Алекс Миро
Свет далеких звезд

Поезд до Венеры

Звук разбитого сердца —

это самая громкая тишина на свете.

Кэрролл Брайант

«Не знаю почему, но когда я смотрю на звезды, мне хочется мечтать», – думал Он, глядя в черное, густое, усыпанное блестящими пуговками звезд небо. Через толстое стекло иллюминатора Он видел людей, что толпились у края платформы, огороженной силовыми полями. Тысячи людей протягивали руки к поезду, их рты кривились в беззвучной мольбе о помощи, а глаза, полные отчаяния, были устремлены на отъезжающих. В вагон подали электричество. Желтые полосы неоновых огней протянулись вдоль салона. Мир по ту сторону иллюминатора исчез во мраке.

– Уважаемые пассажиры! Поезд отправляется через пятнадцать минут. Просьба занять свои места, – проговорил электронный голос и смолк, издав тихий щелчок.

Он посмотрел вокруг: два ряда кресел по два посадочных места протянулись на сотни метров вперед и назад.

– Уф! Еле успела. По платформе уже не пройти. – С соседнего кресла повеяло ароматом синтетического жасмина. Стройная девушка лет двадцати устраивалась рядом.

– Добрый вечер, – откликнулся Он, внимательно рассматривая девушку. Да уж, она бесподобна! Один из лучших экземпляров, которые можно забрать с собой с Земли.

– Ты откуда? – спросила девушка, глядя на него.

– Нидерланды.

– А я Настя, из России. Ты тако-о-й рыжий, – кокетливо протянула она. – Говорят, это к счастью.

– Но не для тех, кто остался там. – Через проход им широко улыбался пухлый жизнерадостный парень в начищенных до блеска ботинках.

– Вы кого имеете в виду? – осведомилась Настя.

– Я про тех, кто остался на платформе, конечно. Да и на всей Земле. Говорят, это последний поезд до Венеры. Я Роб, Калифорния, если позволите.

– Настя, очень приятно, – она протянула ему руку.

Оба выдержали паузу, ожидая от Него ответной любезности. Но Он молчал, нахмурив лоб, потирая пальцем длинный нос с горбинкой.

– Убедительная просьба, пристегните ремни, нажав на красную кнопку подлокотника справа, – попросил электронный голос.

Отовсюду послышались щелчки и громкий сосущий звук: ремни входили в пазы, плотно прижимая тела пассажиров к спинкам кресел. Он снова посмотрел в иллюминатор, платформа была едва видна в тусклом свете фонарей.

– Не насмотришься, даже не пытайся, – вздохнула Настя.

На ее прелестном личике читалась грусть, но грусть была какой-то сиюминутной, поверхностной.

– Я не могу поверить, что в последний раз вижу Землю, свой дом, – прошептал Он. Ногти больно впились в ладони.

– Скоро у вас будет новый дом. – Роб смерил его добродушным взглядом.

– Говорят, первые поезда, отбывшие на Венеру до нас, были нагружены лишь провизией, стройматериалами и техникой. Потом было несколько составов с людьми: учеными, инженерами, астронавтами. – Настя беспечно качала ногой, рассматривая что-то далеко впереди.

– Значит, наш поезд – это Ноев ковчег, – предположил Он. – Сколько нас здесь? Несколько тысяч?

– Пять тысяч восемьсот девяносто три человека и обслуживающие андроиды, – доложил голос из динамика, вмонтированного в подлокотник. Все трое вздрогнули от неожиданности.

Роб оживился, заерзал в своем кресле.

– А принесите-ка мне ионизированной воды, – неожиданно громко попросил Роб, наклонившись над динамиком.

Из люка, замаскированного в толстой обшивке, выехал металлический поднос, на котором стоял стакан с прозрачной, цвета голубого льда ионизированной водой.

– До отправления поезда осталось десять минут, – предупредил электронный голос.

Свет немного приглушили, и Он опять припал к иллюминатору. На небе ярче всех сияла Венера, а люди на платформе превратились в волнующееся море.

«Мы жили мирно, надеясь, любя, прощая, возвращая и даря, как заповедал наш век, век без войн, без слез и без скорби. Мы жили так, как учили нас древние, как просили наши сердца. Мы холили, лелеяли нашу планету и ухаживали за ней, но наши усилия оказались напрасны. Пришел день, и нас сняли с насиженного места, с Земли. С нашей Земли! Мы – люди, рожденные для этой синевы, для запаха мокрой травы после дождя, для утренней росы, должны уйти в незнакомый нам, чужой мир. Там, куда ни кинь взгляд, все иначе, непривычно, не так. А что же останется здесь? – думал Он. – А здесь никого и ничего не останется».

– Что ты взял с собой? Ну, ту единственную вещь, которую разрешено взять с Земли? – Настя дотронулась до его бледной руки, безвольно лежащей на подлокотнике.

– Я? – Он очнулся от своих мыслей. – Я взял с собой это. – Он указал на черный тубус под сиденьем кресла.

– Что там? – тихо спросила девушка.

– А я взял с собой вот это, – весело прервал их Роб и достал знаменитые «умные очки». – Кстати, мое изобретение. Не могу расстаться с таким чудом. Буду следить в них за прогнозом погоды, силой ветра на поверхности Венеры и вести виртуальный дневник.

Роб надел «умные очки», отделил палочку микрофона от тонкой дужки и артистично поднес ее ко рту, как будто собрался вести репортаж.

– Это просто игрушка, бездушная игрушка, плод фантазии на тему кодов, символов, формул. Что в ней ценного лично для тебя? – спросил Он.

– Ну, вероятно, дневник. Видеодневником и славятся «умные очки», – предположила Настя. – А я вот ничего не взяла. Одну вещь, которая напоминает мне о Земле? Насмешили! Может, я не хочу о ней помнить, – неожиданно резко добавила она.

– Почему? – удивился Он. – Ты хочешь забыть свой дом?

– Не стоит помнить о том, чего никогда уже не увидишь, – пожала плечами Настя. – Это бесперспективно. Все, кто сидит сейчас в поезде, хотят начать новую жизнь, а ностальгия остается для тех, кто остается, – попыталась сострить она, но никто не засмеялся.

– Нам придется начать все с чистого листа. Человечество в нашем лице отныне принадлежит само себе, пишет новую историю, смотрит в совершенно иное будущее, – еле слышно повторил Роб заученные слова, написанные в пособии для отъезжающих.

– Венера станет для нас новым домом. – Настя расстегнула заколку, запустила пятерню в свои густые волосы, и локоны рассыпались по плечам. Иногда она бросала быстрый взгляд в иллюминатор, но сразу же отводила глаза.

Он опять задумался, глядя в темное стекло. «Я помню кипарис, высокий, подпирающий темным острием само небо. Я помню далекий город с черепичными крышами, родной дом, каждую улицу, каждый камень на пыльной мостовой. Я помню высокий шпиль церкви. Так хорошо, так ладно скроенный черный в ночи шпиль, пронзающий небосвод. И горящие, пылающие над головой звезды. Их много, они смотрят сквозь меня, совсем меня не замечая. Но их взгляд все же обращен ко мне, просто я слишком далеко и слишком мал, чтобы эти древние старцы могли разглядеть меня. Их холодными лучами зажигается мой город, мой кипарис. Мои черепичные крыши становятся алыми, будто кровь. Шпиль моей церкви чернеет еще больше, противопоставляя себя сверкающему ночному миру. И я поднимаю глаза к небу. Лучше всех на нем видно ее, Венеру. Все это остается здесь. А что ждет нас там?»

– Не многие хотят мучить себя воспоминаниями. Кто-то оставил на Земле семью, которую ему запретили взять с собой, – с неожиданной тоской в голосе произнес Роб. Он надел очки и нажал кнопку на дужке. – А кто-то сам не захотел лететь.

– Не захотел? – удивилась Настя.

– Вы не поверите, сколько людей осталось на Земле по собственному желанию. Для них страшнее добровольно отказаться от привычной жизни, чем погибнуть вместе с планетой, – вздохнул Роб.

– Как такое может быть? – не поняла его Настя. – В конце концов, там, на Венере, для нас приготовлена…

– Надежда, – откликнулся Он. – Там для нас приготовлена надежда, и за этой призрачной надеждой летят пять тысяч восемьсот девяносто три потерянных человека.

– Стоит ли сгущать краски? – натянуто усмехнулся Роб, но его голос звучал жалобно. В стеклах «умных очков» мелькали фотографии. Одна, другая, день, ночь, солнце, дождь, увитый виноградником дом, смеющаяся женщина, пятнистая собака, лето, зима, снова та женщина, женщина и Роб, собака и Роб, они втроем и поодиночке. Он удалял фотографии одну за другой еле заметным движением пальца.

– Не стоит попусту мучить себя, надо все стереть, – шептал Роб, безостановочно, отчаянно вышвыривая минуты, дни, годы жизни из своего дневника. По его щекам катились слезы.

– Погоди, Роб! – окликнула его Настя.

Но Роб не мог остановиться.

– Не делай этого! – закричала девушка.

Роб ничего не слышал и не замечал, его лихорадило, руки тряслись, и на лбу выступил пот. Настя перегнулась через проход и сдернула с него очки. Роб заморгал от неожиданности, вытер пухлой рукой красные от слез глаза.

– Спасибо тебе, – прошептал он, опомнившись, забирая у Насти «умные очки».

– Так вот что ты на самом деле взял с собой, – задумчиво сказал Он, повернувшись к Робу, обмякшему в своем кресле. – Твои воспоминания о женщине, которой не дали разрешения лететь.

В салоне приглушили свет.

– Молчи, не мучь его. – Настя принялась напряженно вглядываться через стекло иллюминатора в лица на платформе. Впервые с тех пор, как она села в поезд.

Люди снаружи начали расходиться. Толпа поредела, некоторые махали рукой и даже пытались улыбаться. Теперь они были по разные стороны бытия: те, кто улетает, и те, кто остается. Те, кто смотрит из поезда в сгущающуюся тьму, пытаясь разглядеть любимые лица, и те, кто стоит на платформе и смотрит вверх, в светлое круглое окошко, пытаясь губами как можно отчетливей произнести последнее, самое главное слово.

– До отправления поезда осталось пять минут, – бесчувственно проинформировал электронный голос.

«Будут ли там дожди, будет ли там ночь? И какими они будут? Будем ли мы сеять, жать, собирать, сушить и молоть, превращая пепел и прах в хлеб насущный? Будет ли там луна? Другая, своя, бледная. Будет ли там вопрос, который может задать пришлый, чужой в новом мире человек, человек с Земли? А крыши, какими будут там крыши наших домов? И мой дом, каким будет он? Может, построят там церковь, может, замостят улицы камнем, а может, и нет. Как забрать с собой дом свой, сердце свое целиком с этой гибнущей Земли туда, в новую жизнь? Повторить то, что любишь больше всего на свете: ночь, кипарис, звезды, – точно такими же, будто через кальку времени и пространства, там, на Венере. Что будет там для меня?» – спрашивал и спрашивал Он себя, прикрыв ладонью глаза.

– Она не пришла проститься со мной, – раздался хриплый голос Роба. – Я бросил ее на этой гибнущей планете.

– Откуда ты знаешь, может, все же пришла? Посмотри внимательно. – Он указал Робу на иллюминатор.

– Не хочу! Не могу! – откликнулся Роб. – Я все так же слаб и безволен, как тогда, когда мне пришел билет, а ей нет. Мне надо было остаться с ней до конца. Будь я на ее месте, я бы не простил.

Роб выглядел опустошенным и совершенно несчастным. От улыбок, бравады и оптимизма не осталось и следа.

– Ты не знаешь этого наверняка, – попытался Он утешить Роба.

– А я бы пришла, – произнесла Настя. – Не смогла бы просто так отпустить любимого человека и не хотела бы, чтобы он забыл обо мне навсегда, словно меня и не было.

– Не ты ли торопила поезд, говорила, как хочешь поскорее очутиться в новой жизни, забыть обо всем? Ты даже не взяла ничего с собой! – удивился Роб.

– Нам повезло, как никому. Мы еще можем надеяться, что увидим новый день и тысячи новых дней, что будем жить, черт возьми. Жить! У нас есть будущее! Но почему от этой мысли хочется плакать? Это несправедливо! Мы должны вопить от радости, петь и веселиться, а этот поезд будто наполнен мертвецами, уцепившимися костлявыми пальцами за то, что уже почти ушло. – Настя задыхалась, выговаривая эти слова.

В вагоне стало совсем тихо.

– Все мы хотим казаться храбрыми, Настя, – согласился Он. – Ты права, нам хочется плакать от того, что мы будем жить. Потому что мы не планировали и не выбирали то, через что нам придется пройти.

– Так что у тебя в тубусе? – немного успокоившись, спросила Настя.

Его ноздри опять защекотал запах синтетического жасмина. Он провел рукой по ярко-рыжим волосам, обдумывая, стоит ли доверять малознакомым людям самое сокровенное. Но все же достал из-под кресла черный тубус, отвинтил крышку, бережно вынул из темного нутра полотно и развернул.

– «Звездная ночь»! – ахнули Настя и Роб. С замиранием сердца они смотрели на картину.

– Так как тебя зовут? – с подозрением переспросила Настя.

– Винсент, – просто ответил Он.

– Внимание! Поезд отправляется, – раздался электронный голос.

Все вокруг пришло в движение. Платформа, качнувшись, поехала назад.

Настя громко всхлипнула, навалилась всем телом на колени Винсента, вжалась лицом в иллюминатор и, глядя на платформу, вдруг замолотила кулачками по обшивке.

– Я взяла, взяла! – кричала она, захлебываясь слезами. – Я взяла с собой тебя!

Она разорвала висящую на шее цепочку и сдернула с нее помолвочное кольцо с сияющим, как падающая в ночи звезда, камешком, приложила его к холодному стеклу иллюминатора. По платформе, задыхаясь от быстрого бега, догонял поезд юноша лет двадцати. Его светлые волосы растрепались, он на ходу поправлял их рукой и улыбался Насте.

Поезд медленно набирал скорость.

– Она здесь, здесь, она пришла! – рвался в своем кресле Роб, до предела натянув ремни безопасности, чтобы лучше видеть в иллюминатор заполненную людьми платформу. Он плакал и рисовал сорвавшимися в пляс пальцами большие и маленькие сердечки. А кто-то там, под тусклым светом фонарей, отвечал ему тем же.

Одни выдергивали из креплений ремни, соскакивали с мест, бежали в конец вагона, приникая к каждому иллюминатору, чтобы до последнего мгновения видеть дорогие лица, руки, силуэты. Другие вжимались в кресла, прикрывая ладонями лицо, молились и шептали про себя слова прощания, прощения, любви.

Винсенту казалось, будто его дрожащие руки прорываются сквозь толщу воды, мечутся из стороны в сторону, пытаясь как-то выбраться из чертова поезда, будто тонкие губы раскрылись в беззвучных проклятиях чужой надежде, чужой жизни, чужой Венере. А ноги бьют, взбивают воздух и несут его к выходу, к наполненной людьми платформе, к зовущей толпе, к родной Земле, к родному дому, назад к гибнущей родной планете.

Но Он так и остался сидеть в кресле, до боли в суставах сжимая в руках написанную им картину, исступленно глядя на невозможно синее вихрящееся небо, на горы вдали, на черный кипарис, остроконечный шпиль своей церкви, на свой покинутый дом, такой беспомощный под ярко-желтыми холодными звездами.

Тот самый день

Как легко нам дышать,

Оттого, что подобно растенью

В чьей-то жизни чужой

Мы становимся светом и тенью…

Иосиф Бродский

– Все самое важное случается в тот самый день…

Старик Макартур остановился у окна, глядя на бескрайние, немыслимо густые плантации кукурузы, залитые августовским солнцем.

– Вам стоит наконец посвятить меня в свои планы, сэр, – попросил Билли. – Я приезжаю к вам пятый раз за месяц, а вы еще ни словом не обмолвились о том, зачем вам все это понадобилось.

– Намекаешь, что зря тратишь драгоценное время на такого неотесанного грубияна, как я?

Макартур резко повернулся. Последние лучи заходящего солнца осветили стекло, затерялись в его седых всклокоченных волосах. Лицо старика исказила гримаса обиды, и он стал похож на ребенка. Сердце добродушного Билли екнуло.

– Мне не жаль на вас времени, сэр. Я тоже одинок, хоть и молод, и мне нравится общаться с вами. Собственно, кроме вас мне и поговорить-то не с кем.

– Не вешай нос, дружище, – подбодрил его старик, глухой к душевным откровениям. – Налей-ка нам по чашке кофе и устраивайся поудобнее. Тебе лучше остаться здесь до утра. Ночь будет долгой, а завтра…

* * *

В тот день, примерно месяц назад, Билли выбрался из постели, пригладил непослушные густые волосы, посмотрел на себя в зеркало, аккуратно намылил щеки, сбрил едва заметную щетину. Он всмотрелся в свое отражение и, вполне довольный результатом, освежился лосьоном, похлопав себя по лицу.

В одноэтажном доме, как обычно, стояли тишина и въевшийся в деревянные стены запах пригорелой яичницы. Билли сварил крепкий кофе, прошелся по кухне, смел в тарелку рассыпанные по столу хлопья и плеснул туда молока. Держа в руке чашку, Билли глядел на утреннее марево. Июль выдался на редкость жарким, солнце лилось с неба горячей патокой, хоть ложку подставляй. Часы пробили девять.

За рулем джипа Билли немного оживился, помотав головой, стряхнул с себя сонливость, как собаки стряхивают воду. Он ехал вдоль зелено-желтых полей кукурузы, тянувшихся с юга на север штата. Повсюду виднелись деревянные лопасти фермерских мельниц и высокие крыши амбаров. Вдоль дороги, поднимая копытами пыль, неспешно брели коровы.

В контору он приехал последним. Робин встретила его неодобрительным взглядом и покачала головой.

– Не езди быстрее, чем может летать твой ангел-хранитель! – Билли попытался шуткой снять напряжение. Он запрыгнул на свой стул, будто скакуна оседлал, и ткнул пальцем в кнопку включения компьютера.

Робин нравилась ему, очень даже нравилась. Билли подумывал пригласить ее в бар, но у него всегда находились отговорки, чтобы этого не делать. Одни были нелепыми и смешными, другие жалкими и глупыми. Со временем Робин перестала с интересом смотреть в его сторону. Когда она вечером уходила из конторы, так и не дождавшись приглашения от Билли, он провожал ее долгим взглядом.

Едва Билли уселся за свой стол, как дверь в контору распахнулась от решительного пинка. Июльский зной наполнил комнату в считаные секунды. Старик Макартур стоял в дверях, глаза его блестели, и вся его фигура источала уверенность.

– Чего уставились? Я не пива пришел выпить, – загремел Макартур, не соизволив поздороваться.

Все оторопели. Но Билли встал со стула, подошел к старику и протянул ему руку.

– Не слишком ли ты молод? – Макартур прищурился, отвечая на рукопожатие. – Дай-ка мне сюда кого поопытнее!

– В любом возрасте можно быть профессионалом своего дела, – неожиданно громко и четко проговорил Билли. Робин округлила глаза и одобрительно улыбнулась.

– Ты мне нравишься, – Макартур потащил Билли обратно к его рабочему столу. – Мне нужен хороший юрист, чтобы составить бумаги.

– Если вы о завещании…

Громкий смех старика не дал Билли закончить.

– Помереть я еще успею! А пока мы с тобой таких дел наворотим, что земля содрогнется! – Макартур продолжал веселиться. – Я хочу взять в аренду пару акров кукурузных полей, тех, что примыкают к моей земле. И мне нужны правильно составленные бумаги.

– Вы крупнейший поставщик кукурузы во всем штате, – удивился Билли. – Зачем вам еще поля?

– А ты не суй нос не в свое дело, – отмахнулся старик.

Когда Макартур ушел, Робин поймала Билли за локоть. Он едва мог разобрать ее слова, пульс бил по ушам, отдавался в голове звоном огромного колокола.

– Зачем ему все это? – полюбопытствовала она. От нее пахло фиалками. – Старик что-то затевает. Точно говорю тебе. – Синие глаза Робин в упор смотрели на Билли, от чего тот краснел и немного задыхался. – Да у него комбайн заводится быстрее, чем его дряхлый пикап, и амбар в три раза больше собственного дома!

– Я съезжу к Макартуру, все узнаю и расскажу тебе, – пообещал Билли и выскочил за дверь.

* * *

Утром Макартур и Билли собирали сено в амбаре. Вилы ритмично двигались вверх-вниз, вверх-вниз, разбрасывая шуршащие соломинки.

– Мистер Макартур, вам грустно от того, что вашей жены нет рядом? – Билли испугался собственного вопроса.

– Я стараюсь не думать об этом. – Макартур неожиданно сник, повесил вилы на стальной крюк и вытер загорелый морщинистый лоб. – Я человек дела, всегда был таким. За все эти годы я ни разу не… – Макартур помрачнел и неопределенно помахал рукой в воздухе.

– А мне грустно, что Робин не со мной. – Билли прислонил вилы к стене и снял рукавицы.

– На самом деле, дружище, у тебя никогда не было Робин. Только если в твоем воображении.

Старик опустился на дощатый пол. Половицы скрипнули. Из-под крыши амбара, громко хлопая крыльями, вылетело несколько голубей.

– Мы с женой были вместе со старшей школы. Сколько лет прошло, черт возьми! Я даже не помню себя без нее, а теперь…

Он замолчал, внимательно рассматривая мозоли на своих ладонях.

– Что теперь?

– Теперь я стар, а ты идиот, – неожиданно заключил Макартур.

– Почему это? – ошарашенно спросил Билли.

– Шел бы ты к своей Робин и не морочил мне голову, – отрезал старик, встал и с усилием отворил тяжелую дверь амбара.

Они вышли под палящее солнце. Жара, державшаяся весь июль, в августе понемногу спадала, но ближе к полудню штат все еще превращался в Помпеи, щедро залитые лавой.

– Мне бы хотелось знать, сэр, что вы думаете обо мне и Робин, – продолжил Билли начатый в амбаре разговор.

– Прямо сейчас, дружище, я думаю не о Робин, а о том, что мы с тобой сделаем. Ведь сегодня как раз тот самый день!

– Вы не рассказываете мне, зачем вам столько земли.

– Ладно, иди за мной и все узнаешь.

Они шли сквозь марево, раздвигая руками плотные налитые стебли, на верхушках которых царственно восседали кукурузные початки.

– Я никогда не умел говорить правильные слова тем, кто мне дорог.

Широкая спина Макартура и его уверенная походка действовали на Билли как магнит.

– Вы о своей жене?

– Ну да. – Старик задумался, напряжение на его лице исчезло, он смотрел на далекую линию горизонта. – А знаешь, парень, у моей жены была забавная привычка: она зажмуривалась и спрашивала меня, какого цвета у нее глаза. «Карие», – ворчал я, недовольный ее глупым вопросом. Но она смеялась и поправляла: «Не-е-е-т, запомни уже, вишневые». Я всегда был слишком занят: размечал землю, чинил комбайн, латал крышу амбара, говорил только о работе, делал только то, что мне велит кукуруза: вспахивал, сеял, собирал, подписывал контракты. И поэтому не заметил, как у моей неунывающей жены пролегли темные круги под глазами, как опустились уголки губ, как исхудало ее лицо. Она угасала и больше уже не смеялась так, как до болезни! Она никогда не спрашивала, люблю ли я ее, не требовала откровенности. А теперь меня мучает вопрос: знала ли она, понимала ли это без слов? Только вот сейчас я понял, что должен был говорить ей все, что чувствовал, разрази меня, непутевого старика, гром. Говорить, что она дорога мне и что в ее вишневых глазах отражается вся моя чертова жизнь. А я… – Макартур безнадежно махнул рукой. – Я каждый раз запинался, как последний дурак, бормотал что-то невразумительное, стоял как пень и не мог выдавить из себя ни одного доброго словечка.

– Так вы ни разу не признались ей в любви? – удивился Билли, и ему показалось, что история его отношений с Робин в чем-то похожа на рассказ старика.

– Проклятье, ни разу!

Макартур открыл дверь комбайна. Они влезли в раскаленную кабину, и кожаные сиденья тут же приварились к их спинам.

– Что вы делаете, Макартур?

– Сейчас увидишь! Терпение, дружище, – старик хитро покосился на Билли. – Я вот к чему веду. Когда она уходила, я пытался сказать ей о своей любви. На языке вертелось столько всего, но я не произнес ни единого слова, черт бы меня побрал. Я сжимал ее руку и силился, видит Бог, силился сказать. Начал было «Я… Я…» Блеял, как баран в стойле! Она лежала и все смотрела на меня, ждала. Да так и ушла ни с чем. И тогда я заплакал.

Билли молчал. Замолчал и Макартур. Он методично работал рычагом, смотрел только перед собой. Лопасти срезали початки с тугих стеблей, поглощали их, тасовали, подбрасывали и опрокидывали. Комбайн ехал как-то странно: сначала долго наискосок, затем в обратную сторону. Макартур выключал ножи и аккуратно продвигался вдоль посевных просек. Затем снова врубал механизм, и стебли ложилась плашмя. Они ездили большими кругами, потом вдоль и поперек.

– Какого черта вы творите? – Билли устал, его мутило после нескольких часов, проведенных в раскаленной кабине.

Молчавший все это время Макартур наконец заговорил. Его лицо сияло, глаза задорно блестели, как в тот день, когда он появился в конторе.

– Терпение, дружище, скоро закончим. Я уже говорил, что так и не признался ей: «Я люблю тебя», – с расстановкой, отделяя слова друг от друга, добавил старик.

Ничего не понимающий Билли озадаченно смотрел на него.

– Кукурузу считают одной из самых древних культур в мире, и любовь такая же древняя, как мир. Так вот мне, черт возьми, надо просто закончить фразу, нарисовать в кукурузе эти слова…

Он повел комбайн полукругом, затем наискось и, наконец, по прямой. Осталась последняя буква. Она была такой же огромной, как и остальные, так что написать ее заняло у них добрых полчаса.

– Господи, Макартур, зачем вам столько земли понадобилось? Такие гигантские буквы! Зачем?!

– Знаешь, дружище, моя жена всегда была подслеповата. Вдруг ей с неба будет плохо видно?

Билли выскочил из кабины. Он бежал через размашистые буквы, вырезанные в самом сердце золотых полей. Бежал через «я» и через «люблю тебя». Он был уверен, что жена Макартура смотрит на них сверху, близоруко прищурив свои вишневые глаза, и заливисто смеется.

Это был тот самый день.

Билли добежал до своей машины, завел ее и помчался по пыльной дороге. В окнах дома Робин горел свет. Билли взбежал на крыльцо. На веранде стояли горшки с фиалками. Он дотронулся до розовых лепестков, вдохнул их запах.

«Вот дьявол, я же без цветов», – подумал Билли и уже было развернулся, чтобы сбежать.

Но тут Робин открыла дверь.

Рождественская охота

Здесь выбирает не голова,

здесь выбирает сердце.

Аркадий и Борис Стругацкие

Свеин твердо знал, что Рождество в городе, куда этим летом он переехал с родителями, вот-вот наступит. Сквозь слезы, наполняющие глаза до краев и спускающиеся ручейками по щекам, за всей этой теплой соленой влагой, Свеин видел мерцающие точки праздничных огней. Яркие желтые лампочки, их так много, что и не сосчитать. Они растянуты между двухэтажными цветными домиками, которые ждут солнца бóльшую часть года. Дома из сказки, с зелеными наличниками на окнах, красными геранями за темными стеклами, острыми крышами, с уютными кофейнями и ароматными пекарнями на первых этажах. Дома, в каждом из которых есть печь, жаркая, с раскаленным нутром, спрятанным до поры за резной дверцей. На подоконниках, как маяк, всегда горит приглушенный абажуром свет лампы. Словно те, кто живет внутри, боятся утонуть в тоскливой мгле, исчезнуть без следа на границе земли и низко висящего неба.

Пряничный городок, затерянный далеко на севере. Городок, пропахший ледяным морем, продрогший от дыхания пронизывающего ветра, укрытый легким одеялом снега. Весь год он слышит лишь нескончаемую мелодию воды и шепот уходящего за горизонт темного леса. Он отчаянно пытается добавить красок в ледяное безмолвие, рассмеяться в лицо снегу, но тот все идет и идет равнодушно, безостановочно, неумолимо.

Лишь раз в год, в такой день, как сегодня, в канун Рождества, город просыпается. В ожидании праздника он взволнованно слушает нежный перезвон гирлянд, скрип саней, шелест ангельских крыльев на еловых ветвях. Подсвечники развешаны на дверях, расставлены на мощеных мостовых и скамейках, на которых никогда никто не сидит. Город превращается в зажженную свечу, приметную, кажется, с самого неба. И хотя до вечера еще далеко, все знают: когда наступит тьма, зажигать свет будет уже поздно. Стоит один раз пустить тьму на порог, и она уже не уйдет.

* * *

Свеин взял со стола пустую красную, украшенную белыми оленями, жестяную коробку из-под рождественского печенья. Он вытер рукавом слезы, открыл крышку и положил в нее сложенный пополам листок с желанием. Залез под кровать и засунул коробку далеко в угол, чтобы никто не потревожил ее до следующего Рождества. Сегодня он тоже зажег в доме свечи. Не дожидаясь, пока вернется мать, нарядил маленькую, с него ростом, ель, насадил на макушку многогранную колючую звезду из горного хрусталя. Она отражала весь свет, который могла найти, собирала его, преломляла, перемешивала и расплескивала во все стороны. Бесчисленные радужные искры рассыпались по книжному шкафу, пестрому лоскутному одеялу, креслу с небрежно накинутым на спинку шерстяным пледом, по висящим вдоль стен картинам без рам со строгими северными пейзажами, по остывшей кладке печи, которую раньше всегда разжигал отец.

Свеина клонило в сон. За окном, как обычно, неторопливо падал снег. Редкие прохожие несли свечи, миски с рождественским ужином, бумажные пакеты, из которых торчал еловый лапник. Но вдруг люди стали оборачиваться, ускорять шаг, женщина с ребенком на руках постучала в дверь дома напротив и попросила впустить ее. Издалека послышалось пение. Тонкие детские голоса выводили стройную мелодию:

Без конца и края снег идет,

Фрау Холле[1] на охоту нас ведет,

За лесом тьма за горизонт падёт,

И солнце новое для нас взойдет…

Прислушиваясь к пению, Свеин сжал кулаки. Он почувствовал, как тело наполняется предвкушением чего-то особенного. Песня затягивала его.

Услышав эту песню,

Беги из дома прочь!

Что может быть чудесней

В рождественскую ночь…

Свеин внезапно ощутил себя свободным и счастливым. Процессия приближалась, снег хрустел под десятками ног. Первой шла женщина: большие темные очки, собранные в строгий пучок волосы, черное пальто, легкие туфли на каблуках. «Настоящая училка», – подумал Свеин. Он распахнул окно. В тот же миг женщина повернула голову и внимательно посмотрела на него. Свеин похолодел от страха. Песня не прекращалась, мелодия становилась быстрее, заманчивее.

И выйдет лес из берегов,

И почернеет небо,

Охотник отыскать готов

Тебя, где бы ты ни был…

Свеин схватил отцовскую кофту, набросил ее на плечи. В ней он казался совсем маленьким, рукава болтались у колен. Распахнув настежь дверь и задохнувшись от холодного воздуха, Свеин выбежал на улицу. В конце процессии шла маленькая девочка в теплом домашнем халате и тапочках на босу ногу.

– Вы куда идете? – спросил Свеин, с каждым словом выпуская изо рта облачка пара.

– Охотиться, – ответила девочка в перерыве между куплетами.

– На кого? – не понял Свеин.

– Друг на друга. – И девочка снова запела, звонко и голосисто.

«Шутит, точно шутит», – подумал Свеин.

Не переставая петь, процессия бодро шагала по улицам. Люди задергивали шторы, в окна высовывались дети, но родители хватали их, извивающихся, и тащили обратно в дом. Хлопали ставни, прохожие опускали глаза, пытаясь проскользнуть мимо. В город пришел вечер.

Расталкивая детей, Свеин протиснулся вперед. Теперь он шел рядом с высокой женщиной в черном пальто. Она была прекрасна.

– Куда мы идем? – осторожно поинтересовался он.

– Тебе уже ответили на этот вопрос. – Женщина даже не повернула к нему головы.

Свеин смутился.

– Сегодня ты загадал желание, – продолжала она.

– Откуда вы знаете? – испугался Свеин.

– Ты должен заслужить свое желание.

Она не ответила на его вопрос и будто говорила сама с собой, глядя на чернеющий лес, в сторону которого они направлялись.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Фрау Холле, ты же знаешь, Свеин.

Она повернула к нему лицо, прикрытое темными очками и поднятым воротником. Ее кожа была белее снега. Свеин вздрогнул.

Дети подошли к лесу; между деревьями сгустилась непроглядная тьма. Тучи закрыли последние осколки синего неба, стало еще холоднее. Многие дети совсем замерзли, пара малышей оглядывалась назад и плакала. Песня прекратилась.

Покореженные, кривые деревья чернели впереди. Свеин присмотрелся. На стволах и на голых ветвях висели отвратительные маски. То ли звериные, то ли уродливые человечьи: лохматые, с клыками, вывернутыми наизнанку губами, одноглазые, с когтями, растущими оттуда, где подразумевалось быть лицу. Козлиные рога торчали в разные стороны, уши из кожи, разодранные и обвислые, трепетали на ветру.

Фрау Холле осталась позади толпы детей. Ее пучок распался, седые волосы ниспадали до самой земли. Алебастровая кожа сморщилась, глаза без темных очков горели злым холодным светом. Пальто исчезло, и теперь, окутывая худое тело, искрилось и переливалось белое платье. Фрау Холле подняла руку с неестественно длинными пальцами и, указывая в сторону масок, громко свистнула.

Охота началась. Даже самые маленькие и плаксивые срывались с места. Толкаясь, они что есть мочи бежали к маскам, хватали их, старшие били младших, отвоевывая маску для себя. Девочки тянули друг друга за волосы, мальчики ловили друг друга за шиворот и кидали на землю. Свеин поздно понял, что стоял слишком долго. Последняя маска была сдернута с ветки и надета кем-то из детей. Он оглянулся на фрау Холле. Та стояла неподвижно, ее платье светилось еще ярче, руки она скрестила на груди.

Успевшие заполучить маску обступили остальных детей полукругом, оставив им единственную возможность – бежать в сторону леса. Мир застыл. Дети затаили дыхание, тишину не нарушало ни сопение, ни всхлип, ни единый шорох. Фрау Холле снова подняла руку, провела ею в воздухе, словно что-то помешивала. Ее губы сложились в хищную ухмылку, и она свистнула во второй раз. Когда фрау Холле опустила руку, дети, оставшиеся без масок, уже неслись в лес, исчезая во тьме.

* * *

На этот раз Свеин не стал медлить. Не чувствуя холода, спотыкаясь о корни, он бежал среди стволов. Загонщики в масках выбрали себе каждый по одной жертве.

Свеин довольно быстро оторвался от своего преследователя и уже собрался было повернуть назад к опушке леса, когда увидел ту самую маленькую девочку в теплом халате, с визгом несущуюся мимо него. Она бежала босиком по снегу, потеряв свои домашние тапочки. За ней с удивительной прытью гнался рослый и сильный мальчишка лет четырнадцати, и маска его внушала ужас.

– Эй, ты, трус! Кошмар маленьких девочек! – крикнул Свеин и замахал руками, как матрос сигнальными флажками, чтобы привлечь к себе его внимание. – Поймай-ка меня, урод, попробуй.

Маска остановилась и, забыв о девочке, бросилась следом за Свеином.

Они углублялись все дальше в лес. Те, кто бежал рядом со Свеином, остались позади или в панике сменили направление. Между стволами мелькали испуганные дети с лицами, расцарапанными о низко висящие промерзшие сучья и ветви. Несколько раз Свеин падал, он поранил в кровь ногу, но не чувствовал ничего, кроме бешеного стука сердца, рвущегося из груди. На нем была отцовская кофта, легкие кеды и пижама, которую он не снимал с тех пор, как вчера лег спать. Штанины намокли от снега, на колене зияла дыра, несколько раз он попадал в мокрые проталины, полные ледяной воды, оборачивался на секунду: маска-загонщик приближалась. По лесу разносился уже не человеческий, а какой-то животный рев. Те, кого ловили, быстро затихали, и на смену их крикам приходил вой, похожий на волчий. А тьма сгущалась все больше.

У Свеина уже не было сил бежать. Он увяз в снегу, упал, маска нагнала его. Крепкая рука схватила его за воротник, резко подняла с земли и развернула. На Свеина дохнуло гнилостным запахом смерти. От покрывавшей маску шерсти тянуло козлиной вонью, пустые глазницы притягивали взгляд. Загонщик прижимал его к себе, их лица сближались, Свеина замутило.

– Бей в пах, понял? – отец стоял рядом.

– Не поможет, – мрачно изрек Свеин.

– Если ты не сопротивляешься, у тебя точно нет ни единого шанса… – сказал отец.

Свеин зажмурился, вдохнул ледяной воздух и со всей силы ударил ногой. Маска взвыла, но то был не победный вопль загонщика, за который положена награда от фрау Холле, а вопль боли. Свеин вырвался и бросился бежать. Ноги путались, он слышал лишь собственный пульс, раздававшийся в ушах. Впереди чернел ров шириной в пару метров. Он прыгнул и провалился. Руки судорожно цеплялись за коряги, торчащие по краю рва, замедляя падение. Ноги коснулись быстрого ручья, уносящего с собой мелкие камни и ветви. Свеин стоял по щиколотку в воде, оглядываясь. На краю рва стояла маска и смотрела на него. Вдруг загонщик развернулся и медленно пошел прочь. Свеин отдышался. Он не знал, куда идти, рождественская ночь только началась, а где-то в лесу все еще шла охота.

Теплая, толстой вязки отцовская кофта согревала его, но ступней в промокших насквозь кедах он почти не чувствовал. Свеин понял, что зашел слишком далеко в лес – шершавые, покрытые бледным мхом стволы тесно жались друг к другу, их корни взрывали мерзлую землю, ветви сплетались, загораживая небо.

* * *

– Ты так извиняешься?

Высокий бородач в косухе злобно уставился на Агату сверху вниз. Женщина сжалась от страха.

– Простите, – лепетала мать Свеина. – Простите…

– Ты мне еще разок повтори! – мужчина повысил голос и навис над Агатой, тряся бородой.

Те немногие, кто был в супермаркете, с любопытством смотрели на них.

Не помня себя от ярости, Свеин встал между здоровяком и матерью в боевую стойку, которой его научил отец.

– Пошел прочь! – заорал он. Агата крепко сжала плечо сына, не давая двинуться на обидчика.

Высоко задрав голову Свеин прокричал:

– Скажешь еще слово, убью! – на последнем слоге он по-детски взвизгнул. Бородач затрясся от смеха.

– Ай да малец! Ладно уж, живи. Но в другой раз я тебе шею сверну. – Он развернулся и неспешно удалился.

– Не смей больше так делать! – В глазах Агаты стояли слезы.

– Папа сделал бы то же самое, – выдохнул Свеин.

– Значит, теперь ты – мой защитник, – мать наклонилась к нему, ее полные благодарности глаза смотрели ему в душу.

* * *

Запах моря становился отчетливее. Лес затих, криков больше не было слышно. Свеин не понимал, как далеко от дома он оказался и где находится. Надо было как-то согреть оледеневшие пальцы рук и ног. Единственная мечта – развести костер – была неосуществима. Он мог бы собрать хворост, но поджечь его было нечем.

Проваливаясь в снег, Свеин брел наугад и вдруг вскрикнул: в темноте его лица коснулось что-то мягкое и гладкое. С ветви свисал коробок, обвязанный алым рождественским бантом. В коробке лежала одна спичка.

Сжимая в руке коробок, Свеин искал более-менее сухие ветви, из которых можно сложить костер. Но снег шел так долго, а солнца не было так давно, что его пальцы нащупывали только влажный мох да сгнившую кору, от которой остро пахло плесенью.

* * *

– У меня еще много работы. А ты иди спать…

Агата склонилась над столом. Ее руки двигались так быстро, что Свеин едва успевал следить, как она плетет абажуры из гибких разноцветных прутиков, вставляет в них лампочки, протягивает тонкий, едва заметный провод. Агата развешивала фонарики по всему дому, чтобы проверить, все ли горят как следует. И тогда казалось, что комнаты расцвечены волшебной радугой. Зеленые, красные, голубые, оранжевые, желтые – Агата сама смешивала краски, и цвет прутиков всегда получался уникальным. Она раздвигала шторы, и прохожие останавливались, чтобы полюбоваться на разноцветные ажурные огоньки. Так Агата находила новых и новых заказчиков.

– Пожалуй, я все-таки помогу тебе, – Свеин внимательно посмотрел на стол, заваленный мотками провода, прутьями и красками.

– Я плету, а ты вдеваешь лампочки, идет? – Мать протянула ему первый абажур, который умещался в ладонь.

– Управимся до утра? – спросил Свеин.

– Вместе обязательно управимся. – Агата потрепала его по голове. – Ты прямо как отец. Мы тоже обычно всю ночь сидели вместе и работали. Значит, теперь ты мой помощник.

* * *

За деревьями светало, хотя тьма еще сопротивлялась, не желая сдавать позиции. Свеин вдохнул запах моря – оно было так близко, где-то за лесом. Он споткнулся и упал, растянувшись на мерзлой земле. Под ногами, перевязанная алым бантом, лежала вязанка сухого хвороста.

* * *

В тот день отцовская кофта так и осталась лежать на стуле. Агата сидела спиной к сыну, когда тот зашел в комнату. Печь, сладить с которой мог только отец, не давала тепла осиротевшему дому. Все успело остыть: кресла, стол, посуда, книги в открытых шкафах. Не найдя ничего съестного, Свеин сел рядом с матерью, положил руку ей на плечо. Она накрыла его руку своей ладонью. Еще месяц назад Свеин купил упаковку рождественского ароматного имбирного печенья, с медом, корицей и яркой белой глазурью. Он берег его, мечтая, как на Рождество они съедят его втроем. Иногда Свеин открывал крышку, принюхивался, перебирал печенья в виде звездочек, человечков, елочных шаров и сердечек. Теперь он принес коробку из своей комнаты. Агата взяла одно печенье, надкусила. Через час они съели все до последней крошки, и на душе стало немного легче.

* * *

Он нашел место для костра. Несколько десятков метров отделяли его от обрыва, за которым лес перетекал в черное, мерцающее в лунном свете ледяное море. Волны неспешно накатывали одна на другую, зыбкие и далекие, как и его воспоминания. Костер быстро занялся.

– Хорошо, что ты еще здесь, – за его спиной раздался знакомый голос.

Свеин обернулся.

– Даже не поздороваешься? – ласково спросил отец.

– Ты?! – Свеин до боли сжал пальцы, ущипнул себя, прикусил губу, но видение не исчезло.

Ноги и руки согрелись, лес шуршал ветвями, снег перестал падать.

– Каким было твое рождественское желание? – отец присел рядом.

– Я загадал, чтобы ты вернулся. – Свеин яростно тер глаза, стараясь не заплакать.

– Это невозможно, ты ведь знаешь.

– Без тебя в доме холодно. Я опять не смог растопить печь, и мама уже чихает, – пожаловался Свеин.

– Так каким же было твое настоящее желание?

Свеин задумался, глядя на огонь.

– Стать наконец взрослым, чтобы я мог позаботиться о нас с мамой так же, как заботился ты… – Ветер уносил его слова.

– Быть защитником, помощником, опорой? Таким ты хочешь стать, Свеин? – отец внимательно смотрел на него.

– Ты думаешь… – Свеин прижался к отцовскому плечу.

– Я думаю, ты заслужил свое желание, – голос отца звучал все тише.

В снегу у костра в большой отцовской кофте сидел и уверенно смотрел вдаль взрослый мальчик. Он будто стал выше, шире в плечах, сильнее.

Рассвело. Над городом всходило яркое зимнее солнце. Свечи в домах догорели, нарядные елки шуршали лапником, рождественские колокольчики мелодично звенели в ветвях.

Свеин зашел в дом, снял промокшую обувь, прошел в комнату. На диване, укрывшись пестрым лоскутным одеялом, спала Агата. Свет мало-помалу проникал в окно, осторожно крался по половицам. Свеин открыл печь, подумал, прикинул и так и эдак, взял спички и немного поленьев. Через минуту он прикрыл резную дверцу, за которой весело горело жаркое пламя.

Добро пожаловать домой

Из будущего можно убежать только

в одно место – в прошлое…

Стивен Кинг

Стивенс сидел на ступеньках невысокой лестницы, прислонившись к кирпичной стене. В руках он задумчиво вертел коммуникатор из светящегося пластиграфена. На экране по кругу перемещались квадратики приложений, и Стивенс устало водил по ним пальцем.

– Вам помочь? – молодой парень с тигровым раскрасом на лице и высоким начесом из ярко-красных волос склонился к Стивенсу, протягивая ему руку.

– Я забыл ключ от двери… – пробормотал Стивенс, поднимая на парня старческое морщинистое лицо.

– Что забыли? – не понял тот.

– Как это называется… киберкод, так понятнее? – разозлился Стивенс.

– А, вы не можете попасть домой! – воскликнул парень.

Он звякнул электронными браслетами, на которых светились датчики пульса, давления, измеритель уровня алкоголя в крови и мерцал спутниковый маячок. Он аккуратно взял коммуникатор из рук Стивенса, порылся в приложениях.

– Кодовое слово? – деловито поинтересовался он.

– Интенсификация, мистификация, транзакция, – пытался вспомнить Стивенс, почесывая седую щетину на подбородке.

– Так дело не пойдет, папаша, у вас будет три попытки, – парень присел рядом с ним на прогретый летним солнцем тротуар.

Воздух был прозрачным и чистым, словно они сидели не в центре многомиллионного города, а в Альпах. Проносящиеся в полуметре над дорогой машины, бесшумные, как мыши в ночи, выбрасывали в воздух клубы бледного водяного пара. На улице почти никого не было, только пара молодых людей, гуляющих рука об руку, и андроиды для выгула собак, катящиеся на гуттаперчевых трансформах, послушно следуя за своими подопечными.

– Я стал часто забывать… – медленно проговорил Стивенс. – Все эти новинки, техника, раньше все было гораздо проще.

– И отнимало кучу времени и сил. Всякая уборка дома, покупки в супермаркетах. Я слышал, что тридцать лет назад вы и готовили сами…

«Всего тридцать лет, какие-то тридцать лет, а я словно оказался в другом мире. И я почти уже ничего не понимаю в дребезжащих, бренчащих, отовсюду звонящих гаджетах, которые через месяц можно выбрасывать на помойку, потому что появилось нечто поновее и покруче», – размышлял старик. Но вслух произнес другое.

– Я просто не всегда поспеваю за новшествами. У меня есть сын, он помогает, как может, но мир сегодня меняется слишком быстро.

– Вы думали об этом? – парень указал пальцем на возвышенность, расположенную недалеко от автокольца, серой лентой опоясывающего город. Даже отсюда можно было разглядеть длинный пятиэтажный дом в колониальном стиле, с большими окнами в деревянных рамах и лепниной на фасаде, с яркой лазерной вывеской «Центр ГеронтоАдаптации», проецируемой в небо над крышей.

– Центр стариковской адаптации к нормальному миру? – усмехнулся Стивенс. – Ну нет, рано списывать меня со счетов, молодой человек, – обиженно сказал он. – Эмансипация! – он вдруг вспомнил затерявшееся в памяти слово.

– Что? – не понял парень. – Что это еще за фигня такая?

– Эмансипация! – проорал обрадованный Стивенс в коммуникатор.

– Идентификация код-голос принята, – сообщил невидимый глазу автомат-охранник. Щелкнул замок на входной двери, затем раздался еще один щелчок внутри темного коридора.

– Держитесь, сэр, и удачи, – от души пожелал парень, провел рукой по высокому начесу, браслеты громко звякнули.

Стивенс проводил взглядом его удаляющуюся фигуру и снова посмотрел на «Центр ГеронтоАдаптации».

Он поднялся по лестнице, в коридоре автоматически зажегся свет. Стивенс преодолел еще несколько ступенек, держась за перила, потянулся к ручке. Но дверь в квартиру приоткрылась сама, послушная и не нуждающаяся в посторонней помощи.

– Добро пожаловать домой, мистер Стивенс, – певучий женский голос приветствовал его.

– Ну, привет, как прошел твой день? – съязвил старик. – Хорошо, спасибо! А твой? – не мог угомониться он.

– Температура воздуха в помещении семьдесят градусов по Фаренгейту, установлен оптимальный уровень влажности, – перечислял голос без выражения.

– Чайник, – недовольно произнес Стивенс.

В углу кухни засветился и тут же погас, вскипятив воду, заполненный чайник.

– Пара секунд, ха-ха. А ты у меня шустрая, хозяйка, – буркнул Стивенс.

Он вспомнил Магду. Когда-то, кажется, совсем в другой жизни, они сидели здесь, у открытого окна, из которого тянуло удушливыми выхлопами от проезжающих машин. На плите, разбрызгивая масло, жарился сочный стейк, присыпанный душистыми травами. От сковороды исходил пахучий дымок, обволакивающий всю кухню. Магда читала увесистую книгу, опершись рукой о стол, покрытый хлопковой скатертью.

– Стейк! – скомандовал Стивенс.

Внутри прозрачного куба шустро заходила игла, отпечатывая розовый кусок мяса прямо на нагретую поверхность плиты. Старый добрый хорошо прожаренный стейк без запаха, без дыма, без жира, без души.

Стивенс аккуратно взял мясо, положил его на тарелку. Он провел ладонью по гладкой поверхности стола. Темные недра ожили, запел веселую песню рекламный ролик, в правом углу высветились последние новости, в левом мерцала поисковая строка. В открытое окно дул чистый свежий ветер. «Слишком многое изменилось, Магда, я не узнаю наш дом», – мысленно пожаловался жене Стивенс.

– Папа! – в коммуникаторе появилось лицо Джона.

– Сын, разве ты не видишь, что я ужинаю? – мрачно пробормотал Стивенс, раздосадованный тем, что его размышления прервали.

– Папа, слушай, я получил данные с твоей зубной щетки. У тебя кариес в зубе, снизу справа. Папа! В наше время кариес ну просто… – Он запнулся. – Скажут, что я за тобой не ухаживаю! Я записал тебя на завтра к дантисту.

Кусок мяса застыл в воздухе, не достигнув открытого рта Стивенса. Его испещренный морщинами лоб нахмурился еще больше.

– Научись хорошим манерам, Джонатан! – прорычал Стивенс. – Или ты еще доложишь мне про датчики моего унитаза?

– Не бушуй, отец, – миролюбиво ответил Джон. – Завтра в десять будь у дантиста, я вызову тебе такси.

И он отключился.

Стивенс закрыл глаза. Он вспомнил, как тридцать лет назад Магда сидела перед ним с вязанием, с настоящими мотками пряжи, десятками метров нежной, мягкой шерсти. На подоконнике стояли живые цветы, а не те «резиновые» колючки, которые стали нынче последним писком моды. Город тридцать лет назад благоухал: китайской едой, помойками, выхлопными газами, человеческим потом. Сегодня Стивенс ненавидел стерильную чистоту воздуха вокруг. Город тридцать лет назад гремел: колесами по водосточным люкам, нетерпеливыми гудками автомобилей, собачьим лаем, бесчисленным хором человеческих голосов. Стивенс устал от глухой тишины и того, что теперь называли «покоем».

Кусок не лез в горло. Он прошелся взад-вперед по комнате, провел рукой по старому креслу, которое так и не смог заменить на современное чудо дизайна, принимающее форму тела; по пыльному чучелу совы, которую подбил из рогатки, когда ему было четырнадцать (два года тюрьмы по нынешним законам). Он пошарил рукой под диваном и достал оттуда сковороду, на которой Магда тридцать лет назад поджаривала стейки каждый день его счастливой жизни.

А что теперь? Все, что окружало Стивенса, было ему незнакомо. Мир умчался вперед, планету несло с огромной скоростью навстречу прогрессу. А он остался стоять на месте, застыл каменным изваянием в том времени, где навсегда осталась его молодость, его Магда и весь знакомый ему любимый мир. Стивенс все время путался в приложениях, терял коммуникаторы, подключал приборы в неподходящие переходники и спохватывался лишь тогда, когда сгоревшие микросхемы испускали предсмертные струйки дыма. Он порывался сходить в супермаркет за продуктами, которых давно уже не производили, пытался купить билеты на самолеты, которые много лет как не летали, мечтал посмотреть телевизор, который уже не показывал ничего, кроме бесконечной рекламы. Чужой человек в чужом времени.

«Джон смеется надо мной, – подумал Стивенс. – Он наверняка хочет отправить меня в “Центр ГеронтоАдаптации” для таких же, как я, стариков, не успевших заскочить в последний вагон поезда бешеного прогресса. Мои приятели уже подались туда один за другим. Чему нас там будут учить? Как пользоваться тем, что нам не нужно, ходить туда, куда модно ходить, быть такими, словно мы родились не в двадцать первом, а в двадцать втором веке?»

Стивенс толком ничего не знал о том, что происходит за массивными стенами Центра. Информационной рекламе он давно не доверял, а его приятели, попавшие туда несколько лет назад, не спешили возвращаться. Да и контакты с внешним миром им были, похоже, запрещены правилами внутреннего распорядка. Пожилых людей на улицах города Стивенс встречал все реже и реже. Не глядя под ноги, он вышагивал по комнате, пока не споткнулся о тяжелый предмет.

– Программа уборки помещения начата, – громко сообщил электронный голос.

Стивенс вдруг по-настоящему испугался, ему стало страшно до одури. Он продал бы душу за обычный шумный, будто тайфун, будящий всех соседей и такой предсказуемый пылесос. Сердце старика гулко зашлось, задергалось, как птица, запертая в клетке, в груди кололо и рвалось снарядами: бах-бах, удар за ударом, беззвучный крик за беззвучным криком из посиневших губ.

Он осел на пол, датчик на его запястье зажегся красным светом и отчаянно замигал.

Внизу послышался щелчок открываемого замка, затем еще один. В комнату вошел молодой доктор в тонком просторном снежно-белом комбинезоне. В руках он держал универсальный киберкод, который мог открыть любой замок в городе.

Комната вокруг Стивенса плыла, потолок искажался, по нему пробегали круги, пятна, искры. Голос звучал словно в отдалении, как если бы уши заложило из-за высокого давления.

– Вы в порядке, сэр? – доктор водил сканером вдоль грудной клетки Стивенса. – Как вас угораздило, мистер Стивенс? – ободряюще улыбнулся он.

– Я… – просипел старик.

– Говорите, я весь внимание, – проворковал доктор.

– Мне плохо… – пролепетал Стивенс.

– Ничего страшного, у вас легкий сердечный приступ, – констатировал доктор, впрыскивая старику в вену лекарство.

– Я хочу туда, – Стивенс показал узловатым дрожащим пальцем в окно. Лазерная проекция «Центра ГеронтоАдаптации» сияла в облаках.

– Что ж, думаю, это можно устроить, – радостно отозвался доктор. – Будем готовы к выезду через двадцать минут. Там же вам окажут дальнейшую помощь. Очень удобно.

– А что там есть? – спросил Стивенс слабым голосом.

– Там есть все, что давно устарело и в чем мы больше не нуждаемся, – доктор неопределенно махнул рукой и опустил глаза.

– А электрические плиты есть? – с надеждой спросил Стивенс.

– Есть, – ответил доктор.

– И настоящая еда, не напечатанная на принтере?

– Есть такая, если вы считаете ее вкусной.

– И живые цветы? – прервал его Стивенс.

– Целый сад, если угодно.

– И книги, бумажные пыльные книги с жирными черными буквами?

– Сколько влезет, – бесстрастно подтвердил доктор.

– А двери? Как отпираются там двери? – почти плакал от счастья Стивенс.

– Какими-то железками, – с отвращением заметил доктор.

Стивенс блаженно зажмурился. «Вот где мой дом, вот где я снова…» – подумал Стивенс, но побоялся закончить мысль. Он уже предвкушал, трепетал, и ему казалось, что в ладони его зажат старый знакомец: тяжелый ключ от входной двери.

Из нагрудного кармана доктор достал трубочку коммуникатора, развернул.

«Ведется запись», – произнес доктор. Из коммуникатора, словно перископ, выдвинулась крошечная, со стрекозиный глаз, камера, покрутилась и сфокусировалась на старике.

– Мистер Стивенс, – продолжал доктор. – Вы подтверждаете, что ваше намерение поступить в «Центр ГеронтоАдаптации» осознанно и добровольно?

– Конечно, да! – Стивенс помедлил лишь мгновение. – Ну, поехали, – облегченно рассмеялся он.

Все стихло. Дверь в квартиру осталась приоткрытой.

– Добро пожаловать домой, – приветствовал электронный голос, что-то перепутав, и эти никому не нужные слова эхом прокатились по опустевшим комнатам.

Высота

Человек навсегда прикован

к прошлому: как бы далеко и быстро

он ни бежал – цепь бежит вместе с ним.

Фридрих Ницше

Он проснулся около двенадцати часов ночи. Тело слегка ломило от дневной поездки на велосипеде и дальней прогулки в соседний городок. Впервые за четырнадцать лет его жизни крепкий мальчишеский сон был прерван странным чувством. Это было похоже то ли на ожидание, то ли на предвкушение чего-то необычного, что непременно должно случиться.

Он тихонько встал с постели. Скрипя половицами, прошлепал босыми ногами в ванную. Свет зажигать не хотелось, ведь пришлось бы долго щуриться, привыкая к лихорадочному мерцанию лампочки. В доме было прохладно, несмотря на тление угля в камине на первом этаже. В голове ни одной мысли, сна ни в одном глазу. Он нагнулся к крану, чтобы попить воды.

Как странно пробудиться посреди ночи, когда в мире никого нет – говорят, сон похищает души спящих, – и стоять в полном одиночестве, ожидая рассвет, который вернет привычный и любимый мир.

Окно в ванной комнате запотело. Небо было ясным, светила полная луна. Он поднял руку, чтобы протереть стекло. Рука была загорелая, вся в ссадинах – верных свидетельствах летних каникул с непременными мальчишескими шалостями. Он стер холодную влагу со стекла и долго стоял, рассматривая ссадины, словно уверяясь в существовании того дневного мира, который казался теперь нереальным.

Когда он, наконец, взглянул на темный луг перед домом, ему привиделась удаляющаяся в сторону поля фигурка: бледная, в легком платье, быстроногая и хрупкая.

С этой стороны дома забора не было, поэтому из окон открывался прекрасный вид на далекие холмы, едва различимые даже в ясную погоду, и бесконечное поле, уходящее за горизонт. Там, в поле, покрытом ровной травой, старилось огромное дерево. Никто не мог бы сказать, сколько ему лет и сколько нужно человек, чтобы обхватить его ствол у подножия. Кое-где трухлявые корни, похожие на сизые спины ныряющих дельфинов, высовывались из земли. Но всем в городе строго-настрого запрещалось даже приближаться к нему. Никто из родителей так и не объяснил почему, но они зорко следили за тем, чтобы к дереву не подошел ни один ребенок. Со временем оно приобрело дурную славу и так обросло легендами и страшилками, что желание изучать дерево прошло само собой.

* * *

Он уткнулся носом в стекло. Фигурка шла по направлению к полю, то чинно, то весело вприпрыжку. Белое легкое платье развевалось на ветру.

Он смутно помнил эту фигурку, что-то знакомое было в ее движениях, словно когда-то он уже видел ее или во сне, или наяву, но так много лет назад, что память соткала из нее туман, а время истерло подробности.

На цыпочках он вышел из ванной. Дом крепко спал, покачиваясь на волнах вступившей в свои права осени. Может, весь этот мир качался, точно парусник, когда кажется, что паруса освещают луну и море серебристым светом, а не наоборот.

Он сделал робкий шаг в полутьму, ступая босыми ногами по влажной траве.

Дорожка, протоптанная за лето мальчишками, уходила в поле. Над холмами висели звезды, вдыхая запах неведомых цветов, растущих на вершине. Купаясь в ночной прохладе, цветы поднимали головы и всю ночь говорили с небом, шепотом задавая вопросы, которые не мог бы задать ни один мальчишка. Только цветам были известны тайны и чудеса обманчиво простой жизни.

Он почти нагнал фигурку в белом платье. Девочка быстро карабкалась на старое дерево. Столько прыти было в ее движениях, будто тонкое тело само неслось в высоту, подгоняемое азартом и любопытством. Голые ветви обнимали и поддерживали ее, словно ребенка, только начавшего ходить. Личико девочки сосредоточено, светлые брови сдвинуты, губы сжаты, руки цепко хватаются за выступы в коре.

Он боялся последовать за ней наверх, помня строгий запрет даже приближаться к старому дереву. Она же удобно устроилась на ветке, болтая ногами, озорно поманила его пальцем и, видя его нерешительность, усмехнулась. Что могло бы раззадорить мальчишку больше? Он схватился за ближайшую ветку, уперся ногой в выступающий корень.

Они сидели на ветке и молчали. Он хотел, чтобы она заговорила первой. Но, погруженная в свои мысли, она только смотрела куда-то вдаль, иногда поглядывая на него из-под ресниц зелеными, как трава, глазами.

Почему он испытывал вину перед ней? Непонятно откуда взявшееся чувство – словно он позабыл что-то и никак не мог достать из своей памяти то единственное, самое важное воспоминание. Он не мог слезть с дерева и просто уйти, не попросив прощения за то, чего уже не помнил и не понимал. И ему казалось, будто она тоже ждет от него чего-то, ждет в спокойной уверенности, что это наконец произойдет.

Он потерял счет времени, а горизонт за холмами уже стал бледно-оранжевым, затем ярко-красным. Первый утренний свет пролился в долину. Вместе с ним пришел туман, медленно спускаясь и наплывая, укутывая землю, словно одеялом.

Проснулся он от того, что конечности сводило от холода. В животе было пусто, только внутри стучали крохотные молоточки, возвещая время завтрака. Он испугался, когда понял, что уснул на дереве, еще и на такой высоте, и, коря себя за глупость, спустился и побежал к дому, пока родители не проснулись.

* * *

К вечеру он почти забыл о новой знакомой. Ему стало казаться, что все это был просто сон или же приступ лунатизма. Нечто подобное случалось с одним из его одноклассников, и никто не мог ничего толком объяснить. Теперь он был уверен, что лунатизм заразен и передается по воздуху. Он твердо решил не поддаваться загадочной болезни и больше не выходить из дома по ночам. Но сдержать данное себе обещание оказалось не так просто.

Что-то похожее на жажду разбудило его среди ночи. Сердце стучало тревожно. Ему послышалось, что кто-то зовет его по имени. Он подошел к окну и снова увидел ту девочку. Она смотрела в окно его комнаты и улыбалась. Он забыл обещания, данные себе перед сном, и выбежал из дома. А она уже пересекла поле и ждала его высоко на дереве. Лунный свет падал на бледное лицо. Было в ее чертах что-то до боли ему знакомое. Они так и просидели вместе до рассвета: она глядела вдаль, а он все пытался вспомнить, где он видел эти милые черты, вздернутый нос и чуть оттопыренное правое ушко.

Теперь почти каждую ночь они проводили вместе. Осень становилась все холоднее, и он приносил ей плед, бутерброды и фрукты. С каждым разом он все сильнее ждал этих встреч, и, хотя они просто молчали, отчего-то это были на редкость счастливые часы. Ближе к рассвету ее фигурка становилась прозрачной и словно напитывалась туманом, приходящим из-за холмов. Она опускала свою ладонь, до странности бледную, на его и не убирала, пока он не засыпал, облокотившись на жесткий замшелый ствол. И каждый раз он засыпал до того, как она уходила.

Он не задавался вопросом, почему ни разу не встречал ее в городе: ни на улицах, ни в школе, ни в церкви, ни в супермаркете. Ее как будто и не было вовсе, но его это не беспокоило. Он боялся, что объяснение положит конец странному очарованию их таинственных встреч.

Однажды он все же попытался заговорить с ней:

– Кажется, я помню тебя…

– Конечно, помнишь. Прошло столько лет, но ты же не мог забыть!

– Забыть что?

Она замолчала. Так прошла ночь.

Она ушла вместе с туманом, когда он крепко спал, облокотившись на необъятный ствол дерева.

* * *

Время для нее словно не существовало, поэтому на следующую ночь она вложила прохладную мягкую руку в его ладонь и продолжила вчерашний разговор.

– Что мы дружили, когда были детьми.

– Ты и есть ребенок!

– Мы с тобой любили играть вместе. Всего шесть лет назад, – она смотрела на него с насмешливым прищуром.

– Тебе на вид не больше восьми. Как такое… – он запнулся, уловив ее нежелание отвечать на этот вопрос.

– Когда мы играли вместе, – вновь заговорила она, – ты часто обещал мне, что всегда будешь рядом. Я верила, я знала, что так будет. А потом пришли они…

Внезапно он вспомнил. Да, он и эта девочка были неразлучны, все делали вместе. Казалось, так и будет всегда – до конца времен, до последнего вздоха.

А потом появились они – его новые друзья-мальчишки. Своя шумная команда. Он понял, что его неодолимо тянет к другим забавам: футбол, охота на динозавров, разговоры о пришельцах. С каждым днем ее тихие развлечения, вроде разбора чердачного хлама, чтения книг и рассказов о привидениях, все больше раздражали его. Ему хотелось мальчишеской свободы, подвижных, неуемных и шумных игр. Они с ней все реже проводили время вместе. Тайком от нее он убегал играть с новыми друзьями и страстно хотел, чтобы они приняли его в свою стаю.

Что бы мальчишки ни говорили, что бы ни делали, все воспринималось им с покорностью и собачьей преданностью. Они высмеивали его дружбу с девчонкой. И, как бы ни ранил этот смех его сердце, как бы ни было ему больно изображать веселье вместе с ними, со временем он и с этим согласился.

А она была забыта почти так же легко, как и обещания всегда быть вместе. Для него началась новая жизнь, о которой он мечтал. Экспедиции на лесную опушку, вылазки в стан врагов – другой мальчишеской компании – теперь волновали его сердце больше всего. И только воспоминания о ее бледных щеках, о запахе старого чердака ее дома и отзвук их разговоров по душам изредка посещали его перед сном, оставляя легкое чувство вины. Но он просто гнал от себя мысли, которые могли нарушить его душевный покой.

* * *

Как-то он застал ее сидящей высоко на дереве. Самом старом в их городе. Кора, словно морщинистая загрубевшая кожа, местами отходила от ствола, оголяя влажный, поросший мхом остов.

– И зачем ты забралась так высоко? – удивился он.

– Любовь – как высота. Чем выше забираешься, тем страшнее, – повторила она фразу, услышанную однажды в кино. Она вглядывалась в его лицо.

– Слезай, – сказал он, насупившись, не придав значения ее словам.

– Я хотела, чтобы ты обратил на меня внимание, – она говорила так спокойно, словно не таила на него обиды.

Это спокойствие раздражало его еще больше. В глубине души он страстно желал, чтобы она спустилась и побила его, накричала бы на него что есть сил, заплакала бы от злости. Но ей, как ему казалось, было все равно.

– Ты девчонка. Девчонки не лазают по деревьям, – ответил он высокомерно, развернулся и ушел.

Больше он ее не видел.

* * *

Спустя шесть лет они снова сидели на том самом дереве. Вместе. В тишине.

– Почему ты так и не пришел ко мне в больницу? Я ждала тебя.

Она держала его руку в своей.

– Я не знал…

– Все знали, что я упала с этой самой ветки, – она дотронулась пальцем до обломанного сучка. – Ты обещал мне, помнишь? Всегда рядом. Я выполнила свое обещание. Ты – нет.

Он знал ответ. Ему было стыдно тогда. Настолько стыдно за себя, что он возненавидел свое отражение в зеркале. Он не мог прийти к ней в больницу, потому что ему было нечего ей сказать. Она сорвалась со слишком большой высоты, поэтому так и не поправилась. А он предпочел о ней забыть.

В долину спустился туман. Он впервые не заснул на дереве и видел, как легко она слезает вниз. Ее тело стало почти прозрачным, словно сотканным из той дымки, в которую она уходила.

* * *

В следующую ночь она не ждала его под окном. Он выбежал из дома, пересек поле и на одном дыхании взлетел на дерево. Она была там. Они снова молчали до самого утра. Она смотрела в поле, а он – на нее. Смотрел восхищенно и нежно, как шесть лет назад. Он взял ее руку в свою. Она его простила, он это чувствовал.

Приближался рассвет.

Она быстро спустилась вниз, но на этот раз не ушла без оглядки, как раньше. Грядущий день обещал быть солнечным и чистым, потому впервые за все время их встреч тумана не было, и ей некуда было идти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Старуха-ведьма (у южных немцев, австрийцев), проносящаяся в новогодние ночи по небу во главе Дикой охоты (ср. воплощения зимы и смерти типа славянской Марены, а также обычай «жечь фрау Холле» – разжигать новогодний огонь), или, напротив, добрая женщина в белых одеяниях, разносящая подарки хорошим людям и наказывающая плохих.

Вернуться