Семён Дмитриевич Ахшарумов
История Бастилии. Четыре века самой зловещей тюрьмы Европы. 1370—1789

© Перевод, «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2022

От автора

Когда я рассматривал модели современных мест заключения на проходившей в Петербурге в 1890 г. тюремной выставке, мне пришла мысль написать историю Бастилии – этой тюрьмы, хотя и срытой с лица земли, но имевшей в свое время весьма большое значение.

В своем труде я старался дать понятие как о самом здании, так и о порядках, существовавших в Бастилии, и о различных случаях заключения в ней.

Бастилия существовала более четырех столетий, и случались периоды, когда она была переполнена присужденными к заточению, а потому невозможно рассказывать обо всех их, и, следовательно, необходим был строжайший выбор. Из всей массы фактов я постарался выбрать наиболее выдающиеся и характеризующие различные эпохи.

Бастиды, или бастилии

В Средние века существовали особого рода укрепления, которые назывались «бастидами», или «бастилиями» (bastides, bastilles). Они были постоянные или возводимые на время, и такие укрепления устраивали как осажденные, так и осаждавшие. Бастиды существовали еще у древних римлян, и о них упоминает Юлий Цезарь, называющий их башнями (turris). Хотя о бастидах упоминается и в средневековых рукописях, причем некоторые виньетки в них изображают эти сооружения, наилучшее понятие о том, как строили бастиды для атаки неприятеля, дает нам Юлий Цезарь. Обычно бастиды были деревянные, по большей части четырехугольные, в несколько этажей и с платформой для приведения в действие метательных машин.

В Модене над дверью собора, находящейся с северной стороны, находится барельеф, относящийся к XI в. На этом барельефе изображена история британского короля Артура, или Аргуса. История его так переполнена разными небылицами, что некоторые сомневаются в том, существовал ли он на самом деле.

На этом барельефе очень подробно изображены две временные бастиды, построенные вне стен укрепленного места. Они деревянные и в несколько этажей. Подобные бастиды устраивали как для того, чтобы атаковать город, так и для того, чтобы защитить его, ибо если осаждающие возводили бастиды вокруг места своего расположения, то зачастую и осажденные, если стены их не были достаточно крепки, чтобы выдержать осаду, тоже устраивали бастиды вне стен на некотором отдалении друг от друга для того, чтобы защитить эти стены и заставить неприятеля отойти на более дальнее расстояние, а также с тою целью, чтобы напасть на него с фланга и с тыла, если бы он вздумал идти на приступ. В таком случае вокруг этих бастид разбивали палисадник и выкапывали рвы. Устраивали бастиды также для того, чтобы господствовать над какой-либо местностью, например при мостах, в ущельях и так далее.

Для охраны Парижа вокруг него были также возведены бастиды, а в промежутках между ними находились рвы и стены. Бастидами, или, как мы уже сказали выше, бастилиями, назывались также и главные ворота этого города, как, например, бастида Святого Дениса и бастида Святого Антония.

При короле Иоанне II (1350–1364), а может быть и ранее, при входе на улицу Святого Антония находились ворота, с обеих сторон которых были устроены две крепкие башни.

Карл V (1364–1380) возымел намерение сделать из этих ворот надежную бастиду и для этой цели приказал прево города Парижа[1] Гуго Обрио пристроить к этим двум башням еще шесть других, соединенных друг с другом толстыми стенами. Здесь уместно будет заметить, что до конца XIII в. под словом «бастида» по большей части подразумевались временные укрепления, используемые для защиты лагеря, и только с конца XIII столетия бастидами, или бастилиями, стали называть также и каменные форты, соединявшиеся с какой-либо стеной, служившей для прикрытия крепости или города и вообще для защиты от нападения неприятеля.

В XIV и XV вв. часто упоминается о бастидах из земли, плоских камней, положенных один на другой без цемента, или из дерева, возведенных войсками для защиты лагеря и действий против стен какого-либо осажденного места, а также для того, чтобы прервать сообщение с какой-нибудь местностью, и прочих целей во время похода.

При Карле V пушки были уже введены в действие, и платформы на бастидах весьма пригодились для их расположения. Во всяком случае, бастиды, или бастилии, и после XIII в. по большей части сооружали из земли и крыли древесиной или камнем. Общественные бедствия и недостаток средств были причиной тому, что их не строили целиком из камня.

При Людовике XI (1461–1483), Карле VIII (1483–1498) и Франциске I (1515–1547) многие бастиды были построены из камня и стали называться бастионами, и с XVI в. так называли все изолированные и фланговые укрепления. В некоторых только случаях им давали название бульваров. С этих пор названия «бастиды» и «бастилии» исчезают, и только бастилия Святого Антония, о которой мы упомянули выше, сохранила это название до своего падения. Ее историю мы вкратце изложили в составленном нами очерке.

Строитель Бастилии Гуго Обрио и общая ее характеристика

Выше мы сказали, что король Карл V приказал Гуго Обрио пристроить к двум уже существовавшим башням при воротах Святого Антония еще шесть других. Обрио принялся за это дело в 1369 г. Постройка Бастилии была окончена в 1383 г., следовательно, уже в правление Карла VI.

Таким образом появилась знаменитая Бастилия. Это было время войн между Францией и Англией, и для защиты Парижа от англичан был возведен целый ряд укреплений, ограждавших этот город, а Бастилия была бастионом восточной их части, которая ею и оканчивалась. При Людовике XIV линия укреплений была уничтожена, сама же Бастилия просуществовала до 1789 г.

Хотя Бастилия главным образом была построена для защиты от врагов, ею с самого начала стали пользоваться как государственной тюрьмой, и самое ее устройство этому способствовало. Ниже мы представим план Бастилии, какой она была в последнее время своего существования, а теперь скажем несколько слов, чтобы в общих чертах дать понятие о ее устройстве.

Главная ее часть имела форму правильного параллелограмма длиной 204 фута и шириной 108 футов. На каждой из длинных сторон было по четыре полукруглые пятиэтажные башни. Стены их имели толщину 10 футов, и башни эти соединялись друг с другом галереей, на которой стояли пушки. Места заключения были устроены в башнях. В эти тюрьмы свет и воздух проходили сквозь небольшие отверстия, забранные частыми железными решетками, а значит, ни свет, ни воздух не проникали туда в достаточном количестве. Это тюрьмы верхние, но в Бастилии были другие места заключения, несравненно ужаснее этих, устроенные на 19 футов ниже уровня двора. Это были тюрьмы сырые, в которые едва проникали свет и воздух. Французы дали им меткое название cachots[2].

Из дальнейшего рассказа читатели будут иметь возможность узнать подробности об обеих категориях мест заключения, а потому пока мы ограничимся этими краткими объяснениями.

Гуго Обрио не довел дело до конца. Уличенный в любовной связи с еврейкой и в том, что, стараясь угодить ей, плевал на распятие и топтал его ногами, произнося при этом кощунственные слова, он был приговорен к сожжению живым[3], но из уважения к заслугам, которые он оказал по должности, смертная казнь была заменена пожизненным заключением. В силу этого приговора он был заключен в Бастилию.

Это был первый узник, которому пришлось выдержать заключение в тюрьме, им же самим строенной. В 1381 г. чернь в Париже, раздраженная новыми налогами, возмутилась, захватила в арсенале особого рода молоты, которые назывались maillotins, стала убивать ими чиновников, собиравших эти налоги, и освободила заключенных, в том числе и Обрио. Этих бунтовщиков прозвали maillotins. Они предложили Обрио быть их главой, но он отказался. В следующем году Обрио умер.

Мы упомянули, что постройка Бастилии была окончена в 1383 г. – на третьем году правления Карла VI. Его царствование было одной из самых печальных эпох в истории Франции: постоянные войны с Англией (Столетняя война) и при этом страшные междоусобицы, сначала во время малолетства короля, а потом во время его умопомешательства, навлекли на Францию много бед. Во времена междоусобиц Бастилия неоднократно служила убежищем то той, то другой стороне. Наконец английский король Генрих V захватил Бастилию, Лувр и Венсенский замок и таким образом господствовал над Парижем. Завладев Бастилией, англичане укрепились в ней и продержались там с 1420 по 1436 г. Между тем война продолжалась, и Франция была доведена до бедственного положения, так что, когда умер Карл VI, провозгласили сразу двух королей: англичанина Генриха VI в Париже и француза Карла VII в Берри, в маленькой церкви Меэн-сюр-Йевр. Он находился в самом критическом положении и едва совершенно не лишился престола, как вдруг, а именно с появлением Жанны д’Арк, дела приняли другой оборот: англичане были изгнаны из занятых ими мест и наконец вытеснены и из Парижа в 1436 г. На следующий год вступил туда и сам король. Мало-помалу англичане были изгнаны отовсюду, кроме Кале. Не завладей английский король Бастилией, он не мог бы так долго удержаться в Париже, и тогда англичане были бы изгнаны из Франции ранее. Вот какое значение имела Бастилия в этот период.

После изгнания англичан из Франции Карлу VII пришлось вести борьбу с непокорными вассалами. Он восторжествовал над всеми своими врагами, хотя дофин Людовик возглавил недовольных и руководил заговорами против своего отца. Наконец сам дофин должен был бежать к герцогу Бургундскому, у которого и находился до самой смерти своего отца. По вступлении на престол бывшего главы недовольных феодальные сеньоры думали, что для феодализма наступило счастливое время, но вскоре разочаровались, встретив в Людовике XI сильного врага. Он вступил на престол в 1461 г., а уже в 1465 г. против него сложился сильный союз из 500 принцев и сеньоров, известный под именем Лиги общественного блага, потому что они говорили, что действуют из сострадания к бедствиям страны. Главой лиги был граф де Шароле, известный впоследствии под именем Карла Смелого. Лигу эту Людовик XI расстроил не столько силой оружия, сколько ловкими переговорами, давая много, обещая более, подкупая всех, в ком нуждался, и не исполняя своих обещаний, если только была возможность не исполнить. Этим, однако, дело не кончилось. В течение всего своего царствования он постоянно боролся с непокорными вассалами, которые очень часто составляли весьма опасные союзы и призывали иностранцев, пока Франция не была снова раздроблена на несколько частей. Известно изречение Карла Смелого: «Я забочусь о благе королевства более, чем думают, потому что желаю, чтобы вместо одного короля у него было шесть».

Но Людовик восторжествовал над всеми врагами, и к концу его царствования четырнадцать бывших феодальных владений были уже присоединены к королевским доменам. Ведя в течение всего своего царствования борьбу с вассалами, беспрестанно встречая с их стороны черную неблагодарность и измену, он мстил им и при этом очень часто действовал в высшей степени коварно и прибегал к жестокости, которую ничем нельзя оправдать.

Несмотря на все коварство и злобу, с которыми он преследовал своих врагов, Франция все-таки обязана ему многим, однако на него падает тяжкий упрек за то, что он считал все средства допустимыми для достижения полезной цели.

В план нашей статьи не входят ни рассмотрение, ни оценка общегосударственной деятельности французских королей, так как мы излагаем только историю Бастилии, а потому о деятельности каждого короля будем говорить настолько, насколько она касалась этого учреждения, а следовательно, по большей части придется рассказывать печальные события. В Бастилии при Людовике XI были два жестоких нововведения, а именно – железные клетки и комната-ублиетка. Ублиетками назывались тюрьмы, в которых содержали людей, приговоренных к пожизненному тюремному заключению, а также глубокие колодцы, в которых были острые ножи и куда опускали приговоренных к смертной казни.

Железные клетки и комнатаублиетка

Начнем с железных клеток[4]. Железные клетки, в которые заключали людей, существовали и до Людовика XI, но при нем как в Бастилии, так и во многих других тюрьмах были введены клетки, в которых нельзя было ни встать, ни лечь, а можно было только сидеть согнувшись. Такие клетки Людовик XI называл своими доченьками (fillettes).

Епископ Вердюнский Вильгельм де Горакур первый испытал муки заключения в такой клетке. Сначала он был в милости у короля, но потом изменил ему, и Людовик XI подверг его заключению в одной из таких клеток, где ему пришлось томиться в течение десяти лет. Такой же участи подвергся и другой изменник – кардинал Ла Балю.

Комната-ублиетка была тоже нововведением, придуманным Людовиком XI, которое отличалось еще более изощренной жестокостью. Эта комната была устроена в одной из восьми башен Бастилии, которая называлась башней Свободы – название поистине странное для такого учреждения, как Бастилия, и вовсе не соответствовавшее действительности. Человека, которого хотели умертвить, приводили к губернатору в комнату, называвшуюся комнатой последнего слова (chambre du dernier mot). Это было просторное помещение, слабо освещаемое одною только лампой и лишь настолько, чтобы можно было рассмотреть, что на стенах висят кинжалы, шпаги, пики и огромные цепи. Затем несчастному учиняли допрос. Должностное лицо, которое должно было это исполнить, производило допрос с надменным видом, со злобой во взгляде, с угрозами на устах, стараясь хитрыми вопросами запутать его, чтобы найти новые жертвы. По окончании этой формальности несчастного передавали губернатору, который отводил его в комнату-ублиетку.

Ошибочно было бы думать, что это была комната, внушавшая ужас. Это, напротив, была комната с самой привлекательной обстановкой: очень светлая и с чудесным запахом цветов. Как только несчастный пленник и губернатор приходили туда, оба садились, и губернатор давал ему надежду на скорое освобождение. Это, конечно, ободряло и успокаивало жертву, но лишь губернатор замечал это, по поданному им знаку пол опускался, и несчастный проваливался и падал на колесо, к которому были приделаны острые ножи. Невидимые руки приводили это колесо в движение, и тело несчастного оказывалось разрезанным на кусочки. Нет возможности рассказывать о всех случаях заключения в Бастилию при Людовике XI, так как он покрыл всю Францию эшафотами и переполнил все тюрьмы, а потому мы ограничимся одним очень характерным примером, а именно расскажем о Жаке д’Арманьяке.

Дело Жака д’Арманьяка, герцога Немурского

В общих чертах всем известна его печальная история, но не всем известны подробности этого дела, а между тем они характеризуют Людовика XI и ту эпоху.

Жак д’Арманьяк был внуком знаменитого коннетабля[5] Бернара д’Арманьяка. В 1462 г., следовательно, еще до образования Лиги общественного блага Людовик XI возвел Жака д’Арманьяка в сан герцога Немурского, но последний принял участие в этой лиге и вообще постоянно действовал против короля. Д’Арманьяк владел городом Карлем и замком того же имени, находившимся близ этого города. Этот замок был одной из тех крепостей, в которых укрывалась феодальная аристократия. Последняя хоть и была побеждена, но, имея в своих руках такие убежища, могла при случае быть опасной, а потому короли стремились к уничтожению таких замков. После смерти графа де Сен-Поля – одного из бывших членов Лиги общественного блага, возведенного потом Людовиком XI в сан коннетабля и казненного в 1475 г. за новую измену, – герцог Немурский жил в замке Карля со своей супругой, двоюродной сестрой короля, и сыновьями: Жаном и Луи.

Последний был двумя годами младше своего брата. Жил там герцог, не принимая никакого участия в политических делах, но готовый начать войну, будь она объявлена. По всей вероятности, поэтому там имелось более чем на два года запасов всякого рода. Попросим теперь читателя мысленно перенестись в этот замок, так как сцена, которую мы собираемся теперь описать, происходила в один из последних июльских дней 1476 г. в зале этого замка, помещавшемся в rez-de-chaussèe[6]. Окна этого зала выходили в сад.

На стенах зала висели портреты предков д’Арманьяка, потому что род его был древний и вел свое начало с первых времен французской монархии. По стенам между окнами висели каски и доспехи, которые в описываемый нами момент были освещены лучами заходящего солнца. Перед одним из окон, в большом кресле, расположилась герцогиня. К ее обычному меланхолическому выражению присоединялось утомление и страдание, что объяснялось состоянием беременности. В противоположном конце комнаты сидел герцог. Жизнь в замке была весьма однообразна, и покой, на который он обрек себя, томил его после той тревожной жизни, которую он вел прежде. Будущее представлялось ему в мрачном свете, а потому он весьма естественно погрузился в воспоминания о делах своих предков. В описываемый нами момент младший его сын ласкался к нему и играл с его кудрями, а старший занялся тяжелым мечом коннетабля и своими ручонками старался поднять его. Наступал час, в который отец ежедневно давал урок истории старшему сыну. Тогда, поставив младшего на пол, он приказал старшему оставить забавы с мечом. По окончании урока герцог сказал своим сыновьям: «Наш род, самый древний во Франции, пережил и худые, и хорошие времена, испытал и невзгоды и счастье. Я сделал все от меня зависевшее, чтобы поддержать честь моих предков; надеюсь, вы сделаете то же»… В это время звук рога прервал слова герцога. Герцогиня задрожала. Она была испугана. Супруг старался ее успокоить, уверяя, что им нечего опасаться и что они не будут застигнуты врасплох. «Разве вы не слышите, что поднимают мост», – сказал он в заключение. В это время вошел Амелен – доктор и хранитель хартий в замке – и сказал, что четыре всадника едут по направлению к замку. Герцог попросил Амелена побыть с герцогиней, сказав, что сам желает посмотреть, что это за всадники. Старший сын попросил взять его с собой, на что отец не только согласился, но и пожелал, чтобы и младший пошел вместе с ними. Перед уходом детей герцогиня осыпала их поцелуями. Когда же они удалились, она вздохнула, и слезы навернулись у нее на глаза. Амелен сказал ей: «Почему вы так печальны? По-видимому, вы встревожены, хотя и не получили никакого неприятного известия, а опасаться вам нечего». Герцогиня отвечала: «Нет, но мне кажется – конечно, я ошибаюсь, – что в последний раз поцеловала своих детей». Амелен старался ее успокоить, но напрасно. Убедившись наконец, что не может достичь желаемого результата, он удалился, а герцогиня, оставшись одна, погрузилась в свои размышления и просидела так до самой ночи. Оставим на время герцогиню и посмотрим, что в это время происходило в другой части замка. С высоты укреплений герцог смотрел на приближавшихся всадников. Когда они подъехали ближе, он узнал в одном из них герцога Пьера де Бурбона, приказал опустить подъемный мост и вышел к нему навстречу. Когда д’Арманьяк узнал, что де Бурбон прислан королем, он воскликнул: «Значит, король объявляет мне войну!..»

Однако из дальнейшего разговора выяснилось, что Людовик XI зовет его к себе, а герцог де Бурбон уверял д’Арманьяка в милостивом к нему расположении короля и требовал, чтобы д’Арманьяк немедленно отправился с ним к королю в замок Плесси-ле-Тур. На это д’Арманьяк возразил: «Но, конечно, Людовик не думает, что я это сделаю, не имея никаких гарантий. Какие же гарантии вам поручено представить мне? Вы об этом не сказали».

Тогда Боффиль де Жюж, один из спутников герцога де Бурбона, подал письмо короля, в котором Людовик сообщал д’Арманьяку, что помирился с ним и отказывается от всякого намерения мстить. При этом Боффиль де Жюж поклялся в том, что король действует чистосердечно. Луи де Гравилль, другой спутник герцога де Бурбона, клятвенно подтвердил его слова. Жак д’Арманьяк все еще колебался, а потому, обращаясь к герцогу де Бурбону, сказал: «Дайте мне клятву в том, что дети мои не осиротеют, если я отправлюсь с вами. Тогда я с вами поеду, полагаясь на слово короля». – «Клянусь», – сказал герцог де Бурбон. «Клянусь и я», – повторили вслед за тем Боффиль де Жюж и де Гравилль. «Вы говорите, что сегодня же вечером я должен отправиться в путь», – сказал д’Арманьяк. «Сегодня же вечером, если вы на это согласны, – отвечал герцог де Бурбон. – Не забудьте, – продолжал он, – что король тяжело болен, что он ожидает вас, чтобы сообщить вам о своих намерениях и что промедление на несколько часов может быть пагубно». Тогда д’Арманьяк согласился на немедленный отъезд и хотел идти к жене, чтобы проститься с ней, но, боясь расстроить ее личным свиданием, решил написать ей письмо, в котором извещал о своем отъезде. Он просил Амелена передать это письмо герцогине, но тогда только, когда они покинут замок. Вскоре после этого они выехали из замка. И Амелен некоторое время сопровождал их.

Между тем наступила ночь, и мягкий лунный свет освещал местность. Впереди всех шел пешком Амелен рядом с проводником, за ними ехал де Гравилль; д’Арманьяк ехал между Боффилем де Жюжем и герцогом де Бурбоном. На одной лошади с д’Арманьяком сидели его сыновья. Младшего отец посадил впереди себя, а старший сидел позади, держась за отца. В таком порядке они доехали до того места, где две дороги соединялись и в нескольких шагах от них был небольшой лес. Тут де Гравилль вдруг пронзительно свистнул.

«Что это?» – спросил д’Арманьяк, обернувшись, но в это мгновение Боффиль де Жюж и Пьер де Бурбон схватили его, а из лесу показались семь человек с обнаженными саблями и бросились к д’Арманьяку. «Измена!» – воскликнул последний и хотел схватиться за свой меч; но так как был стеснен в движениях сыновьями, не мог оказать сопротивления. «Жак д’Арманьяк, герцог Немурский, именем короля я объявляю вас пленником!» – сказал герцог де Бурбон. «Именем Бога, который меня слышит и будет нас судить, я объявляю вас изменником, клятвопреступником, а ваш поступок бессовестным», – отвечал д’Арманьяк.

Борьба была неравная: герцога обезоружили и связали, также связали и его сыновей. Д’Арманьяка, впрочем, связали так, чтобы он мог управлять лошадью, но он заявил, что не сделает далее ни шагу. Так как он был отличным наездником, борьба могла бы продолжиться, но его враги прибегли к самому варварскому средству, чтобы заставить герцога повиноваться. Боффиль де Жюж нанес сильный удар в лицо Жану д’Арманьяку, а де Гравилль – его брату. Желая спасти своих сыновей от подобных страданий, д’Арманьяк заявил, что не будет более сопротивляться. Затем вся группа быстро поскакала далее, ибо боялась погони из замка, и вскоре достигла гор, где ей уже нужно было опасаться преследования. Амелен, когда схватили Жака д’Арманьяка, понял, что его заступничество не принесет никакой пользы, и побежал к замку, прежде чем похитители успели его задержать, надеясь вовремя прийти с достаточным числом людей, чтобы спасти герцога и его сыновей. Герцогиня же, когда узнала о случившемся, пришла в такое отчаяние, что в ту же ночь умерла. Ее супруга отвезли сначала в замок Пьер-ан-Сиз (в Лионе), а оттуда перевели в Бастилию, где он был заключен в железную клетку. Над ним был назначен суд. К сожалению, не существует более документов, относящихся к суду над д’Арманьяком, но и тех немногих документов, касающихся этого дела, которые до нас дошли, достаточно, чтобы привести в ужас всякого.

В Бастилии д’Арманьяк узнал о смерти своей жены и о том, что его владения конфискованы. Последнее повергало его детей в нищету. Горячая любовь к ним и опасения за них более, чем его собственные страдания, побудили его написать письмо королю, в котором он просил милости себе и своим детям, но Людовик был непреклонен. Судьям, которым было поручено дело д’Арманьяка, приказали признать его виновным. Это были палачи, назначенные для того, чтобы во имя закона убить д’Арманьяка. Он был присужден к смертной казни, и казнь эта сопровождалась ничем не оправданными жестокостями. Его посадили на лошадь, покрытую черной попоной. Во время шествия на казнь д’Арманьяк постоянно просил, чтобы ему позволили проститься с детьми. Палач отвечал ему, что он их увидит. Когда герцог взошел на эшафот и ему намеревались связать руки, он оттолкнул исполнителя этого и воскликнул: «Детей моих, из сострадания, детей моих!» Палач сказал ему: «Посмотрите», и тогда он увидел, что их ведут в белых одеждах. На минуту они остановились перед эшафотом и протягивали к отцу руки. Д’Арманьяк, увидев их, воскликнул: «Дети мои, о боже! Неужели они должны погибнуть вместе со мной!» – и хотел к ним броситься, но его схватили, связали руки за спиной, завязали глаза и поставили на колени. В это время сыновей его поставили под эшафот и привязали к скамьям. Д’Арманьяку отрубили голову, и кровь его капала через отверстия между досками на его детей. Когда вся кровь вытекла, их вытащили из-под эшафота полумертвыми, водили потом по улицам и, наконец, отвели обратно в Бастилию, где поместили в такие тюрьмы, в которых нельзя было ни встать, ни лечь. Эти тюрьмы имели форму корзины. В то время губернатором Бастилии был Филипп Юилье. Он два раза в неделю приказывал привязывать их к столбу и бичевать в своем присутствии, а в три месяца раз вырывать им по одному зубу. Хотя Жан д’Арманьяк был более крепкого сложения и старше брата, но он не выдержал истязаний и скончался в умопомешательстве. Луи же д’Арманьяк был освобожден в 1483 г., после смерти короля. При Людовике XII он был в Неаполе вице-королем и пал в сражении при Сериниоле. С ним прекратился род д’Арманьяков, один из самых могущественных феодальных родов во Франции.

Этим мы и окончим рассказ о Бастилии в правление Людовика XI, полагая, что вышеизложенное дает понятие о том, что такое была Бастилия при этом короле.

Бастилия в правление Карла VIII (1483–1498), Людовика XII (1498–1515) и Франциска I (1515–1547)

При Карле VIII во время его похода на Италию и при более мягком правлении Людовика XII, прозванного отцом народа, заключения в Бастилию прекратились, но при Франциске I возобновились. Хотя Людовик XI был мстителен и жесток, все-таки он руководствовался государственной целью, а при Франциске I было царство фавориток; они-то и были виновницами заключений в Бастилию при этом короле.

Бастилия при Генрихе II (1547–1559)

При Генрихе II Бастилию еще более укрепили, и к 1559 г. все работы были окончены. С того времени, за исключением некоторых изменений внутри, она оставалась в таком же виде до самого своего падения. Что же касается того, какой характер имело правление Генриха II относительно заключения в Бастилию, в этом отношении можно сказать, что при нем в Бастилию заключали главным образом за религиозные убеждения, а именно преследовали гугенотов. Для примера приведем дело члена парламента Дюбурга. Так как при этом, да и вообще в дальнейшем нашем рассказе неоднократно придется упоминать о парижском парламенте и образе его действий, считаем не лишним предварительно рассказать о том, каковы были французские парламенты, об их функционировании и устройстве. Мы ограничимся собственно историей парижского парламента, так как другие французские парламенты, основанные позже, были все устроены по образцу парижского. При этом мы коснемся только самого существенного.

О парижском парламенте

В первое время, то есть при германских королях, парламентом называлось всякое политическое собрание, в том числе и Марсово поле или mallum; впоследствии же парламентом именовался королевский двор. Он состоял из главных вассалов герцогства Франции, из прелатов и главных королевских сановников. Таков был парламент при Филиппе Августе (1180–1223) и при Людовике Святом (1226–1270). Собирался он два раза в год, а именно: в Троицын день и в День Всех Святых (1 ноября), и в его ведении находились дела политические, финансовые и судебные. Постановления же этого древнего парламента назывались olim.

Преобразование парламента при Филиппе IV (1285–1314)

Филипп IV дал парламенту совершенно новое устройство: дела политические он передал в ведение Государственного совета, называемого тогда Большим советом (Grand conseil или Conseil étroit); дела финансовые – Счетной палате (Chambre des comptes), а дела судебные оставил в ведении парламента. Таким образом, он преобразовал его в настоящее судилище. Дела, поступавшие в парламент, разделялись между тремя палатами или камерами, из которых состояло это учреждение. Дела, прямо подлежавшие рассмотрению парламента, поступали в так называемую палату Прошений (chambre des requêtes); дела же по апелляциям на низшие суды сначала поступали в Следственную палату (chambre des enquêtes), производившую по ним предварительное расследование и затем передававшую их для окончательного решения в Большую или Тяжебную палату (grande chambre или chambre des plaidoiries), которая впоследствии, а именно после того, как Людовик XII велел вызолотить ее потолок, стала называться Позолоченною палатою (chambre dorée).

Таково было вначале распределение дел между парламентскими палатами.

Легисты

Выше уже было сказано, что двор короля, состоявший прежде исключительно из баронов и прелатов, назывался парламентом. Эти бароны и прелаты были по праву рождения членами парламента и два раза в год являлись на заседания для разбора дел. Преобразования Филиппа IV не лишали их этого права, но в этом отношении мало-помалу произошла важная перемена. Уже в XIII в. в парламенте большим влиянием стали пользоваться легисты, то есть люди, знакомые с римским правом, изучение которого стало тогда распространяться во Франции.

Короли, видя в этом поддержку своей власти, поощряли этот процесс, и легисты, называемые также юристами, юрисконсультами, а также рыцарями закона (chevaliers es lois), вскоре сделались советниками королей. Уже при Людовике Святом они имели большое влияние на законодательство.

Сначала, однако, положение их в парламенте было весьма унизительное. Они должны были садиться на самую нижнюю ступень скамьи, чтобы дать возможность высшим феодальным сеньорам, садившимся на верхние ступени той же скамьи, совещаться с ними, не сходя с места. Специальное изучение римского права распространялось все более и более; процессы, решавшиеся на основании этого права, становились все запутаннее и запутаннее, причем во время производства тяжбы очень часто прибегали к выражениям, совершенно непонятным для феодальных сеньоров. Последние, чувствуя свою беспомощность, стали удаляться из парламента, а вместе с этим усиливалось влияние легистов, этих людей науки, и кончилось тем, что они одни стали заседать в парламенте. Особенным влиянием они пользовались при Филиппе IV. Он даже учредил в Париже особую палату Прошений, предназначенную для разбора дел на основании писаного, то есть римского права, которого придерживались в Лангедоке[7].

Наиболее выдающиеся легисты: Ангерран де Мариньи, Гийом де Ногаре, Пьер Флоте, Раваль де Прель, Пьер де Латильи с величайшей энергией работали с целью возвысить королевскую власть. Изучая римское право, они прониклись убеждением, что воля короля есть живой закон, и выразили это следующим образом: «Si veut le roi, si veut la loi»[8]. Неограниченная власть короля, которого они почитали изображением Бога на земле, была их принципом, к осуществлению которого они стремились. После Филиппа IV началась феодальная реакция, и легисты подверглись жестокому преследованию, но в конце концов одержали победу. Те же убеждения руководили парламентами, Счетными палатами и Государственным советом, и мало-помалу дворянство было совершенно устранено из этих учреждений, и его место заняли легисты.

Карл V (1364–1380) уступил парламенту старинный дворец Людовика Святого, и следует думать, что с того времени заседания парламента стали постоянными. Это было благодетельное нововведение, устранявшее медленность в парламентском делопроизводстве, а до тех пор некоторые дела тянулись там по двадцать лет и более.

Этот же король предоставил парламенту право по собственному своему выбору замещать вакантные места, а до того времени короли назначали юрисконсультов на каждую отдельную сессию. Короли покровительствовали парламенту, и вскоре члены его были освобождены от уплаты податей и от других повинностей.

Карл VII в 1453 г. учредил при парламенте Уголовную палату, которую называли Chambre criminelle de la Tournelle, потому что не было у нее постоянного личного состава, а он состоял из членов других палат, назначаемых туда по очереди (tour-à-tour). Сыну Карла VII Людовику XI парламент обязан введением несменяемости парламентских должностных лиц.

К сожалению, один из следующих королей, а именно Людовик XII, допустил продажу парламентских должностей. Ему в этом подражал преемник его Франциск I. Так как за эти должности платили очень много, а король нуждался в деньгах, он и увеличил личный состав парламента до 120 человек, а при вступлении на престол Людовика XI он состоял не более чем из ста человек.

Еще при первых королях дома Валуа роль парламента была чисто судейская, и на этом поприще он пользовался большим авторитетом и внушал к себе уважение, но парижский парламент сумел постепенно приобрести также и политическое влияние. Он считал себя представителем парламента того времени, когда это учреждение ведало и делами политическими, и этот взгляд старался распространять в обществе. При этом парламент очень ловко воспользовался одной формальностью, которую должен был соблюдать при издании ордонансов, то есть законов, касавшихся всего государства. Книгопечатания тогда еще не было, а потому, чтобы судьи могли увязать суждения с ордонансом, его прочитывали в парламенте и затем вписывали в особые парламентские тетради, именовавшиеся реестрами (registres). Это называлось enregistrement. Сначала это было только формальностью, доказывавшей, что парламент слушал королевский ордонанс и занес его в свои реестры, чтобы соотноситься с ним при вынесении решений. Во время же анархии, бывшей в XV в., парламент стал претендовать на то, что будто бы имеет право вносить или нет в свои реестры королевские ордонансы и таким образом делать их недействительными. Когда короли встречали сопротивление со стороны парламента, они в подобных случаях каждый раз давали особые приказы, чтобы принудить парламент к повиновению. Тогда парламент, внеся в свои реестры ордонанс, приписывал: «Du très exprès commandement du roi»[9]… Иногда же в подобных случаях, чтобы сломить сопротивление парламента, короли назначали lit de justice. Так назывались особенно торжественные заседания парламента, во время которых король, окруженный герцогами, пэрами и другими знатнейшими лицами государства, восседал на особого рода троне из целой груды подушек, над которой был балдахин.

Первоначально название lit de justice относилось только к этому трону, но впоследствии его распространили и на сами заседания. Когда король назначал lit de justice, чтобы принудить парламент к повиновению, он приказывал ему в своем же присутствии занести в реестры то, что требовал. Было бы, однако, ошибочно думать, что lit de justice называлось всякое заседание парламента, на котором присутствовал король, – это название относилось только к тем заседаниям, на которых присутствовал король и для которых был установлен особенный, строго определенный торжественный церемониал. С занесением в парламентские реестры королевских ордонансов тесно связано право протеста против занесения тех из них, которых парламент не одобрял.

В таком случае, прежде занесения королевского приказа в реестры, парламент представлял королю свои соображения, почему считает это вредным. Такой протест назывался remontrance.

Хотя это право тоже не имело исторической почвы, но во многих случаях оказывало благодетельное влияние. Так, оно неоднократно удерживало королей от чрезмерных расходов, на которые склоняли их любимцы. Оно было благодетельно и во многих других случаях, хотя справедливость требует сказать, что иногда оно задерживало и самые благотворные преобразования, как, например, Нантский эдикт, и возбудило беспорядки, известные под именем Фронды. Людовик XIV отнял в 1673 г. у парламента право протеста, и тот был лишен его в течение всего царствования этого короля. По смерти Людовика XIV парламент уничтожил его завещание и снова приобрел право протеста, а вместе с тем и прежнее влияние. Имея в своем ведении общегосударственную полицию, он мог вмешиваться во все административные дела и продолжал свою оппозицию. Он прекратил ее на короткое время (1761–1763) для изгнания иезуитов, но в то же время присуждал сочинения философов к сожжению через палача.

Парламентская оппозиция стала еще сильнее после того, как министр Шуазель впал в немилость, и канцлер[10] Мопу, обязанный своим возвышением графине Дюбарри – фаворитке Людовика XV, предпринял преобразование в деле отправления правосудия. Мопу хотел решительным образом освободить короля от парламентов, и кончилось тем, что парижский парламент был в 1771 г. заменен особой комиссией. Вскоре были закрыты и другие парламенты. Вместо парламентов были учреждены высшие советы (conseils supérieurs). При этом продажа должностей была отменена, и правосудие отправлялось безвозмездно. Общественное мнение было на стороне парламентов, несмотря на то что прекращение продажи парламентских должностей и безвозмездное отправление правосудия – были меры очевидно благотворные; мадам Дюбарри покровительствовала Мопу; она же содействовала и падению Шуазеля, а вместе с ним и парламентов. Дело происходило следующим образом. Шуазель – единственный сановник, который не оказывал почтения этой всесильной фаворитке, и было много попыток низложить этого государственного человека. Попытки эти были безуспешны; тем не менее враги Шуазеля не дремали.

Мы видели, какую сильную оппозицию оказывал парижский парламент. Провинциальные парламенты действовали в том же духе, а Шуазель затруднялся решительно выступить против них, чем и навлек на себя неудовольствие двора. Вот за это обстоятельство и ухватились его враги и при этом воспользовались мадам Дюбарри. В ее уборной поставили портрет казненного английского короля Карла I, и как раз против того места, на которое обыкновенно садился Людовик XV. Увидев этот портрет, он сделал на его счет какие-то замечания, а мадам Дюбарри, хорошо знавшая свою роль, оказалась в этом случае сведущей и по части истории. Сообщив королю все, что касалось дела, она прибавила: «Ваши парламенты хотят поступить с вами так же, как английский парламент поступил с королем Карлом, а Шуазель заодно с ними». Слабохарактерный Людовик XV с ужасом посмотрел на портрет и боязливо ощупал свою голову.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Первоначально прево города Парижа (prévôt de Paris) отправлял там правосудие, командовал войсками, собирал подати и был главой всех отраслей управления. Суд прево города Парижа был одним из древнейших и высших судов во Франции. Постепенно власть прево города Парижа значительно ограничилась.

Вернуться

2

Темница, подземелье (фр.).

Вернуться

3

В то время во Франции человек уже за то, что был в любовной связи с еврейкой, подлежал смертной казни.

Вернуться

4

В Средние века во Франции места, в которых содержали людей, приговоренных к тюремному заключению, часто назывались geôles. Geôle на древнефранцузском языке значит «клетка».

Вернуться

5

Первоначально коннетабль был начальник кавалерии, но с 1191 г. стал главным начальником над всеми войсками во время отсутствия короля. В 1627 г. сан коннетабля был упразднен.

Вернуться

6

Первый этаж, цокольный этаж (фр.).

Вернуться

7

В Лангедоке, Дофине, Провансе, Гвиени придерживались римского права с некоторыми заимствованиями из обычного права (droit coutumier). В других частях Франции придерживались обычного права.

Вернуться

8

Как хочет король, так хочет закон (фр.).

Вернуться

9

Следует из явного повеления короля (фр.).

Вернуться

10

Должность канцлера (chancelier) ведет историю с древних времен. Во Франции она получила особенно большое значение в правление Филиппа Августа (1180–1223). С того времени канцлер считался выше всех чиновников. Он был главою всех советов и председателем всех судебных учреждений. В его обязанности входило наблюдение за исполнением законов во всем государстве. Он был также и хранителем королевской печати.

Вернуться