66

KMI 4.9.46, с. 2–3. Морген говорит, что этот инцидент не позволил ему поступить на службу во Франкфурте, поэтому ему пришлось отправиться в Штеттин. Тот факт, что уклонение Моргена от голосования вызвало сложности в отношениях с нацистской партией, подтверждается письмом Моргену лидера местного партийного отделения. В нем лидер требует от Моргена сообщить партии, где он проголосовал, поскольку его голос не удалось найти в записях местного отделения (письмо Флейшера Моргену, датированное 28 августа 1934 г., SKV EWL 903/3).

Вернуться

67

SKV, письменные показания Вильгельма Мюллера, Франкфурт-на-Майне, 28 февраля 1948 г.

Вернуться

68

KMB, с. 105.

Вернуться

69

KMP, с. 6671 (английский оригинал).

Вернуться

70

Протокол открытого заседания гражданского суда по денацификации, 24 июня 1948 г. (SKV, EWL 903/3, J/75/5326).

Вернуться

71

О единственной реакции Моргена на рёмовский путч можно узнать из краткого высказывания на его процессе по денацификации в 1948 г. В ответ на вопрос о деле Рёма Морген сказал, что члены СС говорили о «сладострастной жизни» лидера СА, а также о том факте, что Рём был гомосексуалом. (В то время гомосексуализм считался преступлением.) Морген ошибся, добавив, что Рём был приговорен и расстрелян по приговору военно-полевого суда (Standgericht). В подтверждение этого высказывания он говорил: «У меня не было причин сомневаться, поскольку я слышал это от людей, которым верил» (протокол открытого заседания гражданского суда по денацификации, 24 июня 1948 г., J/75/5326, в SKV, EWL 903/3).

Вернуться

72

Gruchmann (1988), с. 303. См. также Schmerbach (2008).

Вернуться

73

Роланд Фрейслер, статс-секретарь имперского министерства юстиции Германии, а позднее председатель Народной судебной палаты (Volksgerichtshof), принимал активное участие в составлении образовательной программы для Ютербога.

Вернуться

74

HAW(3), с. 9.

Вернуться

75

Шмербах цитирует воспоминания одного участника: «Мы тихо и терпеливо выслушивали лекции и задания. Во время дискуссий мы были осторожны: никаких открытых выражений несогласия; в особо критических случаях сохраняли ледяное молчание». Schmerbach (2008), 140.

Вернуться

76

HAW-3, с. 136. Комментарий Моргена к его оценкам, полученным в лагере Ютербог; письмо Моргена рейхсминистру юстиции, 8 апреля 1938 г.

Вернуться

77

PKM, письмо, датированное 8.3.1938, и сопроводительные документы.

Вернуться

78

«Играть с неполной колодой» – английское идиоматическое выражение, означающее «быть умственно или психически неполноценным». – Прим. пер.

Вернуться

79

KMI 30.8.46, с. 3–5. Морген пересказывает эту историю в своих письменных показаниях от 28.1.47, с. 1–2. История Моргена подтверждается документами его личного дела в высшем провинциальном суде во Франкфурте-на-Майне. См. HAW(3), с. 233–241, письмо председателя Высшего провинциального суда Штеттина от 25 апреля 1939 г., в котором Моргену сообщается, что суд в Штеттине порекомендует рейхсминистру юстиции уволить его из органов правосудия. Морген опротестовал это решение в письме министру юстиции от 9 мая 1939 г., HAW(3), с. 243–251. Морген был уволен из суда в Штеттине и утратил статус государственного чиновника, но из системы правосудия уволен не был. Чтобы вернуться на службу, ему пришлось бы начать с временных должностей, заменяя судей, которые в то время проходили военную подготовку. Моргену предложили такую должность в Кенигсберге в августе 1939 г., но он отказался, поскольку к тому времени уже заключил контракт о работе в Германском трудовом фронте как минимум на один год. См. HAW(3), с. 264–266.

Вернуться

80

См. curriculum vitae Моргена и протокол открытого заседания гражданского суда по денацификации 24 июня 1948 г., J/75/5326, (SKV, EWL 903/3).

Вернуться

81

KMN, письмо от 30.10.1939.

Вернуться

82

SKV EWL 903/3; также содержится в KMN.

Вернуться

83

О создании судебной системы СС 17 октября 1939 г. было объявлено в Reichsgesetzblatt от 30 октября 1939 г. (RGBl 1939, I, Nr 214, с. 2107). См.: Vieregge (2002), приложение, с. 247.

Вернуться

84

В начале вторжения в Польшу служащие вермахта подавали жалобы на зверства, совершавшиеся подразделениями СС. Эти жалобы скорее имели не моральные основания, но вызывались тем, что подобная деятельность могла подорвать дисциплину войск. См. «Notes of Eastern Territories Commander, Johannes Blaskowitz» Klee, Dressen, and Riess (eds.) (1991), с. 4–5. См. также Wette (2006), с. 101ff. Вопрос о том, была ли создана судебная система СС для предотвращения преследования Ваффен-СС со стороны военных, был поднят на Международном трибунале в Нюрнберге в связи с пунктом обвинения, касавшимся преступного характера СС как организации. См. IMT vol. XX, testimony of Günther Reinecke, с. 429.

Вернуться

85

Хотя планы создания особого кодекса эсэсовского права были, они никогда не осуществились. См. Vieregge (2002), с. 81–85.

Вернуться

86

В статье об обучении молодых эсэсовцев, опубликованной в регулярных меморандумах Главного судебного управления СС, подчеркивалось, что обучение в СС должно «решаться с этической стороны». Этот текст утверждал, что «член СС должен обучаться не так, чтобы он выполнял приказы из страха перед наказанием, но таким образом, чтобы он постепенно приходил к главному: исполнять свой долг, повинуясь добровольному обязательству, основанному на глубокой убежденности». См. "Zur Erziehung und Belehrung von SS-Rekruten," MHG, Band II, Heft 3, 1942, с. 85.

Вернуться

87

См. Vieregge (2002), с. 92–94.

Вернуться

88

§ 92 военного уголовного кодекса (§ 92 MStGB) гласит: «1. Тот, кто не следует приказу в служебных делах [Dienstsachen] и кто тем самым намеренно или по небрежности вызывает значительный ущерб, либо опасность для человеческой жизни, либо существенную опасность для собственности других, или угрозу для безопасности рейха или подготовки военных частей, будет наказан строгим содержанием под арестом (не менее недели), или лишением свободы, или заключением в крепость [Festungshaft] на срок до десяти лет. 2. Если деяние совершено в боевой обстановке или содержит особо тяжкий состав, оно может быть наказано смертной казнью, или пожизненным заключением, или временным арестом». Немецкий оригинал см. Vieregge (2002), с. 96, n. 162.

Вернуться

89

Законом для обычных граждан был § 2 «Gesetz zum Schutz des deutschen Blutes und der deutschen Ehre»; наказание определялось в § 5.

Вернуться

90

Гиммлер повторил этот приказ в служебной записке Фридриху-Вильгельму Крюгеру от 30 июня 1942 г., в Heiber (ed.) (1970), document 120. Здесь Гиммлер ясно говорит, что эти нарушения наказываются как военное неповиновение. Морген говорит то же самое в KMI 15.10.47, с. 5–6. О приказе Гиммлера см. также: Vieregge (2002), с. 107–109.

Вернуться

91

Франц Брайтхаупт, "An die Führer der SS und Polizei," MHG, Band II, Heft 3, 1942, с. 73. Франц Брайтхаупт был шефом Главного судебного управления СС с 1942 по 1945 г. Согласно директиве Гиммлера от 1 августа 1942 г., начальник судебной системы СС, который был также уполномоченным Гиммлера, должен был быть военным, а не юристом. См. Vieregge (2002), с. 41ff.; Wegner (2010), с. 319.

Вернуться

92

NS7/13 "Bericht über die Dienstbesprechung der Chefs der SS- und Polizeigerichte am 7. Mai 1943 in München," Bl. 13–21, Bl. 14.

Вернуться

93

Weingartner (1983), с. 280.

Вернуться

94

Это подтверждается показаниями Гюнтера Райнеке на Международном военном трибунале в Нюрнберге. Райнеке говорит: «Ни я, ни другие судьи СС не проходили специальную подготовку в специальных школах. Эсэсовские судьи приходили из юридических профессий и до войны были высокопоставленными профессионалами-юристами, прокурорами или адвокатами, а некоторые из них во время войны были переведены из судов вермахта в суды СС». IMT XX, с. 416.

Вернуться

95

KMI 15.10.47, с. 5–6.

Вернуться

96

См. Schenk (2010).

Вернуться

97

Там же, с. 53, 77, 136, 144.

Вернуться

98

KMI 30.08.46, с. 6–7.

Вернуться

99

KMI 30.08.46, с. 7. См. также KMI, первое свидетельство от 28.1.47, с. 3–4.

Вернуться

100

PGS. Эти документы воспроизведены в Приложении 1.

Вернуться

101

См. KMI 30.8.46, с. 8. Согласно адвокату защиты Освальда Поля, Поль отклонил прошение о помиловании Зауберцвайга; затем он издал приказ «передать начальникам тыла […], чтобы они были абсолютно чистыми»; а Главное судебное управление СС использовало этот приказ «как образцовое доказательство поддержки судебной системы СС и Главного управления суда СС» (KMP 6703–6704, английский оригинал).

Вернуться

102

NO-2366, письмо Моргена Хиндерфельду от 27 марта 1942 г., с. 3; и NS7/318, письмо Поля к Шарфе от 22 января 1942 г., с. 12.

Вернуться

103

NO-2366, докладная Норберта Поля Мартину Тондоку из Кракова от 21 апреля 1941 г., с. 1 (также в NS19/3878). В последующем кратком изложении дела Морген говорит, что в ходе расследования дела Зауберцвайга он заметил, что Зауберцвайг и Фегеляйн обращаются друг к другу на «ты» (NO-2366, докладная Моргена Тондоку от 6 сентября 1941 г., с. 3).

Вернуться

104

Послевоенное свидетельство Моргена по этому делу в KMI 30.8.46, с. 13ff., подтверждается служебными записками и письмами в NO-2366.

Вернуться

105

Riess (2003), с. 160–172. Об истории Hauptreitschule München см. Bahro (2007).

Вернуться

106

O'Donnell (1978), с. 186.

Вернуться

107

Kershaw (2000), с. 816. O'Donnell (1978), с. 180ff., пытается реконструировать обстоятельства смерти Фегеляйна.

Вернуться

108

Это события задокументированы в NS19/3878 докладной запиской гестапо, включающей опись товаров, найденных в Hauptreitschule; письмо Фегеляйна Гиммлеру от 14.3.1940; письмо Гиммлера Гейдриху, написанное в марте 1940 г. (дата неразборчива); и Schlussbericht службы безопасности, датированный 9 апреля 1940 г.

Вернуться

109

NS19/3878, доклад Моргена для Главного судебного управления СС, написанный (дата неразборчива) в марте 1941 г., с. 3ff.

Вернуться

110

Коллега Моргена, эсэсовский судья Мартин Тондок, докладывал Гиммлеру, что Фегеляйн и другие офицеры СС подозревались в половых сношениях с польскими женщинами. Он ссылался на заявление, которое сделала польская любовница Фегеляйна, Геновева Рачковская, что, когда она забеременела, Фегеляйн заставил ее сделать аборт. PHF, письмо Тондока Гиммлеру от 21 мая 1941 г., с. 15; также в NS19/3878, с. 15, письмо Тондока Гиммлеру от 21 мая 1941 г.; также KMI 30.8.46, с. 14–15.

Вернуться

111

NO-2366, служебная записка Моргена Тондоку от 6 сентября 1941 г., с. 3–4.

Вернуться

112

KMI 30.8.46, с. 15.

Вернуться

113

NO-2366, служебная записка, Краков, 21 апреля 1941 г., с. 2.

Вернуться

114

KMI 30.08.46, с. 14. См. также NO-2366, письмо Поля к Шарфе от 8 сентября 1941 г.

Вернуться

115

NS19/3878, письмо Гиммлера Тондоку от 19 мая 1941 г., с. 1.

Вернуться

116

См. NS19/3878, письмо Гиммлера Тондоку от 19 мая 1941 г., с. 2. См. также телеграмму Тондока Гиммлеру от 5.8.1941 с просьбой пояснить его приказ.

Вернуться

117

KMI 30.8.46, с. 14.

Вернуться

118

NO-2366, служебная записка Моргена Тондоку от 6 сентября 1941 г.; запись, сделанная в Кракове 8 сентября 1941 г., о разговоре между Моргеном и Тондоком 7 сентября 1941 г. Согласно послевоенному рассказу Моргена (KMI 30.8.46, с. 16), Гиммлер приказал ему прекратить это дело, но Главное судебное управление СС против этого возразило. Они сказали Моргену: «Конечно, все пойдет не так, как рассчитывает господин Гиммлер»; Гиммлеру же они сказали: «Само собой разумеется, это дело должно быть расследовано».

Вернуться

119

NO-2366, запись, датированная в Кракове 8 сентября 1941 г., о разговоре между Моргеном и Тондоком 7 сентября 1941 г., с. 1–2.

Вернуться

120

NO-2366, запись, датированная в Кракове 8 сентября 1941 г., о разговоре между Моргеном и Тондоком 7 сентября 1941 г., с. 3.

Вернуться

121

NO-2366, запись, датированная в Кракове 8 сентября 1941 г., о разговоре между Моргеном и Тондоком 7 сентября 1941 г., с. 4.

Вернуться

122

NO-2366, запись, датированная в Кракове 8 сентября 1941 г., о разговоре между Моргеном и Тондоком 7 сентября 1941 г., с. 5.

Вернуться

123

NS19/3878, служебная записка Тондока Гиммлеру от 16.9.1941.

Вернуться

124

KMI 30.8.46, с. 17.

Вернуться

125

KMI 30.8.46, с. 17.

Вернуться

126

NO-2366, письмо Поля к Шарфе от 8 сентября 1941 г., с. 1.

Вернуться

127

Эта угроза также упоминается Моргеном в KMI 30.8.46, с. 15.

Вернуться

128

NO-2366, письмо Поля к Шарфе от 8 сентября 1941 г., с. 4. См. также письмо к Шарфе от коллеги Моргена Мартина Тондока, в котором он жалуется, что Хорст Бендер, представитель Гиммлера в Главном судебном управлении СС, пытался выделить дело Фегеляйна из остальных, предположительно чтобы рассмотреть его в особом порядке (NS19/3878, письмо Тондока к Шарфе от 17 октября 1941 г.).

Вернуться

129

KS, с. 4. Тема этого письма – необходимость сохранить ощутимую независимость судебной системы СС. Среди угроз этой независимости, согласно автору письма, – подозрения в фаворитизме, которые могут возникнуть из-за запоздалого исполнения приказа Гиммлера о снятии Моргена за неправильное обращение с делом.

Вернуться

130

Kogon (2006), с. 288.

Вернуться

131

KMN, письмо Марии Вахтер от 13 декабря 1944 г.

Вернуться

132

Слово corruptio в переводе с латыни означает «разложение, порча». – Прим. ред.

Вернуться

133

Вопросы теории права, обсуждаемые в этой главе, вновь поднимаются в эпилоге.

Вернуться

134

Комиссия была основана в 1933 г. по приказу Гитлера с заданием составить проект нового уголовного законодательства «согласно идеям и нуждам нового государства». См. Hartl (2000).

Вернуться

135

Das kommende deutsche Strafrecht (1935) и (1936).

Вернуться

136

Gruchmann (1988), сс. 821, 822. См. также Hartl (2000), с. 277.

Вернуться

137

Оригинальная формулировка § 2 в уголовном кодексе Германии (Strafgesetzbuch für das Deutsche Reich) 1871 г. такова: «Eine Handlung kann nur dann mit einer Strafe belegt werden, wenn diese Strafe gesetzlich bestimmt war, bevor die Handlung begangen war» <http://de.wikisource.org/wiki/Strafgesetzbuch_für_das_Deutsche_Reich_(1871)#.C2.A7_1>. В текущей версии уголовного кодекса Германии (основанном на Strafgesetzbuch 1871 г.) принцип nulla poena sine lege сформулирован в § 1 следующим образом: «Eine Tat kann nur bestraft werden, wenn die Strafbarkeit gesetzlich bestimmt war, bevor die Tat begangen wurde» <http://www.gesetze-im-internet.de/stgb/index.html>.

Вернуться

138

См. Freisler (1935), с. 22. См. также Gleispach (1936), с. 1070, Dahm (1934a), с. 92. Обозначение принципа nulla poena sine lege как «Великой хартии вольностей преступника» связано с тем, что историческим источником этого принципа является английская Великая хартия вольностей 1215 г. See Mezger (1938), с. 29.

Вернуться

139

Schäfer (1935), с. 202.

Вернуться

140

Там же, с. 204.

Вернуться

141

Там же, с. 213–214. Эта поправка была опубликована в Reichsgesetzblatt RGBL. I (1935), с. 839.

Вернуться

142

Примечательно в этом контексте, что аналогичные положения впервые были представлены в отечественном уголовном праве в Уголовном кодексе РСФСР 1922 г. (ст. 10). Но в конечном счете без применения аналогии не обошелся и Международный военный трибунал в Нюрнберге, судивший высших нацистских преступников. Один из основных доводов защиты в рамках процесса в МВТ состоял в том, что подсудимые в нарушение принципа nullum crimen sine lege привлекались к уголовной ответственности на основании ретроактивного применения положений Устава, в которых были криминализованы деяния, не являвшиеся преступлениями на момент их совершения (за исключением военных преступлений). Данный тезис так и не был опровергнут Трибуналом. Приведя ряд контраргументов, МВТ был вынужден признать, что в рассматриваемом им деле принцип законности в аспекте запрета ретроактивного применения норм, устанавливающих уголовную ответственность, был неприменим (см.: From Nuremberg to The Hague. The Future of International Criminal Justice / edited by P. Sands. – New York: Cambridge University Press, 2003. – P. 21–23). В частности, относительно запрета агрессии, впервые сформулированного в качестве международного преступления в Уставе МВТ, Трибунал отметил: «Занимая те посты, которые они занимали в правительстве Германии, подсудимые или, по крайней мере, часть из них должны были знать о договорах, подписанных Германией и объявляющих вне закона обращение к войне для урегулирования международных споров, о том, что они действовали вопреки международному праву, когда совершенно преднамеренно осуществляли свои замыслы агрессии и вторжения. Если рассматривать этот вопрос только в свете настоящего дела, то можно сделать вывод, что этот принцип при данных обстоятельствах неприменим» (Нюрнбергский процесс. Сборник материалов. Том II. 2-е изд., испр. и доп. / Под ред. К. П. Горшенина, Р. А. Руденко, И. Т. Никитченко. – М.: Государственное издательство юридической литературы, 1954. С. 986). К числу упомянутых договоров МВТ отнес Пакт Бриана – Келлога, Версальский договор и Гаагские конвенции 1899 и 1907 гг. Что касается преступлений против человечности, как справедливо замечает профессор Верле, различные преступления (убийства, порабощение, пытки, изнасилования и т. д.), образующие данный «суперсостав», признавались таковыми во всех правовых системах того времени. Таким образом, под сомнение если что и ставилось, то не преступность этих деяний как таковая, а наличие соответствующего запрета в международном праве. Однако их повсеместная криминализация в национальном праве позволяла сделать вывод о наличии международной обычной нормы, запрещающей их совершение. Именно этой линии аргументации придерживалось обвинение в рамках процесса в Нюрнбергском трибунале (см.: Верле Г. Принципы международного уголовного права: учебник / Пер. с англ. С. В. Саяпина. – О.: Фенiкс; М.: ТрансЛит, 2011. С. 13–14). – Прим. науч. ред.

Вернуться

143

Siegert (1934), с. 380.

Вернуться

144

Как объяснял теоретик Эдмунд Мецгер (1938), «единственное оправдание наказания заключается в том, что это необходимое средство для поддержания национального сообщества», с. 135.

Вернуться

145

«Национал-социалистические директивы для нового уголовного законодательства Германии», изданные Имперским правовым управлением НСДАП, объявили, что «национал-социалистическое уголовное законодательство должно быть основано на долге преданности национальному сообществу», с. 12.

Вернуться

146

Понятие Volksschädling также имело более конкретное определение, например, его применяли к мародерам, которые пользовались военной ситуацией и ослабляли сопротивление народа.

Вернуться

147

Dahm (1934a), с. 89.

Вернуться

148

О морализации закона см. Sauer (1934).

Вернуться

149

Freisler (1938), с. 56.

Вернуться

150

«Не может быть сомнений в том, что национал-социалистическая идея национального сообщества неразрывно связана с идеей авторитарного руководства. В политическом руководстве, особенно в фюрере, нация находит своего истинного представителя, который образует основу для власти фюрера и государства». Dahm (1934a), с. 90.

Вернуться

151

К объективным признакам состава преступления относятся объект (то, на что направлено посягательство) и объективная сторона (то, как посягательство выражается вовне – посредством каких действий или бездействия, орудий и инструментов (средств) оно совершается, к каким последствиям оно привело или могло привести, какова была причинно-следственная связь между деянием и последствием). – Прим. науч. ред.

Вернуться

152

См. Dahm (1934a), с. 89–92.

Вернуться

153

См. Dahm (1934b), с. 827–831; см. также Hartl (2000), с. 116–126.

Вернуться

154

Freisler (1935), с. 22.

Вернуться

155

Freisler (1935), с. 22.

Вернуться

156

Krug (1935), с. 99; Freisler (1935), с. 34, 35.

Вернуться

157

Sauer (1934), с. 188. С этим было связано использование наказания чести. См. Dahm (1934b), с. 826. Friedrich Schaffstein (1934) утверждал, что, в то время как в либеральном государстве с его ценностным релятивизмом наказание чести не имеет смысла, потому что не имеет четкого значение понятие чести, «национал-социалистическое единство правовой и этической оценки» дало понятию чести четкое значение, которое могло быть придано наказанию чести.

Вернуться

158

Mezger (1936), с. 29.

Вернуться

159

Mezger (1938), с. 135. Нацистские теоретики права позднее изменили отношение к судебному решению, основанному на личности преступника. Примером может быть Георг Дам, профессор уголовного права из Кильского университета. В очерке 1935 г. Дам заявил: «Концепция и термин corpus delicti [Tatbestand] (состав преступления) должны быть полностью исключены из уголовного права. Доктрина состава преступления не только бесплодна, но и вредна. Она скрывает сущность и внутреннюю природу преступления» (Dahm 1935, с. 89.) Но в 1944 г. Дам открыто сожалеет о последних событиях в уголовном праве. Он заявляет, что состав преступления – решающий фактор при вынесении судебного решения. Он утверждает, что невозможно разработать типологию преступников, которая позволила бы судье выносить справедливый приговор. Он предупреждает, что уголовное право, основанное на правонарушителе, в котором отсутствуют объективные критерии права, основанного на правонарушении, может дегенерировать до оценки подсудимого, основанной «на не более чем субъективных впечатлениях и расплывчатых предположениях» судьи (Dahm, 1944, с. 18). Уголовное право, основанное исключительно на преступнике, говорит он, «это ведь не более чем мечта, даже опасная мечта» (там же).

Вернуться

160

NS7/318, письмо Норберта Поля к Шарфе, 22 января 1942 г., с. 4.

Вернуться

161

NS7/318, письмо Норберта Поля к Шарфе, 22 января 1942 г., с. 4.

Вернуться

162

NS7/318, письмо Норберта Поля к Шарфе, 22 января 1942 г., с. 6.

Вернуться

163

NS7/318, письмо Норберта Поля к Шарфе, 22 января 1942 г., с. 5.

Вернуться

164

NS7/318, письмо Норберта Поля к Шарфе, 22 января 1942 г., с. 6.

Вернуться

165

KMK.

Вернуться

166

KMK, с. 119.

Вернуться

167

KMK, с. 117.

Вернуться

168

KML, переведено полностью.

Вернуться

169

Der Gerichtsherr (нем.) – «судебный начальник». Толкование этого термина Моргеном дается далее, в главе 14. – Прим. пер.

Вернуться